Помоги мне все исправить (джен)

Происходящее внутри ослепительного жерла Аннигилятора едва ли можно было окрестить падением. В падении, каким бы фатальным оно ни было, всё еще теплится надежда на верность гравитации, на честность веса и предсказуемость векторов. Здесь же само пространство отказалось от своих законов.

Ванда почувствовала это первой: момент, когда плоть перестала быть монолитной. Тело, избитое и изможденное, внезапно лишилось всякой плотности, рассыпаясь на миллиарды холодных, колючих частиц. Это не было болью в привычном понимании — боль требует нервных окончаний, а их больше не существовало. Это было чувство фундаментальной, чудовищной «неправильности». Сознание, лишенное оболочки, отчаянно пыталось собраться вновь, но пространство вокруг сопротивлялось самой идее существования. Суставы соединялись под самыми немыслимыми углами, а кровь в одну неуловимую долю секунды вскипала паром, чтобы тут же застыть в жилах ледяным крошевом.

Вслед за физическим распадом обрушился и Звук.

Не шум в привычном смысле слова. Здесь не было никаких мыслей — лишь хаотичная свалка сырых, несистематизированных данных, безжалостно сброшенных в утиль. Тысячи голосов Питера Паркера, обнулённых до неё: кто-то, всхлипывая, звал тётю Мэй, кто-то в последний миг пытался натужно шутить. А вместе с ними — туманные отголоски самой Ванды: нескончаемая карусель альтернативных «я», признанных УВИ статистической ошибкой. Шепот, обломки смеха, визг осязательной агонии пронзали её разум каленым роем игл.

— Мистер Старк, мне что-то… нехорошо… — прошелестел голос Питера, но этот хрупкий, ломающийся звук принадлежал не тому юноше, чью ладонь она сжимала секунду назад.

— Вижн, останься со мной… — отозвалось её собственное отчаяние из реальности, которой было отказано в праве на существование.

Давление нарастало, становясь абсолютным, пока всё сущее не выродилось в одну ослепительную, лишенную смысла вспышку статического шума. Ткань мироздания, не выдержав напряжения, с сухим треском лопнула.

Переход завершился сухим, безапелляционным звуком — так ломается под сапогом пересохшая, лишенная соков ветка, не оставив после себя даже эха. Давление, до этого дробившее кости, исчезло в мгновение ока, сменившись вытягивающей внутренности инерцией внезапно возвращенной гравитации.

Удар о землю оказался беспощадным, лишенным даже малейшего намека на амортизацию. Ванда почувствовала, как остатки воздуха единым горячим комом вырвались из её легких, оставив лишь хрип и жгучую пустоту в груди.Камень, в который она уткнулась щекой, обжигал мертвенным холодом и пугал своей шершавой, чуждой текстурой, стерильной, перетертой в пыль веками стагнации.

На этот раз пытка выбрала тишину, наливаясь вокруг вязким, свинцовым слоем, заползая в слуховые каналы, блокируя импульсы и превращая собственные вдохи в диссонанс. После многоголосья, прорезавшего нервы прежде, акустический вакуум не дарил облегчения — лишь демонстрировал, как звучит абсолютное «ничто», когда в нём заперт живой организм.

Ванда затаилась, почти убедив себя, что стоит вдохнуть сильнее — и хрупкий недавний контур вновь размоется, разбежится облаком атомов.В ушах, перекрывая вакуум внешнего мира, тяжелым набатом бил ритм собственного сердца.

Веки разошлись с усилием. Ресницы склеились серой, мучнистой взвесью, и сквозь мутную плёнку проступило небо— если это можно было назвать небом. . Грязно-лиловое, цвета старого синяка, который уже начал желтеть по краям, оно не имело ни глубины, ни простора: скорее низкий потолок, небрежно замазанный в один слой, готовый в любую секунду просесть и придавить. Облака — неподвижные, тяжёлые, будто налитые свинцом — расчертили его, как вены на тыльной стороне ладони. Ни ветерка, ни движения. Воздух стоял затхлый, словно в комнате, которую не открывали много лет.

С трудом, преодолевая сопротивление онемевших мышц, Ванда попробовала опереться на локти. Суставы отозвались сухим скрипом и тупой, изматывающей болью, которая, как ни странно, принесла облегчение: физическое страдание подтверждало её внезапно обретенную материальность.

Вокруг простирался кратер, однако не тот, что оставляет взрыв, — скорее это было похоже на яму, откуда что-то просто вынули, выскребли, как мякоть из переспелого плода. Вокруг громоздились руины. Остовы жёлтых такси вросли в потрескавшийся асфальт, будто мухи в янтарь; капоты смяты внутрь, точно их сжала чья-то огромная ладонь. Металл выцвел, сделался серым, мёртвым.

Взгляд скользнул выше — и споткнулся. В нескольких кварталах, прорезая лиловую муть, стояла Башня. Силуэт узнаваемый, но перекошенный, искривлённый, как отражение в разбитом зеркале. Здание выпотрошили: стальные рёбра каркаса торчали наружу, этажи зияли темнотой. Однако не это заставило Ванду задержать дыхание. Там, где должна была гореть буква «А» — та самая, которую она искала и ненавидела одновременно, — теперь тускло мерцала другая надпись: OSCORP. Буквы накренились, держались на честном слове, готовые вот-вот сорваться вниз.

Это был Нью-Йорк. И это был не он.

Черновик, который скомкали и швырнули в угол, не потрудившись даже порвать. — …Надо… самолёт… Голос — тихий, похожий на шорох сухой травы под ногой — в этой тишине прозвучал оглушительно. Ванда повернула голову, и шея отозвалась тягучей болью.

В трёх метрах от неё, наполовину засыпанный пеплом, лежала съёжившаяся фигура в мешковатой робе. Грубая ткань — дешёвая, казённая, какую выдают в приёмниках и пересылках — была разодрана на плече, и в прорехе белела бледная, незагорелая кожа. На спине, сквозь слой пыли, тускло проступали оранжевые буквы: «ВАРИАНТ».

Питер не шевелился, свернувшись калачиком, подтянув колени к груди. Без маски, без своего костюма он казался совсем маленьким — просто мальчишка пятнадцати лет в тюремной одежде, выброшенный туда, где его никто не станет искать. Пальцы правой руки судорожно скребли по пыли, пытаясь за что-то ухватиться, — но хвататься здесь было не за что.

— Тумс… он уходит… Бормотание сочилось сквозь потрескавшиеся губы обрывками, словно парень всё ещё бежал куда-то, глотая дым и страх той давней ночи, которая для него, похоже, так и не кончилась. Веки оставались сомкнуты, но под ними что-то металось — быстро, лихорадочно, как у спящей собаки, которой снится погоня.

— Груз… он украдёт самолёт…

Ванда не торопилась сокращать расстояние. Она смотрела на него — на «Объект Z-616», как значилось в сухих строчках сводки УВИ, — и чувствовала, как в основании черепа ворочается тупая, ноющая тяжесть, будто кто-то вдавливал туда большой палец.

Имя «Питер Паркер» застряло где-то между горлом и сознанием, как рыбья кость. Оно казалось знакомым на вкус — так иногда узнаёшь мелодию, которую не можешь допеть, — но не вызывало ни единой живой картинки. Она понимала, что должна что-то почувствовать, глядя на эти слипшиеся от пыли волосы, на тонкую шею, беззащитно белеющую в прорехе рваного ворота. Однако там, где полагалось быть теплу или хотя бы смутному узнаванию, обнаруживалась лишь гладкая, прохладная пустота — взгляд скользил по ней, не находя зацепки.

