Кипелов при дворе царя Ивана Грозного (джен)

«Пришла пора действовать», — это была его первая мысль после пробуждения. Сколько он проспал? Кажется, что очень много. Валерий медленно открыл глаза и несколько мгновений смотрел в сводчатый потолок гостевых палат, припоминая события бурного вечера. Пир прошёл благополучно, очень благополучно. Он жив и не брошен в темницу, а значит настало время переходить к делу. За окнами уже давно царила пасмурная серость дня; мутный, тусклый свет едва просачивался сквозь слюдяные стекла, окрашивая комнату в бледные, унылые оттенки, лишённые тепла и уюта.

Кипелов приподнялся на постели и на мгновение замер, прислушиваясь к тишине покоев. Взгляд его устремился к невзрачной поясной сумке, небрежно брошенной на лавку у кровати. Валерий знал: там, среди нехитрых дорожных вещей, укрывался хрустальный шар, который доверил ему князь Радомыслов. Этот таинственный предмет был его единственной нитью связи с опальным магом, единственным ключом к разгадке мрачной тайны вампира, облюбовавшего Александровскую слободу. Сердце учащённо забилось, когда он медленно, осторожно потянулся к сумке, предвкушая предстоящий контакт с неведомым. Но именно в тот момент, когда его пальцы уже почти коснулись прохладной поверхности сумки, тяжёлая дверь светлицы распахнулась, заставив Кипелова вздрогнуть и резко отдёрнуть руку.

На пороге появился окольничий Бутурлин. Его взор был как обычно холодным и надменно оценивающим.

— Доброго утра, — нарочито едко произнёс Бутурлин, смерив Валерия взглядом. — Или скорее уже доброго полудня?

Кипелов неспешно взял сумку и так же неторопливо положил её за кровать.

— И тебе день добрый, Дмитрий Андреевич, — сухо отозвался он, вставая с постели и расправляя плечи.

Бутурлин шагнул внутрь светлицы, заложил руки за спину и, слегка наклонив голову набок, произнёс с натянутой улыбкой:

— Хочу поздравить тебя, Валерий. Ты блестяще исполнил свою задачу: расположил к себе царя. Песня пришлась ему по сердцу. Государь пребывал в великом восторге и дивился твоему дарованию.

В голосе окольничего звучали нотки желчи и лёгкой досады. Валерий ответил коротким кивком, не добавив ни слова.

Бутурлин криво улыбнулся уголком рта и продолжил, уже серьёзнее:

— Однако не подобает расслабляться. Вновь заволокло небеса тучами. Ночь предстоит безлунная. Весьма вероятно, что поднимется метель либо сильный снегопад.

Окольничий сделал паузу и, сузив глаза, добавил:

— Упырю такие ночи особенно по душе. Он выходит на охоту именно тогда, когда темно, непроглядно, и свежий снег укрывает его следы.

— И что же ты предлагаешь? — спокойно спросил Валерий, скрестив руки на груди.

Бутурлин выдержал паузу. Казалось, что он сдерживает накопившееся раздражение и подбирает слова.

— Караулы усилены, — на выдохе ответил Бутурлин. — Всюду рыщет стража. Крепость патрулируют исключительно тройками, не разделяясь. Но не ведаю я, скольких упырь зараз одолеть способен. Одного? Двоих? Али целый десяток? А что до предложений, — окольничий резко повернулся и шагнул ближе, глядя Валерию прямо в глаза, — так это ты должен предлагать решения. Ты демоноборец и защитник Москвы. Не так ли?

Он остановился совсем близко, будто желая лучше разглядеть реакцию Кипелова.

— Надеюсь, ты репутацию свою не посрамишь и явишь хоть какое-то содействие в поимке упыря, вместо того чтобы коротать дни в уютных покоях да храпеть до обеда, — резко сказал Бутурлин. — Будь наготове, Валерий! Будь наготове!

Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел, громко хлопнув дверью.

