Об истинных желаниях и желании истины (гет)

Нагруженная пакетами как вьючный верблюд, она вывалилась из очередного магазина.

Три магнитофона, три кинокамеры заграничных, три портсигара отечественных… тьфу, то есть стильные ботильоны на грядущее межсезонье, брюки в клеточку, к которым уже был куплен однотонный джемпер, офисное платье-сарафан (с карманами!), красная сумка-сердце — вещь абсолютно ненужная, но пройти мимо Пушкарёва не смогла, хотелось наградить себя за мучения чем-то особенным. В отличие от шмоток, интересные сумочки она любила.

На сдачу в пакете валялись пробники из магазина парфюмерии — в заметке «Парфюмерный этикет» Ольга Вячеславовна мягко намекнула, что носить винтажную герань лучше в открытом, хорошо проветриваемом пространстве и в количестве пары капель. Подаренные бывшими коллегами духи́ Катя выбросила, предварительно завернув в несколько слоёв бумаги, иначе этой пародией на «Красную Москву» будет благоухать весь двор. Проще вообще не носить ароматов, но гулять так гулять, раз уж решилась на перемены.

А также мелочёвка в виде расчёски, масла для кутикулы, очечника — крепкого нового взамен почти отдавшего богу душу старого, оставшегося с восьмого класса. Колготки — вечный расходник, галстук для папы, перчатки для мамы, тонкий шёлковый халат с кружевом по рукавам — для себя, чтобы выглядеть красивой не только в офисе, но и до-…

— Ой! — С первой попытки выйти из торгового центра не удалось, путь преградило нечто чёрное и твёрдое, пахнущее сигаретами и морозом. Оно тихо простонало от удара, но поставило грозившую завалиться Катю на ноги.

— Кто бы сомневался, — Воропаев покрутил отдавленной ногой в зимнем ботинке. — Это мне на Новый год подарок или вы старые долги отдаёте?

Пушкарёва кхекнула что-то невнятное. Носок сполз с пятки, лямка лифчика — с плеча под слоями одежды, волосы прилипли ко взмокшему лбу — пока носилась, вычёркивая пункты из списка Уютовой, упрела.

Этот ещё как из-под земли выскочил, не сидится ему в родном адском котле.

— Старые?

— Мы с вами давно не виделись, — криво улыбнулся Александр Юрьевич, отбирая у неё тяжёлый фирменный пакет с обувной коробкой. — Попытка номер два?

Он кивнул на её ношу и новое пальто, из-под которого выглядывали белый свитер и джинсы, непозволительно облегающие и прямо-таки призывающие к непотребствам, по мнению отца. Мама от бо́льшей терпимости лишь посетовала, что Катенька может замёрзнуть, и предложила поддеть рейтузы.

— Это я себе сделала такой подарок. — Бочком отойдя с прохода, девушка примостила покупки на небольшую скамеечку, к празднику украшенную мишурой, шарами и сидящей надувной фигурой Санты. — Больше я не похожа на павлина или индюка?

Припорошенный снегом Воропаев демонстративно оглядел её снова с ног до головы:

— Обиделись, значит.

— Приняла к сведению, — пожав плечами, Катя застегнула пуговицы на пальто. С её графиком болеть непозволительно. — Вы были правы.

— По поводу? — Выгнул бровь он. — Нет, я знаю, что всегда прав насчёт примерно всего, но…

Пушкарёва прыснула. Было бы глупо надеяться, что свою противную самоуверенность Александр Юрьевич оставит в уходящем году — это, как-никак, несущая конструкция.

— Я действительно выглядела неуместно. — Мягко сказано не было никем, в офисе Зималетто все как на подбор оказались до ужаса стеснительными, а жёстко выразился Воропаев. — На правду не обижаются, хоть я и пыталась.

Ревела в три ручья, размазывая тушь и помаду, что никто её стараний не оценил, но — что печальней — не нашёл в себе толики доброты сказать прямо: перебор, Катенька, иди умойся.

В очередной раз она послужила бесплатным развлечением, но кто ж ей виноват? Уж сколько бы Кира Юрьевна, Вика или Андрей Палыч ни смеялись, не они накрутили вавилоны на Катиной голове.

— Ваши хождения по мукам окончены?

