Мусуби (гет)

Утро после нападения Девятихвостого было серым и тихим, и эта тишина была хуже любого крика.

Коноха не спала. Никто не спал. На северной окраине ещё дымились развалины, и люди с вёдрами и носилками ходили между ними медленно, как во сне. Ирьёнины стояли в очередях к раненым. На площади у академии в ряд лежали тела, накрытые простынями, и простыней не хватало.

Над Скалой Хокаге вставало солнце. Каменное лицо Четвёртого, высеченное всего год назад, смотрело на разрушенную деревню спокойно и чуть печально.

В зале совета, в башне Хокаге, собрались все, кто ещё мог стоять.

* * *

Зал был круглым, с длинным столом и высокими окнами. Главы кланов сидели по старшинству, как сидели их отцы и деды. За спинами у стен стояли командиры джонинов и капитаны АНБУ в масках. Пахло пеплом: его принёс на одежде каждый.

Во главе стола сидел Хирузен Сарутоби.

Ещё вчера он был стариком на покое, бывшим Третьим Хокаге, который курил трубку на веранде и ворчал на внуков. Этой ночью он похоронил жену. И снова надел белую мантию с красной шляпой, потому что больше было некому.

Он постарел за одну ночь лет на десять.

— Мы все знаем, что произошло, — сказал он, и его негромкий голос заполнил зал. — Девятихвостый вырвался на свободу. Погибли сто двенадцать шиноби и больше трёхсот мирных жителей. Северный квартал разрушен. — Он помолчал. — Четвёртый Хокаге, Минато Намиказе, и его жена, Кушина Узумаки, отдали жизни, чтобы запечатать Лиса. Без них не было бы ни этого совета, ни этой деревни.

Кто-то склонил голову. Кто-то закрыл глаза. Чоза Акимичи, огромный, как гора, отвернулся к окну, и плечи его вздрогнули.

— Мы восстановимся, — продолжил Хирузен. — Как всегда. Но прежде всего мы должны решить один вопрос.

Ему не нужно было договаривать. Все в зале знали, о чём он. О мальчике, родившемся вчера ночью. О сыне Четвёртого. О сосуде.

Тишина повисла над столом.

* * *

Первым её нарушил Шикаку Нара.

Он сидел, подперев щёку кулаком, с видом человека, которому всё это смертельно скучно. Те, кто знал Шикаку, понимали, что это значит: он думает очень быстро.

— Мы должны уважать волю Четвёртого, — сказал он. — Минато мог запечатать Лиса в кого угодно. В себя целиком, в любого из нас, в камень, в конце концов. Он выбрал сына. Значит, у него были на то причины. И значит, мальчик — не угроза. Мальчик — его последнее решение. И, если хотите, его наследство.

Несколько человек кивнули. Иноичи Яманака, сидевший рядом с Шикаку, тоже кивнул, но как-то неуверенно, не поднимая глаз.

— Наследство, — повторил кто-то с другого конца стола.

Митокадо Хомура, старейшина, советник Хокаге, поправил очки. Сухой, прямой, похожий на высохшую ветку, он всю жизнь говорил то, что другие боялись сказать вслух, и гордился этим.

— Наследство, которое этой ночью уничтожило половину северного квартала, — сказал он. — Простите, Шикаку-доно, но я хоронил сегодня своего племянника. Лис внутри ребёнка — это всё тот же Лис. Ребёнок вырастет. Однажды ему станет больно, обидно или страшно. И что тогда?

— Тогда рядом будем мы, — ровно ответил Шикаку.

— Вы. Или никто.

Утатане Кохару, вторая советница, ничего не сказала, но едва заметно кивнула Хомуре.

Хиаши Хьюга сидел неподвижно, сложив руки на коленях, с лицом, высеченным из того же камня, что и Скала Хокаге. Его жена была на последних месяцах беременности, и он думал о ней. Фугаку Учиха, глава клана Учиха, сидел напротив. На его лице не было ничего. Совсем ничего.

Шиби Абураме молча смотрел в стол сквозь тёмные очки.

— Довольно, — сказал Хирузен.

Но тут заговорил человек, сидевший справа от него.

* * *

Данзо Шимура никогда не повышал голос. Ему не нужно было.

