Кипелов при дворе царя Ивана Грозного (джен)

Сумерки в подмосковном городке закутались в пушистый, свежевыпавший снег. Лёгкий холодный ветер пробегал по белеющим улицам, и тонкий слой льда, застилающий тротуары возле местного ДК, предательски поблескивал в свете уличных фонарей. Открылись двери служебного выхода — группа только что отыграла концерт. С тяжёлыми инструментами, хриплыми голосами и усталостью они медленно перебирались к туровому автобусу.

Валерий Кипелов отвлёкся от капризной молнии на собственной куртке и тут же остановился, пристально разглядывая гастрольный транспорт — старенький, но неожиданно свежий «Икарус». Он выглядел так, будто только что сошёл с заводского конвейера: сверкающий корпус, блестящие хромированные детали, ни малейшего следа износа. Даже грязи нет. Это явно не та машина, которую ожидаешь от тур-менеджеров.

Валерий нахмурился.

— Женя, — окликнул он менеджера группы, который о чём-то переговаривался с водителем. — Ты серьёзно? «Икарус»? Это же почти музейный экспонат. Ты только глянь, его словно с выставки пригнали. Да и для чего он нам в Подмосковье? Мы на своём транспорте до аэропорта не доберёмся?

Евгений лишь улыбнулся, пожимая плечами.

— Ну тут... тут уж организаторы постарались. У них недавно был случай с одной группой... Барабанщик где-то застрял и пропустил рейс. Вот, теперь озаботились, сами транспорт предоставили. Ну ты чего нахмурился, Валер? Автобус чистый, тёплый, да ещё и с туалетом, — подмигнул он, — не придётся на мороз выходить. Сплошные плюсы.

Валерий ответил ему едва заметной усмешкой, хотя чувствовал странное беспокойство. Поганую, почти незаметную тревогу, которая колола где-то на уровне чутья. В его памяти невольно всплыл похожий автобус — старенький «Икарус», мелькавший в новостных репортажах о гибели одного известного, даже очень известного музыканта. Суеверие? Разумеется. Больше 30 лет прошло. Но этот проклятый гололёд, ночная дорога к аэропорту — всё это усиливало тревогу.

Кипелов снова взглянул на «Икарус». Что-то в нём смотрелось ненатурально, игрушечно. Слишком красный, слишком отполированный, абсолютно не вписывающийся в столь хмурую погоду. Он воспринимался как ярко-алая капля краски на тёмно-сером холсте. Кипелов взглянул на крупный шильдик — ни намёка на пыль, ни следов царапин. Будто только-только приклеили. Плохо ли это? Нет.

Своё недовольство Валерий объяснить не мог. Но оно не отпускало.

Что же делать? Срочно менять автобус? Но из-за чего? Из-за каких-то смутных сиюминутных капризов? Некрасиво получится, не в его стиле. Да и времени не оставалось. Совсем. Так вышло, что следующий концерт должен состояться послезавтра.

Группа и технический персонал уже поднялись в автобус, усталые, но довольные удачным выступлением. Гитаристы осторожно уложили инструменты, техперсонал устроился в конце салона. Кипелов же не спешил заходить. Он неоднократно настаивал, чтобы между концертами было чуть больше дней перерыва. Это позволяло восстановиться и максимально достойно отыграть. Но иногда, хоть и очень редко, такие промежутки делать не получалось. Быть может, отсюда и появилась эта ничем не объяснимая нервозность? Обычная усталость? Скорее всего... Такой вывод отчасти успокоил Валерия.

Когда двери «Икаруса» закрылись за последним, самым главным пассажиром, Евгений наконец дал команду водителю:

— Давай, поехали, — коротко сказал он.

Автобус тяжело тронулся с места, дрогнул на скользкой дороге, но затем уверенно взял курс к трассе. Они направлялись в аэропорт, и ничего не предвещало каких-то серьёзных затруднений, если бы не погода. Через пару минут начался густой, плотный снегопад, быстро заволокший трассу почти непроглядным белым покрывалом.

— Хм, так и на рейс можно запросто опоздать, — сказал Кипелов, глядя на развернувшуюся снаружи погодную вакханалию.

Избавившись от тяжёлой верхней одежды, Валерий вытащил из рюкзака планшет — Женя позаботился, чтобы на нём были свежие синглы Оззи Осборна, «Patient Number 9» и «Degradation Rules». Он вздохнул, надел беспроводные наушники-затычки, включил музыку. Но вдохновения не было. Когда-то Оззи был его героем, но сейчас... Сейчас новые записи звучали не так, как в минувшие годы, они были лишены прежней искры, уносящей в бешеный ритм молодости. Вроде даже играют лучше, чем раньше... но как будто мимо сердца.

С трудом, но Кипелов заставил себя слушать, понимая, что за последние два года не включал почти ничего из новых тяжёлых релизов. А ведь он, как лидер метал-группы, не мог позволить себе совсем застревать в прошлом.

За окном заплясала метель, заклубилась в бешеном хороводе, поглощая свет и звуки. Их автобус мчался по заснеженной трассе, пересекающей густые, занесённые снегом леса Подмосковья. Валерий сосредоточенно вслушивался в музыку, пытаясь найти в ней хоть что-то близкое, хоть что-то интересное, но безуспешно. Звуки Оззи Осборна смешивались с шумом дороги, мельканием тёмных деревьев и промерзших полей. Постепенно, не в силах больше сопротивляться усталости, он закрыл глаза и провалился в полудрёму, уносясь мыслями в белую мглу за окном.

 

Валерий очнулся от глухого, громового удара, сопровождаемого звонким хрустом бьющихся стёкол. Мир вокруг рванулся куда-то в сторону, и, не успев ни понять, ни осмыслить, Кипелов почувствовал, как его тело, подобно легчайшей игрушке, выбрасывает наружу сквозь разбитое окно.

Ощущение полёта длилось секунды две, но сознание уже успело проснуться, вскипеть, обостриться. Он глухо шлёпнулся в глубокий снег, который погасил большую часть удара. От резкого падения сбилось дыхание, в груди неприятно заныло. Но он был цел. Удивительное дело для его возраста.

Где-то вдалеке ему на секунду послышался шум воды, такой, будто под жерновами водяной мельницы проходило мощное течение. Этот звук быстро отдалился и почти сразу исчез, отчего Кипелов списал его на биение собственной крови в висках. Видать, давление пошаливает.

Приподнявшись на локтях, Валерий судорожно вдохнул морозный воздух, вглядываясь в темноту вокруг. Левая рука, взметнувшаяся при падении, была оцарапана и сочилась кровью — видимо, её задело осколком. Спина побаливала, но это было ничто по сравнению с возможными травмами. Он шевельнул руками, ногами — цел. Чудо, просто чудо.

Мороз тут же напомнил о себе. Валерий огляделся, но, кроме тёмных силуэтов ёлок, ничего вокруг не различалось. Лес казался замершим и безмолвным. Чёрные тени деревьев теснились вокруг него, как зеваки, наблюдающие за чужой бедой.

«Трасса должна быть рядом,» — слабо отозвался голос разума. Он не мог отлететь далеко, но какова была сила этого удара? Живы ли его друзья? Что с остальными?

Мысли вихрем закружились в голове, пока он делал первый шаг по снегу, который поглощал его ноги чуть ли не самое по колено.

— Эй! Люди! Я здесь! — крикнул Валерий, но лес ответил только тишиной.

Он всматривался в тёмные, неясные очертания перед собой, пока не заметил, как над елями, совсем слабо, словно неуверенно, стал пробиваться рассвет.

«Неужели автобус плёлся всю ночь?» — подумал он.

Кипелов посмотрел на запястье, но часы, как оказалось, оставил в автобусе. Хватился мобильника, да и тот тоже остался в рюкзаке. Холод пробирался под свитер, и Валерий инстинктивно обхватил себя руками. Тепла от одежды было недостаточно — мороз слабый, но ощутимый.

Кипелов мысленно отругал себя за излишнее пренебрежение современными гаджетами. Ну как можно было оставить телефон в рюкзаке? Вот так околеешь тут и даже не опознают потом!

С трудом пробираясь через сугробы, Валерий выбрал направление в сторону небольшого взгорья, где деревьев казалось меньше. Он шёл, замедляясь на каждом шагу, чувствуя, как силы покидают его.

Выйдя на небольшую поляну, он заметил, что снегопад уже утих, и заря теперь давала достаточно света, чтобы рассмотреть пространство вокруг. Здесь, на открытой местности снег был более плотным, смёрзшимся, и ноги больше не проваливались в него.

Тревога навалилась с новой силой.

— Люди! Люди, ау! Есть кто живой?! — крикнул он вновь, и снова в ответ — молчание. Лишь собственное дыхание нарушало тишину.

Едва уловимый звук, напоминающий далёкий стук копыт, заставил его вздрогнуть. Сердце забилось быстрее, он напряг слух. Стук становился всё громче, приближаясь к широкой поляне. Валерий всмотрелся в полумрак и увидел, как с другой стороны, по белому снегу, будто вырезанный из ночи, появился всадник на вороном коне. Чёрный балахон незнакомца сливался с темнотой, а лицо скрывал капюшон.

Всадник плавно поднял руку и, не произнеся ни слова, подал знак следовать за ним. А затем, вальяжно направил коня обратно, после чего скрылся в густых елях.

Валерий, едва веря своим глазам, громко крикнул:

— Кто ты?! — Но ответа не последовало.

Он оглядел себя, стиснул зубы от холода. Ожидать и размышлять было некогда — мороз, пробирающийся через одежду, подсказывал, что ещё немного, и он получит переохлаждение. Его единственным шансом был этот всадник. Егерь, спасатель, да кто угодно — но следовать за ним было единственным доступным решением для сбитого с толку сознания.

Пошатываясь, Валерий направился в сторону, где исчез незнакомец.

Кипелов медленно дошёл до конца поляны и ступил на узкую лесную тропу. Морозный воздух был недвижим, и каждый вздох казался оглушительно громким. Вдалеке он заметил фигуру всадника: тот на вороном коне спокойно продвигался вперёд, не обращая внимания на следовавшего за ним артиста.

Сомнение и беспокойство росли с каждым шагом, но другой дороги к людям Кипелов не знал. Он заколебался, но выбор был невелик: остаться и замёрзнуть, либо идти за этой странной фигурой.

Валерий ускорился, потом почти перешёл на бег, пытаясь сократить расстояние. Поначалу всадник казался ему совсем близко, почти в пределах досягаемости, но чем быстрее он шёл, тем быстрее тот удалялся.

— Стойте! — крикнул Валерий, срывая голос. — Мне нужна помощь, автобус попал в аварию!

Но всадник и не думал останавливаться. Его фигура словно растворялась в предрассветном полумраке, не обращая внимания на крики Валерия, лишь неспешно уводя его всё дальше по узкой тропе. Конь двигался той же размеренной, безмолвной поступью. Кипелов перешёл на бег, стараясь не отставать, и крикнул вновь, хриплым, отчаянным голосом:

— Услышьте меня! Автобус... авария... люди остались там!

Ни малейшего намёка на ответ. Лишь глухой звук далёкого ветра и исчезающий силуэт чёрного всадника. В конце концов, таинственный путник скрылся за поворотом, оставив Валерия одного посреди незнакомой, пугающей тишины.

Запыхавшись, Кипелов наконец достиг конца узкой звериной тропы. Он остановился, переводя дыхание, и, оглянувшись по сторонам, понял, что остался один. Ни коня, ни всадника не было видно, будто они растворились в морозном утреннем воздухе.

И тут он заметил, что лес закончился, и тропа привела его к самому краю высокого взгорья.

С трепетом он подошёл ближе и взглянул вниз. Сон ли это? Слишком по-настоящему холодно для простого сновидения. Но как такое может быть?

Стук сердца выбивал помпезный ритм, подчёркивая грандиозность увиденного. Перед Валерием, разомкнувшись безграничным простором, раскинулась Москва. Но вовсе не та Москва, что ему была знакома. Нет. Перед ним простиралась городская панорама совсем другой эпохи.

«Что? — потеряно сорвалось с губ Валерия. — Нет, нет, глупость какая-то… Нет…»

На горизонте в полную силу вспыхнул рассвет, освещая крыши деревянных хором, золоченые купола древних церквей и крепостные стены. Эти стены окружали город, который предстал перед Кипеловым таким, каким он был столетия назад. Громоздкие башни, расписные терема, узкие мостовые и могучий Кремль, тянущийся вверх из низко стелящегося тумана. Всё это пронзительно напоминало иллюстрации со страниц учебника, но сейчас они предстали перед Валерием как живая, объективная реальность.

«Этого... нет... этого просто не может быть, нет…» — прошептал он, ошеломлённый, глядя на внешние крепостные стены, которые в его времени давным-давно канули в небытие, уступив своё место безликим новостройкам.

Было ли это видением, игрой разума, наваждением? Или же он и в самом деле стоял на краю времён, глядя на Москву, такую, какой её уже больше четырёх веков никто не видел?

Кипелова сковала оторопь. Казалось, будто он больше не ощущал ни холода, ни глубокой царапины, которая мерзко саднила на левой руке. Всё сознание захватил вид города, раскинувшегося перед ним как живое видение из прошлого. Сердце Кипелова учащённо колотилось, а разум, ещё секунду назад лихорадочно пытавшийся осмыслить увиденное, будто бы сдался. Средневековая Москва… Она целиком и полностью заворожила его, приковала взор, пробудив дрожь и трепет, изумление и ужас перед неизвестным.

«Что это? Сон? Галлюцинация?» — мысленно спрашивал он себя, стараясь отыскать какое-то рациональное объяснение. Может, всё это последствия аварии? Возможно, он получил черепно-мозговую травму, и разум сейчас в хаотичном порядке выстраивает перед ним причудливые образы? Или… быть может, он вообще лежит где-то в снегу, без сознания, а всё это лишь странный сон?

Валерий одёрнул себя, прогоняя панику. Какой бы ни была природа происходящего, ему нужно было срочно действовать — просто стоять на месте бессмысленно, тем более что холод ждать не будет, холод возьмет своё. Он глубоко вздохнул, бросив последний взгляд на утреннюю картину города, и начал осматриваться, ища путь, по которому можно было бы спуститься со взгорья.

Взгляд его задержался на более пологом склоне, который вёл к грунтовой дороге, извивающейся в ложбине. Вглядываясь в туманную дымку, Кипелов разобрал, что дорога постепенно поднимается на равнину, встречается с перекрёстком и идёт дальше, в сторону крепостных стен города. Он дошёл до склона где-то за минуту, а затем, осторожно шагнув вперёд, начал спуск. Валерий старался продумывать каждый шаг, чтобы случайно не сорваться вниз. Нужно быть предельно аккуратным — в эти времена нет возможности позвонить в неотложку.

С каждым шагом его охватывало всё большее беспокойство. На что он может рассчитывать, когда встретит местных? Поймут ли они его? Старорусский язык, забытый, громоздкий… Действительно ли он сможет объясниться, если ему удастся остановить кого-нибудь? И что они подумают, увидев странно одетого мужчину, сбитого с толку и явно растерянного?

Добравшись наконец до дороги, он принялся идти в сторону города, сильно прибавляя шаг, чтобы хоть немного согреться. Он двигался быстро, стараясь не терять присутствия духа и отгоняя мысли о том, что его появление в этом странном месте могло иметь неизвестные, возможно даже опасные последствия для будущего.

Скрип полозьев и ржание лошади заставили Кипелова замедлиться. Обернувшись, Валерий увидел грубые сани, запряжённые хилой кобылой, неспешно движущиеся в сторону города. Седой мужик, закутанный в грубый тулуп, лениво придерживал вожжи. Валерий ощутил небывалое облегчение — наконец-то есть шанс попросить помощи. И, что самое главное, человек в телеге не выглядел опасным. Хороший кандидат для первого контакта.

Кипелов вскинул руки, призывно махнул, и пошёл к телеге, стараясь выглядеть максимально дружелюбно.

— Остановись, мил человек, Христом-Богом прошу!

Сани замедлились, и Валерий вновь шагнул вперёд, надеясь, что его странный вид не вызовет слишком большого недоумения. Он разглядел старика: перед ним сидел мужчина в тяжёлом тулупе, который был сшит из черти-пойми чего. Казалось, в грубом наряде использовались самые разные шкуры. Половину лица, изборождённого мелкими оспинами, скрывала чёрная повязка, придающая суровости и без того неприветливому взгляду единственного глаза.

— Ты что за птица будешь? Чего надо? Откудова взялся тут до заутрени? Говори без утайки! Ну! — хмуро произнёс седой.

Слова прозвучали на странном, тяжёлом языке, который доносился до Кипелова словно из другого измерения, пробирая его до самых костей. Фразы были построены так, как будто сошли с исторических летописей, звучали незнакомо, архаично, но каким-то образом они пробирались дальше, в недра подсознания, и через мгновения становились понятными, почти привычными. Сначала Валерий почувствовал лёгкое головокружение и странное, доселе неиспытанное чувство. Подсознание пропустило речь седого через невидимый фильтр, адаптировало её для разума, словно продираясь через толщу веков. Ещё мгновение и слова незнакомца стали для Кипелова абсолютно ясными, будто кто-то непостижимый сложил в уме причудливый пазл.

Кипелов дёрнул головой, пытаясь справиться с внезапным наваждением, и ответил:

— Да ограбили меня, мил человек, — пробормотал Валерий, отводя взгляд. — Всё отняли… Молю тебя, подвези до города, иначе замёрзну тут нахрен.

Закончив, Кипелов поймал себя на мысли, что не может понять на каком языке с его уст слетели эти фразы. Такое странное чувство вызвало у него иррациональный страх схожий с беспричинной паранойей при сильном похмелье. Что это? Некая «акклиматизация» путешественника во времени? Экстренное пробуждение памяти предков, которая сидит глубоко в генах? Или это афазия после травмы, из-за которой пострадавший начинает говорить белиберду вместо внятных слов? На последнее непохоже, ведь судя по взгляду, седой его понял.

Незнакомец с повязкой прищурился, а затем, вдруг, расплылся в усмешке и кивнул.

— Экий ты, барин, забавный. Ладно, садись, коли так. Я, признаться, ни за что бы не остановился, будь ты попроще. Уж очень твой выход на засаду лихих людей похож. Но смотрю на тебя и разумею: одет ладно, свитка непростая, по плечам союзная, мордёнка чистенькая, полевым солнцем не жжёная. Да и вижу, околел ты, зубы вон как дрожат!

Валерий, усаживаясь в сани, ощутил облегчение. Внешность была обманчивой, седой оказался не столь суровым.

— Ты это, не трясись, — продолжил незнакомец. — Возьми-ка лучше козью шкуру. Вон она, тама, в углу лежит. Она хоть и старая, да согреть может.

— Спасибо, это очень вовремя, — ответил Кипелов и поспешил укутаться в жёсткую шкуру. — А как звать тебя?

— Фёдором кличут, — ответил старик, взявшись за вожжи. — А ты кто таков? Князь небось? Али купец заезжий?

Кипелов усмехнулся, пытаясь дать ответ, не вызывающий подозрений:

— Валерий. Бард я… странствующий музыкант. Ехал в Москву, петь для господ.

Фёдор глянул на него, приподняв бровь, и вдруг разразился удивлённым смехом.

— Смотри-ка, скоморох! А я и не знал, что скоморохи такие чистенькие да в наряде богатом ходят.

— Скоморох? Ну, можно и так сказать, — с улыбкой ответил Валерий. — В своих краях я довольно известный скоморох. От того и свитка добротная. Из мериноса. Впрочем, неважно из чего.

Фёдор внезапно посуровел, его единственный глаз помрачнел, и он, выдержав паузу, перешёл на тихий, едва слышимый голос:

— Не вздумай в Москве о ремесле своём говорить. Никому. Знать не надобно им, кто ты и откуда. Особенно теперь.

— Почему? — удивился Валерий, уловив тревожную нотку в голосе старика.

Фёдор вздохнул и посмотрел на дорогу перед собой, как будто собираясь с мыслями, прежде чем заговорить.

— Царь-батюшка наш, Иван Васильевич, не просто царь, а божий человек. Праведной жизнью живёт и других поучает. Забавы мирские для простого люда не жалует. Вроде указом не запрещал, да всё-ж считает, что пустые песни людям ума лишнего не прибавят. А только отдалят от жизни духовной.

«Иван Васильевич, значит, — пронеслось в голове Кипелова. — Грозный! Получается, XVI век! С ума сойти!»

Кипелов, вновь почувствовав дискомфорт, осторожно поинтересовался:

— Неужто за музыку могут наказать?

Фёдор, не отвечая сразу, медленно поднял ладонь и многозначительно прикоснулся к повязке, скрывающей глаз. Он не произнёс ни слова, но Валерий ощутил, как сердце внутри обдало «холодным душем».

— Да не то чтоб за всякую, — добавил Фёдор с горькой усмешкой, — но вот если спьяну не будешь знать меры или начнёшь песни орать в неурочный час… или просто ором своим до хвори в голове доведёшь… тогда накажут… Да и сейчас не самое время для песен — в городе беда за бедой.

Сани уже бодро неслись по заснеженной дороге, скрипя деревянными полозьями и набирая немалую скорость, когда Валерий, переварив услышанное и более-менее согревшись, осторожно спросил:

— А что в Москве за беды?

Фёдор нахмурился, бросив на него взгляд из-под мохнатых бровей.

— Ты, видно, не местный совсем, — протянул он. — Два месяца уж как все об этом говорят. Дети мрут, да как мрут, сотнями! Причём не хилые, здоровые мрут, крепкие! Ложатся вечером опочивать, а к утру их бездыханными находят.

— И в чём же причина? Болезнь? — снова спросил Кипелов.

Фёдор тяжело вздохнул и перекрестился.

— Никто этого не знает, окромя Бога. Ни лекари, ни попы — все только друг на друга кивают.

Он помолчал, затем продолжил, его голос стал совсем тихим, почти заговорщицким:

— Царя нашего, Иван Васильича, беда эта не на шутку встревожила. Как только всё началось, он все церкви да монастыри в Москве объездил. Молился денно и нощно, слёзы проливал, с колен не вставал перед образами.

Валерий не знал, как реагировать на эти слова. Здесь, в столь дремучие времена, нет способа сладить с новой болезнью. Вполне может быть, что усердная молитва тут единственный доступный метод врачевания. Или хотя бы способ успокоения.

— Царь и сейчас в храме? — спросил Кипелов.

— Кто-ж его знает. Может и в храме. Да только не в Москве. Тогда, намолившись, он велел собрать все самые почитаемые иконы со всего города. В Успенском соборе их соединили, службу отстояли. Третьего декабря это было, как сейчас помню. А потом, — Фёдор выдержал паузу, —Царь вместе с семьёй, свитой и казной покинул столицу. И иконы! Иконы уехали вместе с ним! Забрал все самые главные святыни! Потом в Александровскую слободу подался. Там ему спокойней, наверное, ведь напасть до туда ещё не добралась.

— И надолго он там? — осторожно поинтересовался Валерий.

Фёдор усмехнулся, но в этой усмешке не было радости.

— Как знать… Молва идёт, что там новая столица будет. А Москва... Москва без Царя и войска осталась. Днём вроде стало тише, стража не свирепствует, её теперь мало. А ночью, — тут он понизил голос, — поговаривают, бесовщина творится.

— Это как? — нахмурился Валерий.

Фёдор покосился на него, оценивая, стоит ли говорить дальше, но потом всё же произнёс с мрачной решимостью:

— Город лишился святынь! Теперь без икон-то он как без щита. Судачат, что нечисть по ночам разгулялась. Зловещие дела творятся. Кто вечером пропадёт, того уж не сыскать. Сам я не видел конечно, живу в деревне, за стенами. Но в Москве об этом в каждом трактире твердят.

Валерий почувствовал, как сердце тревожно сжалось. То ли от слов Фёдора, то ли от холода, который пробирал его даже под козьей шкурой. В его веке такие рассказы звучали бы как мифы, страшилки для запугивания наивных. Но здесь они идеально подходили под окружающую действительность, даже если единственным «надёжным» источником были сплетни из трактира.

— Вот как, — лишь проговорил он, глядя на дорогу впереди.

Дальше Фёдор молчал, только изредка хмыкая и вздёргивая вожжи. Валерий пытался осмыслить услышанное, отделить суеверие от возможных фактов. В реальную бесовщину он не верил. Всё рассказанное похоже на проявления паники из-за какой-то массовой эпидемии. К тому же имеется социальный взрыв от переезда почитаемых икон. Религия в эти времена играет большую роль. Здесь нельзя просто так увезти святыни и не вызвать волнения горожан.

Сани замедлились перед массивными городскими воротами. Их циклопические створы, обитые железом и украшенные грубой резьбой, казались незыблемыми, почти вечными.

Охрана, лениво зевая, лишь бегло посмотрела на Фёдора и его пассажира. Едва возница кивнул в сторону стражников, как те махнули руками, пропуская их вглубь города. Видимо, Фёдор часто ездил этим путём.

Москва XVI века развернулась перед Валерием как сцена театрального спектакля. Улицы, покрытые грязным снегом, были застроены деревянными домами. Торговцы выкрикивали щедрые предложения — от мехов и тканей до рыбы и горячих пирогов. Женщины в пушистых платках сновали туда-сюда, дети громко играли у порогов, а крепкие мужики в тулупах, ядрёно перекрикиваясь, были заняты физической работой: ящики и мешки сновали из стороны в сторону.

Кипелов ошеломлённо оглядывался по сторонам, пытаясь впитать все детали. Ему чудилось, что он попал на съёмочную площадку с идеальными декорациями, но фильм был явно чёрно-белым. Белый снег, серая одежда, потемневшая от сырости древесина. Ни красных стрелецких кафтанов, ни ярких национальных костюмов. Создавалось впечатление, что Русь ещё не знала, как красить ткани, либо это излишество было доступно только самым знатным горожанам. Вряд ли таких можно было увидеть на рынке.

— Смотри по сторонам, скоморох, да не разевай рот. Тут так, зазеваешься — и последний сапог стянут. — Фёдор хохотнул, но его голос прозвучал скорее предостережением, чем шуткой.

Через несколько минут сани остановились перед небольшим кабаком. Кипелов почувствовал исходящий от него тёплый запах хлеба и горячей похлёбки, от чего у него тут же заурчало в животе.

— Ну, скоморох, мне дальше своей дорогой. А ты как хочешь, так и выкручивайся. — Фёдор кивнул на олимпийку Кипелова, что выглядывала из-под шкуры. — Роскошная одёжа у тебя. Может, подаришь чего-нибудь за старанье?

Кипелов на миг замер. Олимпийка, хоть и простая, была продуктом технологий его времени. Подобную молнию не смогут изготовить ещё сотни лет. Безопасно ли дарить её? Скорее всего нет, но расплатиться было нечем — мороз был нешуточным, а старая шкура, которой Фёдор снабдил его, всё же намного нужнее чем тонюсенькая олимпийка.

— Бери, — сказал Валерий, и снял олимпийку, оставшись в мериносовом свитере со шкурой.

Фёдор, широко улыбнувшись, тут же натянул обновку. Это сочетание смотрелось забавно: современная спортивная одежда поверх грубого тулупа.

— Вот это дело! А тебе, скоморох, — он кивнул на козью шкуру, — оставлю свою. Из трёх тушек сшита, с нею не околеешь!

Кипелов поблагодарил его, слезая с саней.

— Только вот, — начал он неуверенно, — у меня нет ни копейки. Я даже не знаю, куда мне податься.

Фёдор, уже собираясь тронуться в путь, задумчиво поскрёб заросший подбородок.

— Иди-ка ты в церкву. На подаяние просись. Там люди добрые, помогут. — И, не дожидаясь ответа, махнул рукой: — Прощай, скоморох. Смотри не попадись в ночи.

С этими словами он щёлкнул вожжами, и кобыла неспешно поволокла его прочь. Кипелов остался стоять на площади, окружённый суетой города. Шум вокруг усиливался: торговцы всё также призывно горланили, скрипели ручные телеги, а где-то вдали зазвонил колокол, возвещая о начале нового дня.

Валерий Кипелов стоял неподвижно, пытаясь понять, что ему делать дальше.

Он медленно побрёл по торговой площади, неотрывно глядя в сторону колокольни, откуда доносился глубокий, завораживающий звон. Этот звук был одновременно утешением и призывом, он словно указывал направление. Люди вокруг сновали хаотичным роем, их голоса сливались в единый фон, словно бурлящая река городской жизни.

Внезапно его внимание привлекли трое девочек, шумно пробегавшие мимо. Они были одеты в простые, но чистые тулупы, их лица светились детским весельем. Однако слова считалочки, которую они напевали, заставили Валерия замедлить шаг.

 

«Демон хитрый супостат:

Он в избу проникнуть рад.

Между стенками скребёт,

Твоё дыханье заберёт!»

 

Не нужны ему ключи,

То он в сенях, то он в печи!

