Письма, которые никто не отправлял (джен)

Сентябрь

Во вторник шёл дождь, хотя утром ничто его не предвещало. Небо над Хогвартсом было светлым и почти безоблачным, и даже привидение профессора Биннса, проплывавшее мимо окна, выглядело так, словно собиралось провести день на свежем воздухе. Но после обеда тучи собрались над башнями, и дождь принялся барабанить по стёклам с таким усердием, будто кто-то наверху решил вымыть их все разом.

Я считаю, что дождь в Хогвартсе бывает особенно назойливым. Он не просто падает с неба, а каким-то образом проникает в самые неподходящие места. Сегодня у меня промок один носок, хотя я не наступала ни в одну лужу. Возможно, в замке существуют маленькие водяные существа, которые питаются сухими носками. Надо будет спросить папу, встречал ли он таких.

После занятий я отправилась в библиотеку, чтобы вернуть книгу о лунных затмениях. Книга оказалась тяжелее, чем я помнила, и неприятно пахла клеем. Мадам Пинс посмотрела на меня так, словно я принесла ей дохлую крысу, хотя книга была совершенно чистой. По крайней мере, снаружи.

Я собиралась сразу вернуться в гостиную, но в коридоре возле библиотеки обнаружила, что забыла перчатки. Это было неприятно, потому что без них пальцы мёрзнут, а писать замёрзшими пальцами трудно. Я пошла обратно, но свернула не туда и оказалась у лестницы, которой прежде почти не пользовалась.

Она вела вниз, в старую часть замка, где окна были узкими, а каменные стены покрывались зелёными пятнами. Там пахло сыростью, пылью и чем-то сладким, похожим на засахаренные яблоки. На одной из ступенек лежало перо. Оно было серым, с белым кончиком, и я подняла его, потому что оно выглядело так, будто его кто-то очень аккуратно положил.

Внизу обнаружилась небольшая дверь.

Она была деревянная, с потемневшей ручкой и табличкой, на которой когда-то, вероятно, было написано что-то важное. Теперь от надписи осталось только несколько царапин. Дверь была приоткрыта.

Я заглянула внутрь.

Это маленькое помещение, кажется, давно никто не использовал. Там стояли сломанный стул, несколько пустых коробок и шкафчик с множеством узких ячеек. Стенки из тёмного дерева слегка поблёскивали. На каждой ячейке имелась крошечная дверца, а на некоторых сохранились латунные таблички.

Я не сразу поняла, для чего он предназначался.

Возможно, для хранения ключей. Или для каких-нибудь школьных принадлежностей. Или для маленьких существ, которым не нравятся большие комнаты.

На верхней полке лежала толстая пыль, но на дверцах ячеек её почти не было. Это показалось мне странным. Я провела пальцем по одной из них и обнаружила, что дерево тёплое.

Ящик открылся сам.

Не распахнулся, конечно. Просто чуть выдвинулся, словно кто-то изнутри осторожно подтолкнул его.

Внутри лежало письмо.

Обыкновенный конверт из пожелтевшей бумаги, перевязанный тонкой синей лентой. На нём не было марки, зато имелась надпись чернилами:

Тому, кто когда-нибудь найдёт это письмо.

Я оглянулась, потому что решила, что кто-то стоит за дверью. Но там никого не было.

Письмо оказалось запечатано воском. На нём был оттиск какого-то цветка, возможно, мака или макадамии. Я не очень хорошо разбираюсь в печатях.

Мне следовало оставить его на месте. Это было бы вежливо. Чужие письма не предназначены для того, чтобы их читали посторонние люди. Даже если они лежат в шкафу, который никто не открывал много лет.

Но потом я заметила, что на обратной стороне конверта кто-то написал ещё одну строчку, совсем маленькими буквами:

Я не хотел, чтобы ты думала, будто я тебя бросил.

Мне стало любопытно.

Я знаю, что любопытство иногда считается дурным качеством. Папа говорит, что именно оно заставляет людей искать дириколей там, где их нет, и спорить с существами, которые не желают быть найденными. Но я думаю, что без любопытства мы бы никогда не узнали, почему у некоторых лягушек глаза расположены так странно.

Я осторожно сломала печать.