Он сидел, опершись обеими руками о трость, с перебинтованной правой половиной лица. Единственный открытый глаз смотрел на собравшихся тяжело и внимательно, как смотрит человек, который давно привык решать за других.

— Позвольте, — сказал он. — Я хотел бы сначала поговорить не о мальчике.

Хирузен чуть повернул голову. Они с Данзо знали друг друга пятьдесят лет. Учились у одного учителя. Мечтали об одной шляпе. Хирузен знал этот тон.

— Говори.

— Я был у северных ворот этой ночью. Я видел Лиса так же близко, как вижу сейчас вас. — Данзо выдержал паузу. Он умел выдерживать паузы. — И я видел его глаза.

В зале стало очень тихо.

— Хвостатые звери не нападают на деревни просто так, — продолжил Данзо. — Не выходят из печати сами по себе. Девятихвостым управляли. В его глазах был Шаринган.

Зал взорвался.

Заговорили все сразу. Кто-то вскочил. Кто-то стукнул ладонью по столу. Чоза что-то рявкнул. Шикаку прикрыл глаза рукой. Хомура подался вперёд, Кохару побледнела.

И все, все до единого, посмотрели на Фугаку Учиха.

Фугаку не шевельнулся. Только его пальцы на подлокотнике сжались так, что побелели костяшки.

— Ты обвиняешь мой клан, — сказал он. Не спросил.

— Я никого не обвиняю. — Данзо даже не взглянул в его сторону. — Я не делаю выводов. Я только сообщаю факт. Девятихвостого контролировал Шаринган. Кому принадлежал этот Шаринган, должно выяснить расследование.

— Во время атаки Учиха были отстранены от обороны деревни. — Голос Фугаку был ровным, но в нём звенело железо. — По твоему же предложению, Данзо. Нам приказали охранять мирных жителей. Пока другие кланы сражались, нас держали в стороне, как подозреваемых. А теперь ты говоришь...

— Я говорю то, что видел.

— Ты говоришь то, что тебе выгодно.

— Хватит! — Хирузен ударил ладонью по столу, и впервые за утро его голос стал голосом Хокаге. Зал умолк. — Расследование будет. Полное и честное. До его окончания никто, повторяю: никто, не будет обвинять ни один клан. Это понятно?

Тишина. Кивки. Фугаку медленно разжал пальцы.

Но слово уже было сказано. Оно повисло в зале, как дым, и его уже нельзя было взять обратно. Хирузен видел, как смотрят на Фугаку люди. Как отодвигается на полдюйма стул его соседа. Как Хомура что-то пишет на листке.

Данзо тоже видел. Он видел всё.

Первый камень был брошен. До обвала оставалось несколько лет.

* * *

— Теперь о мальчике, — сказал Данзо, когда шум улёгся. Так, будто ничего не случилось. — Хомура-доно прав. Мальчик опасен. Но опасен не только Лисом.

— О чём ты? — спросил Хирузен.

— О том, что он сын Минато и Кушины. Гения и последней Узумаки в Листе. Его потенциал будет огромным, Хирузен. А потенциал без контроля — это то же самое, что Лис без печати. Я не хочу вреда этому ребёнку. — Единственный глаз Данзо чуть прищурился. — Я хочу, чтобы вред не нанёс он. Поэтому я предлагаю наложить на него ментальную печать.

Иноичи Яманака поднял голову.

— Печать лояльности, — продолжал Данзо ровно, словно зачитывал опись склада. — Она не причинит боли. Он даже не будет о ней знать. Но в случае опасности мы сможем его остановить. И, разумеется, ограничить его потенциал до разумного уровня. До уровня, который деревня сможет контролировать.

Фугаку Учиха встал так резко, что опрокинул стул.

— То есть ты хочешь сделать из сына Четвёртого марионетку?!

Данзо посмотрел на него впервые за весь совет. Спокойно и чуть удивлённо, словно с ним заговорила мебель.

— Я хочу, чтобы Коноха была в безопасности, Фугаку-доно. Мне казалось, этого хотим мы все.

— Это слишком. — Шикаку больше не подпирал щёку. Он сидел прямо, и его ленивые глаза стали очень острыми. — Мальчик — сын Минато. Минато только что умер за каждого в этом зале. Мы не будем копаться в голове его сына. Это не обсуждается.