Через стенку он пройдёт,

И дыханье заберёт!

 

Спи днём, ночью спать не смей,

Ночь в Москве теперь всё злей,

Демон знает, кто уснёт

И дыханье заберёт!»

 

Кипелов невольно остановился, провожая взглядом детей. Вначале он просто отметил странный смысл стишка, приписывающий какую-то жуткую силу таинственному демону. Но что-то в этих строках терзало его, словно старое воспоминание, упорно пробивающееся из глубин сознания.

И вдруг его осенило. Эти слова... они пугающе пересекались с текстом песни из его старого репертуара. Когда-то он пел схожий сюжет сотни раз. Про некого демона, который похищал дыхание у спящих. Раньше эти строки казались ему просто художественным оборотом, метафорой жестокой неотвратимости смерти, но теперь приобрели пугающе буквальный смысл.

Его разум ухватился за эту связь как за соломинку. Совпадение показалось ему слишком странным, чтобы оказаться простой случайностью. Сперва был всадник, выглядящий словно иллюстрация к другой известной песне, а теперь и эта считалочка. Неужели ему дают намёки, намёки на что-то важное, нечто в чём может быть сокрыт ключ к возвращению в своё время?

Он глубоко вздохнул, стараясь унять нарастающую тревогу. Всё это — не просто цепь нелепых совпадений. Такие невероятные события не происходят с человеком просто так. Он чувствовал это всем своим существом. Возможно, его присутствие здесь — не ошибка, а замысел. Испытание, путь к искуплению или, быть может, шанс на обретение утраченного смысла? Он не знал. Но он понимал, что должен разобраться.

Остановившись перед высокой церковью с величественными золотыми куполами, он медленно подошёл к её дверям. Колокольный звон стал тише, будто призывал к смирению и размышлению. Валерий трижды осенил себя крестным знамением, впервые за многие годы вкладывая в этот жест нечто гораздо большее, чем привычный ритуал.

И он сделал первый шаг внутрь.

Кипелов вошёл в храм и шум московской торговой площади мгновенно растворился в тишине священного пространства. Едва сделав несколько шагов, Валерий почувствовал, как воздух стал другим: плотным, наполненным запахом ладана и пчелиного воска.

Перед ним открылась картина, достойная кисти великого мастера. Сверкающий позолотой деревянный иконостас, местами благородно потемневшей от свечной копоти, величественно возвышался над толпой. Тёплый свет десятков лампад мерцал, отражаясь в полированных поверхностях богатых окладов. Тонкие узоры, покрывающие их, напоминали кружева, оставленные на стекле морозным утром.

Люди тесной группой стояли в центре храма. Мужчины в простых кафтанах, женщины с покрытыми головами, дети — все сосредоточенно слушали священника, чья фигура возвышалась у амвона. Его голос был силён, но в нём слышались нотки беспокойства.

Валерий замер у входа, стараясь не привлекать к себе внимания. Ему хватило одного взгляда на прихожан, чтобы понять: сегодня они собрались вовсе не чтобы отстоять службу или услышать проповедь. В тяжёлой атмосфере ощущалась тревога и растерянность. Люди жаждали ответов, искали в святом отце реальную защиту, а не успокоение.

На стене рядом с дверью взгляд Кипелова выхватил надпись, выведенную изящными витыми буквами: «Церковь Екатерины Христовыѧ мученицы».

Священник начал говорить:

— Возлюбленные во Христе братья и сестры, — его голос был глубок, словно колокольный звон. — Знаю, вы встревожены. Вижу ваши лица, омрачённые печалью. Слышу ваши молитвы, взывающие к Богу о помощи. Мы живём в тяжкие времена. Многие прихожане говорят, что нечистая сила охотится на наших детей и бросила вызов Всевышнему. Однако нельзя впадать в греховные суеверия и сеять смятение тёмными слухами. Велики глаза у наших страхов. Не всякий ночной скрип, не всякий стук это дело нечистой силы. И далеко не всякая детская смерть произошла по вине лукавого.

Толпа неодобрительно зашепталась. Валерий правильно оценил обстановку — сейчас люди искали вовсе не успокоения.

— Но не бойтесь! — продолжал священник, поднимая руку, чтобы унять ропот. — Мы не остались беззащитны. Церковь Христова — наш щит, наше прибежище, всецело знает о тёмных слухах, что гуляют по городу и вводят людей в кручину. Митрополит Московский и всея Руси Афанасий, по повелению царя Ивана Васильевича, уже послал лучших богословов в царскую библиотеку. Верю, мы найдём управу! И если демон есть, он будет повержен.

Валерий почувствовал, как в груди екнуло. Он вспомнил рассказ Фёдора об умерших детях, и странная считалочка девочек вновь зазвучала в его голове.

— Царская библиотека обладает всеми знаниями мира, — продолжал священник. — И кое-что уже стало ведомо. Мы полагаем, что дыхание детей может похищать дух неупокоенного — того, кто при жизни был исполнен злобы, кто умер, не очистив души своей, кто возвращается, дабы насытиться живыми и невинными. Но мы не сидим без дела и готовы к обороне. Уже шестую ночь послушники несут стражу в домах, где прихожане примечали бесовщину. И поспешу унять ваш страх: в большинстве тех жилищ нет ничего дурного, окромя громких половиц.

Толпа застыла в молчании, впитывая каждое слово.

— Братья и сестры, если настоящее, потустороннее зло и впрямь здесь, рыщет ночами по нашим домам, то есть и способ бороться с ним! Царская библиотека дарует нам ответ…

Священник прервался, собираясь с мыслями, подбирая слова. В нефе воцарилась абсолютная тишина, все обратились в слух.

— Дабы изничтожить демонического духа, надлежит ведать его прижизненное имя. Имя, данное ему после рождения, то, что вписано в церковную книгу. При встрече с нечистым духом, осените его крестным знамением, назовите его и воскликните «Изыди, во имя Отца и Сына и Святого Духа!». Даже если нам не удастся узнать имя, молитва обратит демона в бегство до следующей ночи.

Священник посмотрел на прихожан долгим, испытующим взглядом.

— Помните это, — добавил он. — Если вы подозреваете, кто из усопших может творить эти злодеяния, у вас есть шанс покончить с демоном раз и навсегда, угадав его имя. Но ради Всевышнего, не поддавайтесь хаосу в душе. Не ищите супостата в каждом шорохе.

Кипелов остался стоять на месте, потрясённый услышанным. Происходящее в городе мракобесие всё меньше походило на обычные суеверные слухи. Священник говорил с таким беспокойством, с таким сильным желанием унять панику, что сомнений не оставалось — по ночам явно творится нечто странное. Валерий почувствовал, как тревога с новой силой сковала сердце. Это время, куда его забросила судьба, оказалось куда более странным и мрачным, чем он мог предположить.

Валерий находился в самом конце нефа, возле выхода, наблюдая за людьми, которые, стоя плечом к плечу, с предельным вниманием слушали священника. Их лица, суровые и измождённые, казались намного старше, чем могли быть на самом деле. Женщины с кожей, словно выжженной солнцем, мужчины с огрубевшими руками и обветренными щеками. Даже малыши выглядели не по-детски серьёзными. На всех сказывался скромный рацион и изнурительная работа под открытым небом. Времена полные лишений накладывали свой отпечаток, стирая юность раньше срока.

Кипелов невольно провёл рукой по своему лицу, как будто проверяя, действительно ли он всё ещё выглядит так, как запомнил себя в зеркале. В этом мире он чувствовал себя чужаком: его кожа, ухоженные волосы и одежда резко контрастировали с тем, что было вокруг. Казалось, он только что сошёл с какой-то праздничной картинки. Его возраст здесь наверняка воспринимался иначе. На контрасте с остальными горожанами Кипелову запросто могли дать лет 40-45.

«Для них я выгляжу чуть ли не дворянином, — подумал он, заметив, как пара мальчишек, стоящих у стены, украдкой поглядывают на его джинсы. — Или… быть может, каким-нибудь иноземным купцом… Хотя, скорее всего, они смотрят на эту убогую шкуру, в которую я укутался…».

Служба закончилась.

Священник благословил прихожан, и люди начали медленно расходиться. Одни задерживались у икон, осеняя себя крестным знамением, другие тихо шептались у дверей. Кипелов ждал, пока большая часть толпы покинет церковь. Он понимал, что разговор со священником будет лучше вести наедине, без посторонних ушей.

Когда помещение почти опустело, Валерий, дабы не выглядеть убого, закинул козью шкуру на плечо, и решительно направился к амвону. Его шаги гулко отдавались в тишине храма, нарушаемой лишь шорохом одежды тех, кто ещё остался.

У самого амвона стоял священник — высокий, худой, с узким лицом и проницательным взглядом. На вид ему было около пятидесяти, но строгая осанка и уверенные движения делали его моложе. Увидев приближающегося Кипелова, он повернулся и слегка склонил голову в приветствии.

— Благословите, батюшка, — обратился Валерий.

Священник медленно перекрестил его.

— Мир тебе, сын мой. Что привело тебя в дом Божий?

— Меня зовут Валерий, — начал Кипелов, осторожно подбирая слова. — Я… знатный барин из дальних земель. Ехал в Москву, чтобы увидеть славный град, но по дороге напали разбойники. Меня ограбили, а моих слуг убили.

Лгать священнику было непросто, но правда могла сыграть злую шутку, сделав Кипелова душевнобольным в глазах святого отца. Священник молча смотрел на него, будто прикидывая, стоит ли верить этим словам. Его глаза чуть сузились, когда он заметил странный крой джинсов и явно не самую простую обувь.

— А я — отец Михаил. Хм... диковинно ты одет, — заметил он, кивая на мериносовый свитер в ромбик и чёрные джинсы. — Крой необычный.

Кипелов внутренне напрягся, но старался сохранять спокойствие.

— Это одежда из моих краёв, батюшка. В наших землях такой покрой в моде.

Священник ещё какое-то время разглядывал его, а затем неожиданно улыбнулся.

— Знаешь, сын мой, лицо у тебя чистое. Глаза ясные, взгляд открытый. Ты не похож на лгуна или душегуба. Видно, Бог милостив к тебе, раз послал в храм в тяжёлый час.

Кипелов почувствовал облегчение, но священник продолжил:

— Я готов помочь тебе, но есть одно условие. Церковь тоже нуждается в помощи.

— Да, батюшка. Я готов на многое.

Священник внимательно посмотрел ему в глаза и произнёс:

— Знай, это даже благо, что ты издалека. Как нельзя кстати. Родичей и друзей поблизости нет, а значит, тебе некому будет распускать слухи… Панические сплетни порой опаснее самого острого меча.

Священник слегка склонил голову, будто собираясь взвесить на весах своей совести просьбу, с которой намеревался обратиться. После короткой паузы он заговорил, его голос звучал тихо, но уверенно:

— Есть у меня прихожанка, Анна. Благочестивая женщина, работает с раннего утра до позднего вечера на торжище, да ещё и храму помогает. Сына она растит одна, без мужа, — тут священник тяжело вздохнул, — пятилетнего отрока, Егором нареченного. И вот беда: каждую ночь, как только она укладывает дитя в кроватку, по стенам у его изголовья начинает что-то скрести.

Кипелов невольно нахмурился, напрягаясь всем телом. Валерий не привык к столь быстрому развитию событий, а священник явно не был любителем ходить вокруг да около — перешёл к делу без прикрас, без смягчения углов, сразу в лоб. Возможно, такое общение являлось стилем жизни в этом времени, свидетельством скоротечности и суровости земного бытия, где не было места для долгих подступов.

— Скрести? — переспросил Валерий, чтобы убедиться, что правильно понял.

— Да, сын мой. Слышно, как когти по древу водят, — кивнул священник. — Но стоит подойти, осенить кроватку крестным знамением, прочитать молитву — и тотчас всё утихает. Но что бы сие ни было, следы на стенах остаются.

— Следы?

— Глубокие, как от когтей… Всё это происходит лишь ночью. Днём — тишина.

Священник ненадолго замолчал, словно давая Валерию возможность переварить услышанное, затем продолжил:

— Анна больше не может без сна. Работает на торжище днём, а ночью бдит возле сына, читая молитвы. Но человеческие силы не бесконечны, а у нас таких бедных матерей немало. Я сам провёл прошлую ночь в её доме, но ведь и мне, и моим послушникам тоже нужен отдых. Надобно, чтобы кто-то посторожил у кровати её сына в ближайшую ночь.

Кипелов почувствовал, как внутри него зашевелилось странное, противоречивое чувство. Он с трудом мог поверить, что находится здесь, в деревянной церкви, в XVI веке, слушая о чем-то, что, казалось, вышло из самых мрачных легенд.

— Я так понимаю, во многих домах творится подобное? Не везде просто «скрип половиц»? — спросил он, чтобы прояснить картину.

Священник кивнул.

— Да, сын мой. Моих верных послушников и прихожан уже хватает не на всех. Да, без сомнений, у кого-то просто двери скрипят, у кого-то тени мелькают. Но увы, неспроста все твердят, что ныне город по ночам во власти нечистой силы. — Его лицо приобрело мрачное выражение.

Кипелов глубоко вздохнул, ощущая, как мысли начинают складываться в голове в пугающе ясный узор. «Скребущаяся тварь, проходящая через стены, невидимая, но оставляющая следы...» Очередная отсылка к той песне? Или ему просто кажется? Нет, такое не может быть случайностью. «Меня сюда привели, — думал Валерий, ощущая одновременно страх и странное возбуждение. — И если всё это испытание, то оно точно связано со мной. Может быть, в нём я найду ответ, как вернуться обратно. Надо соглашаться. Это путь.»

— Я согласен, батюшка, — твёрдо сказал Кипелов. — Готов нести ночной караул возле её сына.

Священник одобрительно посмотрел на него, губы его тронула лёгкая улыбка.

— Вижу, сердце у тебя доброе и отважное, — произнёс он. — Благодарю тебя за помощь. Но, прежде чем отправляться, ты должен поесть. Пустое чрево — не друг долгим ночным бдениям.

— О, вот это прям с радостью, батюшка, — с облегчением согласился Кипелов, чувствуя, как голод напомнил о себе.

Священник кивнул и повёл Валерия в небольшую келью рядом с главным залом церкви. Послушники явно ждали отца Михаила, а увидев необычного гостя, быстро метнулись за второй порцией завтрака, который состоял из свежего хлеба, горячей похлёбки и куска сушёной рыбы. Кипелов впервые за долгое время почувствовал тепло и спокойствие, почти забыв, что вскоре ему предстоит ночь, о которой он уже не сможет забыть никогда.

Через пару минут Валерий медленно положил деревянную ложку в пустую миску и, не скрывая довольства, выдохнул. Завтрак был простым, но необыкновенно вкусным — голод и усталость сделали его таким.

Отец Михаил сидел напротив, сцепив пальцы и внимательно наблюдая за Валерием. Его взгляд, казалось, сканировал душу, словно священник пытался понять, что за человек оказался перед ним. Это молчание длилось недолго. Наконец, Михаил, словно убедившись в чём-то, медленно кивнул и заговорил:

— Сын мой, перед тем как начнётся твоя служба в доме Анны, мне нужно огласить всё, что будет от тебя требоваться.

— Конечно, батюшка. Лучше знать всё заранее, — ответил Валерий, облокотившись на деревянный стол.

— Вмени себе, что ночная стража будет твоей платой за кров над головой, — начал священник, тщательно подбирая слова. — Но сие ещё не всё. Жизнь Анны нелегка. Муж её, земля ему пухом, был доблестным воином. Дом после него остался крепкий, просторный, но годы, увы, не пощадили его. Жилище требует мужской руки.

Михаил выдержал паузу, словно ждал, что скажет Валерий. Тот молчал, внимательно слушая.

— Тебе придётся колоть дрова, топить печь, чинить ставни. Мелкие поломки, которые накопились за годы, также на тебе. — Еда от Анны будет платой за труды.

— В этом нет ничего сложного, — ответил Кипелов, чувствуя облегчение. — Я давно привык к дачным заботам.

Отец Михаил с интересом посмотрел на него.

— Дачным? — переспросил он, но Валерий лишь неопределённо махнул рукой.

— Ну… это родовые земли, батюшка. На них мы трудимся для души, — быстро ответил он, не желая углубляться в детали, которые могли бы вызвать ненужные вопросы.

Михаил одобрительно кивнул. Его взгляд стал мягче, будто насторожённость постепенно уступала место осторожному доверию.

— Тогда всё устроено. Я провожу тебя к Анне. Она добрая душа, поддержи её, сын мой, и тебе воздастся по заслугам твоим.

Дом Анны находился неподалёку от храма, за небольшим изгибом улицы.

Это был просторный деревянный терем, который заметно выделялся среди более скромных построек. Крепкие стены, высокие окна, украшенные резьбой, свидетельствовали о том, что почивший хозяин дома был человеком не из последних.

Анна встретила гостей у порога. Женщина вместе с малолетним сыном собиралась на рынок — или, как называл его отец Михаил — торжище. Вдова оказалась молодой, не старше тридцати лет, с копной рыжих волос, игриво выбивающихся из-под светлого платка. Её зелёные глаза смотрели с хитринкой, а стройная фигура и уверенная осанка указывали на крепкое здоровье и природное изящество.

Отец Михаил без лишних предисловий сразу познакомил Анну с «чужеземцем», объяснив его непростое положение. Из состоявшегося разговора Кипелову стало понятно, что женщина уже не первый раз принимает подобную помощь.

— Благослови тебя Господь, батюшка, что привёл мне хорошего помощника, — радостно ответила она, окидывая Валерия взглядом. — А то ведь думала, опять приведёшь какого-нибудь рябого да косого.

В её голосе был мягкий, добродушный укор, который явно не задевал священника.

— Валерий, судя по словам его, силён и трудолюбив, — улыбнулся отец Михаил. — Да и честен, надеюсь.

Анна протянула Валерию руку и с лёгкой улыбкой добавила:

— Славно. Чую, чую, работящий ты. А тут у меня и работа найдётся, и еда для такого-то молодца.

Её глаза блеснули весёлым огоньком, а в щеках заиграл лёгкий румянец. Валерий слегка кивнул, чувствуя себя одновременно польщённым и немного неловким под её пристальным взглядом. Поведение Анны казалось непривычно смелым на контрасте с другими местными женщинами, которых он успел увидеть.

— А чтобы ты не мёрз, есть у меня кафтан мужа моего покойного. Сыну пока велик, а тебе будет впору, — сказала она, вводя их в дом.

Кафтан оказался чуть побит молью и пахнул старой древесиной, но был тёплым и плотным. Валерий с благодарностью принял его, радуясь, что избавился от козьей шкуры и принял более-менее неприметный облик.

После недолгой беседы Анна вместе с ребёнком засобиралась на рынок. Вскоре они ушли, оставив Валерия наедине с отцом Михаилом. Батюшка проводил мать с дитём взглядом, после чего повернулся к Кипелову. Добродушная улыбка покинула лицо священнослужителя так, словно её выключили рубильником. Михаил вздохнул и произнёс:

— Церковь готова помочь. Но не предай её доверие. Ежели у Анны пропадёт хоть монетка — пеняй на себя, чужеземец. Бежать тебе придётся до края земного. Вся городская стража — это паства наша. И она мигом поймает того, кто нарушил священную заповедь. Здесь с жуликами разговор короткий. Попадёшься стражникам с украденным — угодишь в кипяток. Не люблю жестокости, но останавливать их не в моей власти. Они следуют царским указам. Эти указы суровы, но разят за дело.

Кипелов, проявив максимум своего обаяния, заверил священника, что никогда ничего не крал, является в своих краях вполне состоятельным человеком и посчитал бы для себя низостью совершать подобное преступление.

Священник испытующе посмотрел на Валерия и вскоре, столь же внезапно, его лик вновь приобрёл добродушное выражение. Он раздал указания и попрощался с Валерием. Работы предстояло достаточно.

Во дворе нашёлся колун, и вскоре поленница, сложенная вдоль стены, заметно выросла. Затем Кипелов поработал с печью, а когда натопил дом, решил укрепить скрипучие ставни. У одного из соседей удалось раздобыть маслёнку, топор, долото и грубые гвозди. Работа шла медленно, но к полудню ставни уже закрывались без скрипа, а дом наполнился звуками потрескивающих в печи дров.

Последняя неоприходованная пара ставней была в дальней комнате, спальне сына Анны, где Валерия ждал малоприятный сюрприз. Его внимание привлекла стена над кроватью. Глубокие царапины, уходящие вверх к самому потолку, испещряли почти всю её площадь. На первый взгляд они походили на следы от крупных гвоздей, которые кто-то вбивал под разными углами, а затем выдирал с силой, оставляя неровные борозды.

Валерий замер, рассматривая эти отметины. В голове тут же всплыли слова священника: «скребётся». Он провёл рукой по истерзанной поверхности дерева.

— Господи, да что же это такое? — прошептал он вслух.

Кипелов старался отогнать дурные мысли. Слишком много вопросов и слишком мало ответов. Возможно, это мистификация, хотя… что за чушь! Какая уж тут теперь может быть мистификация, после всего случившегося! Он чувствовал, что предстоящая ночь станет испытанием.

Голова кипела, разум пытался найти решение, путь к спасению и победе. Мысли проносились молниеносно:

«Тварь никто не видел, она проходит сквозь стену и оставляет отметины. Она невидима, но… следы когтей говорят о том, что тварь бывает осязаема. Быть может, это шанс?»

Смелая, дерзкая идея забрезжила где-то на самом краю сознания, затихла, спряталась, притаилась. Её черёд ещё не наступил. Валерий продолжил хлопоты.

К вечеру вся работа была закончена, и Кипелов даже сумел соорудить себе скромный ужин. Закончив трапезу, он вышел во двор, чтобы перевести дух. Небо над Москвой уже отдавало адым, закатное солнце золотило купола храмов, превращая их в огненные шары. Огромные тени крепостных стен белого города ложились на близлежащие дома, делая их похожими на игрушечные миниатюры.

Москва, погружённая в предзакатную тишину, дышала зловещим величием. Всё вокруг словно ждало.

Валерий поднял глаза к небу, чувствуя странную смесь восторга и тревоги. Городской закат в этом времени не был приглушен заревом электрической иллюминации, кристально чистый воздух передавал всю красоту природы. Завораживающий вид умирающего дня неумолимо напоминал о том, что тьма уже совсем близко, она подступает и сулит неизвестность.

Валерий глубоко вздохнул. В голове всё ещё боролись два голоса. Один, рациональный, утверждал, что никакого демона быть не может, что это просто вымыслы, суеверия дремучих времён. Но другой, что живёт в каждом из нас с самого детства, говорил совсем иное.

«Ночь будет долгой», — в который раз подумал Кипелов, сжимая в руке нательный крестик.

Анна вернулась с мальчиком под вечер, когда солнце уже почти зашло, а сумерки ещё не успели как следует сгуститься. В доме было тепло и тихо. Печь дышала ровным жаром, пахло сухими дровами, хлебной коркой и ещё чем-то домашним, неуловимым, от чего человеку, даже самому беспокойному, делалось немного легче на сердце.

Анна выглядела утомлённой. Ей было сложно, но она не хотела, чтобы сын видел её слабой. Это и давало ей силы. Маленький Егор держал мать за руку, глядя с безусловным доверием, присущим только детям. Анна не могла позволить себе подорвать это доверие.

Валерий вышел им навстречу и даже предложил помочь с ужином, но женщина лишь качнула головой.

— Не нужно. Мы в харчевне поели, — сказала она просто.

Голос её был позитивен, даже слишком. Валерий сразу понял: это только наружная оболочка.

Анна присела перед сыном, поправила ему ворот рубашонки, сказала несколько ласковых слов и отправила спать. Пока она говорила с Егором, на губах её ещё теплилась улыбка; но стоило мальчику скрыться за дверью, как та исчезла вмиг, будто и не появлялась вовсе.

Анна обернулась к Валерию.

Теперь лицо её было иным — собранным, бледным, насторожённым.

— Валерий, — произнесла она негромко, — помнишь ли ты, что наказывал отец Михаил, ежели доведётся столкнуться с нечистою силой?

Вопрос был задан почти шёпотом, но в этом тихом голосе прозвучало плохо скрываемое волнение. Кипелов встретил её взгляд с уверенностью.

— Разумеется. Слушал его внимательно. Я крещённый и верующий человек. Обещаю тебе, этой ночью я не сомкну глаз. Буду охранять мальчишку, как своего собственного.

Анна с облегчением выдохнула, чуть заметно кивнув. Её тонкие пальцы на мгновение задержались на краю стола, словно она искала опору. Затем, в глазах женщины мелькнуло удивление, когда Кипелов осторожно произнёс:

— На посту мне может кое-что понадобиться. Ты не могла бы дать мне немного муки? Одного небольшого горшка, думаю, хватит.

— Мука? — переспросила она, не скрывая своего удивления. — Что ты удумал?

Кипелов улыбнулся. Идея была слишком незрелой, чтобы высказать её вслух.

— Пока не знаю. Но у меня есть мысль на крайний случай. Мне не нужно много.

Анна на мгновение задумалась, но затем, пожав плечами, достала небольшой глиняный горшочек из шкафа и протянула его Кипелову:

— Вот. Только попусту не изводи, сам знаешь: времена нынче тяжкие. И спасибо тебе за возможность выспаться. Следующей ночью караулить буду я.

Кипелов кивнул, аккуратно принимая горшочек. Затем Анна зажгла початую свечу, и они вместе направились в спальню Егора.

Там, при тусклом свете единственной свечи, Анна зажгла две тонкие лучины, стоявшие в кувшине на столике возле кресла. Оранжевый свет осветил небольшую комнату, создавая тёплую, но слегка мрачную атмосферу. Анна наклонилась над кроватью сына, поправила одеяло и поцеловала Егора в лоб.

— Спи, мой мальчик. Доброй ночи, — сказала она, прежде чем выпрямиться и бросить взгляд на Кипелова. На её лице ясно читалась тревога.

Кивнув ему, она вышла из комнаты, оставляя их.

Мальчик заснул почти мгновенно, усталость после длинного дня на рынке взяла своё. Тихое, размеренное дыхание Егора свидетельствовало об этом.

Кипелов сел в кресло у кровати, поставив горшочек с мукой на столик возле лучин. Его взгляд задержался на отметинах когтей над изголовьем кровати. Эти следы, тянувшиеся к потолку, напоминали о тревожных ночах, которые пережила Анна и все предыдущие «дежурные».

— Оно невидимо, но осязаемо, — прошептал он себе под нос, словно пытаясь убедить самого себя в собственном выводе. Его взгляд скользнул к окну, за которым сгущалась тьма. Слюдяные стёкла, вставленные в ромбовидные ячейки металлической рамы, отражали свет лучин, создавая причудливую игру света и теней, будто сам воздух был соткан из загадочных узоров.

Последние отблески заходящего солнца преломлялись через волокна слюды, игриво прощаясь с этим миром. Постепенно тьма заполнила всё пространство, оставляя лишь слабое мерцание двух тонких лучин.

Ночь наступила. Кипелов вслушивался в тишину, чувствуя, как внутри него нарастает тягостное напряжение. Его взгляд вновь обратился к окну, за которым темнота стала абсолютной.

Он не собирался спать. Он бы и не смог.

Тишина. Она обволакивала комнату, словно плотное одеяло, не оставляя места ни единому звуку. Для Валерия Кипелова, привыкшего к постоянному фоновому шуму своего времени — рокоту автомобилей, далёких телевизоров, приглушённым голосам за стеной — эта абсолютная слуховая пустота была почти невыносимой.

Он сидел в кресле, уставившись в мерцающий свет двух тонких лучин. Их пламя играло на деревянных стенах спальни мальчика, бросая алые, словно кровавые, отблески. Время текло медленно, ленно растягивая каждую секунду. Кипелов напряжённо прислушивался. Любое движение в комнате казалось громче, чем на самом деле. Чудилось, что его собственное дыхание гулко отдаётся в тишине.

Кипелов пытался сохранить холодный рассудок и напряжённо размышлял о природе вероятного противника. Очевидно, что слова «нечистая сила», «демон», «бес» и «супостат» являлись лишь условными определениями для этой странной сущности, названиями, которые были ясны для понимания масс.

Скорее всего, послушники искали в царской библиотеке информацию о конкретных проявлениях — следы когтей, ночная активность, проникание сквозь стены, охота за спящими детьми. Они наверняка докопались до точного названия и свойств этой гадины. Иначе вряд ли отец Михаил мог бы озвучить способ изгнания. Но он озвучил его. Было известно, что беспокойный дух умершего принял странную форму. И только узнав его прижизненное имя можно окончательно от него избавиться.

Где-то вдалеке, на границе слуха, раздался скрип колёс и глухой стук копыт. Телега. Звук исчез так же внезапно, как появился. Тишина снова накрыла всё вокруг. Казалось, будто она насмехается над ним, намеренно нагнетая напряжение.