Внутри был один лист бумаги, сложенный вчетверо. Чернила выцвели, но почерк оставался аккуратным. Я не стану переписывать всё письмо сюда, потому что оно довольно длинное, а мне нужно ещё сделать домашнее задание по трансфигурации. Но несколько строк я всё-таки запишу.

«Я приходил в Большой зал в тот день. Ты сидела у окна и разговаривала с кем-то из девочек. Я хотел подойти, но не смог. Ты смеялась, и я подумал, что, наверное, тебе уже не нужно моё общество.

Я знаю, что это глупо. Ты всегда говорила, что я слишком много думаю. Наверное, ты была права.

Я не хотел, чтобы всё закончилось так».

Дальше шли ещё несколько предложений, но они были почти нечитаемы. Внизу стояла дата: 17 ноября. Год был стёрт.

Я долго смотрела на письмо.

В нём не было ничего особенного. Никаких заклинаний, никаких пророчеств, никаких рассказов о том, что кто-то видел трёхголового тритона в ванной для старост. Просто человек, который не решился подойти к другому человеку, а потом написал об этом на бумаге.

Я подумала, что это довольно печально.

Потом подумала, что, возможно, письмо всё-таки было отправлено, а его адресат просто не ответил. Но тогда зачем было оставлять его здесь?

Я перевернула конверт ещё раз. На нём не было ни имени, ни фамилии. Только та самая странная надпись.

В этот момент за дверью раздался скрип.

Я вздрогнула и уронила письмо. Оно упало на пол, но не раскрылось. В дверном проёме стояла маленькая старушка в серой мантии. Сначала я решила, что это эльф, но у неё были совершенно человеческие руки и очень большие очки.

— Ты что здесь делаешь? — спросила она.

Я подняла письмо.

— Нашла вот это.

— Что именно?

— Письмо.

Старушка посмотрела на конверт, и её лицо изменилось. Совсем немного, но я заметила. Она перестала хмуриться и поджала губы.

— Где ты его взяла?

Я показала на шкафчик.

Она подошла ближе и посмотрела на открытый ящик.

— Ах, — сказала она.

Мне показалось, что это было не очень обычное «ах». Скорее такое, какое произносят, когда обнаруживают, что давно забытая вещь всё ещё существует.

— Вы знаете, кому оно принадлежит?

— Нет, — ответила она слишком быстро.

— А знаете, почему оно здесь?

— Нет, мисс Лавгуд.

Я удивилась, что она знает мою фамилию.

Старушка осторожно забрала у меня конверт, положила его обратно в ящик и закрыла дверцу. Затем провела ладонью по дереву, словно проверяла, не осталось ли на нём пыли.

— Здесь хранятся старые вещи, — сказала она. — Иногда их забывают.

— Но письма ведь не вещи.

Она посмотрела на меня поверх очков.

— В этом ты, возможно, права.

Потом старушка попросила меня уйти, потому что помещение закрыто для учеников. Я извинилась и вышла. Она заперла дверь, хотя я не заметила, чтобы у неё был ключ.

На обратном пути я всё думала о письме.

Мне хотелось узнать, кто его написал. И кому. И почему человек, который так сильно хотел, чтобы его поняли, не отправил письмо.

Я не знаю, как это выяснить. Возможно, в школьной библиотеке есть старые списки учеников. Или можно спросить у портретов. Некоторые из них помнят вещи, которые случились задолго до того, как родились нынешние жильцы замка.

Но сначала я должна снова встретить эту старушку. Она явно что-то знает.

Кстати, перчатки я так и не нашла.

Наверное, их съели водяные существа.

----

Вечером я снова вспомнила про письмо. Я лежала в кровати и слушала, как дождь стучит по крыше башни. Девочки уже спали, кто-то тихонько посапывал за занавеской. На подоконнике сидела муха, хотя я не понимаю, откуда она взялась в сентябре. Возможно, она тоже заблудилась.

Я подумала, что если бы мне написали такое письмо, я бы хотела его получить.

Даже если бы оно пришло слишком поздно.

Особенно если бы оно пришло слишком поздно.

В среду я опоздала на завтрак, потому что пыталась выяснить, могут ли мыши икать.

Это началось с того, что одна маленькая серая мышь сидела у камина и время от времени дёргала головой. Я решила, что она икает, и стала наблюдать за ней. Потом пришла Падма Патил и сказала, что мышь просто чихает. Мы поспорили. Я считаю, что мыши вполне могут икать, особенно если съедят слишком много сыра.