— Это как раз обсуждается, Нара. Здесь совет.

Все посмотрели на Хирузена.

Старик сидел, сцепив пальцы перед лицом. В его глазах отражались высокие окна и серое небо за ними.

Он думал о том, что Хомура прав. Люди боятся. Люди уже ненавидят. Пройдёт неделя, и страх перед Лисом станет страхом перед ребёнком. А страх рождает глупости.

И он думал о том, что Данзо прав тоже. Сын Минато и Кушины. С Лисом внутри. Через двадцать лет это будет либо величайший шиноби деревни, либо её величайшая беда.

И он думал о Минато. О том, как мальчик, которого он когда-то учил, сказал ему однажды: «Сарутоби-сама, я хочу, чтобы мои дети росли в деревне, где их не будут бояться». Минато тогда смеялся. Он ещё не знал, что у него будет сын. Что этого сына будут бояться больше всех детей на свете.

Хирузен закрыл глаза.

— Нет, — сказал он. — Мы не превратим его в оружие. И не превратим в куклу. Он будет расти как обычный ребёнок деревни. Решение окончательное.

Данзо сжал набалдашник трости. Всего на мгновение, на долю мгновения, его пальцы стали белыми.

Потом он склонил голову.

— Разумеется, Хокаге-сама. Как скажете.

И Хирузен, к своему стыду, был так измучен этой ночью, что не услышал в этом «как скажете» ничего, кроме согласия.

* * *

После совета вышел указ.

Отныне любое упоминание о том, что в мальчике запечатан Девятихвостый, каралось смертью. Взрослые знали и должны были молчать. Дети не должны были знать никогда. Имя родителей мальчика объявлялось тайной: сын Четвёртого Хокаге был бы мишенью для каждого врага Конохи. Отныне он Наруто Узумаки. Сирота. Просто сирота, каких после этой ночи в деревне стало много.

Хирузен надеялся, что закон защитит мальчика.

Он был стар и мудр, и он ошибся. Закон запретил говорить. Он не мог запретить ненавидеть.

* * *

Иноичи Яманака задержался в коридоре, когда все уже разошлись. Он стоял у окна и смотрел на дым над северным кварталом.

Он не услышал шагов. Только стук трости о камень, совсем рядом.

— Яманака.

Иноичи обернулся. Данзо стоял в двух шагах, один, без охраны.

— Данзо-сама. — Иноичи поклонился. — Совет закончился. Хокаге-сама принял решение.

— Хокаге-сама принял решение, о котором пожалеет. — Данзо подошёл к окну и встал рядом, плечом к плечу. — Ты видел этой ночью Лиса?

— Видел.

— Ты видел, сколько людей он убил?

Иноичи молчал.

— У тебя есть дочь, — сказал Данзо, не глядя на него. — Ей три недели. Она спала в доме, в трёх кварталах от того места, где лапа Лиса раздавила целую улицу. Ты хочешь, чтобы через двадцать лет это повторилось? Только тогда Лис будет не в звере. Лис будет в человеке, который знает, как улыбаться. Который ходит по улицам. Который сидит за соседней партой с твоей дочерью.

— Хокаге-сама сказал...

— Хокаге-сама добр. Это его сила и его слабость. Кто-то должен быть недобрым за него. — Данзо повернул голову. Единственный глаз смотрел на Иноичи в упор. — Мне не нужна марионетка, Яманака. Мне нужен предохранитель. Одно слово, которое сможет его остановить, если мы все ошиблись в мальчике. Одно слово, о котором будем знать только ты и я. И если мы не ошиблись, а я надеюсь, что не ошиблись, это слово никогда не прозвучит.

Иноичи смотрел на дым.

— Это ради безопасности деревни, — тихо сказал Данзо. — Ради твоей дочери.

Иноичи Яманака, лучший мастер техник разума в Конохе, молчал очень долго.

Потом медленно кивнул.

* * *

Его провели в комнату в больнице поздно ночью, когда дежурная медсестра ушла на перерыв, а охранник из АНБУ внезапно получил приказ проверить соседний этаж.