Откуда-то сверху донёсся лёгкий шорох. Кипелов замер. Сердце пропустило удар, затем забилось быстрее. Он напряг слух до предела, но звук исчез. Через несколько мгновений раздалось хлопанье крыльев. "Видимо, птица," — с облегчением подумал он. Однако облегчение было мимолётным: тишина вновь навалилась, давя на голову, словно тяжёлое похмелье.

Час сменялся следующим, и ничего не происходило. В какой-то момент Кипелову начало казаться, будто он частично оглох. Вместе с тем, каждое сделанное им случайное движение звучало невероятно громко, усиливая ощущение уязвимости. Окружающая тишина была больше, чем просто отсутствие всякого фона — она стала врагом, хитрым и коварным, точащим его разум и заглушающим здравый смысл.

Откуда-то сверху снова раздался шорох. На сей раз он был совершенно другим. Вскоре послышался неспешный скрежет когтей по древесине. Странный, диссонирующий, этот звук невозможно было спутать ни с чем обыденным, земным. Холод сковал сердце. Кипелов замер, инстинктивно вжавшись спиной в кресло. "Это оно," — мелькнуло в голове.

Он заставил себя не поддаваться страху. Трясущейся рукой Валерий взял одну из горящих лучин и поднял её, чтобы осветить пространство под потолком. Свет затрепетал, очерчивая причудливые тени, но ничего необычного видно не было. Однако скрежет усилился. Он был теперь ближе, громче, отчетливее.

Кипелов увидел, как на стене, возле самого потолка, начали появляться новые борозды. Нечто невидимое медленно ползло вниз, оставляя глубокие следы. Это не укладывалось в рамки его понимания. "Оно реально," — думал он. — "Оно здесь."

Скрежет стал отчётливее, новые линии от когтей подбирались всё ближе к кровати мальчика. Егор тихо спал, не подозревая об опасности. Кипелов был в ужасе, но его мозг продолжал лихорадочно работать. "Оно невидимо, но осязаемо," — вновь и вновь повторял он про себя.

Когда когти оказались на середине стены, совсем близко к кровати, Кипелов понял, что пора действовать. Его смелая идея, которая поначалу казалась ему глупым фокусом на крайний случай, внезапно стала обязательной к исполнению. Он резко схватил горшок с мукой и широким размахом бросил содержимое в сторону скрежета.

Мука рассыпалась в воздухе, оседая на невидимом, но теперь уже проявившемся существе. В свете лучины Кипелов узрел очертания чего-то чудовищного. Нечто, с грубой, дубовой кожей. Его искривлённое тело было оскалено в злобной гримасе. Глаза — два чёрных провала с крупными глазными яблоками в глубине смотрели прямо на Кипелова.

Он застыл. Зрелище парализовало его, но лишь на миг. Демон, это инфернальное существо, было пугающе знакомым. Его мерзкая морда носила черты, которые Кипелов никак не мог не узнать. Он понял, где видел нечто похожее раньше.

Мука покрыла существо плотным белым слоем, обозначив уродливую форму. Демон на мгновение остановился, словно поражённый такой странной неожиданностью. Его глаза, утопленные в костяной маске, встретились с взглядом Кипелова. И в этот миг демон понял, что его видят. Тихое, зловещее рычание раздалось из глубины мерзкой слюнявой глотки. Звук был низким, вибрирующим, и пробирал до самых костей.

Тело существа, покрытое грубой перепончатой кожей, белело в свете лучин. Костяная голова с клювообразной мордой, обрамлённая грубыми шипами, выглядела словно череп какой-то доисторической птицы. Длинный, влажный язык мелькнул словно хлыст, оставляя в воздухе эфемерный блестящий след. Существо проявилось окончательно. Судя по пронзительному взгляду, оно было разумным, и уже осознало, что всякая маскировка потеряла смысл.

Кипелов не мог отвести взор. Сердце колотилось как бешеное, ожидая неминуемого конца, но где-то далеко, на краю сознания вспыхнула надежда. Он видел подобное существо раньше. Нет, не точно такое же, но весьма похожее. Быть может это очередная подсказка, некая спасительная аналогия? Воспоминание пробивалось сквозь пелену панического страха, яркое, как солнечный луч.

Обложка. Последний альбом, который он записал со своей старой группой. Тогда музыканты решили использовать образ похожего монстра в качестве маскота, который будет появляться на всех новых релизах. Сомнительная задумка. Чья это была идея? Кажется басиста. Как же они назвали это существо?

Нелепая кличка теперь могла быть ключом. Кипелов поверил: это тот самый знак, подсказка высших сил. Возможно, единственный шанс справиться с этим кошмаром, покончить с ним окончательно.

Вспомнить бы кличку…

«Демон» не собирался отступать. Он выгнул своё уродливое тело, явно готовясь к прыжку. Его длинные когтистые лапы сжались, мышцы напряглись. Время, казалось, замедлилось. Каждое движение существа воспринималось шокированным разумом как кадр из замедленной съёмки. У Кипелова оставались считанные секунды. Его мозг горел, перегоняя мысли с бешеной скоростью. Нужно вспомнить…

«Юра, Боря, Жора… Жора? Да! Жора, Георгий! Это должно быть подсказкой! Быть может вот оно, имя неупокоенного!» — словно электрический разряд пробежал по его мыслям. Действовать надо было немедленно.

Кипелов достал из-под свитера нательный крестик и натянул цепочку до предела, выставив его перед собой. Серебро блеснуло в свете лучин. Вдохнув как можно глубже, Валерий крикнул, вложив всю силу своего голоса:

— Раб Божий Георгий! Изыди, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! Обрети покой!

Слова, полные решимости и отчаяния, разнеслись по комнате. Серебряный крестик в руках Кипелова вспыхнул ярким сиянием, осветив всё помещение. Лучи света перекинулись на демона, словно пламенные хлысты, покрывая его уродливое тело. Чудовище издало оглушительный вопль, в котором смешались ярость и агония.

В этот же момент донёсся плач проснувшегося ребёнка. Кипелов, стоя в центре происходящего хаоса, чувствовал небывалый прилив адреналина. Чисто физически он уже не мог позволить себе отступить.

Демон, извиваясь и корчась, попытался уйти обратно, наверх. Его когтистые лапы рванулись к потолку, но свет словно сковывал его. Ещё один оглушительный вопль — и существо прыгнуло со стены в окно. Рама и вставленные в неё стёкла из мусковита разлетелись вдребезги, с громким треском разрывая тишину.

Кипелов посмотрел на ребёнка. Мальчик был цел — он уже сидел на кровати и с ужасом озирался, глядя на развороченное окно.

— Беги к маме, — коротко сказал Кипелов. — Всё позади.

Без лишних раздумий Валерий рванулся за демоном. Адреналин заставил его забыть о страхе, о любых земных сомнениях. Помимо прочего, в разуме окрепло понимание, что его ведут силы, неподвластные человеку. Знаков и совпадений для этого вывода было более чем достаточно. Теперь он имел право окончательно осознать себя главным героем, достойным вершить дело, достойным на абсолютную уверенность в собственных силах.

Через разбитое окно он прыгнул во двор, и его ноги коснулись покрытой снегом земли.

Объятый светом, демон с нечеловеческой скоростью карабкался на забор, оставляя за собой глубокие борозды. Его тело явно ослабло, но он всё ещё сохранял некую зловещую грацию хищника, с каждым мгновением отдаляясь от преследователя, который уже готовился идти за ним.

Кипелов стоял у разбитого окна, провожая чудовище взглядом. Нужно было достать оружие. Бросившись к поленнице, он схватил тяжёлый колун, который остался после дневной работы. Деревянная рукоять удобно легла в руку, и это внушило ему ещё большую уверенность. Со звонким хрустом ботинок по снегу Кипелов ринулся в погоню за демоном. Со двора он выбежал через ворота и устремился вдоль по улице.

Над ним высились треугольные силуэты спящих домов. Холодный воздух обжигал лёгкие, сердце бешено колотилось, но адреналин гнал Кипелова как в молодые годы. Впереди, в мутном свете луны, демон скользил по дороге, издавая оглушительные, неестественные крики. Рёв, вырывающийся из его изуродованной глотки, напоминал вой раненого зверя, смешанный с высоким, звенящим скрежетом металла. Эти звуки резали воздух, вызывая в груди непроизвольное сжатие — сердце словно сбоило под тяжестью нечеловеческой какофонии.

Один за другим в домах начали загораться огоньки. Разбуженные воплями мужи выходили на улицы, их силуэты мелькали в скудном свете. Были и те, кто выходили на шум с подручным оружием — кто-то с вилами, кто-то с бердышами. Но Кипелов их почти не замечал, всё внимание было сосредоточено исключительно на его ночном госте.

Демон явно терял силы. Его движения становились менее уверенными, прыжки — менее резкими. На торговой площади у городской стены Кипелов наконец догнал его. Не раздумывая, он замахнулся колуном и с размаху нанёс первый удар по хребту существа.

Новый крик демона разбудил Москву. Это был звук, который разрывал само пространство. В нём смешались ярость, боль и что-то первобытное, от чего мороз пробегал по коже. Город содрогнулся, как будто каждая улочка, каждый дом ощутили этот адский рёв.

Не позволяя себе остановиться, Кипелов снова поднял колун и ударил. Сердце стучало так громко, что казалось, оно выскочит из груди. Второй удар, третий — каждый сопровождался пронзительным криком демона, расщепляющим вечность.

Вокруг начала собираться толпа. Люди держались на почтительном расстоянии, образуя круг. Они не осмеливались приблизиться, наблюдая за происходящим с суеверным ужасом и затаённым интересом. Кто-то держал вилы, кто-то — простые палки, но никто не делал попытки вмешаться. Их лица, освещённые тусклым лунным светом, были полны страха и изумления.

Демон корчился в муках. Свет, который обжигал его плоть, начал угасать, оставляя после себя пепельные участки. Его кожа распадалась на серые лоскуты, с шорохом осыпаясь на землю, как горелая бумага. Кипелов снова замахнулся, но демон, дёрнувшись, увернулся от очередного удара и, словно в последней отчаянной попытке, начал карабкаться вверх по крепостной стене.

Его когти с хрустом вгрызались в каменную кладку, оставляя глубокие следы. Люди, вооружённые кто чем мог, начали осторожно подходить ближе. Впереди шли те, кто выглядел опытнее — стражники с бердышами и простые мужики с топорами.

Демон, цепляясь когтями за каменную кладку, добрался до середины стены и замер, словно на мгновение потерял интерес к побегу. Он медленно повернул голову к толпе. Его инфернальные глаза, будто два налитых кровью шара, прожигали ночную темноту, излучая безумие и ненависть. В этом взгляде не было ничего человеческого — лишь необузданная злоба и ярость, словно воплощение самой смерти. Лунный свет очертил его фигуру, превращая её в ещё более неестественный, зловещий силуэт.

Кипелов застыл, поражённый внезапным дежавю. Похожую сцену он уже видел раньше. Тогда она казалась лишь фантазией экспрессивного художника, реверансом в сторону обложек 80-х, но сейчас... Ужас и дежавю переплелись, захватив его разум. Он стоял перед ожившей иллюстрацией, которая теперь стала воплощением кошмара наяву.

Распад демона усилился, как некая инфернальная чума, пожирающая изнутри. Его уродливое тело дрожало, будто в агонии, и стремительно разваливалось, обнажая скверну, что таилась под поверхностью. Последний оглушительный вопль взорвал ночную тишину, пронзительный и бесконечный, словно крик умирающего мира. Существа больше не было — оно рассыпалось в прах, который закружился в вихре, будто жалкий огарок былой мощи. Ветер с неумолимой решимостью подхватил этот прах, унося его в тёмное небо. Вскоре от существа остались только следы когтей на каменной кладке.

Кипелов схватился за сердце. Он стоял неподвижно, его грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, словно каждый вдох был последним усилием. Колун выпал из ослабевших рук, с глухим стуком ударившись о промерзшую землю. Этот стук был финальной точкой в жестокой схватке. Люди вокруг, ошеломлённые и потрясённые, застыли в молчании, их лица, освещённые тусклым лунным светом, отражали смесь страха и благоговения. Никто не решался заговорить — слова казались излишними перед величием случившегося.

Существо было повержено, кошмар остался позади.

Толпа, которая была свидетелем поединка Валерия с демоном, и не думала расходиться. Люди гудели, словно пчелиный рой, их голоса сливались в сплошной белый шум. Однако в этом шуме слышалась не радость, а напряжённое удивление. Глаза, полные смеси страха и восхищения, были прикованы к Валерию, стоящему в центре ночной площади. Его мериносовый свитер, неподходящий для этого времени, добавлял в образ чуждости. Он выглядел как человек из другого мира — и, по сути, так оно и было.

— Откуда он взялся? — шептали женщины, заворачивая детей в тулупы. — Неужто сам Господь послал его?

— Ага, конечно! Колдун он! Вон какой холёный, ни одной оспинки! — шептались мужики, косо поглядывая на чужака. Некоторые крестились, другие просто отводили глаза, словно боялись привлечь его внимание.

Валерий стоял неподвижно, тяжело дыша после изнурительного поединка. Он смотрел на толпу, но видел перед собой лишь расплывчатые силуэты. В голове крутилась одна мысль: — «За что мне всё это? Каким грехом я заслужил такие испытания? Гордыня? Или, может быть, лень? Это наказание или…?»

Он вспомнил свою жизнь до аварии автобуса. Моменты славы, разочарования. Был ли он слишком высокомерен? Пренебрегал ли своими обязанностями, своим статусом? И справедливо ли за такие грехи переносить его сюда, в эту дремучую, мрачную эпоху?

Он сожалел, что в спешке не успел накинуть кафтан, который мог бы скрыть его мериносовый свитер — вещь, настолько неуместную в этом времени, что каждый взгляд, полный удивления и подозрения, словно прожигал его насквозь. «Какой же я глупец», — мысленно укорил он себя, ощущая, как неловкость становилась ещё более удушающей.

Вдруг толпа загудела громче. Сквозь ряды людей, будто нож сквозь масло, прокладывал себе дорогу отряд стрельцов. Впереди всех, широким шагом, двигался боярин. Широкий, крепкий, с густой ухоженной бородой, он был облачён в богатую шубу, подбитую мехом. Его высокая горлатная шапка добавляла образу помпезности. Лицо боярина выражало спокойную уверенность человека, привыкшего командовать.

Боярин пристально посмотрел на Кипелова, не скрывая ни любопытства, ни опаски. Взгляд словно пытался проникнуть в самую душу Валерия, прочитать его мысли.

— Кто ты? — наконец проговорил боярин, его голос был глубоким и властным.

Валерий на миг замялся, но быстро взял себя в руки.

— Купец… из дальних земель, — произнёс он, заставляя себя говорить чётко вопреки накатывающему головокружению. — Напали по дороге в Москву, всё отняли...

Боярин сузил глаза.

— Из каких земель? — спросил он, его голос стал холоднее. — Явно не из наших.

Валерий замер. В голове мелькали названия стран, но ни одно из них не подходило. Он решил рискнуть.

— Из Гипербореи, — произнёс он, сам удивляясь своему выбору. Это слово из телевизионных эфиров показалось ему хорошим обозначением некого далёкого края, неведомой страны, идеально подходящей для правдоподобной легенды.

Мужчины переглядывались, женщины крестились. Гиперборея — казалось, здесь никто раньше и не слышал этого названия. Вот и верь после такого телевизору!

Внезапно из толпы вышел уже знакомый Валерию священник — отец Михаил. Его худощавая высокая фигура и проницательный взгляд сразу привлекли внимание. Он посмотрел на Валерия, словно удостоверяясь, что тот ещё жив, затем перекрестился и поспешил начать:

— Братья и сестры! Братья и сестры! — Его голос был исполнен силы и веры. — Этот человек — посланник небес, знак Божий для нас грешных. Вы сами видели — он одолел лихо, мучившее нас! Он сделал это по прямому наставлению Церкви! Господь! Господь вложил в его руки силу, а в его сердце — храбрость...

Священник говорил долго, вдохновенно, его речь успокаивала и вселяла надежду. Он вовремя вмешался и дал испуганным горожанам верную трактовку неслыханного события. Валерий посмотрел на священника с благодарностью, так как на допрос с пристрастием у него уже не было сил. Толпа начала кивать, некоторые даже улыбались, будто слова священника сняли с их сердец груз сомнений.

Валерий невольно подумал, что, если бы отец Михаил не вмешался, напуганные люди, охваченные страхом и подозрением, могли бы растерзать его, не вникая в суть произошедшего. Их взоры, полные суеверного ужаса, ещё несколько мгновений назад казались готовыми превратиться в оружие, направленное против него. Священник стал тем самым щитом, который уберёг его от неминуемой беды.

— Он спас наших детей и сие была воля Божья! — заканчивая рассказ о своём поручении Кипелову, воскликнул отец Михаил. Из этих событий у него получилась целая проповедь.

Дослушав священника, толпа разразилась одобрительными криками. Люди ликовали, разом найдя ответ на свои вопросы в лице непререкаемого авторитета.

Боярин, стоявший до этого молча, медленно кивнул, хотя выражение недоверия не исчезло с его лица. Он сориентировался в происходящем, повернулся к толпе и поднял руку, призывая к тишине. Когда все утихли, он громко прокричал:

— За твою доблесть, чужеземец, ты будешь вознаграждён. Я, князь Иван Михайлович Воротынский, наместник Белёвский и Стародубский, объявляю, что ты станешь моим гостем. Пусть все знают: этот человек — под защитой Воротынского!

Толпа взорвалась ликующими криками. Валерий же стоял ошеломлённый, не понимая, как реагировать на такую внезапную княжескую щедрость. Лишь одно он уразумел чётко — политики во все времена умели быстро пристроиться и использовать хороший информационный повод.

Князь подошёл к нему, положил тяжёлую руку на плечо и сказал:

— Возможно, ты появился здесь как нельзя вовремя, — почти шепотом произнес он, окинув Валерия внимательным взглядом. — У меня есть одно дело, в котором, быть может, понадобятся твои таланты.

— Какое дело? — спросил Валерий, стараясь говорить спокойно, хотя внутри него вновь росло напряжение.

— Выходящее за границы нормального... Но об этом поговорим после ужина, а лучше с утра, — князь помедлил, будто оценивая его реакцию. — Сейчас тебе нужно отдохнуть, привести себя в божеский вид. Лик у тебя, чужеземец, усталый. Чело бледное, а ланиты алые. Так и помереть недолго.

Валерий кивнул, чувствуя, что вопросы лучше отложить. Давление знатно подскочило и, если не прилечь — будет худо. Нужных таблеток в этом времени нет.

— Благодарю, князь. Я готов следовать за тобой.

Воротынский слегка улыбнулся краем губ.

— Тогда идём. Поговорим, как придёт время.

С этими словами князь повернулся и направился к своим стрельцам, жестом приглашая следовать за собой. Его прямая спина и уверенные шаги внушали чувство непререкаемой власти. Толпа, словно единое живое существо, расступалась перед ним с благоговейным трепетом. Стрельцы двигались следом в чётком строю, их бердыши тускло поблёскивали в свете факелов. Валерий медленно двинулся за ними, чувствуя на себе десятки жгучих взглядов. Он был словно неумелый актёр, невольно оказавшийся на сцене, где зрители ожидали от него великих подвигов. Ему предстояло выяснить, что за роль уготована ему в этом странном, пугающем спектакле. Одно было понятно — даже здесь он умудрился стать рок-звездой.

 

Валерий очнулся, когда солнечные лучи, пробиваясь сквозь слюдяные стёкла высоких окон, мягко легли на расписные стены светлицы. Потолок, уходящий ввысь плавным сводом, был украшен затейливым растительным узором из зелёных и оранжевых линий. Глаза медленно привыкали к окружению, а сознание возвращало обрывки вчерашнего вечера. Он лежал на богатом ложе с мягким бархатным покрывалом, разбитый, в полном одиночестве. Комната дышала роскошью и уютом, но болезненная пульсация в висках не давала в полной мере насладиться этим.

— Вино… — пробормотал он, прикрывая глаза рукой. Он вспомнил, как князь Воротынский настаивал, чтобы гость выпил за здоровье московского люда. Кубок был лишь один, но и этого оказалось достаточно, чтобы навеять тяжесть в голову. «Давно я не пил…» — подумал Валерий, осознавая, что вчерашний жест вежливости обернулся для него ощутимым похмельем.

Тишину нарушил скрип двери. В светлицу вошёл человек невысокого роста с тёплой улыбкой на круглом лице. Он был одет в простой, но аккуратный костюм, а за поясом у него висел небольшой свёрток.

— Доброго утра, сударь, — произнёс он с лёгким поклоном. — Имя моё Юрий, я портной при княжьем дворе. Его Светлость велел снять с вас мерки для доспеха, который вскорости подготовит лучший княжеский кузнец. Не прикажете ли начать?

Валерий, несколько удивлённый столь неожиданным визитом, с трудом приподнялся на локтях. Его мысли мгновенно заскользили в сторону практической пользы нового приобретения. Хорошие доспехи действительно могут спасти ему жизнь в этом странном и опасном времени.

— Конечно, приступайте, — согласился он, слегка качнув головой. Затем он поспешил встать, накинул одежду, и подошёл ближе к портному. Его движения были всё ещё немного неуверенными из-за ощущения тяжести в голове, но он постарался скрыть это, выпрямив спину и приняв заинтересованный вид. Портной, заметив его старания, едва заметно улыбнулся и вновь вежливо поклонился, готовясь к работе.

Юрий сноровисто развернул льняную ленту и с профессиональной аккуратностью принялся снимать мерки, записывая каждый томь в небольшую тетрадь. Его движения выглядели быстрыми и точными, было видно, что процесс за годы работы доведён до совершенства. Валерий молча наблюдал, размышляя о том, что эти доспехи — не просто подарок. За ними стоит что-то большее, какая-то скрытая цель, связанная со вчерашними словами Воротынского.

Когда портной закончил, он с поклоном удалился, пообещав, что кузнец вскоре займётся своей частью работы. Едва за ним закрылась дверь, как в светлицу вошёл князь Воротынский. Высокий, статный, с проницательным взглядом, он, как и прежде, излучал уверенность и благородство.

— Доброго утра, друг мой, — произнёс он, с улыбкой подходя ближе. — Как ты себя чувствуешь после вчерашнего вечера?

— Благодарю, Ваше Сиятельство, — ответил Валерий. — Голова слегка побаливает, но это пустяки. Позволь выразить благодарность за твоё гостеприимство.

Князь жестом остановил его.

— Не к чему тут благодарности. Ты избавил град наш от великой беды, и потому долг мой — позаботиться, дабы ты не чувствовал себя здесь чужим. — Взор его на краткий миг потеплел, но вскоре опять посуровел. — К слову, тебе, чай, ещё не сказывали, какой доспех кует мой мастер? Сие латы западных земель — прочные, удобные и надёжные в бою. Редкостная вещь для нашего края!

Валерий кивнул, вновь почувствовав смутное предчувствие.

— Благодарю, князь. Такие доспехи — великая честь для меня. Но, признаюсь, я не могу не задуматься о том деле, которое ты упомянул вчера на площади. Оно связано с этими доспехами? — осторожно спросил он.

Воротынский не сразу ответил. Он обошёл светлицу, ненадолго остановившись у слюдяного окна. Сквозь него открывался вид на старую Москву, величественную и опасную одновременно.

— Вчера на площади я помянул о деле, которое намерен разделить с тобою, — проговорил он наконец. — Но ныне не время толковать о том. После вечерней службы к нам присоединится отец Михаил. Как я разумею, меж вами уже есть доверие. Тогда и обсудим всё сообща. И тогда же тебе всё откроется. А покамест прошу тебя — отведай завтрака. Слуги уже всё изготовили.

С этими словами он покинул комнату, оставив Валерия наедине с его мыслями. Завтракая, Валерий внезапно осознал, что уже понимает здешнюю речь с пугающей лёгкостью. Она больше не казалась ему плохо уловимой, словно за время пребывания здесь его разум полностью адаптировался. Это открытие лишь усиливало ощущение сюрреализма во всём происходящем.

После трапезы его внимание привлёк тёплый кафтан, аккуратно сложенный на скамье. Этот знакомый предмет был явно доставлен из дома Анны, и он напомнил Валерию о её заботе. Решив, что пора осмотреть город, Валерий оделся и направился к массивным дверям из тёмного дуба, украшенным резьбой в виде причудливых узоров. Тяжёлые створы изнутри были обиты металлом, а на массивных петлях висели кованые кольца.

Гульбище, на которое он вышел, представляло собой деревянную галерею, опоясывающую второй этаж княжеских палат. Пол под ногами приятно поскрипывал, доски были гладко выструганы и пахли смолой. Через перила открывался вид на обширный двор, залитый мягким зимним светом. В углу несколько слуг занимались стиркой, а ближе к воротам конюхи готовили лошадей. В центре двора возвышался глубокий колодец с резным воротом, а вокруг него, голубеющими нитями, переплетались дорожки, протоптанные в снегу.

Валерий медленно спустился по деревянной лестнице, украшенной балясинами с резными цветами. Тёплый ветерок донёс до него запах дровяного дыма и свежей соломы, смешанный с едва уловимым ароматом пряностей, доносящимся из кухни. Старая Москва, во всей своей суровой красоте, дышала размеренной жизнью, готовой открыться ему со своей лучшей стороны.

Во дворе его встретил конюх Матвей — высокий и крепкий мужчина с открытым, обветренным лицом и руками, загрубевшими от работы. Его широкие плечи и уверенная осанка выдавали опытного человека, привыкшего к ежедневным физическим трудам. Рядом с ним стоял великолепный вороной конь, чёрный как бархатная ночь, с густой гривой, струящейся словно шёлк. Его крупные глаза сверкали умом и спокойствием, а мускулистое тело говорило о выносливости и силе. Конь был украшен простым, но искусно сделанным седлом, а на морде блестела аккуратная уздечка с медными вставками.

— Это ваш, сударь, — объявил Матвей с гордостью. — Князь пожаловал его вам в награду.

Валерий с восхищением оглядел животное, но тут же почувствовал укол тревоги. Он никогда не ездил верхом, и мысль о том, чтобы осваивать это искусство в столь солидном возрасте, вызывала у него сомнения.

— Благодарю, Матвей. Но признаюсь, у меня мало опыта в верховой езде. — Его голос звучал смущённо, но искренне. — Раньше меня возили... слуги.

Конюх усмехнулся, похлопав коня по шее.

— Это дело поправимое. Давайте, я научу вас. Такой скакун без дела стоять не должен.

Валерий согласился, понимая, что в этом времени без коня ему будет трудно. Матвей, улыбнувшись, жестом пригласил его к животному, терпеливо объясняя каждую деталь. Сначала конюх показал, как правильно держать поводья и ставить ногу в стремя, чтобы не потерять равновесие. Поддерживая Валерия за плечо, он помог ему взобраться в седло, что оказалось куда сложнее, чем выглядело со стороны.

— Спина ровная, ноги слегка согнуты, — наставлял Матвей, отступив на шаг и оценивающе оглядывая всадника. — А теперь поводья. Не держите их слишком крепко — конь чувствует вашу кручину.

Валерий послушался, но даже лёгкий наклон вперёд вызывал у него страх: казалось, что он вот-вот свалится. Конь, однако, оказался на удивление спокойным. Матвей начал медленно вести животное по кругу, чтобы дать Валерию привыкнуть.

— Глядите, как он ступает, почуйте его ход, — говорил конюх. — Конь вам союзник, а не простая животина. Коли будете с ним в одном ладу, всё пойдёт легче.

Постепенно Валерий начал понимать, о чём говорил Матвей. Каждый шаг коня отзывался в его теле, как будто они становились единым целым. Спустя несколько кругов Фёдор остановился и предложил самому попробовать управлять.

— Пятками слегка нажмите, чтобы он пошёл. А чтобы остановить, натяните поводья, но мягко.

Руки Валерия дрожали, но он следовал указаниям. Конь плавно двинулся вперёд, и на мгновение Валерий почувствовал небывалую уверенность. Однако стоило коню чуть ускорить шаг, как Кипелов едва не потерял равновесие.

— Спокойнее, не бойтесь, он не уронит вас, он у нас воспитанный. — успокаивал Матвей, подходя ближе. — Всякий мастер был когда-то учеником. Завтра будете ездить, как наш князь.

Несмотря на сложности, урок завершился успешно. Валерий, хоть и не без труда, смог самостоятельно провести коня по двору. Матвей похлопал его по плечу и с гордостью сказал:

— Ну вот, а вы говорите — не умею. Таланты у вас есть, сударь, главное — смелость не терять.

Тревога, как и всегда, оставалась где-то на заднем плане. Нужно было приспосабливаться, чаще практиковаться. Кипелов уже понимал, что каждый новый день в этом времени приносит всё больше вызовов.

