Тот, кто тоже выжил (джен)

Прошло почти два года.

За это время в жизни Северуса Снейпа мало что изменилось. Он по-прежнему жил в небольшом доме на окраине деревни, редко разговаривал с соседями и почти не выходил за пределы привычного маршрута между домом и местной лавкой. Он не искал перемен и не особенно замечал течение времени.

Деревня, впрочем, постепенно привыкла к нему. Сначала его считали странным приезжим, которого лучше не беспокоить. Потом перестали обращать внимание на его угрюмость и резкие ответы. Он здоровался, когда к нему обращались, покупал продукты и снова исчезал за дверью своего дома. Для местных этого оказалось достаточно, чтобы отнести его к разряду людей своеобразных, но безобидных.

Но однажды всё изменилось.

Снейп возвращался из лавки, когда услышал плач. У каменной ограды сидела девочка лет шести или семи. Колено у неё было разбито, ладони испачканы землёй, а на щеке темнела ссадина. Рядом стояла женщина, судя по всему, её мать, растерянно пытавшаяся успокоить ребёнка и одновременно понять, насколько серьёзно та ушиблась.

Снейп собирался пройти мимо. Он уже сделал несколько шагов, когда девочка всхлипнула особенно громко, а мать беспомощно произнесла, что до дома ещё идти и идти.

— Если позволите, — сухо сказал он, остановившись.

Женщина подняла на него взгляд. Снейп опустился на одно колено, осмотрел повреждённое колено и осторожно убрал с кожи прилипшие травинки. Ничего опасного: глубокая ссадина, сильный ушиб, неприятный, но вполне обычный случай. Из внутреннего кармана пальто он достал небольшой плоский флакон с мазью, которую приготовил когда-то для себя. Он нанёс немного мази на повреждённое место и объяснил женщине, как пользоваться ею следующие несколько дней.

Девочка перестала плакать и с любопытством разглядывала его. Снейп не стал дожидаться благодарностей и ушёл прежде, чем женщина успела задать вопросы.

Через несколько дней он встретил их снова. Девочка шла рядом с матерью, бодро перепрыгивая через лужи. Колено уже зажило, и на коже не осталось даже заметного следа. Женщина остановилась, чтобы поблагодарить его. Снейп ответил коротким кивком и продолжил путь, не придав встрече никакого значения.

Зато деревня значение придала.

И спустя неделю в его дверь постучали.

На пороге стоял пожилой мужчина с рукой, неестественно прижатой к боку. Он объяснил, что потянул плечо, когда пытался поднять тяжёлый ящик, и теперь не может нормально двигаться.

— Я не врач.

— Да я и не прошу вас операцию делать, — ответил мужчина. — Мне сказали, у вас есть какая-то мазь.

— Вам сказали неверно.

Мужчина не ушёл. Он продолжал стоять на крыльце, неловко переминаясь с ноги на ногу и придерживая руку. Снейп закрыл глаза на мгновение, словно собирался с терпением, затем велел ему подождать.

Он приготовил согревающий бальзам, объяснил, как его наносить, и строго запретил нагружать плечо несколько дней. Мужчина ушёл довольный. Через некоторое время он вернулся с корзиной яблок, которую Снейп отказался принимать. Корзина всё равно осталась у двери.

Потом пришла женщина с простудой. За ней — соседский мальчик, порезавший палец. Потом ещё один мужчина с сильным ушибом после падения с высоты. Снейп всякий раз начинал с одного и того же: говорил, что не занимается лечением, что им следует обратиться к настоящему врачу, что он не собирается превращать свой дом в приёмную. Но если повреждение было незначительным, а человек выглядел достаточно разумным, чтобы выполнить простые указания, он всё же находил в шкафу подходящее средство.

Он готовил отвары от кашля и насморка, мази для порезов и ушибов, простые настойки, которые помогали снять боль или облегчить сон. Ничего такого, что могло бы привлечь внимание за пределами деревни. Серьёзные случаи он неизменно отправлял к докторам в ближайший город. На вопросы о том, где он научился готовить лекарства, отвечал, что когда-то много читал и кое-что умеет. Этого объяснения, удивительным образом, всем хватало.

