Шёлк и лотос (гет)

Дворец встретил Юри золотом и холодом.

Она ехала в паланкине — впервые в жизни — и всю дорогу смотрела в щёлку между занавесками, как за окнами проплывают стены, выше которых она не видела ничего. Стены были красными. Красный цвет — цвет удачи, цвет счастья. Но Юри почему-то казалось, что эти стены — цвета засохшей крови.

— Приехали, госпожа, — сказал слуга, и голос его был вежливым, но глаза — оценивающими.

Ей выделили павильон — небольшой, но изящный, с видом на пруд. Юри вошла в него, огляделась и первым делом проверила, не капает ли с потолка. Привычка прачки — проверять потолки. Служанки, приставленные к ней, переглянулись.

— Что? — спросила Юри. — Дом — он и во дворце дом. Крыша должна быть крепкой.

Служанки не поняли шутки. Юри вздохнула.

Первая неделя была неделей испытаний. Не официальных — официально всё было прекрасно. Ей кланялись, ей улыбались, ей подавали чай с изысканными сладостями. Но Юри, выросшая на рынке, где люди ругаются в лицо и дерутся за место под солнцем, отлично чувствовала фальшь.

Наложницы — их было много, и у каждой был свой павильон, свой статус, свои амбиции — приняли её в штыки.

Госпожа Мэй, первая наложница, женщина с лицом, которое никогда не улыбалось, и голосом, который всегда звучал так, будто она делает одолжение, устроила «чайную церемонию» в честь прибытия Юри. Это была ловушка.

— Госпожа Юри, — сказала она, когда все собрались, — говорят, вы из Цзяннани. Как интересно. Я слышала, там женщины сами стирают бельё. Это правда?

— Правда, — ответила Юри, отпивая чай. Чай был горьким — не потому, что плохой, а потому что заварен с расчётом: чтобы показать, как «неумело» здесь обращаются с гостьей. — И ещё там женщины сами ловят рыбу, сами рубят дрова и сами говорят то, что думают. Удивительное место.

Госпожа Мэй сузила глаза.

— А здесь, во дворце, — сказала она мягко, — женщины должны знать своё место. Быть скромными. Покорными. Уметь ждать.

— Как же я тогда дожила до семнадцати лет? — искренне удивилась Юри. — Всё ждала и ждала, а потом бац — и Император привёз.

Кто-то из наложниц фыркнул — не сдержался. Госпожа Мэй поджала губы.

— Вы дерзки, — сказала она.

— Я честна, — ответила Юри. — Это разные вещи, хотя со стороны иногда похоже.

С этого дня началась война. Тихая, изысканная, жестокая — война, в которой не было мечей, но были ядовитые слова, подброшенные письма, испорченные наряды, слухи, ползущие по дворцу, как змеи.

Госпожа Лань, вторая наложница, высокая и красивая, как статуя, попыталась опозорить Юри на приёме у вдовствующей императрицы. Она задала вопрос о «древних ритуалах», которые «каждая благородная девица должна знать». Юри не знала. Юри знала, как вывести пятно от вина с шёлка, как определить, свежая ли рыба, и как заварить чай так, чтобы гость почувствовал себя дома.

— Я не знаю древних ритуалов, — сказала она прямо, глядя на императрицу. — Но я знаю, что если человек голоден, его сначала надо накормить, а потом уже учить кланяться. Мне кажется, это тоже древний обычай. Просто не записанный в книгах.

Вдовствующая императрица — женщина умная и, что важнее, уставшая от дворцовых игр — посмотрела на неё долгим взглядом. И ничего не сказала. Но в глазах её мелькнуло что-то похожее на интерес.

А госпожа Лань в тот вечер разбила любимую вазу. Случайно, конечно.

Юри не жаловалась. Ни разу. Она понимала: пожаловаться — значит показать слабость. А слабость здесь пожирали. Вместо этого она училась. Училась тому, как устроен дворец: кто кому подчиняется, кто с кем в сговоре, кто чего боится. Она запоминала имена слуг, их семьи, их маленькие горести. Она помогала — тихо, без расчёта. Приносила лекарство больному сторожу. Учила молоденькую служанку, как правильно отстирывать пятна. Слушала кухарку, которая жаловалась на невестку.

Постепенно — очень постепенно — дворец начал меняться. Слуги, которые сначала смотрели на неё свысока, стали кланяться искренне. Не потому, что она была наложницей Императора. Потому, что она была Юри.

Но наложницы не сдавались.

Однажды — это было через два месяца после её прибытия — Юри нашла в своей чашке чая что-то горькое. Не смертельный яд — слишком грубо, слишком заметно. Просто что-то, что должно было её опозорить: вызвать тошноту, слабость, слёзы. Она вылила чай в горшок с цветком. Цветок завял через два дня.

Юри пошла к Жень Шу.

— Кто-то травит меня, — сказала она просто.

Он побледнел. Император, привыкший к дворцовым интригам, всё равно не мог привыкнуть к тому, что это касается её.

— Кто?

— Не знаю. Но найду.

— Я прикажу расследовать.

— Нет, — Юри покачала головой. — Ты — Император. Ты не можешь вмешиваться в женские склоки. Это будет выглядеть как слабость. Я разберусь сама.

Он смотрел на неё — упрямую, усталую, но не сломленную — и чувствовал, как сердце сжимается.

— Юри, — сказал он тихо. — Я не хочу, чтобы ты страдала.

— А я и не страдаю, — она улыбнулась, и улыбка была настоящей. — Я просто злюсь. Это разные вещи.

Она нашла виновную через две недели. Это была одна из младших служанок госпожи Мэй — девушка, которую та запугала до полусмерти. Юри не стала её выдавать. Вместо этого она поговорила с ней — долго, по-человечески — и предложила перейти к себе. Служанка плакала и просила прощения. Юри сказала:

— Все мы делаем глупости, когда боимся. Но если ты останешься у меня — ты больше никогда не будешь бояться.

Служанка осталась. А через месяц госпожа Мэй обнаружила, что её собственные служанки начали шептаться за её спиной. Слухи, которые она плела против Юри, обернулись против неё самой. Не потому, что Юри мстила — просто правда имеет свойство всплывать, если её не топить.

Госпожа Мэй впервые за много лет почувствовала страх.