О прогулке по городу Валерий быстро позабыл. Всё утро и львиную часть дня он провёл на конюшне, привыкая к седлу и особенностям управления конём. Верховая езда, несмотря на свою внешнюю притягательность, оказалась делом сложным и весьма трудоёмким. Каждый рывок, каждый взмах поводьев требовал сосредоточенности и выверенности.

Однако под конец дня Кипелов уже вполне уверенно держался в седле, ощущая приятную усталость в мышцах. Конюшня, с её тёплым запахом сена и тихим фырканьем лошадей, казалась ему вполне уютным местом. Несмотря на это, уже хотелось вернуться в светлицу — сказывалось напряжение от непривычной физической нагрузки.

Под вечер Валерий возвратился в свои покои, любезно предоставленные князем Воротынским. Комната встретила его запахом свежеоструганного дерева и мягким светом свечей. Просторное помещение, отделанное дубовыми панелями, сохраняло ощущение уюта и защищённости. Высокие окна с толстыми свинцовыми рамами пропускали сквозь слой мусковита лишь тусклый свет заходящего солнца. На столе, покрытом расшитой скатертью, стоял серебряный кубок с остатками вина и деревянная тарелка с кусками уже почерствевшего хлеба. Валерий машинально опустился на тяжёлую дубовую лавку, чувствуя, как его утомлённое тело приятно проваливается в спокойствие комнаты.

Однако покоя в мыслях не было. Кручина, зародившееся с тех пор, как он оказался в этой странной и пугающей эпохе, всё росла. Теперь его тревожило не только собственное положение, но и таинственный разговор, который, как он знал, ожидал его. Князь Воротынский должен был прийти к нему вечером, и неизвестность предстоящего обсуждения не отпускала.

В ожидании Валерий маялся от безделья, нервно прохаживаясь по комнате. Он взял со стола небольшой нож, задумчиво провёл пальцем по его острому лезвию. Затем отвернулся, вглядываясь в отражение заходящего солнца в оконном стекле. «Что ему нужно? Почему он пригласил меня?» — вопросы беспорядочно роились в голове, не находя ответов.

Так прошло около часа. Монотонное ожидание, полное напряжения, казалось, растянулось в вечность. Но вот, наконец, раздались шаги за дверью, и вскоре появился слуга. Его фигура, одетая в простой кафтан, смирно стала в дверном проёме.

— Сударь! Князь ждёт вас в малой горнице, — произнёс он с поклоном.

Кипелов коротко кивнул, поднимаясь с места. Слуга проводил его через узкий, слабо освещённый коридор. Тени, пляшущие по стенам от редких свечей, казались живыми и словно наблюдали за каждым его шагом. Дойдя до тяжёлой резной двери, слуга отворил её, после чего, низко поклонившись, пропустил Валерия вперёд. Затем он тихо удалился, оставив Кипелова наедине с хозяином комнаты и ещё одним гостем.

Малая горница оказалась уютным, но одновременно строгим помещением. Пространство освещалось множеством свечей, установленных в массивных бронзовых канделябрах. Тяжёлые бархатные занавеси скрывали окна, не давая проникнуть лунному свету. За широким дубовым столом сидели двое: князь Воротынский и священник в тёмной рясе, которого Валерий сразу опознал как отца Михаила.

— Добро пожаловать, Валерий, — молвил князь, поднимая взор от лежавшей перед ним бумаги. Голос его звучал мягко, но властно. — Садись, разговор к тебе у нас будет серьёзный.

Валерий сел за стол. Его взгляд скользнул по лицу князя — умное, проницательное, с ясным и дерзким взглядом. Отец Михаил, напротив, воплощал кротость и благочестие. Он молча смотрел на Валерия, будто ожидая, когда тот заговорит.

— Валерий, — сказал князь, опершись о стол, — отец Михаил здесь потому, что я доверяю ему без остатка. Случилось и так, что ты с ним уже знаком, и меж вами, по всему видать, тоже родилось доверие. Мы оба узрели, как ты явил себя в столкновении с нечистою силой. Подобное умение — великая редкость, и требуется оно нам для одного весьма щекотливого дела.

Священник слегка кивнул, подтверждая слова князя. Его лицо оставалось безэмоциональным, но в глазах читалось нечто большее — то ли уважение, то ли любопытство.

— Отец Михаил помогал мне во многих делах, — продолжал князь. — Он человек достойный, поэтому я могу говорить в его присутствии без всякой утайки. Выслушай меня, Валерий... выслушай нас…

Валерий кивнул, давая понять, что готов слушать. Воротынский сделал паузу, собираясь с мыслями. Затем его голос стал ниже, приобретя почти заговорщицкий оттенок:

— Дело, которое хочу я с тобою разделить, огласки не терпит. Связано оно с одним весьма влиятельным боярином. Не могу я привлечь к сей миссии ни стрельцов, ни стражу — слишком это опасно: люд болтлив.

Отец Михаил тихо добавил:

— Валерий, ты человек сторонний. Нет у тебя связей в московском обществе, а стало быть, ты — самый подходящий для сего дела. К тому же увиденное понудило меня уверовать, что Господь направил тебя сюда не без причины и в самую нужную пору. Явился ты здесь совсем недавно и вдруг стал единственным, кому оказалось по силам одолеть демона. Что же это, как не промысл Божий? Всё указывает на то, что именно ты можешь помочь нам в одном странно, но насущно необходимом деле.

Эти слова вызвали протест у рациональной части Валерия. Логика священника казалась ему странной и наивной, но он понимал: для людей этого времени религиозные объяснения — неотъемлемая часть их мышления. Кипелов задумался. В голове вновь пронеслись мысли, которые прибавили уверенности в своих силах: может, это дело — ещё одна ниточка, которая приведёт к пониманию, почему он оказался здесь? Может, в предстоящей миссии кроются ответы на вопросы, которые мучили его с самого момента аварии? Прежде всё шло именно так.

— Значит, я нужен вам как… демоноборец? — уточнил Валерий, стараясь держать голос ровным и случайно не усмехнуться столь несуразному выводу.

— Да, — абсолютно серьёзно ответил Воротынский, его голос стал тише. — Но прежде, чем я продолжу, ты должен молвить: готов ли слушать до конца и сохранить сказанное между нами?

— Я готов выслушать. Даю слово, что всё останется в тайне, — решительно сказал Валерий, глядя прямо на князя.

В полутёмной комнате, освещённой лишь трепетным светом множества свечей, князь Воротынский медленно провёл рукой по лицу, как будто собирался смыть невидимую пелену сомнений. Его взгляд блуждал по игривым отблескам пламени, теряющимся в тенях сводчатого потолка. Тишина вокруг была почти абсолютной, если не считать редкого потрескивания фитилей и лёгкого скрипа деревянного кресла, на котором сидел боярин.

— Ты слышал о князе Владимире Радомыслове? — наконец начал Воротынский. После продолжительной паузы его первые слова прозвучали как выстрелы в безмолвии большой комнаты. Воротынский на мгновение замолчал, подбирая мысли. Напротив него, за тем же столом, сидел Валерий, скрестив руки на груди. Лицо музыканта было сосредоточенным, взгляд — напряжённым.

— Впрочем, откуда тебе о нём слыхать? — продолжил Воротынский. — Ты человек издалека... Так вот, Радомыслов — князь старый, из славного рода, один из самых влиятельных людей в Москве. Долгое время его почитали не только удачливым государственным мужем, но и человеком, наделённым едва ли не звериным чутьём к большой торговле. Однако два года назад Радомыслов внезапно покинул Москву вместе со своею свитой. Официально тот отъезд объяснили надобностью укрепить торговые связи на востоке. Но те, кто знал князя ближе, немало тому дивились: к чему человеку его лет и положения самому пускаться в столь дальний и опасный путь? Неужто нельзя было послать на переговоры верных людей?

Воротынский сделал паузу, позволяя Валерию осмыслить услышанное. Музыкант слегка нахмурился, но ничего не сказал, позволяя рассказчику продолжить.

— С полгода назад князь воротился, — продолжил Воротынский, и голос его стал ниже и напряжённее. — Да только вернулся он иным. Помолодевшим. Лицо разгладилось, поступь стала легче, а голос вновь вошёл в силу. Само собою, в боярских кругах это породило немало толков. Но кто осмелится в открытую спросить такого человека, отчего с ним приключились столь странные перемены? Никто.

Он снова замолчал, переводя взгляд с пламени свечей на Валерия.

— Всё это могло бы остаться лишь нелепыми домыслами и скоро замяться, — продолжил Воротынский, — кабы не одно происшествие. С неделю назад в один из московских храмов прибежал холоп, до смерти перепуганный. Он уверял, будто князь Радомыслов всякий вечер уединяется в своей опочивальне и по многу часов глядит в некий хрустальный шар. Шар сей светится изнутри...

— Хрустальный шар? — переспросил Валерий, его голос дрогнул. Картина становилась всё более причудливой и приобретала первые знакомые нотки.

— Да, шар. — Воротынский горько усмехнулся. — За спиною Радомыслова стали винить в колдовстве. Но, само собою, идти открыто против столь влиятельного человека — верная погибель. Потому небольшой круг посвящённых князей порешил извести его тайно. На недавнем пиру в боярской думе ему подмешали в вино яд. Прямо средь бела дня, да в такой мере, что и медведя свалит!

Воротынский замолчал. Его глаза, казалось, впились в Валерия, ожидая реакции. Музыкант не шелохнулся, напряжённо слушая.

— И что произошло? — наконец спросил он.

— Ничего, — ответил Воротынский с тяжёлым вздохом. — Радомыслов выпил вино прямо у меня на глазах и остался цел и невредим. Ни единым движением не выказал, что в вине таилось неладное. Оттого и возникла догадка, что бессмертие своё он черпает из того проклятого шара.

Кипелов вновь ощутил странное дежавю — рассказ начал напоминать ему строки одной из старых песен, которую он когда-то записывал. Значит всё верно, он на правильном пути.

— Тёмные вести о Радомыслове дошли до самого митрополита. А он вверил это дело верному и испытанному человеку. Мне, — сказал Воротынский, и голос его упал почти до шёпота. — Он повелел дознаться, впрямь ли есть у Радомыслова тот хрустальный шар, и ежели сила его и в самом деле нечиста — уничтожить его. Беда в том, что князь со свитой нечасто покидают свои владения. Радомыслов живёт затворником в своей вотчине и лишь изредка является на думские собрания. Он и прежде был кем-то вроде богатого отшельника. Хозяйство его стерегут крепко. Проникнуть туда нелегко.

— И вы хотите, чтобы я помог вам проникнуть туда? Чтобы найти доказательства слов холопа? — спросил Валерий, хотя уже знал ответ.

— Именно так, — кивнул Воротынский. — Ты человек не здешний. Чужой. Но я согласен с отцом Михаилом в том, как следует разуметь твой приезд в Москву. Нет, мало сказать — согласен: я верую, что сие не спроста. Мне нужен крепкий союзник, уже стоявший лицом к лицу с чертовщиной. Кто-то, кому я могу довериться. Кто-то, кого, быть может, ведёт сам Господь.

Валерий медленно кивнул. Внутри него бурлили противоречивые эмоции, но он не мог игнорировать очевидное сходство этой истории с одной из песен своего старого репертуара. Он чувствовал, что это задание может стать ещё одним ключом к пониманию происходящего и, быть может, позволит вернуться домой.

— Я согласен, — наконец произнёс он. — Давайте найдём этот хрустальный шар.

Уголки губ Воротынского дрогнули, образуя лёгкую улыбку.

— Отлично. Но прежде, чем мы отправимся в путь, нужно время на подготовку. И ещё... — Воротынский окинул Валерия внимательным взглядом. — Тебе нужно привыкнуть к доспехам. Они скоро будут готовы.

Валерий слабо улыбнулся в ответ, понимая, что его жизнь вновь переворачивается с ног на голову. Однако внутри него с новой силой зажглась искра — надежда, что ответы где-то близко, стоит лишь протянуть руку.

После беседы с Воротынским и отцом Михаилом прошло больше недели. Дни в московских палатах гостеприимного князя текли размеренно, но не без тревожного ожидания. Валерий Кипелов, привыкший к динамичной жизни рок-музыканта, теперь бы вынужден адаптироваться к ритму, заданному средневековым бытом. Каждый день приносил новые впечатления, однако поездка в вотчину князя Радомыслова всё откладывалась. Воротынский, человек расчётливый и осторожный, не желал действовать наобум. Прежде чем отправиться в путь, он хотел дождаться подорожной грамоты от Ямского приказа. Этот документ был необходим не только для легитимности их путешествия, но и для того, чтобы отвести от себя любые подозрения.

Подорожная грамота должна была быть выписана Воротынскому с целью выполнения поручения Царя — осмотра и укрепления оборонительных рубежей на южных границах государства. Под этим предлогом князь планировал быстро провернуть запланированное дело в подмосковной вотчине Радомыслова, а затем уже на самом деле отправиться по царскому поручению, прихватив с собой привычную свиту из охраны и специалистов по фортификации.

Всё это время Валерий продолжал гостить в московских палатах Воротынского. Он привыкал к новому образу жизни, к новым людям, к новым правилам. Каждый день он старался уделять внимание тренировкам: пытался владеть мечом, ездить верхом и даже учиться носить доспехи, пользуясь теми скудными экземплярами брони, что были выставлены в княжеских палатах. Князь Воротынский, несмотря на свою занятость, находил время для личных уроков. Он был строгим, но справедливым наставником, и Валерий чувствовал, как постепенно начинает входить во вкус новой жизни.

В щадящих тренировках Кипелов ощущал себя словно актёр, который не до конца понимает роль, но должен сыграть её безукоризненно. Его мысли постоянно возвращались к странной связи между событиями его прошлой жизни и тем, что происходило вокруг него сейчас. Песни, которые когда-то были лишь музыкой, художественными образами, теперь обретали плоть и кровь, становясь реальностью. Эти невероятные совпадения укрепляли позитивные мысли, веру в назначенный высшими силами путь, который ему суждено пройти вопреки любым опасностям.

Остальное время Валерий проводил в своей светлице, стараясь не привлекать дополнительного внимания. Он знал, что его присутствие в доме князя вызывает любопытство среди слуг, да и сам Воротынский иногда удивлялся знаниям и способностям Кипелова. Они неизбежно проявлялись в мелочах. Валерий старался не говорить лишнего, но периодически, по наитию, проявлял простые умения, до которых местные люди ещё не дошли. Это касалось всего: починки, хозяйства, и даже кулинарии.

На восьмой день в светлицу Валерия наконец-то принесли его новые доспехи. Это был момент, которого он ждал с нетерпением и одновременно с тревогой. Кузнец с портным старались несколько дней подряд, чтобы подогнать дорогую европейскую бороню под размеры Валерия. Когда слуги внесли в комнату большой деревянный сундук, Валерий почувствовал торжественность этого события. Он знал, что такая защита — редкость даже для знати, и уж тем более для человека, который ещё вчера был простым музыкантом.

Сундук открыли, и Валерий увидел их. Доспехи, лежащие внутри, казались произведением искусства. Такой брони он не встречал даже в музеях. Каждый металлический элемент был старательно выкован и отполирован до блеска. Часть доспехов была сделана из плотного стёганого материала, с элементами кольчуги, что обеспечивало гибкость и защиту от ударов. Основные части тела — грудь, спина, плечи и бёдра — покрывали латные элементы, дополненные изящной гравировкой. Нагрудник был украшен изображением льва, символа силы и отваги, а на плечах красовались стилизованные крылья, словно напоминание о свободе и скорости.

Самое главное, что доспехи были лёгкими. Они годились для повседневного использования и не сковывали движения. Валерий, привыкший путешествовать налегке, оценил это сразу. Он понимал, что в такой броне сможет не только держаться в седле, но и быстро передвигаться пешком, что было крайне важно для их миссии.

Портной, тот самый Юрий, который снимал с Валерия мерки, смотрел на доспехи с блаженно-детской улыбкой на лице. Он был явно горд своей работой и с нетерпением ждал, чтобы показать результат.

— Сударь, — начал он, слегка поклонившись, — позвольте помочь вам надеть доспехи. В первый раз это бывает не так просто, как кажется на первый взгляд.

Валерий кивнул, и портной приступил к делу. Сначала он помог надеть стёганую поддоспешную рубаху, которая должна была смягчать удары и предотвращать натирание. Затем последовала кольчуга — её металлические кольца мягко звенели, когда портной накидывал её на плечи Валерия. Кольчуга была лёгкой, но прочной, и Валерий почувствовал, как она плотно облегает его тело, не стесняя движений.

— Теперь нагрудник, — сказал портной, поднимая латный нагрудник. Он был украшен гравировкой и блестел, словно зеркало. Портной аккуратно закрепил его на груди Валерия, используя кожаные ремни и пряжки. Нагрудник плотно прилёг к телу, и Кипелов почувствовал, как его осанка автоматически выпрямилась под тяжестью металла.

— Не кручиньтесь, сударь, — успокоил портной, заметив лёгкое напряжение на лице Валерия. — Вы быстро привыкнете. Это только сначала кажется неудобным.

Затем последовали наплечники, набедренники и наручи. Каждый элемент доспехов был тщательно подогнан под фигуру Валерия, и портной с гордостью демонстрировал, как всё идеально сидит. Наручи, защищающие руки, были украшены узорами, напоминающими волны, а набедренники, закрывающие бёдра, имели подвижные пластины, позволяющие свободно двигаться.

— И, наконец, шлем, — вмешался кузнец. — Его я сам делал, на нашей кузне. После вашего подвига на площади вы заслужили самого лучшего.

Это оказался не просто шлем — это был настоящий шедевр оружейного искусства, выполненный в лучших традициях русских мастеров. Он имел остроконечную форму, напоминающую древние шлемы времен княжеских дружин, но при этом был украшен с изысканной тонкостью, которая говорила о высоком статусе его владельца.

Основа шлема была выкована из прочной стали, но её поверхность покрывал тонкий слой позолоты, которая мягко мерцала в свете свечей. На вершине острия шлема красовался небольшой шпиль, увенчанный крошечным декоративным яблоком — символом власти и благородства. От основания вниз спускались кольчужные бармицы, защищающие шею и плечи. Каждое колечко кольчуги было тщательно отполировано и звенело, как серебряный колокольчик, при малейшем движении.

Особое внимание Кипелов обратил на круглый вензель, аккуратно выведенный над областью лба. Инициалы «ВК» вписывались в него старинной вязью и проникали друг в друга. Точно такой же металлический кружок он впервые увидел в начале нулевых, на обложке первого концертного альбома своей группы.

— Как ощущения, сударь? — спросил портной, отступив на шаг, чтобы оценить результат своей работы. Эта фраза выдернула Кипелова из далёких воспоминаний.

Валерий медленно повернулся перед металлическим зеркалом, которое принесли ему накануне, а затем водрузил на голову шлем. Он увидел себя в полном облачении средневекового воина. Доспехи сидели идеально, не стесняя движений, но при этом обеспечивая полную защиту. Кипелов поднял руку, сжал кулак, почувствовал, как металл отзывается на каждое движение. Это было странное, но приятное чувство — словно он стал частью чего-то большего, чем он сам.

— Отлично, — сказал Валерий, снимая шлем. — Спасибо. Вы оба проделали потрясающую работу.

Портной и кузнец улыбнулись, явно довольные похвалой.

— Рад, что вам понравилось, сударь. — вновь заулыбался Юрий. — После того ужаса на площади, мы работали для Вас как для самого Царя. В благодарность за спасение наших дитяток.

Валерий кивнул, но в душе он понимал, что настоящие испытания ещё впереди. Доспехи были лишь началом для них. Впереди его ждала встреча с князем Радомысловым, его хрустальным шаром и, возможно, с чем-то гораздо более опасным. Но сейчас, глядя на своё отражение в зеркале, он понял, что полностью готов. Лучшей экипировки уж точно не сыскать.

Безусловно, этот образ ему шёл. Он вновь проследил некую связь между воспоминаниями из своего времени. Вспомнил картинки на футболках, рисунки поклонников — слишком часто его изображали в подобных нарядах. Настолько часто, что отражение в зеркале не стало для него неожиданностью. Новые доспехи казались ему деталью чего-то заранее предначертанного. С каждым мигом он верил в это всё сильнее.

Спустя пару дней все приготовления были завершены. Лошади были подкованы, седла тщательно осмотрены, а дорожные припасы уложены в кожаные мешки.

В день отъезда утро выдалось ясным, но морозным. В конюшне пахло сеном и лошадиным потом. Воротынский с Валерием, укрывшись меховыми плащами, проверяли снаряжение. По старинной примете, перед дальней дорогой нужно было присесть, что они и сделали, опершись на деревянные скамьи.

— По моему счёту, — произнёс Воротынский, вставая, — если тронемся до заутрени, то к вечеру доберёмся до вотчины Радомыслова. Дорога утоптана, снегу немного, но зима — обманщица, может ударить буран. Надобно торопиться.

Валерий молча кивнул, поправляя меховую опушку на перчатках.

— А что дальше? — спросил он, когда уже садился в седло.

— Близ вотчины Радомыслова имеется ямская станция, — проговорил Воротынский, аккуратно пришпоривая коня. — Там переменим лошадей. А после ещё полчаса ходу — и будем проситься на двор к князю.

— Он нас примет?

— Куда денется, — усмехнулся Воротынский. — Не по-божески отказать путнику, тем паче боярину. На Руси так не принято. К тому же, я у него уже бывал. Пару лет назад он был гостеприимен. И, что самое главное для нас, он не любит держать в доме много прислуги. После трапез она расходилась по своим избам, оставив княжеский терем.

— А охрана?

— Стража бережёт частокол по кругу, а в доме её нет. Ну... нечасто она там бывает.

Воротынский надеялся, что привычка Радомыслова к уединению не изменилась, а с возрастом только усилилась, и им удастся беспрепятственно обследовать терем с наступлением темноты, чтобы найти хрустальный шар или другие признаки ворожбы.

Валерий слушал внимательно, стараясь запомнить каждую деталь. Воротынский объяснил, что они должны придерживаться легенды, дабы нелюдимый Радомыслов ничего не заподозрил. Согласно этой легенде, после ночёвки в вотчине они должны были сразу отправиться к следующей ямской станции, где их ожидал отряд охраны и специалисты по фортификации из Мурома. С этой свитой, как ранее уже рассказывал Воротынский, они якобы поедут в Тулу с целью исполнения поручения царя — осмотра и укрепления оборонительных рубежей на южных границах государства.

Большего Радомыслову знать не требовалось. Легенда была вполне вменяемой, да и лжи так таковой не было. Воротынский действительно должен отбыть по этому поручению, но он планировал сделать это позже. Сроки подорожной грамоты позволяли свободно распоряжаться временем.

— А если шара нет? — осторожно спросил Валерий, поглаживая шею своего коня. — Беглый холоп мог придумать эту историю, чтобы найти приют в церкви и избежать наказания.

Воротынский задумался на мгновение, затем кивнул.

— Может, и так. Да только я тому не верю. Слишком много было странного в поведении Радомыслова. Его омоложение стало последнею каплей. Кто знает, не он ли стоит за всей той чертовщиной, что творилась в Москве?

Валерий не стал спорить. Более того, Кипелов сам не верил в свой скептицизм. Хрустальный шар — ещё одна ниточка ведущая к песням, которые он когда-то записывал и исполнял на концертах. Если в прошлый раз образы из этих произведений оказались реальными, то с чего бы им оказаться выдумкой на этот раз?

Они седлали коней и вместе отправились к городским воротам. Утренний воздух был свеж и холоден, а небо на востоке начинало светлеть, предвещая скорый восход солнца. Вскоре ворота остались позади, растворившись в предрассветной дымке, словно портал в иную реальность. За стенами города царил иной мир.

Лошади двинулись ровной рысью, их дыхание белыми клубами растворялось в холодном воздухе, а мягкий, ритмичный скрип утоптанного снега под копытами наполнял пространство, словно то был беспокойный пульс самой земли.

Над горизонтом медленно разливался багрянец, расцвечивая утренний снег всеми оттенками золота. Высоко в небе парили вороны, кружась в неспешном танце — их силуэты на фоне светлеющего неба казались живыми письменами природы, знаками, несущими в себе неведомое послание. Всё вокруг дышало первозданной тишиной, той самой, что бывает только за пределами города, когда природа, затаившись, ожидает начала дня.

Валерий невольно задержал дыхание, охваченный видом и предвкушением путешествия, которое могло изменить его судьбу. Впереди лежала дорога, уводящая в белую бесконечность, и она манила, зовя идти дальше и всецело погрузиться в этот далёкий путь. Она простиралась широкой полосой, по её обочинам тянулись стройные заснеженные берёзы — их ветви, блестящие инеем, искрились под первыми лучами солнца, словно драгоценные кружева. За дальними перелесками, в мягком утреннем тумане, угадывались очертания крестьянских изб, крытых толстым слоем снега. Из труб, подобно тонким канатам, лениво поднимался извилистый сизый дым, медленно растворяясь в ясном небе.

Лёгкий морозный ветер пробегал по полям, поднимая крошечные снежные вихри, что кружились в воздухе, словно бесплотные духи, танцующие в утреннем свете. Вдалеке, на взгорьях, виднелись тёмные силуэты дремучих лесов, погружённых в зимнюю тишину. Даже птицы, казалось, безмолвно наблюдали за пробуждением дня — они кружили очень высоко и их криков не было слышно.

— Лепота, — негромко сказал Кипелов, не сводя взгляда с пейзажа. — Хороша земля наша.

Валерий испытывал восторг от открывшихся ему видов. Конь продолжал нести его вперёд, а Воротынский, ехавший рядом, казался таким же спокойным и уверенным, как и всегда. Глядя на всё это, Валерий понял, что вновь почувствовал себя живым. Он вдыхал морозный воздух, всецело ощущая, как им наполняются лёгкие. И неважно, что несёт ему этот день — он снова был в каждом моменте. Вот она — забытая свежесть жизни!

Удивительно, что, несмотря на все опасности и неопределённость, ему внезапно стало хорошо именно здесь, в этом времени. А ведь когда-то радость его любила даже в часы обычной прогулки по капотнинским улочкам. Каждый поворот сулил нечто новое, каждый день обещал счастье. С годами это чувство забылось, выветрилось. Но теперь, в этой эпохе, за сотни лет до его рождения, оно вернулось к нему с новой силой. Его душа снова обрела молодость.

Путь продолжался. Равнины, которые порою встречались всадникам, нередко простирались до самого горизонта, слепя чистотой девственного снега. Здесь, далеко за пределами крепостных стен, цивилизация исчезла полностью, оставляя место только беспредельной власти природы. В ночи этот мир превращался в царство теней и шорохов, где за каждым деревом могла скрываться тайна. На ночлег останавливаться было нельзя — нужно было успеть к ямской станции засветло, пока мир не погрузился в неведомую, затаившуюся во тьме угрозу. Ночь таила в себе множество опасностей — от диких зверей до лихого люда.

К середине дня погода начала меняться: солнце, ещё недавно заливавшее снег золотым светом, медленно скрывалось за тяжёлыми свинцовыми облаками. Воздух словно сгущался, становясь холоднее, а лёгкий ветер приносил с собой первые предвестники бездорожья — крохотные снежные хлопья, которые кружились в воздухе, словно не решаясь ложиться на землю. Со временем снегопад усилился, затянув небо белёсым муаром, в котором растворялись контуры дальних деревьев.

Путники сделали короткую остановку в сосновой роще. В её заснеженной тишине слышалось лишь тяжёлое дыхание коней да скрип упряжи. Валерий спешился, стряхнул снег с плаща, потянул руки, чувствуя, как ноют затёкшие мышцы. Мороз пробирался сквозь доспехи, но странным образом этот пронизывающий холод казался ему бодрящим.

Воротынский достал из седельной сумки ковшик и налил воды из фляги. Отпил сам, а затем протянул его Кипелову.

— Пей, — сказал он коротко. — Дорога ещё долгая.

Валерий с благодарностью принял ковшик и сделал несколько глотков. Вода была холодной, но освежающей — впервые за долгие годы он не побоялся за связки.

— Вроде успеваем. К сумеркам будем на месте, — сказал Воротынский, глядя на дорогу. — Осталось не так уж много.

Вскоре после короткого привала они продолжили путь. Морозный воздух, казалось, сгустился ещё больше, и каждый вдох обжигал лёгкие. Снегопад усилился, и крупные хлопья, словно пух, медленно опускались на землю, покрывая её мягким, но ледяным одеялом. Лошади шли осторожно, их копыта утопали в снегу, оставляя глубокие, но быстро исчезающие следы. Валерий, несмотря на усталость и ноющие мышцы, старался держаться в седле ровно, не подавая виду, что непривычная езда даётся ему с трудом. Он не хотел показаться слабым перед Воротынским, который, судя по всему, был опытным всадником и привык к долгим переходам.