В результате я пропустила начало завтрака и получила только холодную овсянку. Она была похожа на замазку, которой папа однажды чинил треснувшую чашку. Я съела половину и спрятала остальное в салфетку на случай, если мышь окажется голодной.

После уроков я решила вернуться к шкафчику.

Я не рассказывала никому о письме. Не потому, что считала его тайной, а потому, что не знала, как объяснить, почему оно меня заинтересовало. Если сказать, что я нашла письмо неизвестного человека, кто-нибудь непременно спросит, зачем я его читала. А если ответить, что мне хотелось узнать, почему он не отправил его, это прозвучит так, будто я собираюсь заниматься чужими делами.

Возможно, так оно и есть.

Я помнила дорогу довольно хорошо: лестница возле библиотеки, узкий коридор, окно с треснувшим стеклом и дверь с почти стёртой табличкой. Но в этот раз лестница привела меня к кладовой, где хранились старые вёдра и швабры.

Я поднялась и спустилась трижды.

На четвёртый раз обнаружила, что у лестницы появилось ещё одно ответвление.

Я не думаю, что оно было там вчера. Хотя в Хогвартсе лестницы иногда перемещаются, и это не считается чем-то необычным. Пожалуй, именно поэтому замок так плохо подходит для людей, которые любят приходить вовремя.

В конце нового коридора стояла дверь. На этот раз табличка сохранилась.

Помещение для хранения корреспонденции.

Я прочитала надпись дважды.

Потом постучала.

Никто не ответил.

Дверь была не заперта.

Внутри оказалось то же самое помещение: сломанный стул, коробки, пыль и шкафчик с маленькими дверцами. Только теперь я заметила, что он значительно больше, чем мне показалось в первый раз. На нём было не двадцать и даже не тридцать ячеек, а, наверное, около сотни. Некоторые были совсем крошечными, другие — размером с коробку для обуви.

Я подошла к шкафчику.

Ячейка, в которой лежало то письмо, была закрыта. На дверце появилась латунная табличка с цифрой 17.

Вчера её не было.

Я попробовала открыть соседнюю ячейку. Она не поддалась. Попробовала следующую. Та тоже была заперта.

— Не советую.

Я обернулась.

На подоконнике сидел Ник.

Это был один из школьных призраков, хотя я не уверена, что его звали именно так. Он носил старомодную мантию с высоким воротником, а его волосы были зачёсаны назад так тщательно, будто он собирался на важный приём. Он был прозрачным, но не настолько, чтобы нельзя было разглядеть выражение лица. Сейчас оно было недовольным.

— Почему? — спросила я.

— Потому что не все письма предназначены для того, чтобы их читали.

— Я знаю.

— Судя по тому, что ты делаешь, не вполне.

Я подумала, что это несправедливо. Ведь я пришла не читать письма, а узнать, почему они здесь лежат. Это совершенно разные занятия.

— Вы знаете, что это за шкаф?

— Разумеется.

— А что он делает?

Ник поправил воротник.

— Ничего.

— Тогда почему он здесь?

— Это уже другой вопрос.

Мне показалось, что призраки иногда разговаривают так нарочно, чтобы никто не мог понять, что они имеют в виду. Возможно, это связано с тем, что им больше нечего делать, кроме как бродить по замку и пугать первокурсников.

Я подошла ближе к шкафчику.

— Вчера здесь лежало письмо. На нём было написано: «Тому, кто когда-нибудь найдёт это письмо».

— И ты его прочитала?

— Да.

— А потом?

— Потом пришла сюда снова.

Ник вздохнул. Это было странно, потому что я думала, что призраки не нуждаются в дыхании.

— Ты должна оставить его в покое.

— Почему?

Он не ответил.

Я решила, это значит, что он не знает.

— А вы давно здесь?

— Дольше, чем мне хотелось бы.

— Значит, вы можете помнить тех, кто учился в Хогвартсе много лет назад?

— Некоторые лица помню. Некоторые имена. Некоторые поступки.

— А письма?

Ник посмотрел на шкафчик.

— Письма помнят всё лучше людей.

