Благословлённый Смертью (джен)

Леви проснулся под птичий щебет.

Несколько секунд он лежал не шевелясь, с закрытыми глазами и ровным дыханием, ничем не выдавая, что пришел в себя. Притворяться спящим сразу после пробуждения было давней привычкой — она не раз приносила ему бесценные сведения, а разок-другой и вовсе спасала жизнь.

Под ним было что-то мягкое. Воздух — теплый, но не свежий, словно в помещении, а разлитая вокруг магия ощущалась куда сильнее, чем он привык. И… любопытно.

Тело было не его. Леви понял это сразу, даже не открывая глаз. Плоть, не знавшая битв, чистая от бесчисленных шрамов — как телесных, так и тайных, магических, — доставивших ему в прошлом столько мучений. Дышать больше не было больно, и от одной этой мелочи хотелось прыгать от радости.

Но вот его магия…

М-да. С этим могут быть проблемы.

Смерть предупреждал о перерождении, но подробностей не раскрыл. Леви почти ожидал, что в новый мир перенесет все его тело целиком, однако Смерть, похоже, решил вселить в чужую оболочку лишь его душу. К лучшему это или к худшему — покажет время.

Убедившись, что поблизости никого нет и подслушать какой-нибудь полезный разговор не выйдет, Леви открыл глаза и сел. И тут же ошарашенно моргнул. Как он и думал, он лежал в постели посреди комнаты, но вот масштабы… Комната размерами легко потянула бы на небольшой коттедж, а кровать была настолько огромной, что Леви машинально глянул на себя — не переродился ли он в тушу жирного кита.

Он с облегчением выдохнул, заметив, что тело в относительно неплохой форме. Мышц маловато, но немного времени и магически синтезированный тестостерон легко всё исправят.

Шутка. Леви прекрасно знал, что с этой дрянью лучше не связываться. Как-то в баре он встретил типа, который боготворил подобное варево, и уже почти поддался на уговоры попробовать, пока бармен со смехом не объяснил, что стало с хозяйством того парня. Леви тогда благоразумно поспешил ретироваться.

Впрочем, он отвлекся. Так или иначе, Леви продолжил осматривать комнату: сперва приметил выходы, а затем оценил исполинские окна от пола до потолка, кварцево-мраморный пол и самую настоящую люстру, свисавшую с узорчатого мозаичного потолка.

Итак. Похоже, он богат. Тут ему повезло: бедность, конечно, не стала бы для него непреодолимой помехой, но большинство его способов заработка почему-то вечно уклонялись в сторону криминала, из-за чего его голову неизменно желали видеть на пике.

Кстати, как вообще устроено перерождение? Что случилось с прежним хозяином этого тела?..

Его взгляд упал на прикроватную тумбочку, и Леви замер. На ней стоял пустой хрустальный флакон из-под пилюль, кувшин с водой и лежал обрывок пергамента.

Он метнулся вперед и схватил флакон. Внимательно осмотрел. Надпись была сделана на незнакомом языке, который он тем не менее без труда разбирал.

Леденцы из Пепельного корня, наикрепчайшие и концентрированные. От недугов горла, от трясовицы и от лихорадочного жара. Принимать токмо по одному в день, дабы гуморы быстро пришли в согласие, а тело исцелилось. Ежели принято более одного — немедля явиться к лекарю; ежели проглочено десять или боле — звать гробовщика.

Флакон был совершенно пуст.

Оу.

Твою же мать.

Что ж… Конечно, оставалась вероятность простого совпадения. Может, у прежнего хозяина всего лишь был кашель. Но физически Леви чувствовал себя превосходно, ни малейших признаков хвори. А это значило…

С нехорошим предчувствием он потянулся и взял пергамент. На нем корявым, дрожащим почерком было выведено всего два слова:

Прости меня.

Леви медленно выдохнул. В памяти вдруг всплыли слова Смерти: смерть едина для всех.

…

Ладно, отрицать бессмысленно. Прежний владелец этого тела покончил с собой, приняв смертельную дозу, и это позволило Смерти вселить Леви в освободившуюся оболочку.

Мрачновато. Леви еще раз окинул взглядом роскошные покои. Что же такого стряслось с беднягой, раз он решил свести счеты с жизнью?

Он склонил голову, почтив его минутой молчания.

И хотя у него был собственный взгляд на самоубийство, он признавал: чаще всего на это решаются от столь глубоких страданий, что человек готов на всё, лишь бы прекратить их, пусть даже ценой собственной жизни. Леви не мог судить или презирать тех, кто так поступал. Только не после…

Он тряхнул головой. Теперь это уже не важно. В каком-то смысле этого вообще никогда не было.

Поднявшись, он подошел к огромному трехстворчатому зеркалу во весь рост в углу комнаты. Пора было взглянуть, чью жизнь он занял…

И застыл.

Это был он сам. За вычетом мелких отличий отражение выглядело точь-в-точь как его прежнее «я». Растрепанные черные волосы — чуть короче, чем он привык, более осунувшееся лицо, указывавшее на нехватку веса и серые глаза с темными кругами под ними (хотя бы тут без изменений).

Значит, он очутился в теле своей версии из другого измерения. В теле Леви из иного мира.

Который покончил с собой.

…

Леви долго стоял неподвижно, и лицо его в отражении ничего не выражало. Ему хотелось отмахнуться от увиденного, но доказательство было прямо перед глазами. Разумом он понимал: это ровным счетом ничего не значит; то, что перед ним его двойник, вовсе не делает их одним и тем же человеком.

Но на душе? Было что-то жуткое, пробирающее до нутра в том, чтобы смотреть в собственное лицо и знать: ты — вернее, твоя версия — покончил с собой.