Стивен Стрэндж. Высокомерный колдун из своего Санктума поработал на совесть: не просто подчистил записи, а вырезал кусок из неё самой, оставив на месте раны лишь фантомный зуд — вроде того, что мучает человека, потерявшего руку.

— Питер, — позвала она.

В здешней тишине собственный голос прозвучал чужим — треснувший колокол, ударивший невпопад.

Парнишка дёрнулся. Пальцы, до того бессмысленно скребущие пыль, замерли, наткнувшись на пустоту там, где тело по привычке искало твёрдую опору. Он повернул голову медленно, с усилием. Что-то в его висках, похоже, отказывалось принимать правила этого места. Лицо на мгновение позеленело, как у человека на палубе в первый штормовой день.

Ванда ощутила его взгляд — тяжёлый, но при этом отчаянно шарящий по её лицу в поисках хоть чего-то знакомого, хоть какой-то точки, за которую можно уцепиться.

И он нашёл. Или решил, что нашёл.

— Вы… — горло перехватило, и сглоток прозвучал в этой неправильной тишине так, будто кто-то наступил на сухую ветку. Зрачки расширились, силясь наложить образ из памяти на то, что видели сейчас. — Команда Кэпа. Лейпциг.

В голове сама собой развернулась картинка: залитый солнцем бетон немецкого аэропорта, девушка в красной куртке, чьи руки двигались плавно, почти танцующе. Она была на другой стороне — это да, — но в ней чувствовалась жизнь, понятная и человеческая, как тепло от чужого плеча в толпе.

Но то, что сидело перед ним сейчас, лишь отдалённо напоминало ту девушку.

Питер моргнул — раз, другой, — пытаясь стряхнуть муть с глаз, однако наваждение не рассеялось. Ванда выглядела так, словно прошла сквозь огонь, который не тронул кожу, а выжег что-то глубже, под рёбрами. Лицо её отливало серым, почти восковым на фоне лилового неба; под глазами залегли тени — не те, что оставляет бессонница, а какие-то другие, чернильные, будто что-то изнутри медленно подъедало её, как ржа подъедает жесть. Взгляд сам скользнул ниже, к рукам. Кончики пальцев были чёрными — то ли несмываемая копоть, то ли обморожение, то ли что-то третье, чему он не хотел искать названия.

— Что… — слова «что с вами случилось» застряли где-то на полпути, показавшись вдруг неуместными, почти опасными, как неосторожный шаг к краю. Вместо них наружу выбралось только: — …где мы?

Вопрос — простой, человеческий, — повис в воздухе, но не растаял, а будто упал под ноги тяжёлым бесполезным булыжником. Здесь со звуком творилось что-то неладное: голос выходил плоским, глухим, без малейшего отзвука, словно пространство вокруг было обито чем-то мягким, войлоком или ватой, и жадно впитывало любой шорох.

Она медленно подняла взгляд к небу.

Там, где полагалось быть солнцу или хотя бы намёку на звёзды, висела сплошная неподвижная масса. На облака это походило не больше, чем синяк походит на румянец: грязно-лиловое месиво с прожилками ядовитой зелени, застывшее в момент удара и так и не пожелавшее рассосаться. Глубины в этом небе не было никакой — казалось, подбрось камень повыше, и он стукнется о низкий потолок, как муха о стекло. Света хватало ровно настолько, чтобы различать силуэты, но источника у него не было; он сочился отовсюду понемногу, серый и ровный, лишая мир теней и превращая его в переэкспонированный снимок.

— Это… не Лейпциг, — выговорила она наконец.

Слова давались тяжело, будто язык за ночь распух и забыл, как складываться в нужные формы. Воздух на вкус был стерильным и одновременно застоявшимся — так пахнет в комнате, которую заперли и забыли лет на сто: ни влаги, ни городского духа, ни травы, ни гари. Только сухая взвесь, чуть пощипывающая нёбо.

Питер попробовал опереться на локоть, но рука поехала, подняв облачко серой пыли.

— Земля… — прошептал он, разглядывая собственные ладони, перепачканные чем-то, похожим на пепел. — Она… она не холодная. Она вообще никакая.

И он был прав. Поверхность под ними не имела температуры — ни тепла, ни прохлады, только ровное, мёртвое «ничто». Это не походило ни на бетон, ни на асфальт, ни на утоптанную землю; скорее на труху — мелкое крошево стекла, пластика, металла и чего-то органического, перемолотое и спрессованное временем в единую серую корку, которая уже и не помнила, чем была прежде.

— Мистер Старк… — Питер снова попробовал ухватиться за знакомое имя, как за перила в темноте, но голос дрогнул на полпути и сломался, рассыпавшись сухим шелестом.

Рука сама потянулась куда-то в сторону, но жест вышел вялым, смазанным, указывающим в никуда. Расстояния здесь врали: то, что казалось ближним нагромождением валунов, при следующем взгляде могло обернуться остовами небоскрёбов в нескольких километрах — или в нескольких шагах. Глаз не находил, за что зацепиться; линии горизонта не существовало вовсе, она была изломана и прерывиста, словно кто-то нетерпеливо склеил панораму из разнокалиберных обрезков, не потрудившись совместить края.

— Я должен был остановить его… — прошептал он, обращаясь скорее к себе, чем к кому-то ещё. — Я ведь… я почти догнал.

Слова увязли в тишине и пропали, а он замолчал, придавленный масштабом того, что открывалось вокруг.

Вдали, в лиловой дымке, громоздились силуэты — гигантские, перекошенные скелеты зданий, в которых угадывались архитектурные стили разных столетий, сваленные в одну кучу, как игрушки в ящик после торопливой уборки. Каменная голова статуи, размером с двухэтажный дом, лежала на боку, уставившись пустыми глазницами в никуда. Обломок моста выступал из серого марева, обрывался на полуслове и вёл в пустоту.

Пальцы Питера метнулись к запястьям — машинально, на одной мышечной памяти, прежде чем голова успела вмешаться.

Он ожидал нащупать привычную тяжесть самодельных шутеров — тех самых, с грубым пластиковым корпусом, которые он паял по ночам, пряча чертежи под матрас от тёти Мэй. Пальцы искали знакомый выступ спускового рычажка, то единственное, что делало его «пауком» без миллиардных технологий и умных костюмов.

Но подушечки скользнули по пустоте и упёрлись лишь в грубую ткань казённой робы, царапающую кожу.

Ни шутеров. Ни картриджей с паутиной. Ни старой красной толстовки, пропахшей потом и дешёвым стиральным порошком.

Питер замер, уставившись на собственные голые запястья — тонкие, мальчишеские. И в этом коротком жесте было больше ужаса, чем во всём, что происходило до сих пор.

— Хэппи? — позвал он тихо, уже зная, что никто не отзовётся.

Это была привычка, вросшая под кожу: звонить и надиктовывать сообщения в пустоту, надеясь, что кто-нибудь когда-нибудь их прослушает. Теперь звонить было некуда и нечем, но губы всё равно сложились в знакомое имя.

Тишина в ответ оказалась такой плотной, такой осязаемо-ватной, что в ушах сам собой начал нарастать тонкий звон — как бывает, когда слишком долго сидишь в комнате без единого звука.

Ванда чувствовала, как эта тишина давит на виски, проникает внутрь черепа. Магия, обычно текучая и послушная, как вода в ладонях, здесь свернулась в тугой ледяной узел где-то под рёбрами и отказывалась разматываться.

— Они не ответят, — её собственный голос прозвучал с задержкой, глухо, будто она говорила сквозь толщу воды или через подушку.

Питер дёрнулся, повернувшись к ней так резко, словно только сейчас вспомнил, что она здесь. В его глазах плескалось что-то, не имевшее отношения к геройству, — паника ребёнка, который забрёл слишком далеко от дома и вдруг понял, что дороги назад не помнит, а взрослые не придут искать.