Я не совсем поняла, что он хотел сказать, но мне понравилась эта фраза. Я записала её на полях своего расписания, хотя потом, вероятно, придётся объяснять профессору Макгонагалл, почему у меня в расписании уроков появилась надпись о памяти писем.

— Вы знаете старушку, которая вчера была здесь?

— Старушку?

— В серой мантии. С большими очками. Она забрала у меня письмо.

Ник задумался.

— Ах. Значит, Эдит всё ещё присматривает за ним.

— За шкафчиком?

— За тем, что в нём хранится.

— А где её найти?

— Если она не хочет, чтобы её нашли, нигде.

Я решила, что это очень неудобный ответ.

В этот момент в глубине шкафчика что-то тихонько щёлкнуло.

Мы оба посмотрели туда.

Одна из маленьких дверец открылась.

Из ячейки выпал конверт.

Он не упал на пол, а медленно спланировал вниз, словно был очень лёгким. Я успела поймать его обеими руками.

На конверте было написано:

Эдит.

Ник перестал хмуриться.

— Не открывай, — сказал он.

— Я и не собиралась. Здесь написано её имя.

— Я умею читать, девочка.

— Тогда, наверное, это ей.

Я протянула письмо призраку, но он не взял его.

— Эдит не любит получать письма, — сказал он.

— А кто любит?

— Те, кто ждёт.

Я посмотрела на конверт. Он был совсем новым. Бумага не пожелтела, края оставались ровными, а печать из красного воска блестела, словно её поставили совсем недавно.

На обратной стороне стояла дата.

17 сентября 1994 года.

Сегодня.

Мне стало немного не по себе.

— Оно только что появилось?

— Возможно.

— Но кто его написал?

Ник отвернулся к окну.

— Иногда шкафчик принимает письма раньше, чем их пишут.

Я хотела спросить, как это возможно, но в коридоре послышались шаги. Призрак исчез так быстро, что я даже не успела попрощаться.

В дверях появилась та самая старушка.

На этот раз она не выглядела удивлённой.

— Мисс Лавгуд, — произнесла она. — Я ведь просила сюда не возвращаться.

Я показала ей конверт.

— Это вам.

Она не сразу протянула руку.

— Где ты его взяла?

— Он выпал из ячейки.

— Из какой?

Я показала на открытую дверцу. Старушка посмотрела на неё, потом на письмо.

Её пальцы дрогнули, когда она взяла конверт.

— Ты прочитала надпись?

— Да.

Она долго смотрела на своё имя.

— Значит, он всё-таки решил написать, — сказала она.

Я не стала спрашивать, кто такой «он». Мне показалось, что это было бы невежливо.

Старушка убрала письмо в карман мантии.

— Послушай, Луна. Есть вещи, которые лучше не трогать. Не потому, что они опасны. Просто иногда, если открыть старую дверь, оттуда выходит нечто, к чему ты не готова.

— А если дверь уже открыта?

Она посмотрела на меня. У неё были светлые глаза, очень бледные, почти бесцветные.

— Тогда остаётся надеяться, что ты знаешь, зачем вошла.

Она вышла, не попрощавшись.

Я осталась одна.

На шкафчике теперь было несколько открытых ячеек. Я пересчитала их: семь. Вчера я не заметила ни одной, кроме той, где лежало первое письмо.

На одной из дверец была латунная табличка с именем:

Эдит Морроу.

На другой — просто дата:

17 ноября.

А третья была совершенно пустой.

Я не знаю, почему, но именно она показалась мне самой интересной.

Вечером я долго думала о словах Ника.

«Иногда шкафчик принимает письма раньше, чем их пишут».

Это невозможно. Даже в Хогвартсе, где лестницы ходят сами по себе, а портреты могут спорить с тобой о правильном способе приготовления яичницы, письма всё-таки должны сначала быть написаны.

Но я вспомнила конверт Эдит. Он был совершенно новым. И дата на нём была сегодняшняя.

Возможно, письмо написал кто-то, кто очень долго собирался это сделать. Может быть, оно лежало в шкафчике много лет, а бумага просто не старела.

Я хотела бы узнать, кто такой этот человек.

И ещё я хочу узнать, почему Эдит так боится получать письма.

Завтра попробую найти её в замке.