Он не использовал магию открыто. Не произносил заклинаний, не доставал из рукавов необычных инструментов и не предлагал средств, действие которых невозможно было бы объяснить знаниями о травах и лекарственных составах. Даже когда мог бы справиться быстрее, предпочитал обычные способы. Осторожность давно стала привычкой, а раскрывать своё прошлое он не собирался.

Сначала всё это его раздражало. Стук в дверь нарушал тишину, просьбы отнимали время, а благодарности казались лишними. Он несколько раз не открывал, когда видел за окном знакомую фигуру, и однажды прямо заявил посетителю, что больше не намерен никому помогать. Тот извинился, оставил у порога банку домашнего варенья и ушёл. Снейп обнаружил банку позднее и с раздражением поставил её в кладовую.

Но в следующий раз, когда к нему пришли с разбитой губой и рассечённой бровью после неудачной игры в футбол, он всё-таки открыл дверь.

Постепенно жители перестали воспринимать его помощь как случайность. Между собой они называли его знахарем. Не доктором — докторов они представляли себе иначе, — а именно знахарем: человеком, который знает травы, умеет составлять мази и почему-то почти всегда находит нужное средство. К нему относились с особенным уважением, смешанным с тёплой привязанностью. Он мог быть резким, неулыбчивым и совершенно неразговорчивым, но никогда не отказывал тому, кому действительно требовалась помощь, если мог её оказать.

Иногда у двери появлялись продукты: свежий хлеб, яйца, овощи, кусок сыра, банка мёда. Кто-то оставлял небольшую сумму денег, аккуратно завёрнутую в бумагу. Снейп возвращал деньги, если знал, кому они принадлежали. Если не знал — откладывал их отдельно, намереваясь при первой возможности выяснить, кто решил оплатить его услуги. Обычно выяснить не удавалось. Тогда он тратил эти деньги на ингредиенты, которые заканчивались быстрее всего.

Ему приносили и еду. Не потому, что он просил, а потому, что местные решили: человек, который помогает другим, наверняка забывает позаботиться о себе. Снейп находил это предположение оскорбительным. Он прекрасно умел готовить и не нуждался в чужой заботе. Тем не менее пирог, оставленный на крыльце, или кастрюля супа, переданная через соседского мальчишку, редко отправлялись обратно. Он мог ворчать, но выбрасывать хорошую еду не собирался.

Самым странным было то, что он постепенно перестал замечать, насколько часто к нему обращаются. В его шкафу появились отдельные полки для готовых средств, на столе — записи о составах и дозировках. Он стал заранее пополнять запасы трав, следить за тем, чтобы мази не заканчивались, и держать под рукой чистые бинты. Если кто-то стучал поздно вечером, он уже не всегда встречал посетителя раздражённым вопросом о том, что случилось на этот раз.

В остальном его жизнь оставалась прежней. По вечерам он всё так же наливал себе виски. Иногда сидел с книгой до глубокой ночи, иногда просто смотрел на огонь в камине, не особенно следя за ходом мыслей. Он не стал общительнее, не обзавёлся друзьями и не начал искать поводов выходить из дома. Его одиночество никуда не исчезло.

Но теперь в этой жизни время от времени появлялись чужие голоса. Кто-то благодарил его с порога, кто-то спорил из-за того, что он требовал соблюдать предписания, кто-то оставлял у двери корзину с продуктами. Дети, которых он однажды лечил, больше не прятались за спины родителей при встрече с ним. Они здоровались первыми, а иногда махали ему рукой через улицу.

Снейп не придавал этому значения. Он не замечал, что в деревне его давно любят. Не понимал, что люди перестали видеть в нём угрюмого чужака и стали считать своим — пусть и весьма своеобразным — человеком. Он просто продолжал делать то, что, как ему казалось, не требовало от него никаких особенных усилий.

Однажды вечером, убирая со стола пустые флаконы, он обнаружил, что за день успел приготовить средство от простуды для одной женщины, перевязать порез её сыну и передать соседу мазь для больной спины. На завтра уже лежала записка с просьбой посмотреть на распухший палец, а в кладовой стояла корзина с продуктами, которую он так и не успел разобрать.

Снейп посмотрел на записку, потом на аккуратно расставленные флаконы. Несколько секунд он молча размышлял, когда именно всё это успело стать частью его распорядка.

Ответа не нашлось.

Он убрал записку под пресс-папье, налил себе виски и вернулся к книге.