— Почему? — выдохнул он. — Почему здесь так тихо? Вы слышите? Даже ветра нет. Совсем.

Ванда медленно поднялась на ноги; движение далось с усилием, словно воздух вокруг загустел, приобрёл плотность киселя. Она не ответила сразу — взгляд скользил по неподвижным руинам, выискивая хоть что-то, что вело бы себя по правилам: качнувшуюся тень, взметнувшуюся пылинку, дрогнувший лист. Но трава, торчавшая из трещин, была серой и жёсткой, как проволока. Пыль лежала ровным слоем и не думала подниматься. Мир застыл, как муха в капле янтаря, — и, кажется, не собирался оттаивать.

— Здесь нет воздуха, Питер, — произнесла она наконец, и голос её прозвучал плоско, тускло, будто невидимые стены вокруг гасили любую вибрацию, не давая ей разлететься. — Или он… другой. Не тот, которым дышат.

Рука вытянулась вперёд сама — бездумно, как вытягивается к выключателю рука человека, входящего в тёмную комнату. Привычка, въевшаяся глубже мысли: проверить мир на ощупь, убедиться, что он ещё подчиняется.

Кончики пальцев налились знакомым жаром, и под кожей, от запястья к фалангам, потянулась тёплая щекотка — обычно это ощущение приносило то же тихое облегчение, что приносит первая затяжка курильщику после долгого перелёта. Здесь же тепло почти сразу скисло, превратившись в мутную, желудочную тяжесть, будто Ванда проглотила что-то протухшее.

Алая искра не взметнулась, не расцвела послушным бутоном. Она выступила на подушечках пальцев густой, неохотной каплей — тёмной, почти чёрной, похожей на кровь из глубокой, плохо промытой раны, — и, помедлив, сорвалась вниз, беззвучно канув в серый прах.

Ничего не произошло.

— Мисс Максимофф? — Питер подался назад. Голос, секунду назад ещё державшийся на плаву, дал трещину. — Что вы делаете?

— Проверяю…

Договорить она не успела.

Пространство отозвалось с задержкой — ленивой, издевательской, будто огромный зверь, проглотивший кусок, лишь теперь решил его переварить. Земля под ногами Питера пошла рябью — не дрогнула, не качнулась, а именно пошла, как поверхность пруда, в который швырнули камень. Твёрдый, спрессованный щебень и прах обмякли, сделались вязкими, и прежде чем мальчик успел отшатнуться, правая нога по колено ушла в ставшую киселём породу.

Питер вскрикнул — коротко, сдавленно, — и тело его, не дожидаясь команды, отработало заученное: пальцы метнулись к запястью, туда, где должен был сидеть браслет с веб-шутером. Ногти чиркнули по голой коже, располосовав её до сукровицы, но не встретили ничего, кроме грубой ткани тюремной робы. Мышцы, ждавшие привычного рывка и свиста натянувшейся нити, обмякли, преданные. Равновесие ушло, и Питер рухнул вперёд, ткнувшись лицом в серую жижу, которая тут же принялась густеть, обхватывая лодыжку, как сырая глина — оттиск.

— Не дёргайся! — голос Ванды сорвался на крик.

Она выбросила обе руки вперёд, вкладывая в жест всё, чему научилась: мягкая подушка, осторожный подхват, перенос — как поднимаешь с пола хрупкую чашку, стараясь не расплескать.

Но Пустота услышала иначе.

Сила вырвалась из ладоней не послушным потоком, а тугим, слепым толчком — так бьёт в грудь отдача от ружья, которое держишь впервые. Вместо мягкого захвата, который Ванда рисовала в голове, Питера отшвырнуло назад; она услышала глухой, влажный хруст — то ли хрящ, то ли застрявшая в спёкшемся грунте щиколотка, — и мальчика протащило по земле несколько метров, прежде чем его спина с костяным стуком впечаталась в остов такси.

Он замер, хватая ртом воздух, как рыба на берегу.

Ванда отдёрнула руки, прижала их к груди, словно обжёгшись о раскалённую сковородку. Алое сияние вокруг пальцев дрожало, срывалось клочьями, чернело по краям, будто тлеющая бумага. Она хотела поднять его, просто поднять — так берут упавшего ребёнка, — но вместо этого ударила, как кувалдой.

— Питер…

Шаг вперёд оборвался сам собой. Ноги отказались нести её ближе, словно в теле сработал какой-то инстинктивный предохранитель, запрещающий хищнику приближаться к собственной добыче.

Парнишка скорчился у ржавого борта, подтянув колени к груди, — поза младенца, поза человека, которому нужно убедиться, что всё на месте. Пальцы его торопливо пробежали по рёбрам, ощупывая их сквозь изодранную ткань. Дыхание вырывалось с присвистом, рваное, сиплое.

— Я в порядке, — выдавил он, и голос предательски сорвался на хрип. — Просто… не сгруппировался.

Он поднял на неё глаза, и Ванда увидела в них то, чего боялась больше всего: животный, первобытный ужас — не перед этим мёртвым городом или не перед небом цвета старого синяка, а перед ней. Перед её руками, над которыми ещё курился чёрный дымок.

Спина Питера заскребла по ржавому металлу — он отползал, вжимаясь в машину, пытаясь выгадать лишние сантиметры дистанции, будто они могли его спасти.

— Вы видели? — голос упал до шёпота, балансирующего на самом краю истерики. — Земля… она стала как вода. А потом — как стекло. Это же невозможно, так не бывает, так не должно быть. Где мы вообще?

Он смотрел на неё так, как смотрят на единственного взрослого в комнате, когда за окном рушится мир, — и одновременно так, как смотрят на руку, тянущуюся из темноты.

— Мисс Максимофф… — Питер сглотнул, поморщившись, будто глотать было больно. — Ваши руки. Они… Это плохо выглядит. Типа… очень плохо.

Ванда опустила взгляд.

Чернота расползалась по пальцам — не пятнами, не брызгами, а ровными слоями, словно кто-то невидимый, терпеливый и аккуратный закрашивал её кожу изнутри, от костей к поверхности. Она провела большим пальцем по подушечкам остальных — сначала легко, потом сильнее, почти зло, пытаясь стереть эту черноту о грубую ткань комбинезона. Ткань была жёсткой, шершавой, она должна была работать как наждак, но ничего не происходило.

Это не стиралось. Это проступало.

— Это не грязь, — произнесла она, и слова предназначались скорее ей самой, чем мальчику, скорчившемуся у мёртвой машины.

Под ногтями едва теплился красный отсвет, и Ванда смотрела, не отрываясь, как он мешается с чернотой, превращаясь во что-то мутное, нездоровое — будто кровь, разбавленная грязной водой. Магия внутри больше не отзывалась привычным жаром, тем сухим электрическим покалыванием, которое раньше приходило по первому зову. Теперь она тянулась медленно, неохотно, как загустевший на холоде мёд, и на вкус — Ванда не смогла бы объяснить, откуда взялось это ощущение — отдавала чем-то прогорклым.

Она спрятала руки, скрестив их на груди, и пальцы сами собой впились в предплечья — достаточно сильно, чтобы ногти оставили белые полумесяцы на коже.

— Ладно, — Питер заговорил тут же, слишком быстро, словно тишина была чем-то, во что можно провалиться, если вовремя не заполнить её словами. — Ладно. Это может быть… не знаю… что-то вроде оседания? Или конденсации. Как пар, понимаете? Он тоже невидимый, пока не осядет на стекле.