Мальчик спал в маленькой больничной кроватке. Светлые волосы торчали во все стороны. На щеках проступили три тонкие полоски, как кошачьи усы. Кто-то укрыл его старым шарфом, и он сжимал край этого шарфа крошечным кулаком.

Иноичи постоял над ним.

Он думал, что будет страшно. Что от кроватки будет тянуть чакрой Лиса, жаром, злостью. Но там был только ребёнок. Спящий ребёнок, который смешно сопел носом.

«Это ради Ино», — сказал себе Иноичи. И положил ладонь на маленький лоб.

— Техника передачи разума, — шепнул он.

* * *

Разум младенца не похож на разум взрослого.

У взрослого разум — это город. Улицы памяти, дома привычек, площади страхов. Иноичи гулял по таким городам сотни раз, допрашивая пленных, и знал, где искать, куда ставить печати, что задевать нельзя.

Разум младенца был морем.

Тёплым, тёмным, бескрайним морем без берегов, без дна, без формы. В нём ещё не было ни слов, ни лиц, только смутные пятна: тепло, голод, свет, чей-то голос, поющий без слов.

И где-то в глубине этого моря стояла клетка.

Иноичи видел её издалека: огромную, уходящую ввысь и вниз, решётку из чёрного металла с бумажной печатью на замке. За решёткой бурлило красное. Не вода и не огонь, а нечто среднее: густая, горячая, ненавидящая чакра. Иногда в красной мгле открывались глаза. Огромные. Звериные. Они смотрели прямо на него.

Иноичи заставил себя отвернуться. Его дело было не там.

Он нашёл место над клеткой, на поверхности моря, где будущие мысли мальчика соберутся в сознание. Там, где через пару лет появится «я». И начал плести.

Закладка была его собственной техникой, и он ею не гордился. Тонкая печать из чакры разума, связанная со словом-ключом. Пока слово не прозвучит, она спит, невидимая, неощутимая, мёртвая. Но если прозвучит, воля носителя на несколько минут уходит в сторону, и тело подчиняется тому, кто произнёс ключ.

Ключ Данзо выбрал сам. Иноичи вплёл его в печать, слог за слогом.

Он уже заканчивал, когда что-то заметил.

Далеко внизу, на самом дне, глубже клетки, глубже красной чакры, там, где у моря не было уже ничего, светилась искра.

Совсем маленькая. Меньше песчинки.

Иноичи прищурился. Она переливалась. Не одним цветом, а всеми сразу, как масляная плёнка на луже, как крыло жука, как свет сквозь слезу. И вокруг неё темнота была чуть... стянута. Сморщена. Как ткань у стежка.

Он никогда не видел ничего подобного. Ни в одном разуме. Ни у одного человека.

Он моргнул, и искра исчезла.

«Отблеск, — решил он. — Отблеск печати Минато. Или чакры Лиса. Мало ли что бывает в голове у джинчурики».

Он вернулся к закладке.

Но прежде чем закрыть её, Иноичи Яманака сделал то, чего Данзо ему не приказывал. Чего Данзо не мог проверить. О чём Данзо не должен был знать никогда.

Он добавил в печать ещё одну строку.

Тонкую, спрятанную в самой середине формулы, там, где её не нашёл бы никто, кроме мастера его уровня. Предохранитель на предохранителе.

Закладка не может заставить носителя причинить вред себе. И не может заставить его причинить вред тем, кого он любит.

Это было всё, что он мог сделать. Это было ничтожно мало. Но это было что-то.

«Прости, — подумал он, глядя вниз, в тёмное тёплое море. — Прости меня. Когда-нибудь...»

Он не знал, как закончить эту мысль. И поэтому просто ушёл.

* * *

Иноичи вернулся домой под утро. Его жена спала. Ино спала тоже, в маленькой колыбели у окна, сжав крошечные кулаки и смешно морща нос во сне.

Иноичи сел рядом с ней на пол.

Он сидел так до рассвета, глядя на дочь, и ни разу не пошевелился.

* * *

А Данзо в эту ночь тоже не спал.

В подземелье под деревней, в комнате без окон, куда вели три двери и ни одного коридора, он сидел перед свечой и смотрел на огонь.

— Готово? — спросил он у темноты.

— Готово, Данзо-сама, — ответила темнота голосом одного из его людей. — Яманака вышел из больницы в три часа ночи. Наблюдение за мальчиком сохраняется.