Воротынский ехал рядом, его спина была прямой, а движения уверенными. Он время от времени поворачивал голову, проверяя, как держится его спутник. Валерий, чувствуя этот взгляд, старался не сбавлять темп, хотя каждая кость в его теле кричала о необходимости отдыха. Но отдыхать больше было некогда — до заката всего ничего.

Внезапно Воротынский остановился. Его конь замер, настороженно навострив уши. Князь приподнялся в седле, всматриваясь вдаль. Его лицо, обычно спокойное и уверенное, теперь было напряжённым, а брови сдвинуты в глубокой складке. Валерий хотел спросить, что случилось, но Воротынский резким жестом призвал к тишине. Князь спешно достал из седельной сумки изящную складную подзорную трубу, раскрыл её и поднёс к глазам. Несколько секунд он всматривался вдаль, затем опустил трубу и обернулся к Валерию.

— Впереди дорогу бревно загородило, — произнёс он хмуро. — И, судя по всему, не случайно.

Валерий нахмурился.

— Что ты имеешь в виду?

— Рядом с бревном, у самой обочины, в лесу, поднимается дымок от кострища, — пояснил Воротынский. — Едва его видно, а всё ж таки есть. Может статься, то засада лихих людей. Они часто промышляют на дорогах, особливо в таких местах, где путник поневоле сбавляет ход. Бревно — их излюбленный приём. Глупо, а действенно. Четверо подвох приметят да воротятся, а пятый зазевается — тут и попадётся.

— Может просто кто-то встал на привал? — пожав плечами, выдал Валерий.

— Тут не так далеко до ямской станции. Деревень и лесопилок поблизости я не припомню. С чего бы кому-то устраивать костёр именно здесь?

— Может, попробуем проскочить галопом? — предложил Валерий. — У нас быстрые кони.

Воротынский покачал головой. — Это неоправданный риск. У лихих людей могут быть пищали. Один выстрел — и наш путь закончится, не успев начаться.

— Тогда что будем делать? — спросил Валерий, чувствуя, как тревога нарастает.

— Вернёмся к предыдущему повороту, — решил Воротынский. — Там есть дорога в обход. Она не самая приятная, но сейчас у нас нет выбора.

Они развернули коней и поехали обратно. Снег продолжал падать, и следы, оставленные ими всего несколько минут назад, уже почти исчезли. Вскоре они добрались до поворота, который упомянул Воротынский. Дорога, ведущая в обход, была узкой и полузаросшей. Она больше напоминала звериную тропу, чем человеческий путь. Деревья с обеих сторон смыкались так плотно, что ветви почти касались друг друга, образуя тёмный, мрачный тоннель.

— Это и есть наша обходная дорога? — спросил Валерий, глядя на узкую тропу с недоверием.

— Да, — ответил Воротынский, его голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась лёгкая напряжённость. — Двигаться будем осторожно. Кони пойдут друг за другом. Я впереди, ты за мной.

Они въехали на тропу. Кони шли медленно, их копыта с трудом пробивались сквозь снег и густой подлесок. Время, казалось, тянулось бесконечно. Деревья вокруг становились всё выше и толще, их тяжёлые ветви, покрытые снегом, нависали над путниками, создавая ощущение, будто они движутся где-то глубоко под землёй. Воздух был холодным и сырым, а тишина — почти кромешной.

— В былые времена дорога сия была широка и многолюдна, — вдруг заговорил Воротынский, нарушив молчание. — Её мостили белым камнем, а это и по нынешним временам великая редкость. Но после случилось нечто… Теперь те, кому ведом сей путь, зовут его «тропою отверженных».

— «Тропа отверженных»? Что это значит? — спросил Валерий, чувствуя нарастающую нервозность.

— Долгая история, — ответил Воротынский, его голос стал тише. — Но суть в том, что место стало недобрым. Даже лихой люд редко им пользуется. Оно внушает смердам суеверный страх. Говоря по правде, может и не зря боятся.

— А нам стоит бояться? — уточнил Валерий, стараясь звучать спокойно, хотя внутри него всё сжималось от тревоги.

— Не страшен нам этот путь, — твёрдо молвил Воротынский. — Мы едем ради дела богоугодного, а потому никакие незримые силы нам не страшны. Ничто тёмное не дерзнёт пойти против воли господней. Но будь готов к тому, что предстанет твоим очам. Место сие... особенное.

Они продолжали двигаться по заснеженной тропе. Деревья впереди встречались всё более старинные, высокие и с непомерным охватом. Их ровные стволы, стоящие вдоль тропы, казались Кипелову колоннами древнего амфитеатра. Ветви, сплетаясь над головой, создавали плотный навес, сквозь который едва пробивался свет.

Валерий не был сильно суеверным, но атмосфера этого места действовала на него угнетающе. Казалось, что каждый шаг вперёд приближает их к чему-то неведомому. Он хотел спросить Воротынского, что именно они могут встретить на этой тропе, но решил не раздражать князя. Вместо этого он лишь крепче сжал поводья и продолжил двигаться вперёд, следуя за ним.

Тропа становилась всё уже, а растительность — всё чаще. В какой-то момент Валерий понял, что они едут уже не по тропе, а по чему-то, что больше напоминает коридор, прорубленный в чаще. Ветви царапали его лицо и руки, а снег, падающий с деревьев, попадал за воротник, вызывая серьёзный дискомфорт.

Кипелов чувствовал, что Воротынский неспроста говорил об этой дороге, тщательно подбирая слова. Возможно, речь шла о чём-то деликатном, о чём-то таком, что не следует говорить прямо, особенно человеку его времени и статуса.

Впереди тропы забрезжил оранжевый свет предвечернего солнца — арка из ветвей была похожа на дверной проём кельи. Лучи, пробиваясь сквозь густую завесу, казались золотыми нитями, протянутыми во тьме. Валерий, едва успевая за Воротынским, почувствовал облегчение — скоро они выберутся из этого мрачного тоннеля. Но облегчение было недолгим. Тропа резко оборвалась и перед ними открылась широкая поляна. Валерий посмотрел вперёд и невольно вздрогнул, увидев то, что предстало перед его глазами.

Исполинские идолы, вырезанные из многовековых деревьев, возвышались над поляной, словно громадные баллистические ракеты, которые приходилось сторожить Кипелову во времена своей срочной службы. Их размеры казались поистине огромными — каждый ствол мог бы вместить в себя небольшой загородный дом. Лики и предметы одежды дохристианских богов были мастерски выструганы на стволах, но время не пощадило их. Краска, некогда яркая и живая, давно смылась, оставив лишь бледные следы. Древесина, изъеденная сыростью, морозами и иссушающим зноем, потемнела, придав ликам мрачный и недобрый вид.

Валерий, затаив дыхание, всматривался в эти лица. Они были разными — одни выражали надменность, другие — скорбь, третьи — холодное равнодушие. Но все они, не смотря на разрушение временем, казались пугающе живыми в контрастном свете предвечернего солнца. Трещины на их лицах напоминали морщины, а тени, падающие от соседствующих ветвей, создавали иллюзию движения. Казалось, что эти божества наблюдают за путниками, оценивая их с высоты веков.

Некоторые из исполинских идолов давно упали и лежали на земле, медленно погружаясь в почву. Их огромные «тела», покрытые мхом и лишайником, напоминали останки древних великанов, павших в незапамятных сражениях. Вокруг пантеона, на взгорьях, виднелись руины каменных строений. Валерий понял, что перед ним не просто поляна с идолами, а святилище, которое когда-то точно было одним из видных центров языческого культа.

— Сие капище стояло здесь ещё прежде крещения Руси, — тихо сказал Воротынский, будто опасаясь потревожить тишину. — Много раз его хотели разобрать, да древние деревья, из которых сотворены идолы, оказались слишком велики. В итоге от тех попыток отказались, решив, что время само довершит начатое.

— Как они могли устоять так много лет? — спросил Кипелов, не в силах оторвать взгляд от исполинских фигур.

Воротынский пожал плечами.

— Не ведаю. Быть может, древесину как-то обработали, а быть может, есть здесь и нечто иное... нечто такое, чего нам не уразуметь.

Валерий покачал головой:

— Не могу поверить, что на Руси когда-то росли столь огромные деревья. Как всё это дошло до наших дней? Их не тронули лесные пожары… Ты только посмотри какие они, их же вдесятером не обхватишь!

— Деревья были всякие, — ответил Воротынский. — И леса горят из года в год. Таков уж неизбежный порядок природы. Но место, где мы ныне стоим... оно каким-то непостижимым образом остаётся невредимо.

Он замолчал, словно размышляя о чём-то, а затем продолжил:

— По устной быличке сказывают, что жилища волхвов при сем капище были преданы пламени после разорительного набега. Говорят, своей страшной мученической смертью волхвы навеки затворили огню путь к своим богам. Погибая, они совершили нечто вроде жертвенного обмена. Проверять сию легенду я не дерзну, но уверен: идолов этих огнём не взять.

— Кто казнил этих волхвов? Люди великого князя? — спросил Валерий.

Воротынский взглянул на него недобрым взором.

— Ты гляди, слово не воробей! Думай, что молвишь, чужеземец! — внезапно резко ответил Воротынский. — Уж не намекаешь ли ты, будто Владимир Святославович был душегубом? Нет. Я вхож в царскую библиотеку и, в отличие от подлых наветов, которые распускают о нас враги, ведаю правду. Крещение огнём — подлый и лживый миф. Даже в те тёмные времена к таким казням прибегали редко и лишь против лиходеев — тех, кто пытался поднять мятеж и идти с оружием на столицу. И слава Богу, немного их тогда сыскалось.

— Да ни на что я не намекаю! Ты знаешь, я сам человек православный и не хотел обидеть тебя. Уж прости, если чем-то задел. Просто спрашиваю, чтобы знать. — Валерий не смог унять любопытство, хоть и понимал, что говорит на крайне чувствительную тему. — Так кто же казнил здешних волхвов?

— А шут его ведает! Пятьсот лет минуло! Но уж точно не Владимир Святославович. Всё тогда само собою так складывалось, что городища, отвергавшие новые устои, отказывались и от защиты княжьих дружин. Так уж выходило. Кто Христа не принимал, тот, по сути, сам себя от прочих отсекал. Брали они на себя не только быт да духовные дела, но и собственную оборону. А для малых поселений такое нередко кончалось худо. В те времена дикого люда хватало: часто набегали на слабо защищённые городища. Без хорошо вооружённой княжьей дружины мало кто мог долго выстоять. Сила всегда была в единстве.

Валерий ещё раз окинул взглядом медленно разрушающийся пантеон. Несмотря на запустение, капище потрясало своим величием. Оно словно напоминало о том, что всё в этом мире имеет свой конец, даже то, что когда-то казалось незыблемым.

Руины были интересны многими деталями. Из уроков истории Валерий имел представление, что в дохристианской Руси не было распространено каменное зодчество, однако остатки многих крупных построек просто кричали об обратном. Было любопытно и мастерство резчиков по дереву — лица божеств были созданы с невероятным изяществом, не уступающим работам античных римских скульпторов.

— Не смотри им в глаза, — снова заговорил Воротынский. — Думаю, эти идолы видят в нас предателей. Они намолены, и в глубине их стволов ещё трепещет сила веры людей прошлого. Лучше не оставаться здесь надолго.

Валерий кивнул. Он вновь окинул взглядом поляну, стараясь запомнить каждую деталь, а затем повернулся к Воротынскому.

— Пойдём, — сказал он. — Мы уже задержались.

Кипелов резко выдохнул и потянул поводья, выравнивая коня. Вскоре дорога вновь вынырнула из лесной чащи, и теперь перед ними опять расстилалась основная магистраль. Оставшаяся позади тропа, залитая последними лучами солнца, выглядела почти приветливо, но тревожный осадок от вида заброшенного капища, заставлял покидать её с облегчением.

— Наконец-то, — пробормотал Воротынский, выпрямляясь в седле. Он указал вперёд. — Ещё немного, и доберёмся до ямской станции. Там сменим лошадей.

Кипелов кивнул, но не ответил. Он ощущал нарастающую усталость, однако впереди ещё был путь. Они пришпорили лошадей, и животные послушно рванули вперёд, вытягивая шеи, словно чуя скорый привал. Снег на дороге был утоптан и искрился в сгущающихся сумерках, приобретая сине-серые оттенки. Небо над головой постепенно темнело, наполняясь обещанием скорой ночи.

Воротынский резко поднял руку, указывая вперёд. Валерий прищурился и увидел вдали тёмные очертания высокого терема с прилегающими постройками. Это была ямская станция — спасительное место, где можно было передохнуть и поменять лошадей.

— Почти на месте, — произнёс Воротынский.

Они подъехали ближе, и Кипелову стало заметно, что станция вовсе не ветхая и грязная изба, которую он ожидал увидеть. Напротив, здание выглядело добротным и ухоженным. Это был высокий терем с роскошным фронтоном, богато украшенным резными наличниками. Навершия наличников были вырезаны в виде двуглавых орлов, они застыли в хищной, атакующей позе — так, словно были готовы в любой момент защитить вход. Над крышей возвышался массивный охлупень в виде коня, вставшего на дыбы.

Кипелов замедлился, любуясь неожиданно величественным видом ямской станции с постоялым двором.

— Добро пожаловать, — усмехнулся Воротынский, примечая выражение его лица. — Наши ямщики — люди не только работящие, но и любящие красоту. Ямская станция — не просто место для передышки, но и частица нашего государства. Негоже такие важные строения возводить аки хлев. Правда, чего греха таить, чуть дальше от Москвы дела обстоят похуже... Но и это мы исправим.

Они достигли двора станции, и к ним тотчас поспешили конюхи. Воротынский ловко спрыгнул с седла, достал из-за пазухи подорожную грамоту и передал её встречавшему их старшему ямщику. Тот быстро пробежался глазами по документу, поклонился князю, и, не теряя времени, скомандовал менять лошадей.

Пока свежие кони подводились к подворотне, Воротынский повернулся к Валерию:

— Отдыхать некогда. Здесь мы задержимся ненадолго. Через полчаса мы должны достигнуть вотчины Радомыслова.

Кипелов только кивнул, не желая спорить. Лошади уже были готовы, и вскоре путники вновь понеслись навстречу ночи. Тьма сгущалась, мир вокруг становился холоднее и тише. Только их кони, несущиеся во весь опор, нарушали этот безмолвный покой.

На горизонте, в последних отблесках солнца, показался частокол вотчины Радомыслова. Широкие, крепкие бревенчатые стены, увенчанные остриями, тянулись на несколько саженей в высоту, словно пытаясь вонзиться в небо.

Кипелов и Воротынский, пришпоривая коней, неслись по заснеженной дороге, ведущей к вотчине князя Радомыслова. Солнце почти село, оставляя за собой лишь кровавую полосу на горизонте, а тени длинными щупальцами уже тянулись от редких деревьев по обе стороны пути. Дышалось легко, морозный воздух по-прежнему бодрил, но тревога, незримо повисшая над заснеженными равнинами, не давала расслабиться.

Ветер отсутствовал почти весь день, и теперь, под вечер, когда земля остыла пуще прежнего, это дало свои плоды: туман, словно призрак, медленно проявлялся под ногами коней. Он становился густым, почти осязаемым, и скакуны заметно волновались, рассекая копытами его эфемерное покрывало.

Дорога пролегала меж пахотных полей, засыпанных снегом. Валерий искоса взглянул на них: ровные, пустые просторы, ни движения, ни пробегающей тени. В другое время это показалось бы просто зимним покоем, но сейчас, в этой плотной дымке…

Сумерки сгущались, окрашивая мир в серо-синие тона. Кони всхрапывали, продолжая нестись по замёрзшему насту. Впереди, на горизонте, уже вырисовывался частокол вотчины князя Радомыслова. Высокие деревянные стены, увенчанные острыми кольями, возвышались над окружающим пейзажем. Но что-то в этом зрелище настораживало. Над стенами, высоко в небе, кружилась огромная стая птиц. Их чёрные силуэты выделялись на фоне бледного неба, а низкое, многоголосое карканье разлеталось по всей округе.

— Вороны, — вполголоса заметил Валерий, — дурной знак.

Воротынский не услышал, лишь замедлил коня и жестом велел спутнику сделать то же самое. Валерий подчинился, хотя не сразу понял причину. Но стоило им приблизиться ещё на сотню шагов, как всё стало очевидно: за частоколом не горели огни, ворота стояли настежь открытыми.

— Так быть не должно, — мрачно сказал Воротынский. — Будем осторожны. Смотри в оба. И клинок приготовь.

Мечи скользнули из ножен с лёгким звоном, и Валерий поймал себя на тревожной мысли, что этот высокий звук разнёсся слишком далеко. В морозной пустоте он был слишком отчётливым, инородным. Валерий почувствовал, как неприятный холод вновь пробежал по спине, и этот холод не имел ничего общего с январским морозом. Кипелов никогда не мог представить, что ему придётся куда-то ехать верхом, да ещё и с мечом наготове. Но сейчас он крепко сжимал рукоять, и это было наяву, взаправду.

Кони осторожно шагали по насту, приближаясь к раскрытым воротам. Туман, стелющийся по земле, становился всё гуще, окутывая ноги лошадей, словно пушистый ворох тополиного пуха. В синеватом свете сумерек он выглядел почти живым. Высоко над путниками продолжала кружить стая ворон, и их карканье звучало низко, протяжно, словно предостережение.

Кипелов и Воротынский въехали в открытые ворота.

Огромная стая чёрных ворон взметнулась вверх, но не разлетелась, а закружилась над ними кольцевидным вихрем, повторяя границы частокола. Валерий судорожно сглотнул, ощущая, как сердце сжимается в тревожном предчувствии. Впереди, за мутной пеленой тумана, возвышался роскошный двухэтажный княжеский терем. Рядом тянулась вверх высокая часовня, далее виднелись скромные дома прислуги, лачуги рабочих, мастерские.

Всё было на месте. Не было лишь людей.

Пустота. Мёртвая, гнетущая. Как будто вся вотчина была оставлена в спешке, совсем недавно, и воздух ещё хранил следы присутствия её обитателей.

— Никого, — прошептал Кипелов. — Как это возможно?

Валерий огляделся. На крыльце терема стояла перевёрнутая кадка с водой — она не успела покрыться ледяной коркой, что говорило о недавнем исходе людей. Дверь часовни была распахнута, и на пороге блестели ещё влажные следы грязных сапог. Всё вокруг говорило о том, что место оставили поспешно.

Воротынский спешился и Валерий последовал его примеру. Мечи в их руках были наготове.

— Смотри, — тихо сказал Воротынский, указывая мечом вверх. — Они опускаются.

Валерий поднял голову и увидел, что кольцо ворон действительно начинает снижаться. Птицы кружились с бешеной скоростью, их крылья почти касались друг друга. Карканье стало оглушительным, перекрывая все остальные звуки.

— Что это за чертовщина? — прошептал Валерий и сам не услышал собственных слов.

Воротынский крепче перехватил рукоять меча, готовясь к худшему. Кольцо ворон сжималось вокруг них, и теперь Валерий уже не видел ничего, кроме мельтешения чёрных крыльев. Они были повсюду, окружая их со всех сторон. Кипелов не мог поверить, что всё это происходит с ним наяву.

Кольцо ворон сжималось, подобно живому чёрному водовороту, вихрем закручиваясь вокруг Валерия и Воротынского. Птицы, слетевшиеся со всех сторон, метались в отточенном слаженном танце, словно подчиняясь невидимому дирижёру. Их перья отливали угольно-чёрным блеском, а глаза, бездонные и тёмные, вспыхивали холодным огнём в синеватом сумрачном свете.

— Это не просто стая, — прохрипел Воротынский, отступая ближе к Валерию.

Валерий не ответил. Он уже и так это понял. Тьма вороного роя давила, загоняя их в центр, в единственное возможное пространство для последнего боя. Меч в его руках казался бесполезным против этого непроглядного потока, но инстинкт самосохранения подсказывал — скоро понадобятся оба клинка.

Воронье карканье нарастало, сплетаясь в невыносимую какофонию, которая резала слух сильнее самого острого лезвия. Вихрь чёрных крыльев ускорялся, отбрасывая в лицо сухие, ломкие перья. Валерий сделал шаг назад, и только тогда понял: пути к отступлению уже нет.

Они с князем стояли спина к спине.

— Если приблизятся ещё, придётся прорубаться! — прокричал Воротынский. Его голос не дрогнул, но Валерий видел, как натянулись жилы на шее князя.

Воронье кольцо сжималось. Движения птиц становились всё более стремительными, прорезая воздух с неестественной скоростью. Их крылья мелькали так быстро, что напоминали лезвия смертоносного механизма.

И вдруг, резкий металлический свист рассёк воздух. Краем глаза Валерий заметил нечто мелкое, на долю секунды блеснувшее в полутьме. Неведомый предмет с глухим звуком пролетел возле уха Кипелова и ударил Воротынского. Князь дернулся, сделал шаг вперёд, но ноги подкосились. Он рухнул на землю.

— Княже! — выкрикнул Валерий, не смея поверить в происходящее.

Из плеча Воротынского торчал причудливый дротик. Его хвост был не прост — на нём крепился толстый округлый сосуд, который показался Валерию чем-то вроде крупной ампулы. Содержимое этой «ампулы» медленно переливалось, будто живое, точно яд, затаившийся в ожидании момента, чтобы проникнуть глубже.

Воронье кольцо дрогнуло. Птицы начали отступать, их безудержный вихрь распался, и в мгновение ока они разлетелись в разные стороны. Над частоколом воцарилась абсолютная тишина.

Валерий бросился к Воротынскому, выдернул дротик и отбросил его в сторону, чувствуя, как дрожат его собственные пальцы. Он потряс Воротынского за плечо. Лицо мужчины не отреагировало, но его грудь едва заметно вздымалась. Валерий неумело проверил запястье — пульс казался нормальным.

— Я видел, что ты придёшь, — раздался за спиной низкий, спокойный голос.

Валерий резко обернулся. Перед ним стоял мужчина, облачённый в роскошные боярские одежды. Тёмно-фиолетовый камчатный кафтан, отороченный соболем, тяжело лежал на его плечах. Лицо, бледное и аристократичное, обрамляла аккуратная борода, заострённая ровным клином. В правой руке он сжимал меч, его лезвие серебрилось в отсветах молодой луны.

Валерий сделал шаг назад, прищурился.

— Князь Радомыслов? — спросил он, хотя уже не сомневался в ответе.

Мужчина кивнул. Уголки его губ дрогнули в лёгкой, почти благожелательной усмешке.

— Он самый. — Его голос был располагающе спокоен. Затем он сменил тон, стал твёрже, словно сталь, только что покинувшая горн. — Защищайся!

Валерий едва успел вскинуть меч. Лезвие Радомыслова уже рассекало воздух. Удар был быстрым, молниеносным. Валерий с трудом парировал его, чувствуя, как тяжелеет клинок в его руках. Сталь скрестилась в жестоком приветствии.

Поединок начался.

Радомыслов двигался легко, почти играючи, но каждое его движение было выверено, каждое мгновение — расчетливо. Он кружил вокруг Валерия, вынуждая его обороняться, нанося быстрые, отточенные удары. В холодном лунном свете их мечи вспыхивали, как серебряные змеи, скользя и отражая бледное сияние наступающей ночи.

Валерий, хотя и держался достойно, понимал, что уступает противнику в сноровке. Радомыслов был моложе, ловчее, его удары приходилось отбивать с отчаянной поспешностью. После первых мгновений боя стало очевидно: опытный фехтовальщик попросту играет с ним, испытывает, как кошка — раненую мышь.

Металл визжал в напряжённой симфонии. Валерий чувствовал, как его силы убывают, дыхание становится тяжелее, руки уже не столь твердо удерживают рукоять. Радомыслов же, напротив, выглядел свежим, спокойным, почти насмешливым.

— Ты неплохо держишься, — бросил он, легко отбивая очередной удар. — Но твои руки не знают настоящей битвы.

Валерий не ответил. Он знал это и без слов.

Следующий выпад был особенно коварен. Радомыслов ушёл в сторону, резко изменил траекторию удара и, прежде чем Валерий успел осознать ошибку, меч вылетел из его рук, с дребезжанием вонзившись в промерзший наст.

Валерий застыл, не в силах пошевелиться. Всё, что он мог сделать — закрыть глаза и приготовиться к неизбежному. Он ожидал вспышки боли, удара стали…

Но смерть не пришла.

Лезвие меча Радомыслова остановилось в сантиметре от его горла. Несколько секунд тягостной тишины, а затем — звонкий щелчок: оружие вернулось в ножны.

— Ты хорошо поднаторел, — с ухмылкой произнёс Радомыслов. — Я думал, что выбью меч сразу. Ещё год тренировок — и, возможно, ты сумеешь дать мне настоящий бой.

Валерий открыл глаза и посмотрел на него с непониманием. Взгляд Радомыслова был странным — не враждебным, скорее даже дружеским, но в нём скрывалось нечто ещё, нечто неуловимое.

— Не волнуйся за князя Воротынского, — спокойно добавил он, увидев тревогу на лице Валерия. — Дротик был не отравлен. В нём лишь сонное снадобье.

Валерий нахмурился, ещё не веря в услышанное.

— Минут через сорок он проснётся. Будет бодрый и отдохнувший, — продолжил Радомыслов.

— Что всё это значит? — резко спросил Валерий, ощущая, как в голосе закипает гнев.

— Только одно, — невозмутимо ответил Радомыслов. — Я не твой враг. Я скорее друг…

Он подошёл к безмятежно спящему князю Воротынскому и кивнул в сторону крыльца бани.

— Лучше положить его на завалинку, иначе на холодном снегу он простудится.

Валерий всё ещё не до конца понимал, что происходит, но спорить не стал. В голове царил хаос, мысли скакали в беспорядочном вихре. Но выбора не было. Он и Радомыслов молча подняли князя, бережно перенесли его и уложили на широкую завалинку деревянной бани.

Тяжело дыша, Валерий посмотрел на Радомыслова, пытаясь разгадать его намерения. Но тот лишь загадочно улыбался.

— Извини меня за этот поединок. — мягко, почти застенчиво начал князь. — Я хотел обезоружить тебя прежде, чем ты наделаешь глупостей. Заодно хотел посмотреть, насколько ты готов ко всему, что тебе предстоит. Ну и оставить зазубрины на клинке было не лишним. Они будут хорошим доказательством для тебя… но об этом позже.

Кипелов вновь посмотрел на него с недоумением. Он хотел что-то спросить, понял, что не нашёл подходящих слов, затем покачал головой и грязно выругался в пустоту.

— Понимаю, понимаю, — ухмыляясь в усы, продолжал Радомыслов, присев на завалинку. — За стаю воронов тоже прости. Я не сторонник таких зрелищных и банальных устрашений. Но мне было нужно, чтобы Воротынский увидел в моей вотчине неистовую чертовщину прежде, чем я его вырублю.

— И для чего же? — всё ещё пытаясь отдышаться, вопросил Кипелов.

— Дай угадаю, вы пришли за этим? — проигнорировав вопрос Валерия, Владимир Радомыслов достал из внутреннего кармана хрустальный шар.

Кипелов посмотрел на него. Небольшой, размером с кулак, он слабо помигивал, излучая едва заметный фиолетовый свет. Радомыслов задумчиво крутил шар в руке, словно обыкновенное яблоко.

— Да, хотели узнать, есть ли он у тебя на самом деле. — ответил Валерий, поняв, что юлить бессмысленно.

— Видишь ли, этот хрустальный шар я наполняю своей волей. Взяв его без спросу, ты получишь лишь кусок хрусталя. Красивый, но бесполезный. Без моего участия он пуст. Я использую его сугубо как проводник, призму, позволяющую мне увидеть течения.

— Течения? — спросил Валерий, обессилено присев рядом.

Голос Радомыслова звучал мягко, почти мечтательно. Загадочный князь больше не выглядел в глазах Валерия опасным. Сей флёр рассеялся хотя бы потому, что тот не стал убивать его, когда для этого был идеальный шанс.

Радомыслов посмотрел на Кипелова с удивлением.

— Ну… течения, — князь с досадой развёл руками, словно говорил о чём-то очевидном. — Как бы тебе объяснить… Всякие смерды представляют время как прямую дорогу. Смотришь вперёд — там будущее, а оглянешься назад, там, значит, прошлое. Но время… Время сложнее. Оно скорее как реки. Множество рек, которые переплетаются между собой и имеют бесконечное количество притоков.

— Реки времён… — утомлённо, на выдохе сказал Кипелов. Совпадения его уже не удивляли.

— Да, хорошее название, — князь одобрительно кивнул и продолжил, — Так вот, каждый приток похож на другой, но имеет свои отличия. Чаще всего они очень смехотворные. Где-то монеты отличаются, где-то башен у кремля чуть больше. Но бывают и более серьёзные расхождения. В каком-то притоке царь — кровавый тиран, а в каком-то — избранный богом правитель.

— И в каком же мы притоке?