Кстати, сегодня я всё-таки нашла свои перчатки. Они лежали в кармане моей мантии. Вместе с кашей. Я совершенно уверена, что вчера их там не было.

Возможно, водяные существа вернули их.

Утром я решила, что буду искать Эдит Морроу до тех пор, пока не найду её. Это оказалось непросто, потому что в Хогвартсе гораздо больше людей, чем кажется на первый взгляд, особенно если считать привидений, портреты и тех, кто прячется в шкафах от преподавателей.

Я начала с библиотеки.

Мадам Пинс не знала никакой пожилой Эдит Морроу, но сказала, что я должна заниматься своими уроками, а не разыскивать неизвестных старух. Я спросила, почему неизвестных старух нельзя разыскивать, если они сами появляются в комнатах с письмами. Мадам Пинс сняла очки и посмотрела на меня так, словно я предложила развести в библиотеке драконов.

Потом я спросила у портрета молодого волшебника возле лестницы. Он долго вспоминал, перебирая имена своих знакомых, но в конце концов сообщил, что Морроу — довольно распространённая фамилия и ему следовало бы знать больше, если бы художник не нарисовал его с такой плохой памятью.

Я не стала уточнять, как художник мог повлиять на память.

После обеда мне повезло.

В коридоре возле кухни я увидела серую мантию. Женщина стояла у высокого окна и держала в руках небольшую коробку. Её седые волосы были собраны в аккуратный узел, а на носу сидели те самые большие очки, которые я запомнила в первый день.

Она разговаривала с домовиком.

— Я же сказала, никаких писем, — произнесла она.

Домовик поклонился.

— Но, мисс Морроу, оно пришло снова.

— Тогда верни его.

— Оно не хочет возвращаться, мисс.

Старушка закрыла глаза.

— Положи в ящик.

Домовик исчез.

Я подошла ближе.

— Здравствуйте.

Эдит Морроу вздрогнула и повернулась ко мне.

— Опять ты.

— Я искала вас.

— Это я уже поняла.

Она посмотрела на меня поверх очков. Вблизи её лицо оказалось не таким старым, как я думала. У неё были тонкие морщинки возле глаз и очень маленький рот, который, кажется, привык произносить слова, не предназначенные для чужих ушей.

— Вы работаете в Хогвартсе? — спросила я.

— Когда-то работала.

— А теперь?

— Теперь я присматриваю за тем, что осталось.

Мне показалось, что это довольно грустная работа. Присматривать за тем, что осталось, — почти то же самое, что ждать, когда что-нибудь исчезнет окончательно.

— Вы знаете, кто написал письмо с именем Эдит?

— Знаю.

— И кто это?

— Не твоё дело.

Я кивнула. Это был вполне разумный ответ, хотя и не очень полезный.

— А почему оно появилось именно сейчас?

— Потому что шкафчик решил, что пришло время.

— Он умеет решать?

— Иногда лучше, чем люди.

Мы помолчали.

За окном дождь стекал по стеклу длинными кривыми дорожками. Одна капля задержалась на раме, потом медленно поползла вниз, словно передумала.

— Ты ведь читала письма? — спросила Эдит.

— Только одно.

— И этого оказалось достаточно, чтобы ты вернулась.

Я не знала, что ответить. Наверное, она была права.

— Мне хочется узнать, кому оно предназначалось.

— А мне хочется, чтобы некоторые вещи оставались в прошлом.

Она произнесла это без злости. Скорее устало, будто повторяла одну и ту же фразу много лет.

— Но ведь письмо написали не для того, чтобы его забыли.

Эдит посмотрела на меня.

— Ты ещё очень молода, Луна.

Мне не понравилось, как она произнесла моё имя. Не грубо, но так, будто оно объясняло всё, что ей следовало обо мне знать.

— Это не мешает мне читать, — сказала я.

Она неожиданно улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

— Нет, пожалуй, не мешает.

Эдит открыла коробку, которую держала в руках. Внутри лежали старые ключи, несколько латунных табличек и маленькая деревянная фигурка птицы. У птицы было одно крыло, а вместо второго торчал короткий обломок.

— Ты когда-нибудь слышала о почтовом шкафчике Хогвартса? — спросила она.

— Нет.