Он стоял по другую сторону такси — вернее, того, что от него осталось: остов, изъеденный ржавчиной до кружевной хрупкости, сквозь который просвечивало лиловое небо. Впрочем, «стоял» было неточным словом. Питер переминался, переносил вес с пятки на носок, теребил край казённой робы, и взгляд его метался по сторонам, задерживаясь на её руках не дольше, чем на вдох.

— Если тут нарушен какой-то… фон, или что тут вообще вместо воздуха, — он сглотнул, — энергия просто не рассеивается. Застревает. Оседает, как… как роса на траве, только…

Он осёкся, дёрнул плечом.

— Ладно, звучит глупо. Но вы поняли, да?

— Перестань.

Ванда шагнула вдоль искорёженного капота. Пепел под подошвой хрустнул — сухо, резко, как ломающаяся кость мелкого животного. Питер поморщился. Звук отдался где-то в висках тупой, саднящей вспышкой, будто хруст раздался не снаружи, а прямо у него в черепе.

— Не пытайся это объяснить, — добавила она, и голос её прозвучал ровно, почти мягко, хотя в этой мягкости не было ни капли тепла. — И уж точно не сейчас.

— Но если я не буду объяснять, — Питер выдохнул рвано, как после удара под дых, — я вообще не понимаю, что делать. Если это… место, система, что угодно — у неё должен быть выход. Всё стремится к равновесию, это же… это базовое. Нужно просто найти, куда отсюда утекает энергия. Сток. Заземление. Хоть что-то.

Он облизнул потрескавшиеся губы.

— Я могу попробовать, — в голосе прорезалось что-то почти умоляющее. — Правда. Если пойму, как тут ведёт себя звук, или почему свет такой… плоский, как на старой фотографии… Я смогу хотя бы… не знаю… уменьшить риск. Хоть немного.

— Здесь нет правил, Питер.

Она произнесла это тихо — не жёстко, не зло, скорее так, как говорят очевидные вещи, которые всё равно приходится проговаривать вслух. Но он вздрогнул, будто она ударила.

— Так не бывает!

Голос сорвался, и Питер сам испугался его громкости. Звук разнёсся над пустырём, не встретив ни единого препятствия, которое могло бы его поглотить. Он шагнул вперёд — и тут же замер, заметив краем глаза, как воздух между ними дрогнул, пошёл рябью, словно поверхность воды, в которую швырнули камень.

— Физика работает везде, — он понизил голос, но слова всё равно звучали лихорадочно, торопливо. — Даже если она тут… покорёженная. Сломанная. Значит, есть константы. Какие-то. Нужно просто понять, какие именно.

И в этот момент мир будто поперхнулся. Ванда увидела это отчётливо, и что-то в животе сжалось холодным узлом.

Питер дёрнулся — и на долю секунды стал двойным: один здесь, настоящий, с расширенными зрачками и приоткрытым ртом; второй — прозрачный, бледный, как отражение в пыльном стекле, — повторял его движение с крохотным, едва уловимым запозданием. Плохо склеенная копия, эхо, отставшее от звука. Пыль у его ног взметнулась и… зависла, не падая, не рассеиваясь, образовав вокруг лодыжки странный, почти правильный шар — будто само пространство споткнулось об него и застыло, не зная, как быть дальше.

— Питер, — Ванда медленно выдохнула, и собственное дыхание показалось ей слишком громким. — Не двигайся.

Она сделала ещё один осторожный шаг. Пепел снова хрустнул, и по лицу Питера пробежала гримаса, будто звук царапнул что-то больное внутри.

— Ты ведёшь себя так, — проговорила она, — будто мы в задаче. В лабиринте из учебника. Будто если достаточно долго думать, где-то обязательно найдётся правильный поворот.

— А если нет? — он хмыкнул, но смешок вышел нервным, дребезжащим. — Что тогда? Просто сидеть? Ждать?

Он обхватил себя руками — жест защитный, почти детский — и посмотрел на Башню Оскорп, которая в этом ракурсе, на фоне гнилого неба, казалась надгробием, вколоченным в небосвод чьей-то безразличной рукой.

— Я не хочу быть… — горло перехватило, и ему пришлось сглотнуть, прежде чем закончить, — мусором. Если я пойму структуру… может, хотя бы пойму, что делать дальше. Это же… уравнение. Очень плохое, очень странное, но…

— Это не уравнение, Питер.

Ванда остановилась, и вместе с ней, казалось, остановилось всё — воздух, свет, само течение секунд. Тишина здесь не была пустотой; она давила, как толща воды над головой ныряльщика, ушедшего слишком глубоко. Место не пустовало — оно прислушивалось. Каждый их шаг, каждый выдох отзывался где-то на горизонте едва уловимой рябью.

— Уравнения решают, — проговорила она, и собственный голос показался ей чужим, плоским, лишённым обертонов. — А это… то, что остаётся после.

Питер открыл рот, готовый возразить, выдать что-нибудь дельное, обнадёживающее, но слова рассыпались, не успев сложиться, и он просто опустил взгляд.

След от его ботинка в серой пыли светился.

Не ярко — скорее болезненно, тем тусклым желтоватым сиянием, каким отливает воспалённая кожа вокруг плохо затянувшейся раны. Пыль по краям отпечатка не осыпа́лась внутрь, не спешила заполнить углубление, будто сама земля не знала, как поступить с этой отметиной, и предпочитала выжидать.

— Эм… — Питер попятился на шаг, и подошва скрипнула, оставляя за собой ещё один тлеющий контур. — Это… это ведь ненормально, да?

Он поднял глаза на Ванду — без истерики, без того звонкого, мальчишеского ужаса, который она ожидала увидеть. Только медленно густеющее понимание: что-то в этом месте отзывается на него, тянется к нему, как пламя к сквозняку.

Ванда не ответила сразу. Она смотрела на светящийся след так, как смотрят на часовой механизм, тикающий под обёрточной бумагой, — не зная, сколько осталось до срабатывания и хватит ли времени отойти.

— Нам нельзя здесь оставаться, — она передёрнула плечом, стряхивая оцепенение, как стряхивают налипшую паутину. — Нужно идти к башне.

Питер отвернулся от собственного следа с той торопливостью, с какой прячут руки в карманы, обнаружив на пальцах что-то чужое и тёмное. Одёрнул мешковатую робу — машинальный, ни к чему не ведущий жест — и уставился вперёд, туда, где над изломанной линией Квинса торчал скелет башни Оскорп: рёбра перекрытий, пустые глазницы этажей, мёртвая вывеска наверху.

— Нам… нам нужно идти, — проговорил он, не оборачиваясь. Голос прозвучал глухо, словно обёрнутый слоем сырого войлока. — Стоять — плохая идея. Очень плохая. Здесь… — рука дёрнулась, пытаясь выхватить из вязкого воздуха подходящее слово, — здесь всё будто сопротивляется. Но если двигаться, оно хотя бы отвечает. Иногда.

Он сделал осторожный шаг, затем ещё один, пробуя поверхность носком ботинка.

— Просто… — слова посыпались быстрее, и в этой торопливости угадывалась попытка заглушить нарастающий гул в собственной голове, — представьте, что это вода. Густая. Не океан — бассейн. В бассейне ведь можно бежать, да? Медленно, нелепо, но можно.

— Питер.

Имя сорвалось с губ почти беззвучно, но в загустевшей тишине этого места оно настигло его спину с весомостью брошенного камня.

Он замер. Не резко, не рывком — напротив, с той преувеличенной осторожностью, с какой ступают по тонкому льду, заранее зная, что каждое лишнее движение может оказаться последним. Когда Питер наконец обернулся, его лицо — бледное, припорошённое серой пылью, выражало нечто среднее между готовностью к обороне и тоскливым ожиданием приговора.

