Письма, которые никто не отправлял (джен)

В среду я опоздала на завтрак, потому что пыталась выяснить, могут ли мыши икать.

Это началось с того, что одна маленькая серая мышь сидела у камина и время от времени дёргала головой. Я решила, что она икает, и стала наблюдать за ней. Потом пришла Падма Патил и сказала, что мышь просто чихает. Мы поспорили. Я считаю, что мыши вполне могут икать, особенно если съедят слишком много сыра.

В результате я пропустила начало завтрака и получила только холодную овсянку. Она была похожа на замазку, которой папа однажды чинил треснувшую чашку. Я съела половину и спрятала остальное в салфетку на случай, если мышь окажется голодной.

После уроков я решила вернуться к шкафчику.

Я не рассказывала никому о письме. Не потому, что считала его тайной, а потому, что не знала, как объяснить, почему оно меня заинтересовало. Если сказать, что я нашла письмо неизвестного человека, кто-нибудь непременно спросит, зачем я его читала. А если ответить, что мне хотелось узнать, почему он не отправил его, это прозвучит так, будто я собираюсь заниматься чужими делами.

Возможно, так оно и есть.

Я помнила дорогу довольно хорошо: лестница возле библиотеки, узкий коридор, окно с треснувшим стеклом и дверь с почти стёртой табличкой. Но в этот раз лестница привела меня к кладовой, где хранились старые вёдра и швабры.

Я поднялась и спустилась трижды.

На четвёртый раз обнаружила, что у лестницы появилось ещё одно ответвление.

Я не думаю, что оно было там вчера. Хотя в Хогвартсе лестницы иногда перемещаются, и это не считается чем-то необычным. Пожалуй, именно поэтому замок так плохо подходит для людей, которые любят приходить вовремя.

В конце нового коридора стояла дверь. На этот раз табличка сохранилась.

Помещение для хранения корреспонденции.

Я прочитала надпись дважды.

Потом постучала.

Никто не ответил.

Дверь была не заперта.

Внутри оказалось то же самое помещение: сломанный стул, коробки, пыль и шкафчик с маленькими дверцами. Только теперь я заметила, что он значительно больше, чем мне показалось в первый раз. На нём было не двадцать и даже не тридцать ячеек, а, наверное, около сотни. Некоторые были совсем крошечными, другие — размером с коробку для обуви.

Я подошла к шкафчику.

Ячейка, в которой лежало то письмо, была закрыта. На дверце появилась латунная табличка с цифрой 17.

Вчера её не было.

Я попробовала открыть соседнюю ячейку. Она не поддалась. Попробовала следующую. Та тоже была заперта.

— Не советую.

Я обернулась.

На подоконнике сидел Ник.

Это был один из школьных призраков, хотя я не уверена, что его звали именно так. Он носил старомодную мантию с высоким воротником, а его волосы были зачёсаны назад так тщательно, будто он собирался на важный приём. Он был прозрачным, но не настолько, чтобы нельзя было разглядеть выражение лица. Сейчас оно было недовольным.

— Почему? — спросила я.

— Потому что не все письма предназначены для того, чтобы их читали.

— Я знаю.

— Судя по тому, что ты делаешь, не вполне.

Я подумала, что это несправедливо. Ведь я пришла не читать письма, а узнать, почему они здесь лежат. Это совершенно разные занятия.

— Вы знаете, что это за шкаф?

— Разумеется.

— А что он делает?

Ник поправил воротник.

— Ничего.

— Тогда почему он здесь?

— Это уже другой вопрос.

Мне показалось, что призраки иногда разговаривают так нарочно, чтобы никто не мог понять, что они имеют в виду. Возможно, это связано с тем, что им больше нечего делать, кроме как бродить по замку и пугать первокурсников.

Я подошла ближе к шкафчику.

— Вчера здесь лежало письмо. На нём было написано: «Тому, кто когда-нибудь найдёт это письмо».

— И ты его прочитала?

— Да.

— А потом?

— Потом пришла сюда снова.

Ник вздохнул. Это было странно, потому что я думала, что призраки не нуждаются в дыхании.

— Ты должна оставить его в покое.

— Почему?

Он не ответил.

Я решила, это значит, что он не знает.

— А вы давно здесь?

— Дольше, чем мне хотелось бы.

— Значит, вы можете помнить тех, кто учился в Хогвартсе много лет назад?

— Некоторые лица помню. Некоторые имена. Некоторые поступки.

— А письма?

Ник посмотрел на шкафчик.