— Его установили очень давно. Ещё до того, как я появилась на свет. Сюда приносили письма, которые по каким-то причинам не могли отправить обычным способом. Иногда люди не знали адреса. Иногда боялись подписаться. Иногда просто не решались передать письмо лично.

— И они оставляли их здесь?

— Да.

— А потом кто-нибудь их забирал?

— Иногда.

— А если никто не забирал?

Эдит закрыла коробку.

— Тогда письма оставались.

— Навсегда?

— Не совсем.

Она помедлила, словно выбирая слова.

— Шкафчик не любит пустых обещаний, Луна. Если письмо написано по-настоящему, он может хранить его очень долго. Но иногда он начинает искать того, кому оно предназначено.

Я вспомнила вчерашний конверт.

— Поэтому письмо нашло вас?

Эдит ничего не ответила.

— А если адресат умер?

— Тогда всё становится сложнее.

— Почему?

— Потому что не все письма хотят быть прочитанными живыми.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Мне хотелось спросить, что она имеет в виду, но в этот момент из-за угла выбежал домовик. Он держал в руках конверт.

— Мисс Морроу! — пропищал он. — Оно опять!

Эдит побледнела.

Домовик протянул ей письмо.

На этот раз конверт был не новым. Он был пожелтевшим, с надорванным краем и пятном чернил возле печати. На нём стояло имя:

Эдит Морроу.

А под ним — ещё одна строчка.

Я всё ещё жду.

Эдит не взяла письмо.

Она смотрела на него так, будто оно было живым.

— Унеси, — тихо сказала она.

— Но, мисс…

— Унеси!

Домовик исчез.

Эдит прижала коробку к груди и пошла по коридору. Я не стала её останавливать.

Но прежде чем она скрылась за поворотом, я услышала, как она прошептала:

— Ты ведь обещал больше не писать.

Я осталась стоять возле окна.

Мне показалось, что дождь за стеклом стал сильнее. Или, может быть, это просто замок вздохнул.

В тот вечер я решила, что больше не буду искать Эдит.

По крайней мере, до завтра.

Я открыла свой дневник и попыталась записать всё, что узнала. Получилось не очень много:

1. Шкафчик старый.

2. Он хранит письма.

3. Иногда письма сами находят адресатов.

4. Эдит Морроу не любит получать письма.

5. Кто-то всё ещё ждёт её ответа.

Пятый пункт я обвела дважды.

Потом я подумала, что, возможно, Эдит когда-то тоже была ученицей Хогвартса. Может быть, она училась здесь вместе с человеком, который писал ей письма. Может быть, они были друзьями. Может быть, поссорились.

Я представила себе двух девочек, сидящих на подоконнике. Одна смеётся, другая обиженно отворачивается. Потом они вырастают, заканчивают школу и разъезжаются в разные стороны. Одна пишет письмо, но не отправляет его. Потом другое. И ещё одно.

Мне стало интересно, сколько писем может написать человек, прежде чем перестанет ждать ответа.

Я спросила бы об этом папу, но он, скорее всего, сказал бы, что письма — это пережиток старых времён и что настоящие новости следует публиковать в «Придире». Иногда папа бывает совершенно неправ.

Перед сном я достала из ящика стола чистый конверт.

Не знаю, зачем.

На нём я написала:

Тому, кто однажды захочет ответить.

Потом долго смотрела на надпись и убрала конверт обратно.

Я пока не знаю, кому хочу его отправить.

В четверг я решила заняться историей Эдит Морроу более основательно. До сих пор я действовала довольно беспорядочно: спрашивала у портретов, заглядывала в коридоры и надеялась, что она случайно появится передо мной с очередным письмом. Это был не самый надёжный способ расследования, хотя мне он нравился.

Папа говорит, что хорошее расследование начинается с хорошего вопроса. Я пока не придумала хорошего вопроса, зато у меня имелось несколько плохих.

Например: почему Эдит не хочет получать письма? Кто их пишет? Почему они появляются спустя столько лет? И почему у деревянной птицы из её коробки отломано крыло?

Последний вопрос показался мне особенно важным. Я не знаю почему. Иногда вещи выглядят так, словно хотят что-то рассказать, но не умеют говорить. Папа считает, что это распространённая проблема среди старинных предметов.