Оставшись один, Валерий тяжело вздохнул и нахмурился. Видимо, у Бутурлина нет никаких надежд на поимку вампира собственными силами, раз он устраивает такие истерические визиты. Он боится, определённо боится. Больше того — он в ужасе.

У таких людей, как Бутурлин, всегда бывает четкий план действий. Но теперь, когда угроза оказалась сверхъестественной и не укладывалась в привычные рамки, окольничий находился в растерянности. Он не язвил, он по-своему молил о помощи, но, к сожалению, не умел этого делать нормально.

Кипелов бросил взгляд на дверь, которую только что захлопнул за собой окольничий, и снова убедился, что в светлице не было ни малейшего намёка на замок, засов или хотя бы простую щеколду. Такая мелочь запросто могла стоить ему жизни. Использовать хрустальный шар днём означало подвергнуться огромному риску: достаточно лишь одного случайного взгляда, одного любопытного посетителя, и обвинение в колдовстве стало бы неминуемым. Валерий представил себе, как кто-нибудь из многочисленных гостей или слуг открывает дверь в самый неподходящий момент, застав его над шаром. От этой мысли стало не по себе, и он крепко сжал кулаки, заставляя себя не торопить события. Днём коридоры палат кишат людьми, каждый из них может оказаться свидетелем, а затем и доносчиком.

«Нужно дождаться вечера», — решил Валерий. Меньше света — меньше шастающих.

Он надел свои утеплённые доспехи, привычно закрепил поясную сумку на правом бедре и вышел на гульбище. После разговора с Бутурлиным хотелось вдохнуть свежего воздуха, очистить мысли.

На улице его встретила отвратительная серая хмарь, стёршая все краски города. Мерзкая, сырая погода, лишившая день радостного солнца. Мир походил на скучную гравюру и мелкий колючий снег раздражал кожу, усиливая дискомфорт. Валерий спустился вниз после чего неспешно направился в сторону торговой площади. Собственные мысли сжирали его.

Вскоре Валерия отвлёк отдалённый шум, неясный, приглушённый множеством строений. Кипелов остановился, вслушиваясь: казалось, где-то в направлении Успенского монастыря собралась огромная толпа. Выкрики перекрывали даже гомон близлежащей торговой площади.

Звуки перемешивались и отражались от зданий, создавая тревожную какофонию, в которой было неясно — радость это или гнев, тревога или восторг. Сердце Валерия забилось быстрее, любопытство быстро переросло в настороженность. Он ускорился, шагая через неровности замёрзшей улицы и стремясь как можно скорее понять, что же так встревожило мирный народ слободы.

Подойдя ближе, Валерий увидел, что возле колокольни действительно собралось много людей. Народ, задрав головы вверх, смотрел на что-то в вышине. Валерий нахмурился, невольно замедляя шаг, и, следуя общему направлению взглядов, медленно поднял глаза к вершине колокольни. Сердце его пропустило удар, и он замер, как вкопанный.

На самом краю колокольной звонницы, слегка покачиваясь, стоял Никитка. Тот самый Никитка, простой, но увлечённый мальчишка-ремесленник. За спиной его было закреплено нечто, что ещё недавно казалось лишь детской забавой: крылья, теперь значительно усовершенствованные, дополненные широким хвостом из того же самого шёлка. Поняв безумную затею мальчика, Валерий почувствовал неподдельный ужас.

Он отчётливо видел, как Никитка глубоко дышит, собираясь с духом, готовясь испытать своё творение в полной мере. Валерий схватился за голову, осознавая свою невольную роль в этой истории. Он ведь просто набросал эскиз хвоста на стене, не ожидая, что сорванец решится испытать его именно здесь, на высочайшей точке Александровской слободы. Он думал, что мальчишка будет просто играть — прыгать с низких сараев, с собственной лачуги, в конце концов! Ох уж эти подростки! Если нырять, то в Марианскую впадину, если прыгать, то с небоскрёба!