— Если вы про шоппинг, то да, — на сегодня. В планах был визит в магазин нижнего белья (спасибо Маше за сертификат), оптику и парикмахерскую. Никаких конкретных советов по поводу причёски Ольга Вячеславовна не дала — не её епархия, но в этот раз Пушкарёва точно обойдётся без гофре и начёсов. Ленточки и шнурочки тоже придётся выкинуть — Жданов за косичку так и не догадался дёрнуть, сколько она их ни плела. Опытный ловелас на поверку оказался абсолютно беспомощным относительно ухаживаний… Впрочем, возможно, дело было в Кате.

Оно скорее всего было только в ней.

— То есть это я вас вдохновил?

— Думаете, вы настолько важная персона, смыслообразующая, — порыв холодного ветра щёки покалывает, у Пушкарёвой борзометр глючит явно, — и без вас я бы не справилась?

Однако Воропаев не убежал в рыданиях и не прибил её на месте, только нахохлился как большой рыжий стервятник, и дистанцию сократил, чтобы не попасть под лавину снега, сползающую с козырька здания.

Звериное чутьё.

— Получается, что не справились бы, сами же сказали, что я был прав.

— Вам так нравится это слышать?

— Конечно, можете ещё раз повторить.

— Хватит с вас, — не сдержав улыбки, она махнула ладонью, господи прости, почти к.о.к.е.т.л.и.в.о, — хорошего понемножку.

Удивительно, но вне стен офиса компания Воропаева Катю не тревожила. То ли от неожиданности, то ли от нежелания возвращаться домой, где её снова пропесочат насчёт неразумных трат, она даже предпочла бы задержаться в этой компании подольше. Смена обстановки, как-никак, хоть что-то новенькое в её скучной жизни.

— Хотите кофе или, может быть, какао? — Словно прочитав Катины мысли, внезапно вкинул мужчина. — Я знаю одну неплохую кафешку неподалёку, у них очень вкусная выпечка.

— Боюсь, я уже состою из выпечки на восемьдесят процентов, — мама как обычно развернулась на всех мощностях, забив холодильник и желудки домочадцев сахарными плюшками, фруктовыми и сырно-грибными слойками, рулетом — некой вариацией веллингтонской говядины, жирным «Наполеоном» и бутербродами с икрой. — Но от вкусного кофе не отказалась бы.

Дома её ждала старая добрая банка Нескафе, а в офисе заправиться кофеином удавалось крайне редко — добежишь тут до кофемашины или бара, когда на голову валятся звонки поставщиков, письма кредиторов, поручения Жданова, ультиматумы Милко — или ему покупают достойную фурнитуру, или он вешается на шарфике от Эрмес прямо на входе в компанию, «чтобы все знали, как здесь относятся к гениям!».

Сам гений своё отношение к кому бы то ни было пересматривать не собирался, особенно к Кате, хотя если Уютова уловила перекликающиеся мотивы пушкарёвского гардероба и последней коллекции Бёрберри, то почему не смог именитый дизайнер с тонким художественным чутьём?

— В таком случае мой багажник к вашим услугам, — Воропаев махнул в сторону чёрного BMW и, заметив Катин удивлённый взгляд, хмыкнул: — Чтобы сложить туда ваши покупки, Екатерина Валерьевна. Ну у вас и фантазии!

— Я!.. Вы!.. — Снова смеётся над ней, гад. Сгребя с лавочки снег, она слепила клёклый снежок и запустила в него.

— Значит, всё-таки багажник, — мрачно буркнул он, отряхивая плечо, — лопата, мешок, лес.

— А какао на моей могилке выпьете? — Обожжённые холодом руки она сейчас с радостью бы погрела о чашку чего-нибудь вкусного. Кофе был неплохой идеей, хоть и весьма неожиданной. От этого человека, по крайней мере.

— И пирожок съем. — Кивнув, Александр собрал пакеты за ручки и вжал кнопку на ключе. Машина сверкнула фарами. — Десять минут, и я весь ваш.

— А?..

В три движения её загрузили в салон, включили печку и усвистали в ТЦ. Катя огляделась: светлая кожа сидений, на заднем — воропаевские пакеты с неизвестным наполнением, никаких вонючих «ёлочек» на зеркале, слава богу, только тонкий аромат мужского парфюма и табака.

Что она вообще делает? Кофе с Воропаевым — и пьяном бреду не придумаешь, однако ж и Андрея она на домашнем празднике в свою честь слабо представляла. Лощёный бизнесмен в костюме от Армани смотрелся бы весьма неуместно среди мягких игрушек, сервантов и ковров, детских грамот и фотографий, на продавленном диване рядом с Катей. Она Жданову шла меньше, чем красное платье в блёстках, это прерогатива Киры — играть хорошую партию, дополнять сиятельного президента Зималетто своей благородной красотой и безупречным стилем.