— Что? — Пальцы его непроизвольно стиснули ткань робы на груди, сминая её в кулаке. — Я ничего не трогал. Я даже не… — Слова споткнулись, когда он поймал её взгляд, и голос сполз до хриплого полушёпота. — Вы что-то чувствуете?

Ванда смотрела. Не на вздыбленный асфальт за его плечом, не на лиловые разводы, затянувшие небо подобно старым синякам, — она смотрела на него самого, и в её глазах, обычно подёрнутых тусклой плёнкой давнего горя, теперь проступало нечто иное. Растерянность — но не рассеянная, а острая, почти осязаемая, будто она пыталась вчитаться в текст, напечатанный поверх другого текста.

— Я не уверена, — проговорила она медленно, взвешивая каждое слово на невидимых весах, и Питер заметил, как чёрная копоть на её пальцах едва уловимо мерцает в такт произносимому — или ему только показалось. — Мне кажется… я могу ошибаться.

— В чём именно?

Он подался вперёд, и всё его тело разом натянулось подобно тетиве перед выстрелом, — лопатки сошлись, колени чуть согнулись, вес сместился на носки.

— Потому что если это про… не знаю, про воздух тут или про звук, я могу проверить. Типа… бросить что-нибудь. Камень. Или просто крикнуть.

— Когда ты двигаешься, — перебила она негромко, но в этой мягкости Питер различил что-то, от чего между лопатками пробежал неприятный холодок, — ты… не весь сразу.

Её рука поднялась, очертила воздух вокруг его фигуры — неуверенно, незавершённо, так и не решившись преодолеть последние сантиметры до его плеча.

— Словно ты уже там, — она кивнула куда-то ему за спину, в серую муть на расстоянии нескольких шагов, — а часть тебя ещё здесь. Догоняет.

Питер моргнул. Опустил взгляд на собственные руки — вывернул их ладонями вверх, потом вниз, словно впервые видел, — затем скосил глаза на ноги, на пыльные тюремные сандалии, на асфальт под ними.

— Это… это невозможно.

Слова выскочили слишком быстро, с той наигранной лёгкостью, за которой прячутся, когда земля начинает уходить из-под ног.

— В смысле, звучит невозможно. Даже для этого места. Это просто… задержка. Свет здесь какой-то не такой. Или воздух густой. Что угодно.

И, словно пытаясь убедить скорее себя, чем её, он вскинул руку и резко рассёк ладонью воздух перед собой.

А потом замер.

Рука остановилась, повисла неподвижно, пальцы чуть подрагивали. Но там, где она только что прошла, что-то продолжало двигаться — полупрозрачный, дрожащий силуэт, контур ладони, медленно таявший в сером воздухе, как след от бенгальского огня, как дым от затушенной свечи. Мучительно, непозволительно медленно.

Несколько ударов сердца они оба молча смотрели, как остаточный образ истончается и гаснет.

— Ладно, — выдохнул Питер, и плечи его осели, обмякли, будто из них выдернули стержень. — Окей. Не «что угодно».

— Я не говорю, что это ты, — произнесла Ванда, и голос её странно смягчился, осев до полушёпота. — Я говорю, что мир… не поспевает.

Питер сглотнул — кадык дёрнулся под тонкой кожей, выдавая то, что лицо пыталось скрыть. Сейчас он напоминал школьника, которого вызвали к доске решать задачу, заведомо не имеющую ответа, и учитель это знает, и весь класс знает, и сам он тоже — но всё равно стоит с мелом в руке, потому что сесть на место означало бы признать поражение вслух.

— Тогда пусть старается быстрее, — попытался он улыбнуться, но губы не послушались, а голос сорвался на сухой, царапающий хрип. — Потому что я не умею ходить медленнее, чем думаю.

Шаг назад вышел неловким, почти спотыкающимся — подошва задела что-то в серой трухе, и жестяная банка, невидимая до этого момента, отлетела в сторону, ударившись о бетонный блок.

Но звон пришёл позже.

Питер замер, уставившись в ту точку пустоты, где банка была мгновение назад. Металлический лязг возник с опозданием в полвздоха — словно заблудился где-то по дороге, петляя в складках этого неправильного воздуха, и лишь теперь, спохватившись, догнал своё событие.

— Нет… — выдохнул он, и Ванда увидела, как зрачки его расползлись, съедая радужку. — Нет, так не должно быть.

Он быстро повернулся к ней — резко, по-птичьи, — и во взгляде его плескалось что-то такое, от чего захотелось отвести глаза: не страх даже, а мольба, голая и беззащитная, какая бывает у детей, когда они просят подтвердить, что чудовище под кроватью им только приснилось.

— Вы слышали это тоже, да? Скажите, что вы тоже слышали.

— Слышала, — ответила Ванда сразу, не дав паузе разрастись, не позволив ему провалиться в ту яму, где человек остаётся наедине с собственным рассудком и уже не уверен ни в чём. — Не сразу.

Питер кивнул — часто, отрывисто, — и выдохнул так, будто до этого момента забывал дышать. Её подтверждение, похоже, оказалось единственной ниткой, на которой он ещё держался.

— Тогда это не я схожу с ума, — пробормотал он, машинально проводя пятернёй по слипшимся от пыли волосам. — Это… это место сломано. Или мы в нём сломаны. Или…

Он осёкся — резко, будто язык наткнулся на что-то острое, — и по лицу пробежала тень мысли, которую он не решился выпустить наружу.

— Ладно. Неважно.

— Важно, — возразила Ванда.

Тишина вокруг них изменилась. Ванда ощутила это кожей, затылком — пустота перестала быть просто отсутствием звука и сгустилась во что-то выжидающее, внимательное, как взгляд, который чувствуешь спиной в тёмной комнате.

— Потому что оно реагирует.

— На что?

Ванда не ответила сразу. Она медленно подняла голову к фиолетовому куполу — тучи там, наверху, едва заметно шевельнулись, словно что-то огромное, погребённое за ними, перевернулось во сне.

— На движение, — сказала она наконец, подбирая слова осторожно, как подбирают осколки голыми руками. — На шум. Даже не звук — что-то другое.

Пауза. Ванда искала слово, которое объяснило бы и не напугало их обоих до конца.

— Ты очень… заметный, Питер.

— Простите, — вырвалось у него мгновенно, на чистом рефлексе, с той нелепой подростковой вежливостью, которая здесь, посреди этого кладбища, звучала почти кощунственно — как «спасибо» официанту в горящем ресторане. — Я не специально.

Ванда посмотрела на него — на пыль в спутанных волосах, на ободранное плечо, на пальцы, которые всё ещё подрагивали, — и уголок её губ дрогнул. Улыбка вышла короткой, горькой, как привкус хины на языке, и тут же погасла.

— Я знаю.

Низкий, утробный гул прокатился по кварталу — не столько звук, сколько вибрация, которую тело улавливало раньше ушей: она поднималась от подошв, проходила сквозь кости голеней и оседала где-то в грудине тяжёлым, ноющим давлением. Мелкий щебень на растрескавшемся асфальте задрожал, подпрыгивая в такт невидимому пульсу, словно крупа на туго натянутой мембране.

Питер дёрнулся, ладонь метнулась к виску — пальцы вдавились в кожу так, будто он пытался вычерпать боль физическим усилием. Лицо его на мгновение исказилось, челюсть сжалась до белых желваков.

— Ладно, — выдохнул он, бросив короткий взгляд на Башню; та, полускрытая пылевой дымкой, казалась теперь не ближе, чем полчаса назад, — словно горизонт, который отступает с каждым шагом. — Это уже не просто «поле», да? Это… это что-то с намерением.