Это был не блеф. Глаза Никитки горели уверенностью, беззаветной верой в своё творение. Он расправил плечи, отчаянно глядя в небесную даль, явно готовясь стать её частью. Из толпы вдруг раздался крик, отчаянный и жалобный:

— Никитушка! Не глупи! Люк отопри и спустись, Бога ради! — Женщина, тучная и запыхавшаяся, протискивалась сквозь людскую массу, умоляя мальчишку одуматься. Валерий узнал её — это была мать Никитки, та самая, что не так давно пыталась отобрать у сына дорогой шёлк.

— Не страшись, матушка! — дерзко крикнул Никитка в ответ, голос его был звонким и уверенным, — Всё у меня сладится! Взлечу назло кручине, назло постылым одинаковым дням, на зло всем глупым завистникам с рынку! Нехай ведают, что и так можно! Нехай зрят, что я прав был!

Валерий рванулся к колокольне, преодолевая толпу, стремясь успеть, пытаясь предотвратить эту безумную затею, но было уже слишком поздно. Никитка резко оттолкнулся от края, бросаясь вперёд, навстречу ветру и судьбе.

Толпа ахнула, кто-то закрыл глаза, кто-то молитвенно заломил руки. Валерий же смотрел, не смея моргнуть, не дыша, поражённый чудом, разворачивающимся перед ним. Никитка не падал. Конструкция держала его, уверенно скользила по воздуху, планировала, унося мальчика прочь за крепостную стену, вдаль, за пределы крепости.

Толпа взорвалась ликованием, приветствуя невероятный исход. Лишь мать Никитки продолжала стоять, охваченная ужасом, зажав руками рот. Валерий шумно выдохнул, только сейчас осознав, что всё это время не смел дышать.

Но ликование быстро сменилось тревогой:

— Куда он полетел? — раздалось из толпы.

— Не расшибся ли он?

— Вдруг угодил на тонкий лёд реки?

Шум нарастал, и Валерий чувствовал, как тревога с прежней силой охватывает собравшихся. Внезапно громкий, властный крик прорезал гомон:

— А ну, тихо!

Толпа мгновенно замолкла. Валерий обернулся и увидел, как от царского дворца широким, решительным шагом приближается Иван IV, сопровождаемый своей охраной. Лицо его было сурово и взволнованно одновременно.

— Что за галдёж возле дома Божьего? — строго спросил он.

На краю людского сборища Царь заметил Валерия и, явно узнав его, спросил:

— Ты! Изъясни мне, что здесь стряслось?

Валерий, не смея стушеваться, коротко и ясно рассказал про чудесное изобретение Никитки и его дерзкий прыжок с колокольни.

— Смелый мальчишка, — хмыкнул царь. — Расшибся, небось... Ну, посмотрим... может и не всё так плохо, как думается... Коней седлать! — повелительно бросил он охране. Затем, повернувшись к Валерию, добавил:

— Ты со мной, певец. Тебе не привыкать быть спасателем. Вместе и сыщем сорванца. Хоть какая-то забава в этот хмурый день.

Вскоре конюхи, суетясь и торопясь, подвели коней. Изо рта животных вырывался густой пар, растворяясь в морозном воздухе. Валерий, пристально оглядев лошадей, решительно указал на вороного, высокого и крепкого жеребца, в гриве которого запутались снежинки.

— Скорее! — приказал Иван Васильевич, взмахнув рукой.

Царь первым пришпорил своего коня, и всадники, вслед за государем, стрелой вылетели за пределы Александровской слободы. За царём мчался Валерий, за ним — несколько вооружённых стрельцов. Под копытами хрустел снег, лошади неслись легко, словно в свободном полёте.

За воротами, едва лишь оказавшись на открытом пространстве, Валерий уверенно указал направление:

— Вон туда он полетел, государь!

Они устремились к пролеску возле реки, где дорога узкой лентой вилась среди покрытых инеем кустов и деревьев, которые почти сливались с белоснежной крепостной стеной. Колючий снег жалил лица, заставляя глаза слезиться.