А Пушкарёва, несмотря на обновки, странная. Как ни крути, не такая: слишком угловатая и округлая одновременно, неперевариваемая, неудобная, неформатная. Андрей под неё подстраиваться не умел, да и не обязан был, а всё же обидно — она для него всем телом оземь, кровью из носу, рукой, сердцем, душой, а он ей даже смс-ку с крохотны «лю…» не отправил. Утрись Пушкарёва! Пожинай плоды своей наивности.

Не зная, куда деться, девушка ткнула на кнопку автомагнитолы. Динамик затянул пафосно-протяжным:

«…Это был неравный бой

Между небом и людьми,

Между сердцем и судьбой

Под названьем c’est la vie…».

— Да уж, — Катя вслух усмехнулась. Жизнь такова и больше никакова: кому-то поездки за границу, красивое колечко, официальные отношения при свете дня, а Пушкарёвой — прятки с оглядкой, не дай бог кто-то из знакомых Жданова решил провести вечер в том же кабаке, этого дорогой начальник боится как бы не пуще отцовских нравоучений и проверки из налоговой.

«Победитель будет прав,

Проигравший - просто жить.

Остальное лишь игра

Под названьем c’est la vie…»

Воропаева одним своим существованием выигрывает у Кати с разгромным счётом: красивая, утончённая, элегантная, её не стыдно назвать своей женщиной, люб-… нет. Андрей Киру точно не любит, но держится за неё, боится потерять как ценный актив. Как знакомое зло.

А Пушкарёву он, спустя пять месяцев работы, не знает — кроме сухих биографических фактов вроде военного отца или детства в Забайкалье, и то, Катя сама рассказала, стремясь заполнить неловкие паузы в разговоре. Жданов взаимностью не отвечал, ему было просто не-ин-те-рес-но.

— Далеко это ваше кафе? — Уточняет она, когда Воропаев садится за руль, отправив на заднее сидение новый пакет. Потому что родители так и не привыкли, что их дочь может бывать где-то кроме офиса и родного дома, и будут вызванивать её в самый неудобный момент. С ними каждый — такой, к сожалению, рабочая запара ли или свидание с Андреем.

— Куда-то торопитесь, блюдёте комендантский час?

— Конечно, ведь с заходом солнца я превращусь в тыкву!

— Давно не ел тыквенного супа, — подыграл ей Александр, — с беконом и сухариками.

— Жареных тыквенных семечек не забудьте добавить, а то обижусь. — Господи, что она несёт? Почему не может вести себя нормально, как все, не выдавая нелепости, не ёрзая от неловкости, контролируя выражение лица и тон голоса?

Может, Катя больна неведомым расстройством, что делает её неправильной и неуместной, физически и психически неспособной вписываться в общество?..

Но Воропаев смеётся вместе с ней, руля по заснеженному проспекту.

— Какое же блюдо в таком случае я? — Настроение у него хорошее, что непривычно — в Зималетто один из главных акционеров обычно являлся мрачнее тучи, рычал, распугивая окружающих. Каждая кривая улыбочка была ядом пропитана и пронизана презрением ко всей этой модной богадельне.

В какой-то момент Пушкарёва вдруг начала понимать, почему он хочет продать свою долю и развязаться с компанией. Но то Александр Юрьевич, сын основателя, успешный чиновник, а Катя — человек подневольный, обычный наёмный работник, которого на порог-то пускать не хотели, а взяли исключительно потому, что альтернативой служила бесподобная Виктория Аркадьевна.

— М, морковный торт? — Долго девушка не думает, брякает банальность. Воропаев так-то не сладкий, а если и десерт — то фруктовый лёд со вкусом грейпфрута. Джем из перца чили, чернющая смолистая лакрица, цукат из кактуса (колючки прилагаются).

— Как лестно, — он на мгновение прикладывает ладонь к сердцу, чтобы снова вернуть её на руль. Едут они явно медленнее, чем могли бы, впрочем, Катя рада передышке и свободным рукам, не оттянутым тяжёлыми пакетами. — И всё-таки, кто же вас вдохновил на столь отчаянный шаг?

— Вы о чём?