— Мы в притоке, естественное течение которого нарушили. И ты здесь как раз из-за этого. Быть может, именно тебе надлежит помешать превращению избранного богом правителя в кровавого тирана.

— Я? А причём тут я? Пожилой музыкант не лучший выбор для спасения Руси.

Радомыслов улыбнулся и развёл руками:

— Реки времен хитро переплетены. Каждый всплеск отзывается всюду, бросишь камень — и круги пойдут во все стороны. Поэтому события из соседних притоков приходят в виде снов, выливаются как песни, картины, сказания, поэмы. Какую бы небылицу ты не придумал, будь уверен — в одном из притоков эта история происходила взаправду. Видимо, ты вступил в резонанс с тем течением времени, в котором сейчас находишься.

— Чушь какая-то. Как это понять? Что значит «вступил в резонанс»? — Кипелов пытался вникнуть в сказанное, не смотря на дикую тяжесть в висках, вызванную резко поднявшимся давлением.

— Ты нёс в мир события этого притока. Рассказывал о них. Говоришь, что музыкант? Значит, наверное, пел песни о том, что происходит у нас. Это создало… точку притяжения. Когда в нашем притоке нарушился естественный ход событий, рекам понадобился некто извне, тот, кто шагнёт за грань и восстановит равновесие.

— Почему равновесие не может восстановить кто-то, кто живёт здесь? Воротынский, например. Или ты. Я гляжу, тебе всё известно, ты хорошо во всём разбираешься и владеешь ворожбой. Почему бы тебе самому не побыть спасателем?

— Судьбы людей этого притока уже прописаны. У них другое предназначение. Серьёзные события, появившиеся вразрез естественному течению, может исправить лишь тот, кто пришёл извне. Клин клином вышибают. Таков принцип.

— Путано. Очень путано. Но вроде понимаю. В общих чертах, но понимаю, — раздражённо ответил Валерий. — А почему меня не выдернуло раньше, когда я был молод и силён? Почему сейчас-то? Мне 65 лет! Это такое особое издевательство?

— Видимо, в какой-то момент ты потерял себя. Утратил цель и веру в своё дело. Выветрил яркость бытия. Этот момент реки посчитали лучшим для создания новых ориентиров, новых горизонтов. И ты оказался здесь.

Валерий посмотрел на Радомыслова усталым взглядом.

— Нехилое наказание за лёгкий депресняк, — сказал Кипелов. — А ты… ты можешь отправить меня в моё время, в мой… приток?

— Я могу помочь, но только тогда, когда ты пройдёшь свой путь, — спокойно ответил князь, продолжая крутить в руке слабо мерцающий шар. — Образы будущего мне видны плохо. В шаре они расходятся, наслаиваются друг на друга, смешивая великое множество вероятностей. Из этих смутных образов я понял лишь одно. Тебе нужно встретиться с царём. Спасти его или в чём-то помочь. В чём-то, что не является частью естественного порядка вещей. И только тогда реки времён позволят тебе вернуться.

— Бог ты мой… и как же мне встретиться с царём? — обессилено вопросил Валерий.

— О, тебе не стоит ломать над этим голову. — Радомыслов расплылся в тёплой улыбке. — Течение само вынесет тебя к судьбоносной встрече. Реки хотят, чтобы случилось то, что должно случиться. Они помогут.

— И сколько лет для этого понадобится?

— Думаю, немного. Всё произойдёт быстро. Скорее всего, сегодняшние события подтолкнут тебя к этому, — князь продолжал тепло улыбаться.

— Каким образом? — спросил Кипелов.

— Я видел твой путь в шаре и успел немного подготовиться... Слушай как мы поступим: в моём тереме лежит труп разбойника. Он погиб пару дней назад, когда его шайка пыталась напасть на вотчину. Незадолго до твоего визита мои люди одели этот труп в боярские одежды. Так вот. Через несколько минут я подожгу терем и навсегда покину это место. Когда Воротынский очнётся, он увидит догорающий дом. Ты расскажешь ему, как спас его от лютой чертовщины, героически сразившись с окаянным чернокнижником Владимиром Радомысловым… Ну и, допустим, в ходе битвы мы опрокинули подсвечник. Затем ты победил меня, но тушить пламя уже было поздно. Для убедительности покажешь Воротынскому свой меч. Новый клинок у тебя весь в зазубринах. Ты снова станешь героем. А там и весть о твоих похождениях обязательно дойдёт до царя. Уверен, про твой московский подвиг он уже слышал. После второго приключения Иван Васильевич обязательно тобой заинтересуется.

— Звучит интересно. Получается, мне, пенсионеру, одному тут всё расхлёбывать? — недовольно посетовал Валерий.

— Помощь будет. Я болел за тебя с тех пор, как увидел в шаре твоё появление в лесу. К сожалению, сопровождать тебя не удастся. Увы, я теперь в опале, и путь к царю для меня заказан. — Радомыслов протянул Кипелову хрустальный шар. — Возьми его, спрячь в сумку. У меня таких много. Он послужит хорошим проводником. Когда тебе понадобится помощь, снадобье, или возникнет вопрос — прошепчи над ним моё имя и я отвечу.

— Необычный вид мобильника, — пробурчал под нос Кипелов, принимая подарок. — Спасибо. Но… кто же ты такой? Колдун?

Радомыслов раздраженно закатил глаза.

— Алхимик, колдун, чернокнижник… невежды клеймят по-разному. Но я не зло. Я просто учёный альтернативных наук, — сказал он. — Подожди-ка… Твоему образу не хватает вида погорельца.

Радомыслов отворил дверь бани и зашёл в неё. Вскоре послышалось раздражающее скобление металла о камень. Ещё мгновение и князь вернулся — в его руке была лопатка полная печной золы.

— Ну что смотришь? — вопросил Радомыслов. — Давай, начинай, у нас мало времени. Добавь немного сажи себе на руки, на доспехи, чуть-чуть на лицо. Помни, ты вышел из горящего терема!

— Эх, вот оно, наказание за грехи моей молодости! — воскликнул Валерий, зачерпнув горсть сажи и тщательно растирая её по щекам. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от осознания всей абсурдности происходящего. С его губ сорвался нервный смешок. Кто бы мог подумать, что в шестьдесят с лишним лет он, московский музыкант, будет возиться с угольной пылью в глухомани XVI века, готовясь выдать себя за победителя битвы с чернокнижником.

— Так-то лучше, — одобрительно заметил Радомыслов, отступая на шаг, чтобы оценить результат. — Теперь ты похож на человека, который только что чудом вырвался из огня. Запомни, голос чуть сиплый, словно дымом надышался, движения медленные, измотанные. Но не переигрывай — тогда заподозрят.

— Да уж, театр абсурда, — пробормотал Валерий, стряхивая с ладоней остатки золы.

Радомыслов удовлетворённо кивнул и посерьёзнел. Его взгляд сделался внимательным, цепким.

— Мои верные люди уже разбили лагерь в лесу. Мы не покинем Русь, пока ты не завершишь то, что требуется исправить. И помни: я буду следить за тобой. В трудные минуты постараюсь помочь. Этого требует течение.

— Ты будешь жить в лесу?

— Какое-то время. Какое — зависит от тебя. Но ничего, я человек нелюдимый, мне не привыкать чувствовать себя отшельником.

Он взглянул на небо, чёрное, звёздное, и негромко усмехнулся:

— Надеюсь, судьба сведёт нас вновь, и мы ещё вспомним этот вечер как забавную байку…

— Если я доживу, — буркнул Валерий.

Радомыслов не ответил. Он только вздохнул, затем, словно решившись на что-то, щёлкнул пальцами. Звук был резким, почти металлическим, и в тот же миг терем князя охватило пламя. Огонь вспыхнул с такой силой, что Валерий инстинктивно отшатнулся. Он разгорался жадно, с утробным треском пожирая деревянные стены. Красные языки пламени метались в морозном воздухе, отражаясь в заиндевелых оконных стеклах. Ударил резкий запах дыма и горящей смолы.

Валерий заворожённо смотрел, как стихия пляшет по стенам терема, как чернеют доски, осыпаясь горящими углями. Спустя несколько мгновений он повернул голову, чтобы вновь взглянуть на Радомыслова, но…

Князя уже не было.

Осталась только тихая ночь, потрескивание пламени и освященное луной небо, поперёк которого подобно недоброму флагу развивался чёрный дым. Лишь Воротынский не видел всего этого, продолжая тихо похрапывать на завалинке маленькой бани.

Расследование случившегося в вотчине Радомыслова заняло больше недели. Люди Воротынского, прибывшие из Москвы по его просьбе, привезли с собой не только силу и сноровку, но и неутомимое усердие, с которым разобрали завалы сгоревшего терема. Каждая обугленная балка, каждый камень, чудом уцелевший в пламени, были тщательно изучены лучшими сыскарями.

Пока в пепелище искали улики, Валерий коротал дни в съёмной комнате на ямской станции. Помещение было крохотным, с низким потолком и единственным окном, затянутым слюдяным стеклом. Местный хозяин — хмурый мужик с вечно забрызганным жиром передником — приносил пищу дважды в день: жидкую похлёбку да ломоть чёрствого хлеба. Валерий ел без аппетита, лишь бы поддержать силы.

Воротынский, регулярно возвращаясь с места пожарища, ночевал в соседней комнате. По вечерам они с Кипеловым сидели у глиняной плошки с просмолённой лучиной, и князь с рьяной охотой делился последними новостями. Он рассказывал о том, что находили его люди в обгоревших развалинах. Также Воротынский не уставал благодарить за своё чудесное спасение, отчего Кипелов каждый раз чувствовал себя обманщиком. Увы, эта ложь была необходима.

Версия Валерия о героической победе над «чернокнижником» не вызывала сомнений. Репутация его предыдущего подвига, когда он, словно посланец самого Бога, явился из ниоткуда и буквально спас Москву, работала безукоризненно.

Но не только слава защищала Валерия. Под завалами был найден обгоревший до неузнаваемости труп разбойника — как и было задумано, люди Воротынского приняли его за останки самого Радомыслова.

Каждый вечер Валерий слушал рассказы князя, кивая в нужных местах и перебивая лишь тогда, когда это могло придать его лжи дополнительную убедительность. Он чувствовал себя мошенником, но правда была столь невероятна, что он и сам едва в неё верил. Разве могло такое случиться наяву? Разве не бред это, не путаный лихорадочный сон? Нельзя, нельзя рассказывать такое истово верующему Воротынскому. Или можно?

Каждый раз, прикасаясь к поясной сумке, где скрывался хрустальный шар, Валерий брал себя в руки, понимая, что вся его ложь была во спасение. Радомыслов знал нечто важное. Единственный человек, кто понимал природу его появления в этом времени, оставался в тени, но связь с ним сохранялась. И Кипелов лелеял надежду, что вскоре опальный князь и этот маленький мерцающий кусок стекла помогут ему вернуться домой, в его время.

Тем временем расследование подходило к концу. Люди Воротынского окончательно убедились в гибели Радомыслова. Сгоревшая вотчина опустела, и уже готовились доклады для Царя. Скрывать состоявшуюся вылазку больше не имело никакого смысла — доказательств колдовства опального князя нашлось более чем достаточно. Например, в одной из уцелевших светлиц обнаружился круг, начерченный мелом и несколько снадобий непонятного назначения — чем не улики?

Валерий понимал: скоро его история о героической победе станет достоянием столицы. И, возможно, он окажется на шаг ближе к Царю.

Вскоре, вместе с отрядом сопровождения, Воротынский с Кипеловым вернулись в Москву. Путь был долгим, тяжёлым, но после зимних ветров и тревожных ночей в окрестностях вотчины Радомыслова, въезд в столицу казался настоящим спасением. Широкие улицы, шум людской толпы, знакомый звон колоколов — всё это вновь окружило Валерия, возвращая его к цивилизации, пусть и отстающей на столетия от привычного времени.

Просторные палаты князя Воротынского снова были в его распоряжении, что не могло не радовать после дней, проведённых в тесной комнатушке на ямской станции. Высокие своды, гобелены на стенах, мягкие меховые покрывала — к роскоши привыкаешь быстро, а отвыкнуть порой очень тяжело. Кипелов с наслаждением окунался в горячую воду деревянной кадки, вдыхал аромат свежих травяных настоев, которые подносила прислуга. Жизнь налаживалась.

Прошло несколько дней безмятежного отдыха. Валерий, с удовольствием предавшись праздности, начал забывать о тревогах. Очередное ленное утро началось с визита Воротынского, который зашёл к нему в светлицу. Вид у князя был решительный.

— Валерий, друг мой, — начал он, усаживаясь на тяжёлый дубовый стул, — мне пришло время отбыть в Тулу. Сроки подорожной грамоты начали поджимать.

Валерий лишь кивнул.

— Твои дела сулят внимание от Государя, — продолжил князь. — Поверь, скоро он обратит на тебя внимание. Московский люд охоч до горячих событий и разносит их по округе аки молния. Вести здесь сродни заморской икры — всем они нужны, каждый их смакует.

— Как мне вести себя на приёме? — вопросил Кипелов.

— Если тебя представят Ивану Васильевичу, представься сам и поклонись в пол. Но под ноги не кидайся. Ты герой, а не смерд. В разговоре с Царём держи себя почтительно, но и не раболепствуй. Государь такое чует. Коли будешь вести себя достойно, то и пройдёт всё хорошо. А в остальном… Мои палаты в твоём распоряжении. Отдыхай, наслаждайся Москвой. Ты — мой спаситель. Никогда этого не забуду.

С этими словами Воротынский извлёк из-за пояса продолговатый свёрток, обтянутый мягкой кожей.

— Прими мой дар, — сказал он, разворачивая свёрток. — Подарок сей — кремниевый пистолет работы тульских мастеров. Свежая диковина, каких мало. Сам я огнестрел не люблю, но этот пистоль — исключение. Заряжается легко, стреляет метко.

Валерий бережно взял оружие. Для XVI века пистолет выглядел почти миниатюрным, но при этом был очень тяжелым. Отполированный металл приятно холодил пальцы, а изящный однозарядный механизм действительно казался простым и надёжным.

— Благодарю, княже, — тихо произнёс он, осторожно опуская оружие в поясную сумку. — Постараюсь использовать его с умом.

Прощание было тёплым, но кратким. Валерий проводил друга до ворот, глядя вслед удаляющемуся отряду. Лошади стремительно взметнули снежную пыль, и фигура князя вскоре скрылась за поворотом улицы.

Следующие пару дней снова прошли в праздном безделии. Воротынский, уезжая, не оставил Валерия без средств — выделил ему небольшое жалование, как члену своей свиты. Тяжёлый кожаный кошель, набитый серебряными монетами, приятно оттягивал пояс. На каждом кружке серебра красовался двуглавый орёл и профиль государя. Валерий быстро заметил, что монеты совсем не походили на образцы из передач об истории русского царства. Это ещё раз подчёркивало, что приток времени, в котором он находился, был иным, не тем, что изучали в его школьные годы.

Валерий не разбирался в здешних ценах и ему было сложно понять истинную ценность денег в кошеле, но его вес говорил сам за себя. Эта щедрость позволила Кипелову чувствовать себя увереннее в чужом времени. Теперь он мог не задумываться о пропитании вне палат, а при случае и подбросить монетку мальчишке-разносчику. Московские рынки, до того манящие, но неприступные, теперь открылись перед ним, и он уже не ощущал себя нищим.

Валерий с удовольствием прогуливался по Москве. Просторные торговые ряды и совсем узкие улочки, ароматные лавки и шумные харчевни постепенно становились ему знакомыми. Он начинал ориентироваться в извилистых переулках, знал, где купить горячие, пахнущие мёдом пряники, а где, остановившись у церкви, послушать последние новости от торговцев, продающих редьку с сушёными грибами. Теперь он уже чувствовал себя не посторонним гостем, а почти полноправным жителем старой Москвы.

Особенно тянуло его к стенам Кремля. Массивные башни, мощёные площади, ров, опоясывающий стены, — всё это производило впечатление. Башни казались строже, чем в его времени: никаких звёзд, никаких орлов, только острые шпили, устремлённые в небеса. Тёмно-красный камень стен холодно блестел на солнце, а стражники у ворот выглядели непоколебимо суровыми. Брутальная картина.

Впервые Кремль оденется в белое только в 1680-х годах — и от сознания этого Кипелову делалось не по себе: до той поры лежало ещё больше века. При Иване Грозном было не до парадной красоты. Времена стояли беспокойные, суровые. Валерий знал, что побелка, при всей своей нарядности, опасна в военном плане. Белые стены слишком ясно показывали следы вражеского огня: там, где от ударов ядер осыпалась известь, сразу открывались уязвимые места кладки. Для осаждающих это было как подсказка — бей сюда ещё раз, и брешь не заставит себя ждать.

Валерий постепенно привык к столичной суете. Московский люд, наслышанный о его подвигах, уже не смотрел на него как на чужака. Иногда его узнавали, приветствовали кивком или словом благодарности. Ощущение собственной значимости росло, а вместе с ним и уверенность, что судьба вскоре сведёт его с царём.

Всё благоволило такому раскладу: он удивлялся, с какой быстротой по городу разносились вести. Казалось, стоило кому-то сказать полушёпотом новость на одном конце Замоскворечья, как уже через час о ней судачили в слободе за Китай-городом. Народ жадно ловил любую весточку — будь та о дворцовых делах, о ценах на хлеб или даже о том, как чей-то жеребец застрял в грязи посреди улицы.

Очередное утро Валерий вновь встретил в своей светлице. Он проснулся рано, когда первые бледные лучи зимнего солнца едва пробивались сквозь слюдяные окна. За окном тянуло холодом, но внутри было тепло — печь потрескивала углями, от неё шёл лёгкий дровяной запах.

Валерий успел позавтракать: простая каша с кусочками сушёных яблок и кружка горячего сбитня. Пища была сытной, а сладкий напиток бодрил, разгоняя остатки сна. Он привёл себя в порядок, облачился в новый тёплый кафтан, застегнув его медными пуговицами, и накинул поверх меховую накидку.

Тишина была недолгой. Едва он расправил накидку, как в светлицу вошли двое озябших стрельцов, которые сопровождали гонца. Тот был совсем молод, щеки его краснели от мороза, а глаза блестели живым огнём. Одежда гонца была покрыта инеем, сапоги белели от налипшего снега, а за плечами развевался короткий плащ, на котором ещё поблёскивали снежинки.

— Валерий Кипелов! — громко и чётко начал гонец, разворачивая свиток, запечатанный густым алым воском с изображением двуглавого орла. — По высочайшему повелению Ивана, Божию милостью, царя и великого князя всея Руси, Владимирского, Московского, Новгородского, царя Казанского, царя Астраханского, государя Псковского и великого князя Смоленского, Тверского, Югорского, Пермского, Вятского, Болгарского и иных, государя и великого князя Новгорода, Черниговского, Рязанского, Полотского, Ростовского, Ярославского, Белоозерского, Удорского, Обдорского, Кондинского и всея Сибирские земли повелителя и северных стран властителя, государя Иверских земель, Карталинских и Грузинских царей и Кабардинской земли, Черкасских и горских князей и иных многих государств и земель Восточных и Западных, и Северных, отечества наследника, государя и обладателя — тебе надлежит явиться на царский пир, что состоится в его дворце в Александровской слободе! Собираться нужно немедля, дабы поспеть за пять дней и подготовиться. Отказаться невозможно — воля государева есть закон!

Гонец выдержал паузу, позволяя словам осесть в сознании Валерия.

— Сани с тройкой лошадей уже ждут у ворот, — добавил он. — С нами поедут стрельцы, чтобы дорога была безопасной. Тебе, сударь, велено быть готовым к отбытию сейчас же.

Валерий замер. Вот оно. Случилось. Всё так, как и предсказывал Радомыслов. Слова гонца, словно острия кинжалов, вонзились в сознание. Кипелов не знал, радоваться или бояться. Радость обещала новый виток приключений, шанс приблизиться к своей цели, к возвращению домой. Но страх, как чёрный змей, свернулся кольцами в груди: царский пир мог стать и праздником, и ловушкой. Из телевизионных передач Кипелов помнил, что Иван Васильевич славился переменчивым нравом, и приглашение к его столу могло обернуться не только почётом, но и смертным приговором. Но таков ли государь в этом притоке времени? Стоит ли теперь хоть как-то опираться на свои знания? Инстинкт подсказывал одно: пришло время действовать.

Дорога была неблизкой и таила множество опасностей. К предстоящему путешествию следовало подготовиться как к бою, пусть даже оно сулило пир и, быть может, милость царя. Валерий, едва оставшись один, торопливо принялся переодеваться. Выхватил из сумы свой нагрудник, ловко зашнуровал, подтянул перевязи. Затем поочерёдно натянул наручи, уложил на плечи пластины, застегнул их ремнями. Тоже самое он проделал и с нижней частью брони.

Убедившись, что движения не стеснены, Кипелов достал новоприобретённый плащ. Материал был необычным: ткань струилась сквозь пальцы — лёгкая, но тёплая как шаль. Чернильного цвета, с глубоким капюшоном, плащ был словно соткан из ночного мрака. Завязав его под горлом, Валерий ощутил, как тот мягко обволакивает его фигуру, скрывая очертания.

Едва он вышел во двор, как к нему тут же подошли гонец и двое стрельцов, будто опасаясь его бегства. Рядом стоял милейшего вида возок — крытые сани с очаровательными резными дверцами. Как и сказал гонец, они были запряжены тройкой крепких лошадей. Возле неё, потирая замёрзшие руки, ожидал кучер — крепкий мужик в тулупе, с густой, седой бородой, облепленной инеем. В глазах его сквозила смесь нетерпения и покорности судьбе.

— Готов? — спросил гонец.

— Готов, — кивнул Валерий, забираясь в возок.

Лошади тронулись, тяжело топча промёрзшую землю. Полозья скрипнули и поволоклись вперёд, прочь от палат Воротынского. Дорога в Александровскую слободу началась.

По мере того, как они отдалялись от Москвы, Валерий замечал, что пути в этом направлении были значительно шире и многолюднее, чем тот маршрут, по которому он с Воротынским добирался до вотчины Радомыслова. Сани, купеческие кибитки, всадники в тёплых мехах — все спешили по своим делам, создавая ощущение безопасности. Это были не дикие леса с пустующими тропами. Здесь жизнь текла своим чередом, а царская власть ощущалась повсеместно.

Зима благоволила их путешествию. Мороз стоял лёгкий, совсем не лютый, снег под полозьями был утрамбованным, и дорога ощущалась твёрдой. Возок шёл легко, без провалов и заносов. Природа, словно сама судьба, благословляла этот путь.

Молчание, сперва казавшееся естественным, постепенно стало тяготить. Валерий краем глаза наблюдал за спутниками. Гонец, сидевший напротив, украдкой его разглядывал.

— Как звать тебя? — спросил Валерий, не выдержав повисшего безмолвия.

— Лукий, — ответил гонец.

— Я Валерий… — начал было Кипелов, но Лукий тут же прервал его, качнув головой:

— Знаю, кто ты. Вся округа знает.

Гонец улыбнулся. Валерий почувствовал в этом улыбке нечто большее — признание.

— Благодарен я тебе, — продолжил Лукий. — Да и не только я. Москва без тебя давно бы уж не Москва была.

— Перебираешь, — отмахнулся Валерий.

— Истину говорю.

Валерий усмехнулся. Он не был уверен, хорошо это или плохо, но то, что его имя уже гремело в Москве, не вызывало сомнений. По виду Лукий казался человеком непростым, образованным, речистым, знающим. Валерий решил не упускать возможности и, помедлив, спросил:

— Скажи, Лукий, ты ведь работаешь близко к царю?

— Лично передаю его повеления. Я его гонец. Один из его гонцов.

Валерий кивнул. Это значило, что Лукий знал многое — возможно, даже больше, чем сам осознавал. И потому следующий вопрос прозвучал почти невзначай:

— Говорят, наш царь музыки не жалует, — осторожно начал он, внезапно вспомнив свой разговор с мужчиной, которого встретил на дороге тем утром, когда только-только появился в этом времени. — За песни и гусли наказывает.

Лукий хмыкнул.

— Враки! Наказывают и правда по царскому указу, но лишь в особые церковные праздники, когда петь нельзя! А народ — он дремуч. Слух, как звон колокольный: от одного к другому идёт, да с каждым ударом меняется. Так и вышло, что молва небывалая пошла. Полного запрета на музыку нет. Просто нужно знать, когда неуместно орать песни. Тем более дурным голосом.

Валерий внимательно смотрел на него. Если это правда, значит, царь мог быть не таким жестоким, как его представляли. По крайней мере, для нравов XVI века. Люди легко переиначивают слова власти на свой лад, мешая страх с запретами.

— А в какие праздники нельзя ни играть, ни петь? — поинтересовался Валерий.

Лукий охотно перечислил, загибая пальцы:

— Усекновение главы Иоанна Предтечи, Воздвижение Креста Господня, Великий пост, Дни поминовения усопших…

Валерий продолжал слушать, запоминая даты. Для него как вокалиста это было особенно важно, ведь он не осмеливался петь с тех самых пор как появился в этом странном альтернативном притоке прошлого.

Тем временем возок продолжал путь. Часы тянулись неторопливо. Путники останавливались на ямских станциях, меняли лошадей, ели простую дорожную пищу, спали под охраной стрельцов, закутавшись в свои плащи. Ночи были холодны, но не бесконечны, и вскоре, на четвёртый день пути, под вечер, они достигли цели.

Валерий выглянул из возка. За его бортом, как в зыбком сне, проплывал массивный мост, что простирался над крепостным рвом. Лёгкий туман струился над замершей гладью воды, а редкие проблески света от факелов на стенах бросали на неё пляшущие блики. Полозья возка глухо волоклись по обледеневшему деревянному настилу моста, и звук этот, тихо шипящий, уверенный, странным образом успокаивал.

— Александровская слобода, — пробормотал он, едва слышно для самого себя.

Перед воротами их остановили. В тени от факелов замерли двое стражников, фигуры их выглядели зловеще на фоне монументальных стен. Первый шагнул вперёд, второй остался чуть позади, но его ладонь легла на рукоять клинка. Внимательный взгляд скользнул по возку и его пассажирам.

— Всем выйти! — голос был резким, привычным к приказам.

Лукий повернулся к Валерию, и на лице его мелькнула лёгкая усмешка:

— Всё как положено. Без грамоты сюда не войти. Даже воробью без разрешения не залететь. У нас, мил человек, порядок.

Возок заскрипел, когда Валерий, Лукий и сопровождавшие их стрельцы выбрались наружу. Морозный воздух защипал лицо. Небо окутывали сумерки, но полная луна компенсировала их ослепительным светом, отчего белые крепостные стены казались почти призрачными, будто высеченными из ледяной глыбы.

Главные ворота поражали размахом: три арки, над ними — надвратная церковь, чьи тёмно-синие купола тускло отражали лунный свет. Картину дополняла близлежащая гавань замерзшей реки, чья поверхность в серебристых отблесках напоминала нетронутые просторы далёкого, неизведанного мира. У берега темнели силуэты мелких парусных судов — гордые, неподвижные, они будто ожидали, когда снова смогут бороздить речные просторы.

— Если бы не зима, добрались бы сюда быстрее, — заметил Лукий, перехватив взгляд Валерия. — По воде путь короче, да и удобнее. Но увы, зима есть зима.

Лукий шагнул вперёд, направляясь к стражникам. Один из них, широкоплечий детина с испещрённым шрамами лицом, чуть качнул головой.

— Осип! — приветствовал его Лукий. В голосе его звучало искреннее дружелюбие. — Давно ли в карауле? Где Кузьма?

Но Осип не ответил с ожидаемой теплотой. Он не сделал ни шага навстречу, лишь крепче сжал копьё, а затем, внезапно, резко вскинул руку.

— Ни с места! Всем оставаться, где стоите!

Стрельцы и Валерий обменялись недоумёнными взглядами. Напряжение, витавшее в воздухе, стало почти осязаемым. Никто не двинулся, ожидая, что последует дальше.

Осип медленно потянулся к поясной сумке, извлёк бутыль и, не колеблясь, окропил путников водой, широкими движениями орошая каждого. Недоумение смешалось с холодным воздухом. Но на этом он не остановился. Из той же сумки достал массивный медный крест и выставил его перед собой, словно щит, направляя на каждого поочерёдно.

Валерий понял по обескураженному лицу Лукия, что процедура совсем нестандартная. Второй стражник, что до сих пор молчал, не сводил с них взгляда, его рука крепко лежала на эфесе меча. Стоило хоть чему-то пойти не так — клинок обнажится в мгновение ока.

— Коли здесь есть нечистый — изыди! — выдохнул Осип. Капли пота выступили на его лбу, несмотря на мороз.

Наступила тишина. Валерий чувствовал, как напряглись его спутники. Но дальше ничего не происходило, лишь неловкое молчание повисло в воздухе.