Едва всадники приблизились к зарослям, как навстречу им, робко ступая и с трудом удерживая равновесие, вышел Никитка. Крылья за его спиной были целы, хоть и зацепили с собой несколько ветвей. Видимо, приземление прошло сравнительно удачно.

Заметив царя, Никитка побледнел и, едва не упав, торопливо начал кланяться. Огромные крылья и хвост мешали ему, заставляя выглядеть довольно неуклюже.

— Простите, государь-батюшка! Простите меня, грешного! — причитал он, дрожа от страха. — Не хотел я вас отвлекать от дел важных!

Иван Васильевич с мрачным любопытством подвёл коня ближе, осматривая причудливую конструкцию. Его взгляд скользил по деревянным креплениям, шёлковым полотнищам и кожаным ремням, с каждой секундой становясь всё более суровым и холодным. Лицо царя постепенно темнело, будто тень гнева ложилась на него изнутри, и, не сдержав ярости, он резко вскинул голову, заглушив своим громовым голосом слёзные причитания испуганного Никитки:

— Человек не птица — крыльев не имеет. А если кто дерзнёт прилепить к себе крылья — против естества поступает. То не Божье промышление, то дело бесовское! За такую дружбу с нечистым следует тому выдумщику голову отсечь, тело его, как пса смердящего, свиньям на съедение отдать! А саму выдумку, творение дьявольское, по окончании Божественной Литургии — сжечь огнём очищающим!

Охрана царя, будто по сигналу, тут же извлекла мечи из ножен, и в глазах Никитки застыл ужас. Валерий понял — ещё миг, и произойдёт непоправимое.

— Государь, помилуйте! — вскричал Кипелов. От услышанной дикости он на миг забыл о собственной безопасности. — Я вчера говорил с Никиткой, и тот мне сказал: крылья эти он сделал не ради забавы, а чтобы наши воины могли над стенами взлетать и врага сверху поражать. Разве помыслы о защите Отечества бесовские? Разве те, кто дали войску нашему пушки, порох и пищали, не заслужили похвалы вместо кары?

Царь раздражённо поморщился, смерил Валерия строгим взглядом:

— Ты здесь всего ничего, а уже учишь меня, как суд вершить?

— Простите, государь, — опустил голову Валерий, — я прибыл издалека и многого не знаю. Но прошу вас, пощадите мальчика, пощадите во имя христианского человеколюбия. Пусть будет это мне наградой за мои добрые дела! Только этого прошу!

Наступила тягостная пауза. Иван Васильевич, нахмурившись, внимательно разглядывал Валерия, взвешивая ответ.

— Что ж, — медленно произнёс он наконец, с явной неохотой, — раз такое дело, пусть жизнь этого дурня станет твоей наградой. Царь умеет быть благодарным. Крылья же я велю обсудить с князем Воротынским, когда он вернётся из-под Тулы. Может статься, и впрямь в них прок окажется.

Никитка упал ниц, едва не зарывшись лицом в снег. Царь же, усмехнувшись, добавил с иронией:

— С наградой своей ты, Валерий, продешевил.

С этими словами он дал знак охране. Вскоре всадники во главе с государем двинулись обратно к воротам слободы, оставив Кипелова с мальчиком.

Валерий спешился, подошёл к Никитке и помог ему подняться. Отряхивая с него снег, он успокаивающе сказал:

— Идём, Никитка, скорее вернёмся в город. Мать твоя, наверное, вся извелась.

Мальчик всхлипнул, с отчаянием глядя на Валерия:

— Я ничего плохого не хотел, честно. Я только доказать хотел, что крылья мои — полезное дело...

— Знаю, Никитка, знаю, — улыбнулся Валерий, ведя коня за уздцы. — В твоём возрасте и похуже вещи творят. Расскажу я тебе, как мой сын однажды кошке усы подстриг, чтоб она стала красивее. Улучшить её хотел. Ох и стыдно ему потом было!