В библиотеке я нашла книгу под названием «История школьных служб и помещений Хогвартса». Она оказалась очень толстой, а её переплёт был украшен золотыми буквами, которые почти стёрлись от времени. На первой странице имелось изображение совы с письмом в клюве. Сова выглядела недовольной, словно её заставили работать в выходной.

Я пролистала оглавление и обнаружила главу о школьной почтовой службе.

Оказывается, много лет назад в Хогвартсе существовало специальное помещение для корреспонденции. Оно предназначалось для писем, которые ученики хотели передать друг другу, но не могли или не решались отправить совой. Письма оставляли в особом шкафчике, а дежурный следил, чтобы они попадали к адресатам.

Это было довольно разумно. Не каждый человек умеет пользоваться совами, особенно если у него плохое зрение или он боится птиц.

Но дальше начиналось интересное.

В книге говорилось, что в конце XIX века почтовый шкафчик перестали использовать по назначению. Некоторые письма не удавалось доставить, другие возвращались обратно, а третьи, как выразился автор, «проявляли необъяснимое нежелание покидать помещение».

Я перечитала эту фразу трижды.

Потом посмотрела на соседний стол, чтобы убедиться, что никто не заметил моего удивления. Рядом сидел мальчик с измазанным чернилами носом. Он, кажется, пытался переписать домашнее задание с собственной ладони. Возможно, это было новое учебное изобретение.

Я перевернула страницу.

Внизу главы была небольшая иллюстрация. Тёмный деревянный шкаф с множеством ячеек. На самой верхней дверце виднелась латунная табличка с изображением птицы.

Птицы с одним крылом.

Я почувствовала, как у меня похолодели пальцы.

Под иллюстрацией стояла подпись:

Шкафчик корреспонденции, отреставрирован в 1896 году. Изготовитель неизвестен.

Я закрыла книгу и некоторое время сидела неподвижно.

Если шкафчик был изготовлен неизвестно кем, а его восстановили больше ста лет назад, то кто-нибудь должен был знать, почему он так странно работает. Возможно, Эдит. Возможно, тот самый Ник. Возможно, кто-то из старых преподавателей.

Я решила начать с последнего.

Портреты в коридоре возле кабинета истории магии обычно не отличаются разговорчивостью. Некоторые спят, другие спорят о том, кому досталась лучшая рама, а один толстый волшебник с красным лицом постоянно требует, чтобы ему принесли яблоко. Я не знаю, зачем ему яблоко, ведь он нарисован, но, вероятно, это связано с привычками.

Я остановилась перед портретом женщины в зелёном платье.

Она читала книгу, держа её очень близко к лицу.

— Извините, вы давно здесь живёте?

Женщина подняла глаза.

— Достаточно давно, чтобы не отвечать на подобные вопросы.

— А вы помните школьную почтовую службу?

Она захлопнула книгу.

— Почтовую службу?

— Да. Шкафчик для писем.

Женщина нахмурилась.

— Ах, эта нелепая история.

— Почему нелепая?

— Потому что люди слишком много воображают. Письма должны отправляться совами, а не складываться в деревянные ящички. Иначе зачем вообще нужны совы?

Я подумала, что совы, вероятно, тоже иногда хотят отдохнуть.

— Вы знаете, кто за ним присматривал?

— Кажется, одна из учениц. Очень тихая девочка. Всегда ходила с деревянной птицей.

Я сразу вспомнила фигурку из коробки Эдит.

— У неё было одно крыло?

Женщина задумалась.

— Не помню. Возможно.

— А как её звали?

— Имя… — Портретная дама нахмурилась. — Что-то короткое. Элиза? Эдит? Нет, Эдит, кажется.

Я придвинулась ближе.

— Эдит Морроу?

Женщина долго смотрела на меня.

— Да. Кажется, так.

Я почувствовала, что наконец нашла что-то настоящее.

— Она училась здесь?

— Разумеется. Но это было очень давно.

— А у неё были друзья?

Портретная дама посмотрела на свою книгу.

— У всех есть друзья, дорогая. По крайней мере, в молодости.

Она снова раскрыла страницы.

Я поняла, что разговор окончен.

В тот вечер я вернулась в старую часть замка.

На этот раз лестница сразу привела меня к нужному коридору. Дверь с табличкой «Помещение для хранения корреспонденции» была закрыта, но из-под неё пробивалась тонкая полоска света.