Лукий, выдержав паузу, осторожно произнёс:

— Осип, друг, быть может, теперь ты взглянешь на грамоту?

Осип не сразу ответил. Затем, медленно, напряжение в его плечах ослабло. Он убрал массивный крест в сумку, выдохнул, словно сбросил с себя тяжкий груз. Его взгляд смягчился, а губы дрогнули в улыбке.

— Лукий… Да я бы тебя и без грамоты пропустил, но тут такое... потом скажу...

Он шагнул вперёд, тепло сжал ладонь Лукия в крепком рукопожатии. Валерий краем глаза заметил, как второй стражник, наконец, убрал руку с рукояти меча.

Лукий развернул грамоту, протянул её Осипу. Тот дежурно пробежал по ней глазами, кивнул, отдал назад.

— Всё в порядке. Проезжайте.

Второй стражник подал сигнал, и ворота, скрипя, начали распахиваться. Кованные створы, усыпанные железными заклёпками, двигались медленно, но неотвратимо, открывая путь внутрь.

Валерий, не поворачивая головы, вполголоса спросил у Лукия:

— Это всегда так на входе? Окропление, крест…

Лукий задумчиво покачал головой.

— Нет, это ново. Совсем ново, — озадаченно сказал гонец.

И в этом ответе, коротком, простом, прозвучало нечто, вновь пробудившее в Валерии тревогу. Он «победил Радомыслова», избавил Москву от сущности, что питалась детским дыханием. Но если угроза исчезла, почему же страх перед нечистью здесь, в Александровской слободе, только усилился?

Когда возок пересёк ворота Александровской слободы, небо уже почти полностью погрузилось в густую тьму ночи. Казалось, что крепость была пуста и только мгла правила её улочками. Как и в Москве, с окончанием дня дороги тут пустели. Лишь одинокая луна мерцала в вышине, отбрасывая бледные серебристые отблески на крыши, покрытые инеем.

Разумеется, здесь также не было уличного освещения, и лишь небесный спутник Земли позволял разглядеть массивные стены, остроконечные сторожевые башни и тёмные провалы окон в глубине улиц. В этой игре теней терема и белокаменные палаты вырастали перед глазами Валерия, напоминая причудливые иллюстрации, начертанные мелом. Изредка, пробегая взглядом вдаль, он различал массивные контрфорсы, поддерживающие величественные строения.

Вдали виднелся силуэт высокой колокольни, её золотистый купол рассекал небо, а рядом, чуть поодаль, стояла стенообразная звонница. В этом призрачном освещении казалось, что они существуют вне времени, и вот-вот оттуда раздастся приглушённый ночной благовест.

Тишина. Только редкий всполох света в оконцах выдавал присутствие жизни внутри. Люди здесь ложились рано — не из-за усталости, а по привычке и осторожности. Темнота порождала страх, да и местный быт требовал беречь каждую лучину, каждый уголёк в печи.

Возок замедлил ход, скрипя по утоптанному снегу, и наконец остановился. Валерий выглянул из-под полога и заметил троицу, приближающуюся со стороны гульбища ближайшей палаты. Один из них, державший в руках факел, освещал своё лицо резкими бликами, придавая ему суровое выражение.

Лукий наклонился к Валерию и негромко сказал:

— Это нас встречают государевы люди. Быстро им дозорные передали, прям диво. Всегда удивлялся, как тут всё ладно слажено.

Валерий сдвинул капюшон плаща на плечи и осторожно выбрался из повозки. За ним последовали Лукий и стрельцы, что сопровождали их в дороге.

Один из встречавших, мужчина в дорогом кафтане, вышел вперёд, мерно ступая по снегу. Его лицо освещалось неравномерно, но Валерий уловил холодный, уверенный взгляд — перед ним стоял далеко непростой человек. Он явно узнал Лукия, кивнул ему, после чего повернулся к Кипелову и начал:

— Окольничий государя — Дмитрий Андреевич Бутурлин, — представился он, чуть склонив голову, но не делая лишних жестов.

Его голос был глубоким, резким. Он пристально всматривался в Валерия, словно пытаясь разглядеть некую едва уловимую фальшь в его мимике. Кипелов представился в ответ.

— Значит, вот ты какой, безбородый чужак, что стал спасителем Москвы, — с лёгкой усмешкой добавил окольничий. — Что ж, честь тебе и хвала.

Он перевёл взгляд на возок и добавил:

— Должно быть, дорога прошла легко. Судя по времени, вы прибыли раньше, чем ожидалось. Видно, матушка-зима нынче благоволила вам.

Валерий устало кивнул:

— Благоволила…

Бутурлин задержал взгляд на нём ещё на мгновение, затем кивнул в сторону человека, стоявшего рядом с ним:

— Это наш ключник. Светлица уже готова. Следуй за нами, отдохнёшь как положено.

Валерий благодарно наклонил голову. Он прощально взглянул на Лукия, который одобрительно кивнул в ответ.

Окружённый троицей, Кипелов зашагал вглубь крепости. Когда они достигли светлицы, Бутурлин распахнул перед Валерием дверь.

— Здесь ты проведёшь ночь, — сказал он. — Отдыхай, скоро принесут ужин.

Он задержался на миг, словно желая сказать что-то ещё, но затем лишь кивнул и ушёл.

Валерий огляделся. Комната была просторной, но не роскошной — массивный дубовый стол, резные лавки, кровать с меховым покрывалом. На сводчатых стенах — лишь свежая побелка. От печи веяло жаром, и это хорошо разгоняло холод.

Кипелов медленно снял плащ и доспехи, размышляя о случившемся. Скоро он окажется на пиру у Ивана Грозного. Валерий морально готовился к этому моменту, но теперь, когда он был так близко, тревога нахлынула на него с новой силой. Что он будет говорить? Как он себя подаст?

До царского пира оставалась ночь, день, ещё одна ночь и половина дня. Времени было предостаточно, но делать оставалось одно — ждать.

Валерий опустился на кровать и закрыл глаза. Он ожидал, что после долгой дороги сон придёт моментально, но сразу заснуть не вышло. Постель была мягкой, меховое покрывало уютно обволакивало тело, но сознание упорно отказывалось проваливаться в небытие.

Кипелов думал. Перед мысленным взором вставал образ поэтессы Маргариты Пушкиной — той, что сочиняла стихи для его песен, создавая образы, отголоски которых он теперь встречал в этом странном мире. Как же она сейчас, там, в его родном времени? Что сказала бы, узнав, где оказался её соавтор? Он усмехнулся, представив её реакцию: сперва — холодная насмешка с угрозой вызова санитаров, потом — щурящийся взгляд, полный скрытого интереса.

Валерий знал, что Пушкина не любила, когда её называли поэтессой, предпочитая слово «сочинительница». Валерий снова усмехнулся, припоминая её раздражённое лицо, когда он специально использовал ненавистное существительное. Да, Маргарите всегда хотелось, чтобы её воспринимали без ванильно-сентиментального оттенка, которым обычно было окрашено слово «поэтесса».

Но вот что волновало Кипелова больше всего: почему в альтернативный приток прошлого выдернуло именно его, а не Пушкину, к которой приходили образы из этой реальности? Ведь это она создавала стихи, оживляя в них мир, теперь окружавший его. Логичнее было бы, если бы «течение рек» вынесло сюда её. Разве не она должна всё это пережить?

Кипелов помнил слова Радомыслова: «Ты оказался здесь, потому что нёс в мир события этого притока». Очевидно, он был лишь посредником, глашатаем, а не создателем. И всё же — почему «течение» выбрало именно его?

Валерий уже не знал, был ли он благодарен "течению" за этот выбор или проклинал его. События, произошедшие с ним, были жестоки, опасны, а порой и вовсе казались непереносимыми. Однако каким-то непостижимым образом они заставили его почувствовать жизнь так, словно её, поблекшую и пыльную, внезапно раскрасили свежими красками.

А если бы всё это выпало на Пушкину? Он представил её, такую внутренне сильную, но совершенно неподготовленную к тому, что пришлось пережить ему. Нет, он не хотел бы, чтобы ей довелось столкнуться с подобным ужасом. Как знать, может, «течение» осознанно выбрало того, кто мог выдержать?

И тут Валерий окончательно осознал: странные образы стихов Пушкиной — это не просто смесь мастерства, фантазии и таланта. Это было нечто большее. Она не сочиняла — она пророчествовала. Её строки были всплесками памяти иных миров, других времён. Она видела события этого притока, но не осознавала их природы. А он, её соавтор, лишь переносил эти образы в песни, наполняя их музыкой и сильным голосом.

В глубине души он всегда подозревал, что в Пушкиной есть что-то магическое. Её манера говорить, мыслить — всё это отличало её от других людей. Теперь же Кипелов знал это наверняка.

А ведь когда-то он смел исправлять строки Маргариты, подгоняя их под себя. Это казалось обычной работой: гармонизация текста, поиск удобных для пения сочетаний, нужных слов. Сейчас Кипелов понимал, что, внося свои правки, он был кем-то вроде слона в посудной лавке. Валерий грубо искажал поток информации, идущий извне, вторгался в тонкие материи, требующие бережного обращения. Валерий долгие годы не понимал, почему Пушкина столь болезненно относилась к его исправлениям, да и сама сочинительница не могла этого объяснить. Но сейчас всё стало ясно.

Мысли прервал осторожный стук в дверь. Валерий вздрогнул, затем приглушённо отозвался:

— Войдите.

Дверь приоткрылась, и в комнату ступил слуга, неся поднос с ужином. Тонкие губы, опущенные глаза, движения — сдержанные, кроткие.

— Сударь, ваш ужин, — ровно произнёс он и, поставив поднос на стол, так же бесшумно исчез за дверью.

Валерий взглянул на поднос. Грубый хлеб, горячая похлёбка с кусками варёной репы, кубок с чем-то тёмным, вероятно, настоянным на травах. Просто, но сытно.

Он ел молча, размеренно, прислушиваясь к собственному телу, к усталости, к лёгкой тяжести век. Сон подкрадывался постепенно. Закончив трапезу, Кипелов встал, потушил лучины и, забравшись обратно в постель, наконец провалился в долгожданную дрему.

Она не приносила облегчения. Валерий ворочался на тяжёлых меховых покрывалах, чувствуя, как сны, обрывочные и тревожные, сменяют друг друга, сплетаясь в бессвязную мешанину образов. В отдалении раздавался глухой стук — то ли сердца, то ли невидимого маятника, мерно отсчитывающего мгновения.

Где-то рядом звучал чей-то голос — приглушённый, словно сквозь толщу воды. Слова ускользали, но он чувствовал: они имеют значение. Он тянулся к ним, словно пытаясь ухватить, но голос уходил, растворялся, оставляя лишь гулкую пустоту. И тут, в этой бездне, очертания начали складываться в нечто осмысленное.

Валерий снова шёл по узкой лесной тропе. Всё так же, как в то утро, когда он только-только оказался здесь. Холод пробирал его до костей, дыхание вырывалось белым облаком. Деревья — чёрные, замёрзшие, сквозь их скрюченные ветви виднелись первые багряные лучи рассвета. Они были похожи на тонкие струи крови, впитавшиеся в хмурое небо.

Впереди чинно удалялся всадник в чёрном плаще с капюшоном, низко надвинутым на лицо. Его конь ступал бесшумно, словно тень, и от этого казалось, что он двигается неторопливо, размеренно. Вот ещё чуть-чуть поднажать — и можно будет догнать. Валерий начал шагать быстрее, потом ещё. Ноги слабели, но он не сбавлял темп.

— Услышьте меня! — его голос, надтреснутый, сорвался на крик. — Автобус... авария... люди остались там!

Всадник не обернулся, он продолжал свой путь так, будто ничего не слышал. Мгновение и Валерий изо всех сил бросился в погоню, понимая, что ещё чуть-чуть — и всадник скроется за поворотом. Он не мог допустить этого снова. Не мог потерять его из виду, как потерял тогда, в первый раз.

Кипелов побежал быстрее, стремительнее, отчаяннее, но расстояние не сокращалось. Напротив, оно словно вытягивалось, издевательски удлинялось. Непонятно, действительно ли это происходило именно так или ему просто чудилось от пережитого после аварии шока. Важно ли это? Не теперь. Всё, что было, ныне лишь повторялось во сне. Возможно ли изменить случившееся? Он не знал, но хотел попробовать.

Кипелов отдал все силы на последний рывок, почти прыгнул вперёд, и схватил всадника за полы плаща, задержав у самого поворота.

Неспешно шагавший конь вальяжно остановился, и всадник медленно повернулся в сторону Валерия. Тишина леса сгустилась, становясь вязкой, словно само пространство затаило дыхание. Кипелов устремил взгляд в тёмный провал капюшона в тот момент, когда лучи восходящего солнца проникли внутрь... и с ужасом отшатнулся.

Под капюшоном была лишь пустота. Никого. Там, где должно было быть лицо, виднелась лишь внутренняя отделка ткани.

Холод сжал горло, лёгкие, сердце. Мир вокруг заколебался, растворяясь в мареве багряного света. И в этот миг Валерий проснулся. Он медленно сел в постели, тяжело дыша. В груди натужно колотилось сердце, в висках пульсировал отголосок сна. Он понял, что всё ещё сжимал пальцы, словно до сих пор держал плащ неведомого всадника. Выдохнув, Кипелов огляделся.

Сквозь слюдяные стёкла светлицы пробивалось яркое солнце. День был уже в самом разгаре. Валерий медленно приходил в себя, вспоминая, где находится. Александровская слобода, гостевые палаты… Сон... был ли он лишь сном? Всадник имел значение в его судьбе, ведь он вывел его в сторону города, не дав заблудиться и умереть от холода. Человек ли он? Или сама судьба верхом на вороном коне?

Кем являлся этот благодетель? Очевидно, загадка повисла в подсознании и породила странный сон, в котором Кипелов неистово желал найти ответ — увидеть лицо всадника. Увы, ночные грёзы оставались только ночными грёзами. Они ничего не знали, а лишь подчеркивали вопрос, зародившийся в самом начале его пути по этому странному притоку прошлого.

Валерий мысленно вернулся к событиям того далёкого утра и попытался вспомнить всё до мельчайших деталей. Он понял, что образ всадника постепенно становился в его памяти зыбким, туманным. Теперь Кипелов уже даже не был до конца уверен в его реальности. Где гарантия, что после пережитого шока он не мог лицезреть банальную галлюцинацию?

Он медленно встал, надел доспехи, набросил плащ, умылся, но вода не смогла прогнать леденящий осадок от увиденного во сне. Выйдя из покоев, Кипелов направился на гульбище, чтобы проветрить голову. Оказавшись снаружи, он вздохнул свежий морозный воздух и уперся локтями в широкий каменный парапет.

Отсюда, с высоты гульбища, ему открывался вид на улицу, где сновали служивые люди, возницы перегоняли лошадей, а на базарной площади уже разносился гомон торговцев. Валерий смотрел сквозь них. В своих мыслях он всё ещё был там, среди деревьев, глядя на пустоту под капюшоном всадника.

От тревожных дум Кипелова отвлёк звук шагов. Кто-то легко, почти неслышно, поднялся на гульбище. Валерий обернулся и встретился взглядом с Лукием, чьё появление нарушило его уединение.

— Мир дому сему, — с лёгкой улыбкой произнёс гонец.

— И тебе мир, — ответил Кипелов, окинув гостя внимательным взглядом.

На вид Лукию можно было дать лет восемнадцать, не больше. Хорошо сложенный, с правильными чертами лица и хитроватым взглядом светлых глаз. Из-под его шапки небрежно выбивалась кудрявая прядь — по-пижонски, но с каким-то природным изяществом. В его манерах было что-то непринуждённое, но в то же время уверенное — он определённо привык находиться среди знатных людей и умел «нести» себя красиво.

— Зашёл проведать, как ты устроился, — начал Лукий. — Да и кабак тут есть славный, если захочешь — покажу.

Валерий кивнул, радуясь неожиданному визиту. Он чувствовал, что начал замыкаться и ему действительно не помешала бы компания.

— Благодарю... Ты сам-то как? Служба не тяготит?

Лукий усмехнулся и чуть заметно пожал плечами.

— После того, как тебя доставил, государевы люди пожаловали мне седмицу отдыха — в награду. Покуда без дела маюсь, да недолго сему быть.

Валерий нахмурился. Гонец заставил его вспомнить вчерашний вечер и странное поведение стражников. Что это, собственно, было? Спросить он мог лишь у Лукия, ведь с тех пор, как ему довелось покинуть Москву, поладить он успел только с ним.

— Кстати, о службе… Ты не выяснял, почему караульные были столь... насторожены, когда мы прибыли?

Лукий мгновенно посерьёзнел. Лёгкость, с которой он держался минуту назад, исчезла, словно её и не было.

— Выяснял… — негромко сказал он, пристально вглядываясь в лицо Валерия. Казалось, он ждал этого вопроса и, наверняка, сам бы начал разговор, если бы Кипелов решил не спрашивать. — Покуда мы ехали, здесь случилось кое-что… страшное. Влиятельного окольничего, Алексея Адашева, убили.

Кипелов замер. Имя Адашева было ему знакомо из молвы на московских улочках. Один из приближённых царя, человек, державший в руках не меньшую власть, чем бояре из самых древних родов. Его смерть — событие не просто значительное, но и опасное для всех, кто находился при дворе.

— Убили? — повторил он, пристально вглядываясь в Лукия. — И как это произошло?

Лукий медленно покачал головой:

— В том-то и дело: никто не сказывает. Совсем никто. Словно воды в рот набрали. Ни стрельцы, ни слуги, ни те, что обычно на слухи падки и сплетни разносят.

Валерий молча взвесил услышанное. Очевидно, что обстоятельства смерти столь видного деятеля скрывали не просто так.

— Возможно, власти держат детали в тайне, чтобы не пугать народ, — осторожно предположил он.

— Возможно, — кивнул Лукий, но в голосе его не было уверенности.

Оба замолчали, каждый погружённый в собственные размышления. Валерий хотел сказать что-то ещё, как внезапно их обоих отвлекла сцена, разыгравшаяся недалеко от гульбища.

Узкий переулок, ведущий к площади, вдруг огласился резким, раздражённым женским криком:

— Куда понёс, окаянный?! Верни сейчас же! Верни, тебе говорят!

Валерий перевёл взгляд и увидел парнишку лет четырнадцати, крепко прижимающего к груди свёрток из грязно-белой ткани. За ним семенила тучная женщина, очевидно, его мать, размахивая руками, словно разминаясь перед выдачей затрещин.

— Никитка, верни отрез, я тебе говорю! — надрывалась она. — Шёлк дорогой, что тебе опять в голову взбрело?!

— Мне нужен! Он подходит! — огрызнулся парнишка, не сбавляя ходу. — Он гладкий, тонкий, лёгкий!

— Заняться тебе нечем, окаянный?! — не унималась женщина. — Верни, говорю! Верни! Пусть и пятна на нём, а всё одно — платков наделать можно, куски выбрать, расшить красиво!

Никитка был непреклонен. Упорно тащил свёрток в сторону мастерских, не обращая внимания на причитания разъярённой матери.

Лукий наблюдал за сценой с усмешкой.

— Вот дурень… — пробормотал он. — Никитка это, холоп боярского сына Лупатова. Сызмальства мастерить любит, всякую ерунду выдумывает. Чуть ли не блаженный. Опять, видно, что-то задумал.

Валерий проводил парнишку взглядом, думая о том, чем может обернуться его затея.

— Ладно, что стоим? — Лукий хлопнул его по плечу. — Давай-ка я тебя в кабак сведу, отведаешь здешней медовухи.

— Что ж, пойдём, — согласился Валерий, ему очень хотелось отвлечь себя любым занятием.

Они зашагали по улице, и морозный воздух, казалось, прояснял мысли.

Местный кабак оказался куда более цивильным, чем ожидал Валерий. В его представлении питейное заведение в таком месте должно было быть тёмной, прокуренной норой, полной пьяных стрельцов и подозрительных личностей, что сжимают в мозолистых ладонях кривые ножи. Однако, переступив порог, он увидел совсем иную картину.

Кабак встретил их тёплым, ровным светом множества лучин, расставленных на кованных стойках. Под сводами, выложенными из крепкого дуба, витал густой аромат сдобного хлеба, жареного мяса и, разумеется, медовухи. Столы, длинные и широкие, были из чистого, тщательно обработанного дерева, не покрытого грязью и липкими разводами, как это обычно бывало в заведениях подобного рода. Здесь всё было ухоженно, даже аккуратно — непривычно для кабака. Видимо, близость царского дворца обязывала держать высокую планку.

Служители, средневековые аналоги половых и официантов, сновали между столами с удивительной сноровкой. Одни несли тяжёлые глиняные кувшины с горячим сбитнем, другие — подносы с подрумяненными пирогами и копчёным мясом. Их одежда была не просто чиста, но и ухожена: белоснежные фартуки казались нарочно выкрахмаленными, а головы венчали аккуратные тафьи — своеобразные колпаки, подчёркивающие их опрятность.

Валерий отметил, что обстановка была оживлённой, но без излишней суеты. Говорили здесь негромко, лишь изредка раздавался чей-то раскатистый смех. Однако все разговоры прервались, как только начал звучать голос выступающего — крупного мужчины с густой бородой, одетого в добротный суконный кафтан. Он восседал за массивным столом в дальнем углу, а перед ним лежал диковинный инструмент, который сочетал в себе струны и колокольчики. Басовитый голос артиста заполнял помещение, перекрывая даже треск огня в очаге.

Песня, что он исполнял, была протяжной, заунывно-тягостной. В ней слышались старые, слишком архаичные слова, какие Кипелов ещё не слышал. Валерий прислушался, пытаясь разобрать смысл, но вскоре осознал, что не только он испытывает затруднение. Даже местные слушали его вполуха, не проявляя особого интереса.

— А что это за инструмент? — негромко спросил он у Лукия, кивая на странное приспособление.

Лукий пожал плечами:

— А кто ж его ведает? Сам смастерил, небось...

Странный музыкант играл самозабвенно, периодически подёргивая струны и позванивая колокольчиками, но посетители кабака не оценили его труда. Вскоре кто-то громко цыкнул, затем другой поддержал его недовольным ворчанием, и вот уже несколько голосов разом возмущённо требовали прекратить это «похоронное завывание». Музыкант скривился, словно только что хлебнул кислого кваса, махнул рукой и, забрав свой инструмент, покинул заведение.

Когда в кабаке установилась относительная тишина, Валерий смог, наконец, расспросить Лукия об Александровской слободе.

— В крепости закоулков оживлённых превелико, — рассказывал Лукий, отрезая кусок поданного пирога. — А по-настоящему больших улиц всего три. Одна — для купцов, другая — для людей государевых, третья — для гостей да мастеров заморских. Все они ведут к середине, на торговую площадь. Круглую, аки око. А уж оттоль те улицы сходятся к царскому дворцу.

Они ели и беседовали долго. Валерий почувствовал, как впервые после изматывающих дней пути в Александровскую крепость, наконец-то смог расслабиться. Он позволил себе даже немного отступить от строгих принципов и отпил медовухи — густой, ароматной, согревающей. Приятное тепло разлилось по телу, после чего он усмехнулся:

— Опасный для меня напиток. Так вышло, что я много лет не пью. Отвык совсем от этого. Стоит пригубить чуть больше — и меня можно будет уносить отсюда.

— Да кто ж тебя понесёт? — хохотнул Лукий. — Валялся бы тут до утра, отлёживался.

Они говорили, ели простую, но сытную пищу и, наконец, когда стало ясно, что день приближается к концу, поднялись из-за стола.

Ближе к семи вечера Валерий вернулся в гостевые палаты. Усталость наваливалась тяжёлым грузом — Кипелов скинул плащ, не раздеваясь мешком опустился на постель и закрыл глаза.

Дремоту навевало согревающее тепло медовухи, неспешно разливавшееся по телу, и густая, словно растёкшаяся по улицам смола, тишина. Крепость, погрузившись в морок зимнего вечера, затаила дыхание, скрывая в своих недрах чьи-то тайны, чьи-то сны, чьи-то невысказанные мысли. Где-то за окнами вдруг поднялся шёпот ветра, вскоре переросший в приглушённый вой. Медленно подступала метель, словно кто-то, до сих пор молчавший, начинал кричать. Колючий ветер метался между стенами, хлестал по ставням, норовя пробраться внутрь, будто нечто неведомое скользило во тьме, пытаясь донести свой нечеловеческий зов.

Этим вечером прежде ласковая зима внезапно обнажила свой суровый нрав, взметнув в небо снежные вихри и запутав звуки в ледяном завывающем хоре.

 

Валерий проснулся внезапно, будто его резко выдернули из вязкой трясины. Тьма окутывала покои, но слух улавливал нечто необычное. Он приподнялся на локте, прислушался.

Сквозь слюдяные окна доносился приглушённый ропот, сперва неясный, похожий на дыхание ветра, но затем всё более отчётливый, многоголосый. Толпа. Люди. Отсюда казалось, что они говорили негромко, но напряжение сквозило в каждом звуке.

Валерий встал, подошёл к окну. Тёмная ночь была разорвана багровыми всполохами. Огонь множества факелов гулял по стенам, колебался, словно танцуя в причудливом хороводе. Внизу раздавался топот копыт, суетливая возня. Кто-то выкрикивал отрывистые команды.

Странно. В столь поздний час крепость обычно спала, утонув в снежной тишине. Здесь каждое движение, каждый звук подчинялся строгому ритму дня. Что же могло вызвать столь необычное оживление?

Валерий быстро накинул плащ, привычным движением проверил меч у пояса. Холодное, успокаивающее касание рукояти. Он даже не снимал его перед сном — новая привычка, которая запросто могла спасти жизнь.

В коридоре было темно, лишь одна лампадка мерцала у стены, рисуя зыбкие тени на сводчатых сводах. Свет её был слабым, но достаточным, чтобы не сбиться с пути. Валерий шагал осторожно, стараясь не издавать лишних звуков. В голове лихорадочно перебирались возможные причины ночного оживления. Нападение? Вряд ли. Александровская слобода находилась в глубоком тылу. Бунт? Куда вероятнее. Может быть, против государя? Или против кого-то из его приближённых?

Он достиг массивных створчатых дверей, ведущих на гульбище. Тёмное дерево, отполированное множеством рук, дышало прохладой. Валерий провёл ладонью по его гладкой поверхности и на миг замер, собираясь с мыслями. Чувство тревоги шевельнулось где-то в глубине, змеёй свернувшись в желудке. Что бы там ни происходило, он должен увидеть это своими глазами. Он медленно вдохнул, напряг мышцы и решительно толкнул створы, готовясь к тому, что его ждёт за порогом.

Тяжёлые двери поддались с тихим скрипом. Морозный воздух ударил в лицо, отрезвляющий, полный запаха копоти. Небо над крепостью вспыхивало то тут, то там алыми отблесками. Снег продолжал падать, но метель уже унялась, оставив после себя серьёзные заносы.

Подойдя к парапету, Валерий всмотрелся вниз. Толпа. Стражники сомкнулись плотным кольцом вокруг чего-то, скрытого их спинами. По периметру стояли всадники, настороженные, с обнажёнными клинками, будто готовые в любую секунду ринуться в бой.

Глаза постепенно привыкли к полумраку, позволяя различить едва заметные движения в толпе. Кто-то нервно переступал с ноги на ногу, кто-то держался за рукоять меча, сжимая её так, что белели костяшки пальцев. В большинстве люди переговаривались осторожно, будто опасаясь потревожить то, что скрывалось в центре этого странного собрания. Было ли это страхом перед неизвестным или ожиданием неизбежного? В воздухе висело напряжение, натянутое, словно струна перед тем, как сорваться и зазвенеть. Произошло нечто важное, но что именно — оставалось загадкой.

Внутренний голос подсказывал: нельзя просто развернуться и уйти. Возможно, это событие — очередная ниточка, ведущая к разгадке его положения в этом странном времени.

Он спустился с гульбища, ступая осторожно, прикрывая лицо от колючего снега, что злобно жалил кожу. В воздухе витал запах гари, смешанный с чем-то маслянистым. Снег под ногами предательски скрипел, но его шаги тонули в гуле голосов.

И тут, словно выросший из тени, впереди появился стражник. Факельный свет отражался на лезвии его обнаженного меча. Выражение лица — недоброе, глаза — холодные, настороженные. Он сделал шаг вперёд, перекрывая путь, и в ночном воздухе раздался резкий, властный голос:

— Кто ты такой? Остановись!

Валерий замер. В ту же секунду он заметил знакомую фигуру. Окольничий Бутурлин, чуть поодаль, щурился, пытаясь что-то записывать при неустойчивом свете факелов.