Ванда шагнула к нему, преодолевая то внутреннее сопротивление, которое всегда возникало, когда нужно было первой протянуть руку, и взяла его ладонь в свою. Пальцы её, перепачканные тёмными разводами — следами магии, которая никогда не смывалась до конца, — были ледяными, почти неживыми на ощупь, но Питер не отдёрнулся. Напротив — сжал чуть крепче, как сжимают поручень в вагоне метро, когда поезд резко тормозит.

— Не думай об этом сейчас, — сказала она негромко, почти в сторону. — Просто… удерживай шаг.

Его ладонь мелко подрагивала в её руке — та нервная, неконтролируемая дрожь, которую не спрячешь, как ни старайся.

— Я пытаюсь, — ответил он тут же, слишком быстро, словно боялся, что пауза даст ей повод усомниться. — Но если я перестаю думать, всё становится… громче.

Ванда кивнула, приняв это без расспросов и без утешений — просто как факт, с которым придётся работать.

— Тогда думай о самом простом. О том, что делаешь прямо сейчас. Шаг. Выдох. Подошва на земле.

Питер выпустил воздух сквозь стиснутые зубы — медленно, с присвистом, будто стравливал давление из перегретого котла. Взгляд его скользнул куда-то в сторону, мимо неё, в ту точку пространства, где несколько минут назад ещё стояло здание. Теперь же там зияла пустота.

— А если это я? — спросил он, не поворачивая головы. — Если оно реагирует …имено на меня?

Ванда проследила за его взглядом. Края пустоты слегка дымились — или ей только казалось.

— Тогда это про несовпадение, — сказала она наконец, подбирая слова с осторожностью.

Питер хмыкнул — коротко, без тени улыбки, одними губами.

— Класс. Я несовместим с реальностью.

— С этой, — уточнила она. И добавила тише, почти про себя. — Не со всеми.

Гул над головой сгустился, опустился ниже — из далёкого рокота превратился в давящий, обволакивающий бас, от которого зудело в переносице. Пыль у их ног дрогнула, потянулась куда-то вбок, будто её тянуло сквозняком, которого не было.

Питер замер — всем телом, разом, словно в него воткнули невидимый штырь.

Ванда ощутила это прежде, чем увидела: его пальцы в её ладони стали чужими, ледяными, будто кровь отхлынула куда-то вглубь, прячась.

— Просто иди, — проговорила она, почти не разжимая губ. Голос вышел ровнее, чем она рассчитывала, и это маленькое враньё придало ей устойчивости. — Ровно. Медленно. Не ускоряйся.

Пальцы её сомкнулись чуть крепче и мягко потянули вперёд, задавая ритм, который его сбившееся дыхание само не в силах было найти.

Шаг. Ещё шаг. Ещё.

Ванда удерживала заданный ритм — ровный, размеренный, почти изматывающий своей монотонностью, — и Питер подчинился ему автоматически.

Асфальт под ногами оставался всё тем же: выжженным до цвета старой кости, испещрённым глубокими трещинами, из которых, подобно обломанным рёбрам, торчали прутья арматуры. Металл в этом мёртвом ландшафте казался оголёнными нервами города — нервами, которые всё ещё помнили боль, хотя тело давно остыло. Остовы машин громоздились вразброс, железные скелеты, выброшенные на берег волной, которую никто не видел, застывшие в случайном, нелепом хаосе, словно их расставлял капризный ребёнок-великан. Тишина не отступала, но природа её изменилась. Она больше не была пустотой, отсутствием; теперь она ощущалась как нечто плотное, сгустившееся, почти осязаемое — внимание, затаившее дыхание.

Питер шёл первым, и в его походке подростковая неуклюжесть странно уживалась с собранностью. Он по-прежнему проверял поверхность носком ботинка, прежде чем перенести вес, — опасаясь, что серая труха под ногами может в любой миг обернуться провалом, — по-прежнему менял траекторию, если излом улицы казался ему подозрительным. Однако к этому привычному напряжению добавилось нечто новое: едва уловимая, дезориентирующая заминка между желанием и действием. Он чувствовал её всем телом — суставами, кожей, позвоночником: команда уходила из головы, но руки и ноги откликались с крохотным, почти неразличимым запозданием, будто он двигался сквозь невидимый кисель. От этого к горлу подкатывала тошнота, а в груди поселилось тянущее, муторное ощущение — словно не один он шагал по этой улице, а рядом, чуть позади, плелась его собственная тень.

А потом мир начал меняться — исподволь, словно пробуя границы дозволенного.

Сначала это коснулось цвета. Серый асфальт впереди утратил монолитность: он посветлел, но не так, как светлеет камень под солнцем, — солнца здесь не было, — а изнутри, будто под коркой пепла проступило что-то живое. В трещинах, где секунду назад чернела лишь сажа, замерцал приглушённый, почти робкий зелёный оттенок. Он выглядел осторожным, застенчивым.

Питер замедлился, и движение воздуха от его остановки в этой тишине показалось чем-то вроде вздоха.

— Стоп, — сказал он негромко, не оборачиваясь. Взгляд его упёрся в асфальт — пристальный, напряжённый, будто он пытался разглядеть в трещинах нечто, недоступное обычному зрению. Зелёное пятно оставалось неподвижным: не пульсировало, не колыхалось, не откликалось на их присутствие — просто было, занимая пространство с тихим, безразличным упрямством.

— Хлорофилл, — произнёс он почти шёпотом. — Или очень хорошая имитация.

Он медленно поднялся, и собственный рост казался ему теперь чем-то лишним — слишком заметным, слишком уязвимым на фоне этой пустоты. Сделав ещё несколько шагов, он почувствовал, как мир вокруг дал трещину.

Первым изменился запах. Сухая, стерильная пустота, отдававшая озоном и застарелым железом, расступилась, и сквозь неё просочилось что-то влажное, тёплое, почти осязаемое. Не свежесть живого леса — скорее выцветшая память о ней: тяжёлый дух прелой листвы, испарения земли после долгого ливня, прохлада тени под кронами в разгар полудня. Запах накрыл их, как невидимый купол, от которого некуда было деться.

Питер втянул воздух и тут же поморщился — под этой сладостью угадывалось что-то гнилое.

— Это неправильно, — голос его дрогнул. — Здесь ничего не движется. Ни ветра, ничего. Запах не должен так держаться.

Ванда остановилась в нескольких шагах позади. Тело отреагировало раньше, чем голова успела понять: накатило головокружение, а под рёбрами разлилось тяжёлое, давящее ощущение. Магии она не чувствовала. Ни искр, ни привычного гула где-то на краю сознания — только нарастающая свинцовая тяжесть в костях.

— Питер, — сказала она, и собственный голос удивил её ровностью, хотя горло сдавило так, что дышать приходилось через усилие. — Не подходи ближе.

Он не ответил. Взгляд его упёрся в то, что открывалось впереди, и Ванда, проследив за ним, почувствовала, как что-то холодное шевельнулось в животе.

Там, где улица должна была упереться в бетонные завалы, зеленел кусок парка. Несколько деревьев с нетронутыми кронами, уцелевшая дорожка, скамейка, стоящая так ровно, будто её выставляли по линейке. Трава под скамейкой — слишком густая, слишком равномерно изумрудная, без единой проплешины, без единого сорняка.

Центральный парк. Вырезанный из контекста, лишённый всего, что должно было его окружать. Безупречный — и именно поэтому фальшивый, как декорация в витрине похоронного бюро.

Питер начал обходить участок по широкой дуге, не заступая на траву, пристально следя за границей — там, где мёртвый серый асфальт соприкасался с этой нахальной, вызывающей зеленью. Присев, он наклонился к самой кромке, почти касаясь ладонью поверхности, изучая невидимый барьер между одним миром и другим.