Я постучала.

Никто не ответил.

Я постучала ещё раз.

— Если это ты, Луна, уходи, — раздался голос Эдит.

— Я хотела спросить кое-что.

— Завтра.

— Это не займёт много времени.

— Именно так всегда говорят люди, которые собираются занять много времени.

Я прислонилась ухом к двери.

— Я нашла фотографию.

За дверью стало тихо.

Потом щёлкнул замок.

Эдит стояла на пороге в своей серой мантии. Сегодня на ней были маленькие круглые серьги, которые я раньше не замечала. Они напоминали две серебряные капли дождя.

— Какую фотографию?

— В книге о школьной почтовой службе.

— Покажи.

Я протянула ей книгу, которую захватила из библиотеки. Эдит открыла её на нужной странице и долго смотрела на иллюстрацию.

— Это не фотография, — наконец сказала она.

— Я знаю. Но там написано, что шкафчик восстановили в 1896 году.

— И что?

— Я подумала, что вы, наверное, были очень молодой, когда за ним присматривали.

Эдит медленно закрыла книгу.

— Ты слишком много думаешь о чужой жизни.

— Возможно.

— И слишком мало о своей.

Я не стала спорить. Мне показалось, что она говорит это не со зла.

Эдит отступила в сторону, пропуская меня внутрь.

Я впервые увидела комнату при свете. Она была гораздо уютнее, чем казалась раньше. На стене висели часы с маятником, который двигался чуть медленнее обычного. На столе стояли две чашки, блюдце с печеньем и маленькая ваза с сухими цветами. В углу лежал старый шерстяной плед.

Шкафчик стоял у дальней стены.

— Ты ведь хочешь узнать, что произошло? — спросила Эдит.

— Да.

— Тогда сначала ответь мне на один вопрос. Если бы тебе написали письмо, в котором человек признался бы, что совершил ужасную ошибку, ты бы захотела его прочитать?

Я подумала.

— Да.

— Даже если бы знала, что после этого тебе станет больно?

— Наверное.

— Почему?

Я посмотрела на чашки.

Одна была с маленьким синим цветком на боку. Вторая — совершенно белая. Мне показалось, что синяя чашка была красивее, но белая, вероятно, лучше подходила к чаю.

— Потому что иначе я бы всё время думала, что там написано.

Эдит медленно кивнула.

— Вот именно.

Она подошла к шкафчику и провела пальцами по одной из дверец.

— Когда я была ученицей, здесь было совсем другое место. Комната была светлее, а ячейки всегда были открыты. Мы приносили письма, записки, поздравления. Иногда даже рисунки. Однажды кто-то оставил здесь целую банку мармелада, потому что не знал, кому её подарить.

— И что с ней стало?

— Её съели.

Я улыбнулась.

— А потом?

— Потом я выросла.

Эдит произнесла это так, словно именно в этом и заключалась вся неприятность.

Она достала из кармана маленькую деревянную птицу, которую я видела в её коробке. Теперь я заметила, что на её боку были вырезаны две буквы:

— Её мне подарили, — сказала Эдит. — Очень давно.

— Кто?

— Один человек.

— Тот, который пишет вам письма?

Эдит крепче сжала фигурку.

— Да.

В комнате стало тихо.

Я посмотрела на деревянную птицу. Её единственное крыло было гладким и блестящим от прикосновений. Кто-то, должно быть, очень часто держал её в руках.

— А почему вы не хотите ему отвечать?

Эдит подняла глаза.

— Потому что иногда ответ приходит слишком поздно, Луна.

Я не стала задавать следующий вопрос.

Вместо этого посмотрела на шкафчик.

Одна из ячеек была приоткрыта. Внутри лежал конверт, которого я раньше не видела.

Он был маленьким, кремового цвета, с тонкой синей полоской по краю.

На нём не было ни имени, ни даты.

Только одна фраза:

Для девочки, которая задаёт слишком много вопросов.

Я почувствовала, что у меня загорелись уши.

— Это мне?

Эдит обернулась.

Её лицо стало очень серьёзным.

— Не трогай.

Но я уже протянула руку.

Конверт был тёплым.

И, кажется, внутри что-то тихонько постукивало.

Три раза.

Будто кто-то очень вежливо просил разрешения войти.