— Письма помнят всё лучше людей.

Я не совсем поняла, что он хотел сказать, но мне понравилась эта фраза. Я записала её на полях своего расписания, хотя потом, вероятно, придётся объяснять профессору Макгонагалл, почему у меня в расписании уроков появилась надпись о памяти писем.

— Вы знаете старушку, которая вчера была здесь?

— Старушку?

— В серой мантии. С большими очками. Она забрала у меня письмо.

Ник задумался.

— Ах. Значит, Эдит всё ещё присматривает за ним.

— За шкафчиком?

— За тем, что в нём хранится.

— А где её найти?

— Если она не хочет, чтобы её нашли, нигде.

Я решила, что это очень неудобный ответ.

В этот момент в глубине шкафчика что-то тихонько щёлкнуло.

Мы оба посмотрели туда.

Одна из маленьких дверец открылась.

Из ячейки выпал конверт.

Он не упал на пол, а медленно спланировал вниз, словно был очень лёгким. Я успела поймать его обеими руками.

На конверте было написано:

Эдит.

Ник перестал хмуриться.

— Не открывай, — сказал он.

— Я и не собиралась. Здесь написано её имя.

— Я умею читать, девочка.

— Тогда, наверное, это ей.

Я протянула письмо призраку, но он не взял его.

— Эдит не любит получать письма, — сказал он.

— А кто любит?

— Те, кто ждёт.

Я посмотрела на конверт. Он был совсем новым. Бумага не пожелтела, края оставались ровными, а печать из красного воска блестела, словно её поставили совсем недавно.

На обратной стороне стояла дата.

17 сентября 1994 года.

Сегодня.

Мне стало немного не по себе.

— Оно только что появилось?

— Возможно.

— Но кто его написал?

Ник отвернулся к окну.

— Иногда шкафчик принимает письма раньше, чем их пишут.

Я хотела спросить, как это возможно, но в коридоре послышались шаги. Призрак исчез так быстро, что я даже не успела попрощаться.

В дверях появилась та самая старушка.

На этот раз она не выглядела удивлённой.

— Мисс Лавгуд, — произнесла она. — Я ведь просила сюда не возвращаться.

Я показала ей конверт.

— Это вам.

Она не сразу протянула руку.

— Где ты его взяла?

— Он выпал из ячейки.

— Из какой?

Я показала на открытую дверцу. Старушка посмотрела на неё, потом на письмо.

Её пальцы дрогнули, когда она взяла конверт.

— Ты прочитала надпись?

— Да.

Она долго смотрела на своё имя.

— Значит, он всё-таки решил написать, — сказала она.

Я не стала спрашивать, кто такой «он». Мне показалось, что это было бы невежливо.

Старушка убрала письмо в карман мантии.

— Послушай, Луна. Есть вещи, которые лучше не трогать. Не потому, что они опасны. Просто иногда, если открыть старую дверь, оттуда выходит нечто, к чему ты не готова.

— А если дверь уже открыта?

Она посмотрела на меня. У неё были светлые глаза, очень бледные, почти бесцветные.

— Тогда остаётся надеяться, что ты знаешь, зачем вошла.

Она вышла, не попрощавшись.

Я осталась одна.

На шкафчике теперь было несколько открытых ячеек. Я пересчитала их: семь. Вчера я не заметила ни одной, кроме той, где лежало первое письмо.

На одной из дверец была латунная табличка с именем:

Эдит Морроу.

На другой — просто дата:

17 ноября.

А третья была совершенно пустой.

Я не знаю, почему, но именно она показалась мне самой интересной.

Вечером я долго думала о словах Ника.

«Иногда шкафчик принимает письма раньше, чем их пишут».

Это невозможно. Даже в Хогвартсе, где лестницы ходят сами по себе, а портреты могут спорить с тобой о правильном способе приготовления яичницы, письма всё-таки должны сначала быть написаны.

Но я вспомнила конверт Эдит. Он был совершенно новым. И дата на нём была сегодняшняя.

Возможно, письмо написал кто-то, кто очень долго собирался это сделать. Может быть, оно лежало в шкафчике много лет, а бумага просто не старела.

Я хотела бы узнать, кто такой этот человек.

И ещё я хочу узнать, почему Эдит так боится получать письма.

Завтра попробую найти её в замке.

Кстати, сегодня я всё-таки нашла свои перчатки. Они лежали в кармане моей мантии. Вместе с кашей. Я совершенно уверена, что вчера их там не было.

Возможно, водяные существа вернули их.