— Полгода точно, а, скорее всего, и дольше вы на смену имиджа не решались, — пояснил Александр, — что поменялось, кому мне высылать благодарственный букет?

— Ольге Вячеславовне. — Чуть помявшись, сообщила Пушкарёва. — Не думала, что вас настолько задевал мой внешний вид…

— Вы не думали, в этом-то и была проблема. — Кивнул он, притормаживая на очередном светофоре. — Подобное несоответствие меня и «задевало»: высшее образование, прекрасное резюме, нечеловеческая работоспособность, эффективность и деловая хватка… и наплевательское отношение к очевиднейшей вещи.

— Александр Юрич, у меня весь съеденный Оливье на мозг давит, я вас не понимаю.

— Я про одёжку, по которой встречают. Гениальная Екатерина Валерьевна за ночь исправила бизнес-план для огромной компании, но пришла его защищать в наряде институтки начала прошлого века. Подобные перекосы цепляют внимательный взгляд, знаете ли.

И задевала Катя всех, внимания — негативного — ей тоже досталось. Правда, на приснопамятной защите бизнес-плана Воропаев измучил в основном Жданова своими вопросами о такой примечательной секретарше.

Ту версию Пушкарёвой Е.В. вспоминать неловко, поэтому стрелочку она переводит:

— А у вас что произошло?

— Почему у меня должно было что-то произойти?

Потому что, вероятно, Пушкарёва окончательно отбила ему орган, отвечающий за здравый смысл, и теперь Александра Юрьевича потянуло делать глупости вроде приглашения офисного чучела на чашечку кофе.

— Никогда не видела вас в таком благостном настроении.

— А вы вообще часто меня видели? — Реагирует он несколько резко, и Кате нечего ответить.

Раз в месяц от силы сталкиваться с ним в коридоре, роняя документы или стаканчик с водой, выслушивать хищное шипение и убегать — так себе знакомство, о жутком акционере она не знает толком ничего: чиновник в каком-то министерстве, брат своих сестёр, причина анального зуда у Андрея.

— Тушé. Вводных данных у меня мало, но эта ситуация не может не удивлять. Обычно вы не очень рады встрече со мной.

— Потому что обычно вы пытаетесь разбить мне лицо или лишить способности размножаться. Было бы странно, если бы я получал от этого удовольствие.

Почему-то кажется, что он лукавит.

— Однако сегодня не назвали меня чудом природы, а пригласили на кофе… То есть, настроение у вас портится исключительно на подходе к Зималетто?

Александр повернулся к ней, смерив трудно интерпретируемым взглядом.

— Выходи́те.

Катя сглотнула:

— Александр Юрич, простите, если я что-то не то…

Её накрыло чёрным — Воропаев, отстегнув ремень безопасности, нагнулся к ней. Кончик шарфа — прямо как кончик галстука тогда — упал Кате на колени. С такого расстояния ей видно на зависть пушистые тёмные ресницы и один единственный крохотный седой волосок на виске.

— Мы приехали, можете выходить, — его рука толкнула дверь машины наружу, и девушка нервно вздохнула. Когда-нибудь она сама себя доведёт до нервного срыва бесконечными накручиваниями.

Неожиданно скользкие, коварно припорошенные снегом ступеньки к тяжёлой деревянной двери с витражными вставками они преодолели с трудом, под ручку.

— Екатерина Валерьевна, — наверху Александр выдохнул морозным облачком, и не думая слезать с темы, — всё, что вам обо мне известно — в основном, ждановские домыслы и обиды, приправленные паранойей.

— Хотите сказать, что он зря беспокоится, как бы вы не влезли в дела компании?

— Считаете, я не могу влезать в дела своей компании? — Парировал он, пропуская её первой в тёплое, окутывающее посетителей ароматом кофе и корицы пространство.

— Право акционеров на информацию…

Александр поморщился, сдёрнув с шеи шарф:

— Избавьте меня! Я в курсе своих прав. И судебное разбирательство по поводу их нарушения я не начинаю только от большой любви.

— К Кире Юрьевне?

— Ну не к Жданову же. — Фырк обжёг ей щёку — пальто с Катиных плеч ловко стянули, пока она осматривалась.

Заведение было небольшим, не роскошным, как «Ришелье» или «Мандарин», но явно пользующимся популярностью — гости сидели друг у друга на головах, перегибаясь через столики над чашками с пышными шапками взбитых сливок и тарелочками с пирожными. Мимо сновала работница зала в зелёном переднике, прихватывая с барной стойки новые заказы. Под потолком разливалась рождественская американская классика.