Они неторопливо направились к городским воротам. И пока хрустел под ногами снег, Валерий негромко рассказывал Никитке незатейливую историю, стараясь отвлечь мальчика и развеять тяжесть пережитого ужаса.

Вернув Никитку перенервничавшей матери, Валерий проводил их взглядом до тех пор, пока силуэт огромной тетки не растворился в суете узкой улицы. Душа требовала покоя, и Кипелов, не спеша, направился прочь, просто так, чтобы идти. Город, казалось, дышал ему в спину. Валерий брёл, не выбирая дороги, будто надеясь, что каменные стены, деревянные мостовые, людские крики и скрип тяжёлых саней вымоют из него след последних тревожных дней.

Вскоре он оказался на торговой площади, куда и шёл изначально. Здесь стоял неутихающий гомон: торговки выкрикивали цены, зазывалы расписывали достоинства воска и перца, плотники нахваливали свои скамейки и дверные петли. Валерий ходил от лавки к лавке: попробовал кваса у бородатого старика, примерил варежки у вдовы-кустарки, покрутил в пальцах костяной гребень, вырезанный столь тонко, что тот казался бумажным. Всё это он делал машинально, не торгуясь и почти не вступая в разговор.

Валерий думал о поступке царя. Являлось ли такое людоедское поведение нормальным для монарха XVI века? Вполне. В других странах жестокость правителей была ничуть не меньшей. Но Валерия всё же смутила вспышка гнева, которая, словно волна тёмных вод, накатила на Ивана Васильевича почти внезапно. Ведь ещё возле колокольни царь проявлял желание найти мальчика, в словах чувствовалась эмпатия, признаки тревоги за его жизнь. Затем эта яростная, злобная тирада... Не была ли она одной из предтечей паранойи, которая с возрастом целиком захватит царя, повергнув страну в хаос опричнины?

К вечеру Кипелов вернулся в гостевые палаты. Снег за окнами усилился, стал крупнее и вился по воздуху, превращая улицы в зыбкий водоворот сумеречного света и белизны. Ветер посвистывал в рамах. Валерий сбросил плащ, вдохнул тёплый воздух светлицы, прошёлся по комнате, выглянул в коридор.

Ни души. Пора.

Он быстро выдвинул лавку и подпер ею дверь. Так спокойнее.

Сев на край кровати, Валерий развязал поясную сумку. В глубине, плотно укутанный в мягкую ткань, лежал хрустальный шар. Он вынул его, держа обеими руками, как нечто живое и ранимое. Свет от лампады отразился в нём, преломившись в тусклом фиолетовом мерцании. Шар будто дышал, жил своей тихой незаметной жизнью.

Кипелов долго глядел в глубину шара. Фиолетовый огонёк внутри трепетал, искрился, манил. Его сияние было не просто светом — оно проникало в сознание, расшатывало "внутренние замки". Валерий чувствовал, как отступают лишние мысли, остаётся только напряжённое ожидание.

«Князь Радомыслов... услышь меня... » — прошептал он, не сводя взгляда с шара.

Фиолетовая точка замерла, будто прислушалась. Потом вдруг вспыхнула ярче, закружилась, как живое существо, пробуждённое зовом. Валерий замер, затаив дыхание.

«Князь Радомыслов... » — повторил он, твёрже, настойчивее. — «Князь Радомыслов, услышь меня... »

Свет разросся, заполнил собой весь шар. Тот стал похож на крохотное солнце в ладонях Валерия — холодное, неземное, магическое. Казалось, ещё мгновение — и оно воспламенится.

Комната озарилась ослепительным фиолетовым сиянием. Оно выплеснулось на стены, заиграло в складках меха, заструилось по побелке. Тени от предметов поползли в стороны, словно убегая прочь.

Валерий не знал, что скажет князь и как отреагирует на его вести. Но он чувствовал, что вот-вот услышит его. В какой-то момент сияние внутри шара вспыхнуло особенно ярко — и в нём начали проступать очертания...