— Хорошо.

— Ещё приказы?

Пламя свечи качнулось.

— Мальчика отправят в приют. Пусть отправят. Пусть растёт там, где растут все. Пусть никто его не любит. — Он чуть повернул голову к свече. — Ребёнок, которого никто не любит, сам ищет того, кто прикажет. Когда ему будет двенадцать, он сам придёт к нам. Или мы придём к нему.

— Слушаюсь.

Свеча догорала.

* * *

Четыре года спустя

Детский дом Конохи стоял на окраине, у старого рынка. Двухэтажное деревянное здание с облупленной краской и чахлым садом. Там жили сироты. После ночи Лиса сирот стало много.

Наруто Узумаки было четыре года, и он уже знал о мире три важные вещи.

Первое: если сидеть тихо, тебя меньше ругают.

Второе: если взрослые улыбаются тебе, это ещё ничего не значит. Тётя Мицуэ, старшая воспитательница, улыбалась ему каждый день. И каждый день, когда она раздавала детям обед, его тарелка оказывалась последней. Если на неё вообще хватало.

Третье: если другие дети смеются, когда ты подходишь, лучше не подходить.

Он не понимал, почему так. Он не был злым. Он не дрался, ну, почти не дрался. Он не ломал игрушки, у него их просто не было. Он даже не плакал, потому что когда плачешь, тётя Мицуэ закрывает тебя в кладовке до утра.

Но взрослые смотрели на него странно. Не так, как на Кенту, или Мию, или толстого Рокуро. На них смотрели как на детей. На Наруто смотрели как на что-то, что может в любую секунду загореться.

Однажды он спросил об этом у тёти Мицуэ.

Она перестала улыбаться. Посмотрела на него долго-долго. А потом сказала очень тихо, так, чтобы не услышал никто:

— Потому что ты не должен был выжить. Это они должны были выжить. А выжил ты.

Он не понял, кто такие «они». Но запомнил.

* * *

Осенью, через неделю после того, как ему исполнилось пять, его вызвали в кабинет директора. Там сидел незнакомый шиноби в жилете чунина, с папкой на коленях.

— Наруто Узумаки? — спросил он, не поднимая глаз. — Решением администрации Хокаге тебе выделяется отдельное жильё. Квартира в жилом блоке номер одиннадцать, улица Ивовая. Ежемесячная сиротская стипендия. Подпиши.

Наруто не умел писать. Он посмотрел на директора.

Директор пожал плечами.

— Поставь крестик.

Наруто поставил крестик.

Ему выдали ключ на верёвочке, узелок с двумя рубашками и одними штанами и проводили до двери. Тётя Мицуэ стояла на крыльце и смотрела ему вслед. Она не помахала. Но и не улыбнулась. Наверное, это было почти честно.

Квартира оказалась на третьем этаже. Одна комната, кухня с плитой, туалет. Дырявый потолок, через который был виден кусочек неба. Пыльное окно. Старая кровать. Никого.

Наруто постоял на пороге. Потом закрыл дверь, сел на кровать и стал ждать.

Он не знал, чего ждёт. Наверное, что кто-нибудь придёт. Скажет, что делать. Позовёт на ужин.

Никто не пришёл.

Когда стемнело, он лёг на кровать, свернулся калачиком и сказал в темноту, очень тихо, чтобы никто не услышал:

— Ну и ладно.

Это был первый раз, когда он сказал эти слова.

Потом он будет говорить их часто.

* * *

В ту ночь на крыше соседнего дома, в тени водонапорного бака, сидел человек в маске АНБУ. Он смотрел на тёмное окно третьего этажа и делал записи в маленьком блокноте.

«Объект переселён. Состояние стабильное. Контактов нет».

Он закрыл блокнот, поднял голову и вздохнул.

А внизу, в тёмной комнате, мальчик спал и не видел снов. Только один раз, под утро, он открыл глаза и долго смотрел в дыру в потолке, где медленно бледнели звёзды.

Ему показалось, что одна из звёзд висит не на небе, а гораздо ближе. Прямо под потолком. Крошечная, переливающаяся.

Он моргнул, и её не стало.

«Приснилось», — решил Наруто.

И уснул снова.