Маленький столик нашёлся в углу, возле электрического камина, от которого приятно тянуло безопасным теплом. Не хватало ещё возгореться в новых джинсах — а не было никаких сомнений, что Катя обязательно умудрилась бы сесть попой в пылающие угли.

Но Воропаев истолковал её нервозность по-своему:

— Сладкое Андрюша не любит, так что расслабьтесь. Его здесь нет и быть не может, даже если бы он не улетел в Лондон с Кирой. — Воропаев демонстративно оглянулся по сторонам. — Сегодня Добби свободен.

Зато Андрюша в Катиной голове. Она сама слепила божка с натуры Жданова и поместила между правым и левым полушарием. Назначила его смыслом своей жизни — великолепный план, Пушкарёва, надёжный, как швейцарские часы! — и он наблюдал за ней денно и нощно, оценивал поступки, играл главную роль в фантазиях, смеялся и журил.

И сладкое не любил — даже презлейший враг Александр Юрьевич в курсе, а Пушкарёва шефу то сахар к чаю, то тарталетку в красивой коробочке — поухаживать захотела, приятное сделать… То-то Малиновский полдня расхаживал по офису с сахарной пудрой на подбородке.

— Да, носки я уже приобрела, — простенькая картонка меню предлагала горячие напитки, несладкую выпечку, а также различные десерты, от одних названий которых тело прилипало к сидению стула. — Осталось вспомнить о своих правах.

В нормальный кабинет переехать, перестать перерабатывать — всё равно председателем этого колхоза не станет, — и принимать презенты от Андрея… или Романа Дмитриевича, потому что Катя ставила свои брекеты: не мог Жданов сам догадаться до такого и уж тем более не приложил бы усилий, чтобы сочинять любовные послания — характер не тот. Брать с наскоку, сводить с ума, отвлекать, душить обаянием, врать господин президент мог сколько угодно, особенно, если у жертвы ножки длинные и стройные. Но не сидеть и выводить каллиграфические закорючки в открытках.

С Кирой Юрьевной у него шло по накатанной, на инерции от прежних ухаживаний и её упрямой, больной вере в их будущее. Для рандеву с Валерией Изотовой Андрей приготовил себя любимого, всем остальным занялся Малиновский — Катя же видела собственными глазами! Остальные бабочки получали свой гонорар и не жаловались.

Пушкарёвой повысили зарплату только после угрозы со стороны Юлианы Виноградовой, пообещавшей Жданову самый грязный анти-пиар.

— Ирландский кофе, пожалуйста, и… морковный торт.

— Чёрный кофе и киш с лососем. — Отозвался со своего места Александр. Официантка исчезла так же незаметно, как и появилась. — …на чём мы остановились?

— На том, что я вас не знаю, — Катя зажала ладони между бёдрами, глядя на танцующие язычки искусственного пламени.

— Мне снова дать интервью журналу «Личность»? — Он что, ф-л-и-р-т-у-е-т с ней?

Мягкий тон, извечно блуждающая на губах улыбка Чеширского кота, расслабленная поза — Воропаев откинулся на спинку стула, перебирает по столу пальцами, наигрывая беззвучную мелодию, и настроение у него действительно благостное, какого не может быть в её компании, потому что она всё та же каморочная крыса, разговаривать с которой можно только о работе.

Не женщина — недобитая пародия на неё, грустная шутка всемогущего Создателя, если таковой, конечно, существует.

— Лучше дайте интервью мне. Зачем вы пригласили меня сюда?

— Чтобы пить кофе, я же сказал.

— Хорошо, почему вы пригласили меня сюда? Не думаю, что вам не с кем проводить выходные… — Несмотря на противный характер, вряд ли у него есть проблемы с противоположным полом.

— А я хочу с вами, что здесь непонятного? Мы, мужчины, крайне примитивные и ленивые существа, и не тратим своё время на ненужные телодвижения с безразличными людьми.

Динь-динь-динь! — звенят колокольчики, оповещая о правильном ответе. Кате тоже очень нравится быть правой, но сейчас это неприятно.

— То есть, вы бы, например, не стали ухаживать за некрасивой женщиной просто так, без корыстных целей? — К волнующей теме она подбирается с грацией слона в посудной лавке, но остановиться не может.

