Путь милосердия (джен)

Просто дыры в ткани Обливиона, говорят смертные. Просто ухмылка богов. Сияющие звёзды. Заветное напоминание о свете посреди беспроглядной ночной тьмы, когда гаснет око Этериуса и его благословенные лучи угасают.

Партурнакс всегда сравнивал старшего брата Алдуина с ночью. Ткань забвения затмевает свет — и наступают сумерки… Так приходит Пожиратель Мира. Чтобы поглотить души смертных. Алдуин… Чёрная пелена безнадёжной тьмы.

«Но даже ночь не затмит свет полностью», — думал Партурнакс, глядя в звёздное небо.

Северное сияние часто смотрело сверху на мягкий снег, заставляя его переливаться. Смотрело величаво, ослепительно.

Северное сияние — корона Глотки Мира. Божественный венец. И лишь ночью он сияет ярче, пылая царственным огнём.

«Давно Нирн не погружался в ночь, — предавался едва уловимой печали Партурнакс. — Давно пустота не поглощала светлый мир, чтобы впитать самые отчаявшиеся души…»

Давно корона Глотки Мира не сияла истинным светом. Долгие тысячелетия тянулось время, но так и не появился тот, кто достоин нести свет — благословение богов…

Тяжела ноша героя, чью душу осквернили. Но может ли приход Алдуина принести свет?

«Лишь когда торжествует зло, смертные начинают ценить добро», — вздыхал дракон, и седой задумчивый пар мгновенно растворялся в мёрзлом воздухе Монавен.

«Нет света без тьмы и нет тьмы без света — таков закон, начертанный в книге судеб. Но почему тогда одно так жаждет поглотить другое? Ночь сменяет день, а следом приходит Пожиратель… Но должен ли он прийти лишь ради нового рассвета?..

И заблестит ли солнечный луч, когда ночная мгла накроет Нирн? Или смертные предпочтут вечный покой в собственной колыбели?..»

Этот вопрос всегда мучил Партурнакса. Следом за ним поднималась лукавая горечь сомнений — искушение, которому мудрец боялся поддаться.

Мудрый вечно убивал в себе то, что заложила природа. Он считал: поддаться искушению — значит унизить себя до ненасытного зверя.

Искушение — ядовитая жажда власти. Вечное стремление к превосходству… Партурнакс давно понял: власть, как бы сладка она ни казалась, — не главное.

Мудрый боялся… Даже мудрец испытывает страх, разве нет? Так легко переступить черту. Жажда манит соблазнительным голосом, не даёт сомкнуть глаз, не позволяет подняться со дна, вырваться из плена, думать хоть о чём-нибудь… кроме крови.

Кровь… Так много заключено в этом слове. В нём — созвучие вечного отчаяния и страдания, плод предательства, кровожадности, слепого безрассудства.

Убить. Как много в этом слове. Сколько душ, павших во тьме, помнят гнев и ярость драконов. Сколько страха сохранилось в одном лишь звуке…

Страх — это могучие драконьи крылья, затмевающие солнце. Тень, накрывающая лица младенцев. Люди, пылающие в бескрайнем костре под названием Нирн. Усмешка драконьих жрецов, сменяющаяся ужасающим криком. Кровь, текущая рекой.

Что, как не кровь, украсит снег узором? Своя кровь, кровь братьев, кровь смертных — неважно чья. Важны лишь внушённый ужас, обретённая власть и торжественная, пугающая тишина.

«Неужели лишь Алдуин достоин власти? Жалкий первенец… Он слишком горд и надменен, чтобы править дова. И всё же как могуч… Но я… Как же долго я ему завидовал!» — взревел Партурнакс.

Жаркое пламя, словно отчаянная мольба, вспыхнуло и угасло в бездонном небе.

Легко переступить черту… И неважно, что эта черта — сияние Авроры. Легко обрести корону, обагрив её кровью. Цена власти — сияющий свет. Он исчезает, осквернённый кровью и униженный тьмой.

«Что стоит повернуть время вспять? Что стоит вернуть власть драконам? Нужно лишь убить героя… и присвоить корону себе…»

Кровь… Легко принять тьму, забыв о свете, даже зная, что рассвета не избежать. Легко принять иллюзию, когда не осталось надежды. Когда вокруг нет ничего, кроме льда.

Один. Он всегда оставался один в ничтожном мире крошечных песчинок — смертных. Серая статуя, высеченная среди снежных гор. Партурнаксу казалось, что он уже врастает в камень. Глаза — всё, что у него осталось. Душа, скованная льдом, всё ещё таилась в громадном теле…

Глаза — два сияющих сапфира. Глубокие озёра, чистые воды, над которыми стелется туманная дымка. Сердце покрылось толстым слоем льда. Почти не билось в своей крепости… Окоченело под суровыми северными ветрами.

Он замерзал на Глотке Мира. Один. Всегда один — награда нашла своего героя. Судьба поставила клеймо. Он помнил. Даже спустя тысячелетия…

«Предатель!» — вердикт судьбы.

Тысячу лет назад Партурнакс видел, как погибали смертные, и в его жестоком сердце пробудилась любовь к этим жалким существам. Тогда он ещё не знал, к чему приведёт этот выбор…

Выбрав сторону смертных, он разделил их участь. Вместе с ними канул в «ночную тьму». Пути назад не осталось. Второго шанса никто не даст.

«Но как хочется вернуть всё назад… Те времена, когда йоре стояли на коленях и молили о пощаде…»

Невозможно. Любой выбор влечёт последствия. Предав свой род, Партурнакс обрёк себя на жалкое существование. И чем смертные ему отплатили? Ржавым грошом.

Партурнакс ненавидел себя. Драконья кровь выводила чёрные узоры на серебряных сводах последней надежды — сиянии Авроры.

Партурнакс хотел власти. Хотел свободы. Но ничего не мог получить. Кровавый венец колол шипами, а сил снять его не оставалось. Оставалось лишь ненавидеть себя… Драконья кровь прожигала душу, оставляя под коркой льда чёрную пустоту. Сердце не таяло от мучений…

Он желал вернуться. Но не мог. Его выбор — превратиться в говорящую скалу. Его выбор — полностью отдать себя ничтожным глупцам. Променять свободу на участь смертных… Как глупо. Теперь он знал. Но не понимал этого тысячи лет назад…

От каменной статуи остались лишь глаза. Два сапфира, вмурованных в скалу. На серой драконьей морде заледенели огромные капли. Они переливались и печально звенели… Просто лёд. Драконы не умеют плакать.

Мягкий свет, едва согревавший одинокую громоздкую фигуру, лёг на серую и унылую Стену Слов. Дракон повернул голову.

Где-то вдали горизонт побагровел, но не от крови. Солнце, око Этериуса, медленно поднималось над серыми шапками гор. Золотые лучи пронзали пушистые облака и озаряли старого дракона.

Время текло так быстро, что погружённый в отчаяние мудрец даже не заметил, как пришёл свет. Вместе с рассветом снег заскрипел под робкими шагами молодой героини. Да, Партурнакс хотел убить её, чтобы вновь остаться единственным. Хотел вернуть молодость… Или просто мечтал вернуть прошлое?

Отчаяние обвило сердце мудреца, когда он остался один. И растворилось вместе с ночью и сиянием Авроры, когда зажглось солнце. Он смотрел на смертную с высоты, вглядывался в задумчивый, печальный блеск золотых глаз. Рокотал о Кел, о спасении от тьмы.

О рассвете.