Он медленно поднял руку, все еще сжимавшую записку. Опустил взгляд: два безобидных слова смотрели на него почти с укором.

Что ж. План меняется.

Очнувшись в этом теле, Леви сразу почувствовал: в нем нет магии. Вообще ни капли.

Поначалу его это вполне устраивало. Ее отсутствие отзывалось физической болью, будто ему оторвали конечность, но несмотря на трудности, которые это могло вызвать в будущем, потеря принесла странное облегчение.

Это могло стать настоящей жизнью с чистого листа. Почти священная пустота внутри.

Но теперь, глядя на своё лицо — лицо парня, только что покончившего с собой, он ощутил, как внутри что-то переломилось. Вспышка неповиновения? Или ему просто захотелось, чтобы рядом был старый друг.

Леви закрыл глаза и потянулся в самую глубину, туда, где душа встречалась с плотью, нащупывая грань между тем, чего никогда не было, и тем, что когда-либо могло быть. Он вздохнул — и внутри отозвалось эхо: слабейшие потоки силы шевельнулись, точно полузабытый сон. Он вцепился в них, не желая отпускать, и всем усилием воли потянул.

Магия принадлежала ему. Всегда принадлежала и будет принадлежать. Даже другой мир не мог этого изменить. Пока его душа остается его собственной — нет, даже не так. Пока он остается собой, она сработает.

И получилось.

Реальность прогнулась, ее границы замерцали, когда он воззвал — истово, с мольбой, — и магия отозвалась громоподобным ликованием. Она хлынула обратно, наполняя душу изнутри и извне. Показалось, прошла целая вечность — и в то же время ни единого мига…

А затем всё закончилось.

Тело само собой расслабилось, и Леви протяжно, с наслаждением выдохнул, вновь ощутив, как по жилам бежит знакомая дрожь магии. Кованая магия архимага, некогда служившего самому Смерти.

Леви открыл глаза и снова посмотрел на записку в руке, запечатлевая в памяти почерк.

Затем усилием мысли он поднял листок в воздух. Тот на миг завис на месте, сжался в идеальный шарик и вспыхнул пламенем.

— Покойся с миром, — тихо пробормотал он, глядя, как единственное свидетельство самоубийства обращается в ничто.

Ему хотелось бы предать тело земле или кремировать как подобает, но эта пародия на кремацию была единственным способом почтить память своего двойника.

— Дальше я сам.

Несколько минут он стоял не двигаясь, невидящим взглядом уставившись в пространство и уйдя в свои мысли. Хотя он никогда не знал своего двойника, Леви чувствовал с ним странное родство. Будто потерял кого-то из родных. Не то чтобы Леви знал, каково это, — в прошлой жизни он вырос сиротой. И все же казалось, будто он оплакивает брата, которого ему так и не довелось встретить.

Тут глаза его расширились. Стоп. Если это тело умерло от передозировки… значит, есть вероятность, что снадобье всё еще осталось в организме.

Блядь. В отставке он совсем потерял хватку. Это должно было прийти ему в голову первым делом.

Чертыхнувшись, он провёл магическую диагностику своего тела и с облегчением выдохнул, когда проверка показала, что всё чисто. Тело было здоровым — пожалуй, даже чересчур. Похоже, у перерождения был побочный эффект: оно полностью восстанавливало жизненные силы.

Сродни возрождению феникса? Леви немного поразмыслил над этим и пожал плечами. Как бы то ни было, ему это было только на руку.

Его внимание привлёк резкий стук в дверь спальни. Он на миг замешкался, а затем придал лицу бесстрастное выражение.

Он понятия не имел, как вёл себя здешний Леви, — чёрт, он даже не знал, звали ли его в этом мире «Леви». Всё равно что играть в спектакле, не имея на руках сценария. Стоило перестраховаться: держаться как можно более нейтрально и вежливо в надежде, что это не покажется слишком подозрительным.

В худшем случае всегда можно заявить, что он обо что-то ударился головой.

Он подошёл к двери и открыл её. На него снизу вверх смотрела девочка. Она была примерно на голову ниже его, с чёрными волосами, серебристыми глазами и хрупким телосложением. На вид ей можно было дать лет тринадцать или четырнадцать — хотя, если честно, окажись она старше или младше, он бы всё равно не понял. Одета она была в платье из тонкого шёлка цвета ночного неба с серебряными пуговицами спереди и вышитой каймой, переливавшейся на свету.

Леви счёл бы её милой, если бы при виде него её лицо сразу же не помрачнело.

— Так ты всё-таки здесь, — сказала она. — Ты опоздал. Отец ждёт тебя в кабинете.

Её взгляд скользнул по нему, и она прищурилась:

— Ты даже ночную одежду ещё не сменил. Ты что, всё утро провалялся без дела?

Леви непонимающе смотрел на неё.

Отец?

В прежнем мире он никогда не знал родителей: они погибли, когда он был ещё младенцем. Леви как-то и в голову не приходило, что в этом мире всё может быть иначе.

А значит…

Эта девочка, должно быть, его сестра.

— Ну? — спросила она, когда он промолчал. — Ты собираешься переодеваться? Или так и будешь стоять и пялиться как идиот?

Она покачала головой:

— Неудивительно, что Институт прислал то письмо, раз ты так себя ведёшь. Да брось, Леви. Это низко даже для тебя.

…

Хм.

А она ещё и язва, надо же.

Что ж, в эту игру можно играть вдвоём.

— А, прости, но как тебя там зовут? — невозмутимо спросил Леви. — Я забыл.

Взгляд, который девчонка бросила на него, был таким ледяным, словно он убил её котёнка.