— Смотря что считать корыстной целью. Ухаживать, чтобы сделать эту, — Александр согнул пальцы, — «некрасивую» женщину своей, забрать в своё распоряжение её внимание, время, ум — это корысть?

— На что вам её ум? — Подалась Пушкарёва вперёд. — И есть ли у неё ум вообще, если она позволяет себя использовать?

— Про использование речи не шло, — нахмурился он, — мы с вами говорим о разном. Я — о чётких приоритетах, а вы?

И тоже склонился над столиком, сложив руки:

— Вы считаете, что вас используют?.. Кажется, я даже знаю, кто. Но при этом он за вами ухаживает? И правда, что-то тут нечисто.

В камин всё же тянет нырнуть, потому что Воропаев думает быстро, как бы не быстрее Кати догадывается, раскусывает её как орешек своими акульими челюстями. Снова пялится в упор, теперь ему не мешают слои клоунского грима.

— Попались, попались, глаза можете не прятать, — препарирует её ласково, — просто вскрылся нарыв, который мучил вас в последнее время — такое удачное, потому что Жданов улетел с моей сестрой, а вас бросил здесь одну. И на расстоянии вы наконец заметили то самое, «большое».

— Холмс, вы ли это?! — Катя скривилась, отстраняясь и позволяя официантке поставить блюда на стол.

— Который, младший или старший? Хотя в вашей истории я скорее профессор Мориарти, — своей кружкой он чокнулся с Катиным высоким стаканом айриш-кофе. — Так вот, никакой феноменальной дедукции не потребуется, чтобы вычислить убийцу-дворецкого. Ваша нездоровая привязанность к Жданову была видна за версту…

— Вы мне уже говорили об этом, — взявшись за вилку, девушка отломила кусочек торта, покрытого крем-чизом и посыпанного миндальными лепестками.

Влажный бисквит во рту растворился моментально, едва сдерживая довольный стон, она пригубила напиток — терпкий кофе с алкогольной ноткой и взбитые сливки. Жирно, вредно и вкусно, но чревоугодие с некоторых пор было единственным доступным грехом: врать Катя устала, оттрахать её Андрей уже не сможет, даже если внезапно захочет — пусть у Малиновского помощи просит, как с ухаживаниями, чёрт бы их побрал. Из состояния уныния она вырвалась едва-едва, забив график походами по магазинам и настолками с Колей под безжалостное уничтожение пяти килограмм мандаринов; остальные же — гнев, алчность, зависть и гордыня — бурлили пока на медленном огне в загаженном сажей котелке.

— Говорил, но вы не услышали, а поэтому продолжили стелиться под Андрюшу ковриком, чтобы он наконец заметил, оценил, полюбил… — Ножом Воропаев режет лосося и без ножа — Катю. Ничто ему аппетит не портит. — И вот наконец вы продегустировали его любовь, и она вам не понравилась?

— Это не любовь, — наконец подняла глаза на собеседника Пушкарёва. — Не его любовь и не любовь в принципе, там нет этого чувства. Есть только… корысть.

Соперничество с воображаемым женихом Николаем Зорькиным в попытке «отбить» Катю, привязать к себе крепче, хотя казалось бы — куда уж?.. Жданов пихал ей в лицо свои чувства в манере неопытного промоутера: на, возьми бумажку, купи продукт, поверь в рекламу! Акция «1+1» — ответь взаимностью Андрею, получи Романа в подарок.

И всё ради невнятной, непонятной цели — забрать себе Катины внимание, время, ум, а также записанную на неё Никамоду, чтобы она Зорькину не досталась. Только кто «она» — Катя и фирма?

— Не решается загадка? — Цедя кофе, Александр её ментальные страдания угадывает.

— У меня настолько всё на лице написано? — Пока что она чувствует только усы из взбитых сливок над верхней губой. За салфеткой прячется, Воропаев понимающе улыбается.

— Я помог бы вам, да вы от меня скрываете какую-то деталь пазла.

— Знаете, Александр Юрич, я не-на-ви-жу, когда вы правы, — искренне сообщила Катя и швырнула скомканную салфетку, что упала с маленькой столешницы.

Пришлось нагибаться к полу и, кряхтя, пытаться дотянуться пальцами. Джинсы впились в живот.

— То есть всегда вы меня ненавидите? Кошмар, — прокомментировал сверху он, — чем же я заслужил такое отношение?