— Замкнутое, — проговорил он тихо, что прозвучало скорее как попытка удержаться за что-то знакомое. — Света нет. Ничего нет. Трава не должна расти без света. Значит, либо он где-то спрятан, либо… это не трава.

Он выпрямился.

— Это не уцелело. Это сюда вшили. Как заплатку на дыру.

Ванда покачала головой — медленно, будто само движение давалось ей с трудом. Невидимые границы этого места давили на неё со всех сторон, и с каждой минутой стены сжимались теснее. Чернота на кончиках пальцев отозвалась тупой, ноющей пульсацией.

— Мне здесь плохо, — сказала она, не пытаясь подобрать слова поточнее. — Как будто… место слишком плотно закупорено. Нет воздуха.

Питер кивнул, принимая её слова как ещё один параметр задачи, у которой, возможно, не существовало решения. Он сделал осторожный шаг вперёд и коснулся края скамейки — едва-едва, самыми подушечками пальцев, так пробуют воду, не зная, обожжёт ли она или окажется ледяной.

И тогда иллюзия дала трещину.

Сначала изменения были почти незаметны: трава подёрнулась рябью, как изображение на старом телевизоре с расшатанной антенной. Затем края листьев начали ломаться, превращаясь в жёсткие, угловатые формы, лишённые какой-либо природной мягкости. Цвет — та самая зелень, которая минуту назад казалась живой, — стал вымываться, отступая к краям, словно кто-то невидимый тёр картину грубым школьным ластиком, оставляя после себя лишь серые разводы.

— Назад, — быстро сказал Питер. — Края не держатся. Вот, смотрите.

Он указал на основание деревьев. Там земля расползалась слоями, как отсыревшая штукатурка, обнажая под декоративной зеленью серую, шершавую подкладку Пустоты — торчащую арматуру, полые структуры, которые никогда не предназначались для человеческого взгляда. Изнанка, вывернутая наружу.

Пространство начало схлопываться с тошнотворным звуком — так сминается в кулаке бумажный пакет. Скамейка неестественно вытянулась, её ножки ушли в землю, которая вдруг сделалась жидкой и податливой. Деревья теряли объём, превращаясь в плоские картонные декорации, и что-то невидимое мяло их, рвало, комкало, как ненужный реквизит после спектакля.

Ванда шагнула вперёд, повинуясь инстинкту, и подняла руки, пытаясь сдержать обрушение, раздвинуть границы хотя бы на секунду, дать Питеру время выбраться из зоны распада.

Но магия в этом месте больше не слушалась её намерений. Алый импульс сорвался с ладоней неуправляемым ударом — слишком тяжёлым, слишком грубым. Он врезался в хрупкую структуру аномалии, и пространство, не выдержав двойного давления, лопнуло. Не рассыпалось — именно лопнуло, с оглушительным хлопком, как лопается воздушный шар у самого уха.

Их выбросило наружу.

Удар о землю оказался жёстким и дезориентирующим. Питера несколько раз подбросило на неровностях разбитого асфальта, пока он не врезался плечом в остов старого такси. Воздух вышибло из лёгких одним комом, мир сузился до точки, а затем взорвался белым шумом и звоном. Он застонал, прижимая руку к боку, чувствуя, как острая, пульсирующая боль растекается по рёбрам.

Первый вдох вышел рваным, со свистом, будто воздух приходилось протаскивать сквозь забитое сито, — и когда Питер наконец разлепил веки, зелени больше не было. Ни парка, ни травы, ни той странной, неуместной тишины, которая пахла влажной землёй. Только всё тот же мёртвый Нью-Йорк, только теперь он казался ближе — руины словно придвинулись на полшага, пока они лежали оглушённые, и воздух погустел, сделавшись вязким, неохотным.

Питер сначала упёрся ладонью в асфальт, потом подтянул под себя колено, которое мелко дрожало и никак не хотело держать вес. Тыльной стороной ладони он стёр кровь с разбитой губы — та уже подсыхала, стягивая кожу, — и усмехнулся. Звук получился хриплый, почти бесцветный.

— Забавно, — сказал он, глядя туда, где секунду назад рос парк. — Место, которое забыло, что его должны были стереть, оказалось самым опасным.

Ванда не ответила. Она стояла неподвижно, опустив взгляд на собственные руки: чернота доползла почти до запястий, и пальцы на её фоне казались чужими, словно приставленными к телу по ошибке.

Где-то в глубине застывших кварталов что-то сдвинулось — не звук, скорее ощущение, будто огромный, неповоротливый механизм долго искал нужное положение и наконец нашёл его со сухим щелчком.

Питер поднялся на ноги в два приёма: сначала на колено, с короткой паузой, потом — полностью, словно проверяя, согласится ли тело снова признать вертикаль допустимым состоянием. Боль в боку никуда не делась, но и не усилилась. Она просто была — глухая, плотная, встроенная в каждый выдох как постоянный фоновый шум, на который перестаёшь обращать внимание, но который всё равно съедает силы.

Они двинулись дальше без слов.

Город сомкнулся вокруг них заново. Вроде и не изменился ни на йоту и всё же стал другим. После того, что они видели в парке, Нью-Йорк перестал быть просто мёртвым — он сделался упрямым. Руины больше не выглядели следствием катастрофы — скорее её продолжением, застывшим в бесконечной фазе «после», которая никак не желала смениться чем-то иным.

Они шли через нагромождения мусора. Куски эстакад, спутанные кабели, осколки бытовой техники, ржавые контейнеры, обломки рекламных щитов — всё перемололось в один неразличимый слой.

Питер шагал осторожнее, чем прежде. Не из страха — из чего-то похуже: из утраты автоматизма. Движения оставались точными, но в них больше не было прежней лёгкости, того бездумного доверия собственному телу, которое позволяло действовать раньше, чем успеваешь подумать. Теперь он думал — и каждый раз обнаруживал пустоту там, где раньше сам собой возникал ответ.

Ванда держалась рядом, не опережая и не отставая. Она больше не смотрела по сторонам; она смотрела на него — на то, как он дышит, как непроизвольно сжимает и разжимает пальцы, как его плечи чуть подаются вперёд, будто он идёт против ветра, которого здесь не было.

Он остановился — не резко, без видимой причины. Просто не сделал следующий шаг.

Тело среагировало первым — раньше, чем мысль оформилась во что-то членораздельное. Что-то в груде металла впереди выбивалось из общей картины, хотя, если вдуматься, выбиваться было не во что: здесь всё лежало вповалку, без системы. И всё же этот кусок смотрелся иначе. Слишком аккуратно вписанный в беспорядок. Линия изгиба. Угол падения. То, как тусклый свет — если это вообще годилось называть светом — обтекал поверхность, не цепляясь.

Питер смотрел дольше, чем следовало.

Дыхание у него сбилось — чуть заметно, на полтакта, но Ванда уловила. Он шагнул в сторону, меняя ракурс, и тут же поморщился: бок напомнил о себе короткой, злой вспышкой боли. Металл впереди был тёмный, матовый, испещрённый царапинами. Не сломан, не разорван — смят, будто кто-то стиснул его в кулаке, не потрудившись рассчитать силу.

Понимание пришло не вспышкой. Скорее осело, как пыль на подоконник.

Крыло.

Не целое, не рабочее, не опасное. Обломок. То, что осталось от конструкции, которую Питер знал слишком хорошо, чтобы спутать с чем-то ещё. Читаурийский сплав, характерная насечка сегментов, чужая, нездешняя логика сборки.

Ближе он не подошёл.