— …уф-ф, — разогнувшись, Пушкарёва раздражённо убрала волосы с лица и всё же расстегнула пуговицу на штанах. Не комильфо, однако ж и не самый большой позор в её жизни. — Ничем. Просто обидно как-то, но это я переживу.

И Жданова переживёт — по статистике и из принципа, планы его и крики, шуточки Малиновского, претензии Киры, родительскую головомойку, финансовые трудности и следующий совет директоров. Торт доест — и переживёт.

— А что до пазла, — она сделала мощный глоток, наслаждаясь расползающимся по телу пьяным теплом, — я уже знаю ответ.

Первый этап расследования подтвердил: как человек и женщина Пушкарёва своему начальнику не важна. Остаётся Никамода, которую Андрей ревнует к Коле, загадочному самцу-содержанцу при серой мыши.

— Признавать не хочется? — Риторически вопросил Александр, гоняя по тарелке кусочек брокколи. — Потому что назад дороги уже не будет и развидеть своего небожителя в таком неприглядном свете не сможете. Это всё для него, кстати?

Он указал на Катин свитер.

— Для меня. Всё-таки положение обязывает, особенно, если я хочу развиваться дальше.

— В президенты собираетесь? Честно говоря, вам на этой должности я был бы рад больше.

— Упаси боже! Не нужно мне такого «счастья», — девушка чуть не смахнула стакан со стола, — я прекрасно понимаю, что я исполнитель, а не руководитель, такое распределение ролей меня устраивает. А как же ваше горячее желание возглавить Зималетто?

Воропаев вдруг начал встревоженно оглядываться, словно выискивал что-то или кого-то.

— Что вы делаете?

— Волшебное зеркало ищу, — пояснил он, не выходя из образа, — мне нужно перепроверить, с каких это пор я горячо желаю стать президентом дурдома.

От неожиданности Катя прыснула со смеху — слишком комичен был прежде вечно кислый, закованный в строгие костюмы, а сейчас чуть растрёпанный актёрствующий Александр Юрьевич в свитере, на котором её воображение дорисовало букву «А», шоколадную лягушку сунуло в руку и аккуратно разместило где-то в углу кафешки Зеркало Еиналеж. Напряжение от пережёвывания мысленной жвачки, копившееся в течение последних дней, наконец нашло свой выход, в.с.ё стало просто и понятно, решилось за один спонтанный разговор.

Она ведь могла не согласиться на поездку, могла вежливо послать акционера и отправиться домой, где дальше мотала бы сопли на кулак и перечитывала дневник, чтобы понять, где же ошиблась и почему. А так… так было даже лучше. И без всяких магических артефактов Катя теперь точно знает, чего хочет, а от кого нужно бежать, сверкая пятками.

Потерянный родственник семьи Уизли резко расслабил лицо в свою привычную протокольную форму, от чего стало только смешнее.

— У вас истерика, водички заказать?

Катя склонилась к столу, хрюкая над крем-чизом:

— Пра-аха-ха-стите, Але-ехе-хе-ксандр Юрич! Эт-то нары-ыхы-хы-ыв…

— Я вижу. Не думал, что буду подрабатывать хирургом на полставки, — официантку он всё же позвал и на всякий случай отодвинул посуду подальше от спутницы. — Но всё же рад, что застал это эпохальное событие.

— Кха-кое? — В горле першило, а голову неприятно сдавило болью. Воздуха не хватало, и жарко стало, но к сеансу стриптиза Пушкарёва не была готова, оставалось обмахиваться меню.

— Снос памятника «Андрею Палычу», — с карикатурным придыханием пояснил Воропаев и похлопал ресницами, провокатор, всё же рассчитывая на пушкарёвскую смерть от смеха. — И развенчание культа личности.

Опустошить стакан прохладной воды без газа Катя заставила себя медленно, чтобы не подавиться (с неё бы сталось).

— Вы ужасный человек, Александр Юрич, и это комплимент.

Настала его очередь посмеяться, но куда скромнее и без спецэффектов. Тогда, практически лёжа на рабочем столе и грудью защищая компьютер с архиважной информацией, тянущей на несколько лет лишения свободы, Пушкарёва не могла и вообразить, что именно с этим человеком у неё возникнет совместная шутка «для своих».

— Зато вам со мной весело.

— Да…

Спорить желания не возникло — как же поспоришь с правдой, с собственными болящими мышцами пресса и эндорфиновой эйфорией?

И против уютной тишины, возникшей ради передышки и возвращения к остывающим пирогам, Катя не возражала, наблюдая за публикой и потягивая кофе.

— Так вы не хотите становиться президентом Зималетто? — Соскребя с тарелки остатки крошек и крема, девушка отправила их в рот. Нужно будет подкинуть маме рецепт, у неё точно получится повторить. — Тогда к чему эта борьба, эти… пакости?

Если так можно назвать поломку компьютера — а Катя не сомневалась, кто стоял за этим, пусть и чужими руками, — и копание под её сомнительные связи с поставщиками.

— Вы от них пострадали? — Вскинул бровь Александр, складывая приборы на тарелку. Закончили есть они как-то одновременно, но снова выходить на мороз не хотелось, пурга за окном разразилась нешуточная — точно чья-то огромная рука встряхнула стеклянный шар с миниатюрой новогоднего кафе внутри.

И Пушкарёва миниатюрная на фоне глобальных проблем, одна секретарша (не по должности — по ощущению) против кредиторов, критиков, акционеров и капризного президента, но сейчас она «в домике».

— В конечном итоге не пострадала, но всё равно не понимаю, какой вам резон бесконечно тыкать палкой Андрея Палыча, кроме глупой мальчишеской вражды?

— Вот вам и ответ, — развёл руками Воропаев. — Это в некотором роде традиция, я бы даже сказал, ритуал: он тыкает меня, я — его, потом мы расходимся по разным углам до поры до времени. А затем Андрюша вытворяет какую-нибудь хрень в виде измен Кире или поддельных отчётов…

К счастью, кофе закончился, чтобы им облиться от неожиданности.

— …и тогда приходится макнуть Жданова лицом в его же собственное дерьмо посильнее. Вас забрызгивает, потому что вы рядом стоите и отказываетесь отходить.

— Точнее, отказываюсь сообщать вам информацию об истинном положении дел в компании. — И с каждым днём, проведённым в Зималетто, идея сдать Андрея всё привлекательнее, потому что иного выхода Катя не видит, если честно.

Снежный ком лжи рос и рос, грозя раздавить несчастную финдиректрису и её подставную фирмочку с подельником Николя. Жданова поругают и простят, Малиновский там притрётся под шумок, а Пушкарёвой светят баланда вместо маминого супчика и серая роба вместо шёлковой блузки.

— Я… могу рассказать, но мне нужны гарантии.

Расслабленный прежде мужчина резко выпрямился, вновь становясь похожим на Страх и Ужас Зималетто:

— Какие?

Внезапно и впервые за очень долгое время стало жалко себя — к чему Катя в принципе не привыкла, воспитание не то, папа бы таких соплей не оценил. Он приучил держать спину прямой и всегда отвечать за свои поступки, со смирением нести наказание — что в четыре года, когда она соврала о без вести пропавших из кухонного шкафа конфетах, за что час простояла посреди комнаты с тяжёлой хрустальной вазой в вытянутых руках; что в двадцать четыре — одну вероятность получения взятки папа расценил как измену Родине, за фальшивую отчётность и ложь вышестоящим чинам и вовсе «расстрелял» бы продолжительной проповедью, отлучением от кухни и запретом на приближение к маме, что подыграла бы ему, как бы ни разрывалось материнское сердце.

— …Катя? — Ладонь с длинными пальцами мелькнула перед лицом, и девушка инстинктивно отшатнулась. — Вы что, кого-то убили?

— Нет, но убить могут меня, кхм, — прочистив горло, она села ровно. — Не буквально, конечно, хотя относительно спокойная жизнь для меня точно закончится.

Родители не переживут. Им обычный-то, мелкий обман ожиданий насчёт дочери давался с трудом, а тут разочарование вселенского масштаба.

— Уже боюсь уточнять, что же вы натворили, — Воропаев вложил купюры в кожаную книжечку, не давая Кате шанса даже подумать об оплате счёта. — Я так понимаю, проблема в некоторой нелегальности?

Оставалось только кивнуть.

Сдачи он дожидаться не стал, поднялся, за Катиным пальто потянулся.

— Тогда обсудим это в более приватной и рабочей обстановке, скажем, в следующую субботу? Соберётесь с мыслями.

— И с документами, — нырнув руками в рукава, она нехотя застегнулась. Остаться бы тут навсегда, подле камина свернуться кошкой — греть бока, наблюдать за людьми и класть на все проблемы большой и пушистый хвост.

— Ценю деловой подход, — ухмыльнулся Александр, подавая свой локоть.