Просто стоял, давая воспоминанию побыть рядом, не пытаясь ни оформить его в слова, ни прогнать. В голове не всплыло ни одной законченной картинки — только ошмётки: гул двигателей, резкий запах горючего, ощущение удара, пришедшего слишком близко. И поверх всего — понимание, неуместное, но отчётливое: тогда металл ломался с сопротивлением. Здесь же его будто не заметили.

— Здесь… — начал Питер и осёкся. Кашлянул, словно слово застряло где-то на полпути, и закончил ровно, почти без выражения. — Нам лучше не задерживаться.

Фраза не имела прямого отношения к находке. В том-то и была правда.

Ванда не стала смотреть на крыло. Она смотрела на него — на то, как он чуть горбится, как переминается с ноги на ногу, как взгляд скользит поверху, ни на чём не задерживаясь, словно он боялся: сфокусируешься — и увидишь больше, чем сможешь переварить.

Она чувствовала это место иначе, чем давешний «оазис». Здесь ничего не давило, не выворачивало, не гудело под кожей. Это был след — холодный, высохший, давно застывший. Как старый шрам: болеть перестал, но форму тела изменил навсегда.

Пустота не демонстрировала им обломок — просто не позаботилась его убрать. Вибрация пришла без предупреждения: короткое, утробное содрогание, прокатившееся по земле и металлу. Мусор под ногами едва заметно сместился, пыль приподнялась и тут же осела обратно, не найдя ветра, который мог бы её подхватить.

Питер дёрнулся раньше, чем успел подумать, — то самое чутьё, которое он так и не научился объяснять словами, ударило в затылок тупой иглой. Сердце подскочило к горлу, мышцы спины напряглись сами собой, готовя тело к прыжку, к уклонению, к чему угодно. За спиной, он мог бы поклясться, что-то было.

Он развернулся.

Ничего. Тот же город, те же руины. И всё-таки что-то неуловимо сдвинулось.

— Ложная тревога, — выдохнул он, не опуская плеч. — Или нет. Просто не понял, откуда.

Он сделал шаг вперёд — намеренно, упрямо, дабы доказать себе, что ноги ещё слушаются. Ванда двинулась следом, не задавая вопросов.

Смятое крыло осталось позади, теряясь среди прочего хлама, утрачивая очертания и превращаясь в рядовой обломок — один из тысячи. Питер отвернулся от него резко, почти дёрнувшись, и зашагал вперёд, не оглядываясь. Подошвы тюремных ботинок выбивали из пыли глухой, ватный звук. Он шёл сутулясь, спрятав ладони в слишком длинные рукава робы, — и тишина вокруг снова загустела, сделавшись вязкой, как схватывающийся бетон.

Несколько кварталов спустя городская застройка окончательно потеряла рассудок. Викторианский особняк из красного кирпича врос боком в стеклянный офисный центр; кусок детской площадки — пластиковая горка, качели, застывшие в верхней мёртвой точке, — нависал над провалом, из которого тянуло сырым, погребным холодом. Питер старался не смотреть вниз.

— Вы же из Европы, да?

Голос прозвучал выше, чем он рассчитывал, и Питер поморщился, но не обернулся. Ванда видела, как напряглись его плечи под мешковатой тканью, как пальцы, спрятанные в рукавах, сжались в кулаки.

— Из Заковии, — ответила она после паузы, глядя на его затылок, на пыль, которая под его шагами начинала слабо мерцать тем самым нездоровым желтоватым светом.

— Красиво, наверное. Горы там, всё такое. — Он запнулся о погнутый дорожный знак, коротко выругался себе под нос и тут же продолжил, — Нью-Йорк — он другой. Он как из кубиков собран. Если ты вырос в Квинсе, ты знаешь каждый угол. Я мог закрыть глаза и дойти от дома до школы, просто считая трещины в тротуаре. Тридцать семь до перекрёстка, потом поворот, потом ещё двадцать две до входа. — Он помолчал. — А здесь я не могу считать. Трещины меняются.

Гора выросла посреди улицы несуразным спрсованным пластом. Выпотрошенные телевизоры с лопнувшими кинескопами, обрывки рекламных щитов, почтовые ящики, сплющенные так, будто кто-то сжал их в кулаке. Питер остановился, заложив руки в карманы робы, и некоторое время просто смотрел.

— Это всё как пазл, который собирали без картинки, — он кивнул на фрагмент кирпичной кладки, торчащий из переплетения ржавого железа. — Вот это — кусок библиотеки с Сорок второй. Я там с Недом… неважно. А под ней — часть эстакады из Бруклина. Они не должны лежать рядом, мисс Максимофф. Это как… как если бы Вселенная просто сбросила сюда всё, что не смогла переварить.

Ванда подошла ближе, но смотрела не на мусор. Она смотрела на то, как Питер на мгновение раздвоился: его силуэт — прозрачный, чуть запаздывающий — застыл в паре шагов позади, прежде чем мягко втянуться обратно, как тень, которую дёрнули за нитку.

— Ты узнаёшь это место, — сказала она. Интонация не предполагала вопроса.

— Пытаюсь.

Питер провёл большим пальцем по ладони — коротким, почти незаметным движением.

— Это как когда точно знаешь, что вещь твоя, а она вдруг ведёт себя неправильно.

Он кивнул на груду обломков.

— Мой дядя говорил, что вещи просто так не рассыпаются. Если что-то развалено вот так, значит, по нему прошлись не один раз. А здесь… — выдох, короткий и сухой, — здесь будто не знали, откуда ударить, и били сразу отовсюду.

Он двинулся дальше, огибая завал. Ванда пошла следом. За углом улица обрывалась, открывая небольшую площадь, заваленную остовами школьных автобусов — жёлтая краска на боках облупилась и посерела, словно автобусы простояли здесь ни одно десятилетие.

Питер остановился так резко, что Ванда едва не ткнулась ему в спину.

Прямо перед ними, среди серого крошева и скрученного металла, стояло здание — вернее, то, что от него осталось. Жёлтый кирпич, широкие окна с частым переплётом, козырёк над входом, под которым когда-то, должно быть, толпились подростки с рюкзаками. Ванда узнала бы эту архитектуру даже без подсказки: типовая американская школа, какие показывают в фильмах про выпускные балы. Только фасад был распорот сверху донизу, обнажая этажи, как вскрытый живот — рёбра и внутренности. Парты висели на краю провала, грифельная доска болталась на одном гвозде, а на уцелевшем куске стены кто-то когда-то повесил плакат с таблицей Менделеева — теперь от него остался лишь выгоревший угол.

— Мидтаун…

Питер не шелохнулся. Стоял, глядя на скелет собственной школы, и Ванда заметила, как побелели костяшки его сжатых кулаков, как мелко задрожала линия плеч под грязной тканью робы. Воздух вокруг него словно бы сгустился, стал плотнее. Что-то в этом месте отзывалось на его присутствие, как камертон отзывается на верную ноту.

— Мой шкафчик был вон там, — он вытянул руку, указывая в пустоту, где прежде, надо думать, тянулся коридор. Пальцы чуть подрагивали. — Я оставил там кроссовки. И домашку по биологии.

Голос сорвался на последнем слове, и Питер замолчал, сглотнув.

— Питер. — Ванда шагнула к нему, чувствуя, как чёрная копоть на кончиках пальцев начала пульсировать тупым, назойливым теплом. — Тебе не стоит заходить внутрь.

— Я просто хочу посмотреть, — отрезал он, не оборачиваясь, — Если школа здесь… может, тут есть кто-то ещё? Нэд, или Лиз, или… — Он запнулся, втягивая воздух сквозь зубы. — Может, всё это — просто очень долгий, очень плохой сон?