Бутурлин поднял голову, заметил Валерия. Его взгляд, острый, как клинок, на мгновение задержался на лице Кипелова, словно взвешивая, что тот здесь делает. Быстрый анализ ситуации — едва заметное движение бровей, тонкая складка у губ. Затем, без колебаний, он шагнул вперёд, его длинный кафтан зашуршал по снегу. Подойдя к стражнику, Бутурлин молча положил ему руку на плечо, не дав тому сделать опрометчивое движение. В его жесте было больше власти, чем в десятке громких приказов.

— Оставь. Он со мной.

Стражник тут же убрал меч в ножны. Напряжение спало, но глаза его оставались настороженными.

— Помышлял было за тобою послать, — сказал Бутурлин, окинув Валерия оценивающим взглядом. — Да ты сам явился. Добро. Тебе надлежит сие узреть. Быть может, сумеешь чем пособить. Ибо за тобою слава ходит… особая.

Кипелов лишь кивнул. Бутурлин молча махнул рукой, и стражники, переглянувшись, нехотя расступились перед безбородым чужаком, открывая узкий проход. Кипелов глубоко вздохнул, ощутив, как сердце глухо стучит в груди, словно предостерегая. Холодный эфес меча под пальцами придавал уверенности, но в сознании бушевало беспокойство. Он сделал шаг вперёд, чувствуя, как каждый мускул напрягся, как замедляется течение времени. За спинами стражников таилось нечто, что уже изменило ход ночи.

Валерий шагнул вперёд, пробираясь сквозь толпу стражников. От множества факелов вокруг было светло, как днём, но это пламя, пляшущее на конце деревянных шестов, не приносило покоя, оно лишь обостряло ощущение неопределённости. Свет высекал из лиц окружающих суровые, напряжённые черты, отбрасывал корявые тени на снег. Запах копоти смешивался с чем-то металлическим, неприятно липким — запахом крови.

Следом за Кипеловым уверенной поступью шагал Бутурлин. Лицо его было жёстким, в уголке рта залегла едва заметная складка, говорящая о крайнем раздражении. Он явно не любил, когда смерть приходила туда, где была зона его ответственности, а уж тем более, когда она появлялась столь вызывающе.

Они вышли на небольшой, утоптанный участок, плотно окружённый стражей. В самом центре, распростёршись на снегу, лежало тело. Вокруг него суетились двое людей в серых кафтанах. Один из них, тот, что был пониже ростом и чуть полнее, поднял голову, заметил Бутурлина и поклонился.

— Беда, Дмитрий Андреевич, — негромко произнёс он, склонившись снова над мёртвым стражником. — Говорили мы, что сыскари тут мало чем пособят. Всё как в прошлый раз. Глядите лучше сами, тут и без слов ясно.

Бутурлин нахмурился. Сыскарь молча отступил, жестом приглашая Бутурлина и Кипелова посмотреть на шею погибшего. Бутурлин кивнул Валерию.

— Посмотри, — раздраженно сказал он. — Сказывают, ты демоноборец. Быть может, взор твой откроет нам больше, нежели сыскное дело.

Валерий же в этот момент ясно осознавал: ни в демонологии, ни в сыске он ровным счётом ничего не смыслил. Ему оставалось надеяться лишь на «течение рек», которое вело его сквозь этот мир, и на хрустальный шар, что дал ему Радомыслов. Несмотря на дикую растерянность, он понимал, что продолжать держать уверенный образ и стараться быть полезным было жизненно необходимо.

Кипелов шагнул ближе, протянул руку.

— Дайте мне факел, — нарочито уверенным голосом попросил он.

Один из стражников молча подал ему горящий светоч. Валерий взял его, ощутил тепло дерева под ладонью. Огонь потрескивал, озаряя побелевшее лицо стражника, что лежал перед ним. Он был молод — лет двадцати пяти, не больше. Глаза его застыли в выражении ужаса, рот приоткрыт, будто он пытался крикнуть в последний миг. Снег вокруг был затоптан множеством ног, но Валерий уловил нечто особенное. Чуть припорошенная борозда уходила от спины стражника — его явно протащили, причём с приличной скоростью. На снегу остался длинный и глубокий след от доспехов.

— Его волокли, — задумчиво произнёс Валерий, присев рядом. — Быстро. Возможно, он был уже мёртв…

Он поднёс факел ближе к телу, к шее. И замер. Два чётких кровавых укола. Словно шпагой, но слишком ровно, слишком симметрично. От этих отметин отходили тонкие струйки запёкшейся крови, они стекали вниз, единой линией сливаясь с бороздой, что осталась на снегу.

Бутурлин склонился ниже, рядом с ним.

— Уж почитай седмицу в городе творится неладное, — тихо сказал он, следя за выражением лица Валерия. — Первым убили окольничего Адашева. Потом начали находить караульных стражников. Следы… — он коротко кивнул на шею мертвеца. — Всё слишком явно. Сомнений нет, в крепости орудует упырь.

Он замолчал, наблюдая за Кипеловым.

— В последние две ночи было спокойно, — продолжил он. — Но сегодня, под покровом шума метели, за ночь убили уже второго стражника.

Валерий молча поднял взгляд. Огонь факела дрожал в его руке.

— Сколько всего жертв? — спросил он.

— Этот — девятый, — ответил Бутурлин.

В воздухе повисло тяжёлое молчание. Только треск факелов нарушал его и где-то далеко за стенами порывисто выл ветер, как будто смеясь над потугами Валерия.

— Знаешь, хорошо, что ты прибыл, — добавил Бутурлин после паузы. — Твоё приглашение на пир пришлось как нельзя кстати. Александровской слободе ныне надобен человек, сведущий в деле демоноборства. И вот ещё что… покуда мы не сыщем упыря, тебе не выйти из этих стен. Я о том распоряжусь.

Валерий сжал пальцы на рукояти факела. Похоже, ему не оставляли выбора.

— Вижу, ты встревожился, чужеземец? — с заметной издёвкой продолжил Бутурлин. — Не гневайся на меня понапрасну. Я действую ради Царя и Отечества. И если есть хотя бы тень возможности, что ты поможешь устранить опасность, я воспользуюсь ею сполна.

Окольничий выпрямился, всматриваясь в крыши домов.

— Ныне упырь успел насытиться. Метель укрыла его, и в эту ночь мы уже никого не сыщем… Ступай почивать, чужеземец: днём быть пиру. Ты должен явиться бодрым и отдохнувшим.

Утро принесло Валерию свежесть морозного воздуха и бодрую прохладу. Небо сияло ясной голубизной, а солнце, словно стремясь изгнать ночные страхи, играло на крышах Александровской слободы. Однако сердце Кипелова не разделяло безмятежного настроения природы. Ночное происшествие, разговор с Бутурлиным — всё это оставило в душе премерзкий осадок, словно прикосновение грязной руки. Валерий решительно отбросил мысли об окольничем. Тот был человеком скользким, его помощь могла обернуться куда большими неприятностями, чем бездействие. Нет, плотно взаимодействовать с Бутурлиным он не станет. Кипелов всегда умел чувствовать кто свой, а кто не свой. В этом вопросе он всю жизнь полагался на свою интуицию и ещё ни разу не ошибался.

Валерий решил разыскать Лукия. Именно Лукий казался ему самым подходящим человеком для доверительного разговора. Он был местным, он знал каждую улицу и каждый дом, а главное — знал людей. Он мог помочь разобраться в том, что происходило здесь по ночам. Более того, именно с ним Валерий успел установить если не дружеские, то, по крайней мере, доверительные отношения. Да и по части предстоящего пира советы Лукия могли оказаться крайне полезными. Бывало, по дороге в слободу он рассказывал такие подробности об устройстве царского двора, будто был главным приближенным Царя, а не простым гонцом. И если кто и мог помочь Кипелову распутать ночное происшествие — то это именно он. Во всяком случае, так казалось Валерию, ведь никого другого, более подходящего, он здесь попросту не знал. Из козырей у него был только хрустальный шар, но тревожить князя Радомыслова раньше времени ему не хотелось. Сначала нужно пережить пир.

Валерий торопливо оделся, наскоро умылся, избегая взглядов сонных служек, и вышел во двор. Улица дышала прозрачной прохладой, как будто сама природа пыталась смыть остатки кошмара, развернувшегося здесь ночью. Ветер, бодрый и напористый, проносился меж изб, играя с кромками кафтанов и щекоча лицо ледяными пальцами, но в его порывах не чувствовалось враждебности — он бодрил, подстёгивал к новым свершениям. Свежий снег заполонил всё, искрясь в утреннем солнце тысячами крошечных зеркал. Под сапогами он издавал сочный, звонкий хруст — как будто сама земля отзывалась на каждый шаг Валерия, напоминая о его миссии.

Покинув свои покои, Кипелов, не теряя времени, направился на поиски. Пир ожидался в середине дня — нужно было успеть поговорить с гонцом. Он решил срезать путь, минуя центральную площадь, и шагнул в узкий переулок, ведущий к улице государственного люда. За массивными стенами палат царила своя, более тесная жизнь, о которой приезжие гости даже не подозревали. Десятки людей в грубых кафтанах сноровисто орудовали лопатами, расчищая снег, наваленный ночной метелью. Кипелов осторожно обогнул рабочих и углубился дальше, петляя по извилистым улочкам.

Его взору предстала иная сторона Александровской слободы — здесь вовсю трудились кузнецы, ритмично отбивая звонкий металл, слышался гомон ремесленников, струился аромат свежеиспечённого хлеба. Валерий замедлил шаг, разглядывая эту оживлённую картину повседневной жизни, и вдруг его взгляд зацепился за знакомую фигуру. В сенях невысокой лачуги сидел Никитка — вчерашний мальчишка — он увлечённо работал долотом. Под тонкой шёлковой тканью, ставшей вчера причиной переполоха, находилось что-то большое.

Валерий подошёл ближе и вдруг увидел: мальчишка смастерил нечто удивительное. Крылья. Большие, на лёгком каркасе, обтянутые тем самым шёлком. Каждое крыло было снабжено катушкой с поворотной ручкой, а в центре конструкции были приделаны кожаные ремни, чтобы, как понял Кипелов, закрепить в них человека.

— Ну и ну, — присвистнул Валерий, подходя. — Что ты тут мастеришь, добрый молодец?

Никитка поднял голову, посмотрел исподлобья, недоверчиво, и буркнул:

— Насмехаться хотите, как те дурни с рынку?

— Отчего же, — улыбнулся Валерий добродушно. — Мне, напротив, стало любопытно. Да и с рынка я никого не знаю…

Мальчик помедлил, потом выпрямился, положил долото, и, по-прежнему хмуро, но уже без прежней вражды, пояснил:

— Крылья это. Для наших воевод. Чтобы могли они взлететь над стенами и врага сверху поразить. Пущай басурмане подивятся.

— А катушки с ручками? — Валерий указал на механизмы. — Зачем они?

Никитка посмотрел на него с укоризной, как на несмышлёного.

— Как зачем? Разве не ясно? Чтобы махать ими, аки птица. Как иначе лететь-то?

Валерий рассмеялся тихо — не насмешливо, а искренне, с восхищением. В простом мальчонке жила жажда покорить небо. С такой фантазией и должным усердием в ремесле, с годами он мог стать хорошим мастером.

Валерий внимательно разглядывал необычную конструкцию. Изделие было выполнено весьма тщательно, с изобретательностью и даже каким-то неуместным в простом мальчишеском деле благородством. Шёлк, хотя и испорченный, переливался мягким блеском, отражая робкие солнечные лучи, проникавшие в полутёмные сени.

Однако Кипелов, не чуждый простых законов физики, быстро осознал, что даже столь изобретательные крылья не смогли бы поднять человека в воздух. Проблема крылась не в мастерстве исполнения, а в самой идее конструкции.

— Послушай, Никитка, — осторожно начал он, стараясь не задеть мальчишеское самолюбие, — я, конечно, в таких штуках совсем не мастер, но есть у тебя одна трудность.

Мальчишка вздрогнул, нахмурился и быстро глянул исподлобья:

— Какая ещё трудность?

Валерий аккуратно прикоснулся пальцем к деревянному каркасу:

— Видишь, крылья твои широки да велики, а человек, когда закрепится здесь, между ними, сразу завалится вперёд. Крылья вес человека не удержат, не будет равновесия, и вниз кувыркнётся он быстрее, чем успеет моргнуть.

Никитка поджал губы, мгновенно насупившись ещё больше:

— Да отчего ж кувыркнётся? — с вызовом спросил он.

— Оттого, что тут хвоста нет, — улыбнулся Кипелов, — как у птицы. Он бы и равновесие удержал, и полёт сделал бы устойчивее и плавнее.

Никитка громко фыркнул, раздражённо поворачиваясь к Валерию:

— Это вы зря так, дяденька. Птицы-то летают не хвостами, а крыльями большими да сильными!

Кипелов кивнул, не споря:

— Верно, крыльями они и машут. Только хвост им помогает лететь прямо, не кувыркаясь в воздухе. Он лёгкий, широкий, служит для устойчивости. Вот возьми хотя бы коршуна или ястреба — у них хвост широкий, прочный, в полёте неподвижный, он равновесие держит.

Никитка задумчиво прикусил губу, на мгновение отвернувшись. Пока он молчал, Валерий огляделся вокруг и заметил на стене подробный, искусно выполненный углём эскиз крыльев. Почерк был нетвёрдый, неумелый, явно мальчишеский, но в каждой линии чувствовалась искренность и серьёзность замысла.

Валерий шагнул к стене, взял с лавки кусок угля и, задумавшись, покрутил его между пальцами. В памяти вдруг всплыла старая советская книжка, в которой он когда-то видел рисунок старинного орнитоптера начала двадцатого века. Помнилось, что эта конструкция успешно планировала и даже пролетала небольшие расстояния. Кипелов сосредоточенно прищурился и начал выводить на стене рядом с Никиткиным эскизом свой набросок — крылья с широким, распластанным хвостом.

Рисунок получился примитивным, грубым, но суть идеи была ясна. Никитка подошёл, скептически глянул на творение Валерия и вдруг хихикнул:

— Потешно как-то выглядит-то, право слово!

Валерий пожал плечами, возвращая уголь обратно на лавку:

— Я ведь просто помочь хотел, мыслями поделиться. Ты уж не сердись. А про хвост всё же подумай, дело важное. Равновесие — это основа успешного полёта.

Никитка лишь кивнул в ответ, уже внимательно изучая нарисованный Валерием набросок. Улыбнувшись, Кипелов развернулся и пошёл дальше своей дорогой, оставляя мальчишку наедине с его удивительным и, быть может, даже великим увлечением. Возможно, именно такие, как Никитка, однажды изменят этот мир.

Валерий вышел на парадную улицу, полную величественных теремов и каменных палат. Найти Лукия не представлялось сложным делом — здесь почти все знали друг друга, достаточно было спросить любого стражника или ремесленника.

Вскоре Валерий действительно без особого труда нашёл гонца. Тот расположился в скромных, но опрятных покоях, отведённых ему при ямском приказе. Здесь царила атмосфера строгой организованности: на тяжёлом дубовом столе аккуратно лежали карты дорог, стояли чернильницы и стопки пергаментов с печатями и подписями. Лукий, наклонившись над свитком, что-то быстро записывал, отчего светлые пряди его волос небрежно спадали на лицо.

— Занят? — тихо спросил Валерий, остановившись в дверном проёме.

Лукий поднял взгляд, мгновение смотрел напряжённо, словно не узнавая, затем лицо его просияло лёгкой улыбкой.

— А, Валерий! Проходи, не робей. Работа, знаешь ли, не волк — в лес не убежит, — он жестом указал на лавку у стола. — Разбираю карты, чтоб после недельного отгула не заплутать.

Валерий вошёл и присел, поправив плащ. Лукий внимательно изучил его лицо и нахмурился:

— Вижу, ты взволнован. Не стряслось ли чего?

Валерий кивнул, выдержал паузу и начал подробно рассказывать о ночном происшествии, о найденном стражнике и зловещих следах на его шее. Лукий слушал молча, не перебивая, взгляд его сделался серьёзным и жадным до подробностей. Когда рассказ подошёл к концу, гонец на мгновение задумался, затем поднял глаза и произнёс уверенно:

— Есть у меня догадка, кто может быть тем самым упырём. Ну, не догадка даже… первый, кто на ум приходит, тот и есть.

Валерий вскинул брови от удивления.

— Вот те на! Так сразу? И кто же это, по-твоему?

— Царский лекарь это, — голос Лукия прозвучал тихо и многозначительно. — Елисей Бомелий. Он же Элизеус Бомелиус.

— Лекарь? Почему ты думаешь именно на него? — с сомнением спросил Валерий.

— Лекарь ли он в привычном разумении? — усмехнулся Лукий. — Сам рассуди: жители слободы за глаза кличут его «лютым волхвом». Наши послы некогда привезли Бомелиуса аж из самого Лондона, будто диковину некую. Сказывают, что там он занимался не токмо врачеванием, но и колдовством, алхимией и, прости Господи, — звёздочтением! Говорят даже, будто англичане чуть не предали его казни за чернокнижие, да он сумел избежать участи своей, уговорил послов взять его лейб-медиком и каким-то образом втерся в доверие нашего царя-батюшки. Ну… если вкратце сказывать. А так молва всякое бает…

Валерий пожал плечами:

— Звездочтение значит? Это астрология, что ли? Что в этом страшного и опасного? В моих краях малахольные девки промышляют этой дуростью. Блажь, да и только.

Лукий наклонился ближе, понизив голос до шёпота:

— Это ещё не всё. Многие при царском дворе ныне ненавидят сего чужеземца. Однако царь ему доверяет безоговорочно и пьёт все его снадобья безо всяких проверок.

— Сколько он уже служит царю? — задумчиво спросил Валерий.

— Почти пять годков будет, — ответил Лукий.

— Доверять лекарю, проверенному годами службы, вполне нормально, — заметил Валерий. — Что в этом подозрительного?

Лукий решительно мотнул головой:

— Подозрительно всё, — продолжил Лукий. — Бомелиус бледен, как полотно, никогда не выходит на солнце. День и ночь проводит либо в своих покоях близ царских, либо в стенах библиотеки. И ещё… — он сделал многозначительную паузу. — Ходит он повсюду с посохом, на вершине коего укреплён хрустальный шар. Люди сказывают, будто, если вглядеться, в глубине того шара можно узреть огонёк, живущий сам по себе — без хвороста, без масла.

Валерий внимательно посмотрел на собеседника. Слова о хрустальном шаре особенно привлекли его внимание:

— Безусловно, он непрост, но никто не задержит столь близкого к государю человека. Да и нападения упыря начались недавно, а Бомелиус служит уже много лет. Почему только теперь он проявил себя, если, конечно, он и вправду нечисть?

— Ты его просто не видел, Валерий, — уверенно сказал Лукий. — Лик его и повадки вызывают отвращение. Есть в них нечто богомерзкое. Если даже он не упырь, то, верно, причастен к происходящему. Знаешь… я пойду с тобой на пир и сяду рядом. Покажу его среди царской свиты за главным столом. Сам увидишь сию рожу и поймёшь, о чём я говорю. Заодно пригляжу, чтобы ты там не натворил глупостей.

— Признаться честно, я и сам хотел попросить тебя об этом, — сказал Валерий. — Твоя поддержка мне не помешает. Ты знаешь местные законы и обычаи гораздо лучше меня.

Валерий отнёсся с большим скепсисом к гипотезе гонца, но понимал, что такая зацепка лучше, чем никакая. Царский лекарь действительно мог что-то знать, а его хрустальный шар, мерцающий аналогично его собственному, косвенно подтверждал: Елисей Бомелий далеко не шарлатан, хитростью втёршийся в доверие Ивана Васильевича.

Лукий быстро свернул бумаги и убрал их в ящик стола:

— В таком случае, нам пора. Надобно явиться заранее. Опаздывать на царский пир — дело неучтивое.

Вскоре они вышли. Перед дворцом уже собрались приглашённые: свита иностранных послов, купцы в богатых одеждах, музыканты с инструментами. Дворец царя Ивана IV выглядел величественно, но при этом сдержанно и сурово. Он был построен из массивного белого камня и обработанной древесины, его высокие стены подпирались мощными контрфорсами, узкие окна напоминали бойницы, а крыша была покрыта тесом. Над парадным входом возвышалась крытая деревянная галерея, поддерживаемая стройными столбами, украшенными строгой геометрической резьбой. Солнечные лучи подчёркивали грубый рельеф стен, наполняя его холодным блеском.

— Вон те окна на втором этаже — царские покои, — указал Лукий. — А рядом — Бомелиуса.

Валерий внимательно проследил взглядом и тут же вздрогнул от неожиданности. Громкий, торжественный звук стрельцовских горнов прорезал морозный воздух, эхом прокатившись по всем уголкам слободы. Врата дворца начали медленно и величественно распахиваться, словно подчиняясь невидимой руке, обнажая тыльную сторону массивных деревянных створов, обитых коваными железными скобами и украшенными царскими вензелями. За ними открылся широкий проход, устланный ковровыми дорожками глубокого золотистого цвета, на которых в лучах солнца блестел парчовый узор. С обеих сторон выстроились ряды стражников в парадных одеждах, их пики ровно и торжественно возвышались вверх, образуя коридор, ведущий к самому сердцу дворца. Взгляды гостей обратились к открывшемуся проходу, и в воздухе повисла помпезная, почти священная тишина, наполненная предчувствием грядущих событий.

— Пора, — прошептал Лукий.

Они неторопливо двинулись вперёд, позволив нескольким наиболее нетерпеливым гостям первыми войти в распахнутые ворота. Это было сделано умышленно, чтобы не привлекать лишних взглядов и не выделяться из общей толпы приглашённых. Валерий с Лукием шли не спеша, словно простые зеваки, любующиеся убранством и парадной роскошью, хотя сердце Кипелова учащённо билось, предвкушая важность предстоящего действа.

Они прошли через парадный коридор, где по обе стороны стояли стражники, застывшие и суровые, с чеканными лицами. Их недвижимый вид создавал впечатление, словно были они не живыми людьми, а статуями, созданными для единственной цели — внушать трепет и почтение царской власти. Кольчуга стражников сверкала, отражая свет множества факелов, подвешенных на железных креплениях у стен.

Возле арочного входа в главный зал стоял старец, одетый с поразительной роскошью. На нём был кафтан, украшенный тончайшей золотой вышивкой, камнями и жемчугом, и он доброжелательно улыбался каждому гостю. Человек этот, очевидно, привык к роли церемониймейстера, ибо манеры его были изысканны, а слова отточены до автоматизма. За его спиной возвышались четыре стражника, они стояли с таким напряжённым видом, словно были готовы в любой момент закрыть собой старца от малейшей угрозы.

— Извольте, судари, клинки ваши оставить, — вежливо, но с твёрдой непреклонностью произнёс старец.

Валерий первым снял меч, подавая его служке, одетому в длинную тёмную рясу. Лукий последовал примеру друга, и клинки исчезли за тяжёлыми бархатными занавесами. Острый взгляд старца, будто осмотрев их насквозь, смягчился, и он, сделав лёгкий поклон, указал рукой на арку:

— Прошу вас, милости просим.

За широкой аркой открылся великолепный зал. Пространство заполняли массивные столы из добротного дерева, отполированного до блеска. Гости уже начали рассаживаться, кто-то обсуждал новости вполголоса, кто-то молчаливо оглядывал соседей, оценивая возможные связи и знакомства. Расторопные слуги помогали найти каждому своё место, тихо и вежливо направляя растерянных гостей.

По обеим сторонам зала тянулись ярусы, ограниченные резными перилами. Там, чуть выше всех приглашенных, рассаживались важные персоны — окольничие и думные люди, их места подчёркивали высокое положение при государе.

Главный ярус находился впереди. Здесь, под расшитым балдахином, был размещён длинный стол, покрытый парчовой скатертью, блестящей в свете множества свечей. Всё говорило о том, что именно за этим столом должен занять место царь Иван и его ближайшие сподвижники. Валерий внимательно рассмотрел это почётное место и вдруг заметил в центре стола изящный, небольшой серебряный колокол, аккуратно установленный на резной подставке.

— Скажи, Лукий, для чего здесь этот колокол? — спросил Валерий, чуть наклонившись к спутнику.

— Чтобы государь мог в миг унять гомон, — ответил Лукий, наклонившись к самому уху Валерия, — Когда слово царя звучит, все должны слушать и молчать. Этот колокол мал, но его звук несёт волю державы. Услышишь его — лови тишину.

Рядом с правым ярусом разместилась небольшая сцена, где уже готовился к выступлению квартет музыкантов с гуслями, гудком, сопелем и бубном. Валерий невольно улыбнулся, увидев состав средневековой «группы». Ему было интересно услышать сочетание этих инструментов, услышать баланс мелодии и ритма от музыкантов старой Руси.

В этот момент к Валерию приблизился служивый в стрелецком кафтане, вопросительно посмотрел на гостя и произнёс:

— Имя ваше, сударь?

— Валерий Кипелов.

Стрелец коротко сверился со списком и жестом указал на место в левой части зала. Следом подошёл Лукий, и лицо стрелецкого служивого озарилось улыбкой:

— Лукий! Давно не виделись, друг сердечный!

— Здравствуй, Павел! Помоги, ради Бога, — тихо попросил Лукий, пожимая руку служивому, — Мой приятель Валерий в обычаях наших не силён. Позволь мне рядом с ним сесть, чтобы человек добрый не оплошал на государевом пиру.

Служивый добродушно улыбнулся и легко кивнул:

— Что ж мне для друга-то жалеть? Садись, где душе твоей угодно! Ты человек проверенный, сам царь тебя по имени знает.

Служивый отправился дальше по своим обязанностям, а Лукий сел рядом с Валерием и тихо наклонился к нему:

— Теперь осторожнее. Говорить будем полушёпотом: здесь каждый стольник — не просто стольник, а очи и уши государевы. Люди тут любят выслужиться, и любое наше слово могут исказить до неузнаваемости, а потом донести царю в самом нелепом виде. Так что будь осмотрителен и внимателен.

Валерий лишь коротко кивнул. Он мысленно повторял себе, что, привыкнув к этой среде, нельзя давать себе расслабляться, нужно ни на секунду не забывать, где он и кто его окружает. Вокруг люди средневековья. И если до этого они были к нему благосклонны — это вовсе не его заслуга. Это воля течения, воля рек, немыслимой системы мироздания, которая ведёт и ограждает, преследуя определённую цель. Но Кипелов нутром чувствовал, что эта защита небезгранична. Как говорится, надейся, да сам не плошай.

Кипелов хотел снова обратиться к Лукию, спросить что-то ещё, как в зал торжественно вошла вереница стольников, облачённых во всё зелёное, богато расшитое серебром. Каждое их движение было выверено, отточено, словно отрепетированная пляска. В руках стольники держали огромные серебряные подносы, уставленные яствами, источающими ароматные волны, отчего Валерий почувствовал голод, которого прежде не замечал. От веса блюд походка стольников казалась замедленной, торжественной, как церковное шествие в Вербное воскресенье.

Гости оживлённо зашумели, приветствуя стольников восторженными возгласами и довольными улыбками. Волна оживления прокатилась по залу, разбавляя напряжённую тишину ожидания. Кто-то шептал названия блюд, предугадывая по запаху, кто-то, наоборот, просто восхищённо глядел на процесс, будто это было театральное представление. Стольники двигались плавно, не торопясь, подчёркивая важность момента, и расставляли подносы на длинных столах.

Воздух быстро наполнился густыми, сытными ароматами: жареный лебедь с яблоками, фаршированная щука, лосиный язык, залитый острым соусом, сладкие пироги, гороховая каша с мёдом, орехами и изюмом, пышные караваи с солью.

Перед Валерием опустилось роскошное блюдо. Оно было накрыто серебристым колпаком с ручкой в форме геральдического льва. Сияние свечей скользило по гладкой поверхности, будто зовя сорвать покров и узреть кулинарное чудо. Но Кипелов не успел ни рассмотреть подноса, ни вдохнуть запаха яств — его внимание мгновенно привлекла фигура, стремительно вбежавшая в зал.

Глашатай, раскрасневшийся, как ребёнок после игры в снежки, ворвался под своды палаты в одежде столь нарядной, что, казалось, она принадлежала самому Арлекину из комедии дель арте. Бархатная синяя свита была оторочена алыми лентами, на голове — колпак с золотыми кистями. В правой руке он сжимал горн, искусно вырезанный из белоснежной кости.

Глашатай пробежал между столами, пока не встал точно под передним ярусом, прямо напротив главного, царского стола. Он распрямился, поднял горн и протрубил короткий, но пронзительный звук, наподобие фанфары. От неожиданности многие вздрогнули. В следующий миг глашатай, вложив в голос всё, на что способна человеческая грудь, выкрикнул:

— Царь идёт!

В одно мгновение весь зал встал. Даже те, кто уже начал уплетать яства, моментально вытянулись, распрямив руки по швам. Гомон стих. В воздухе повисла тишина — плотная, хрупкая, напряжённая, как тонкий лёд на весенней реке.

На центральный ярус вышел он — Иван IV.

Высокий, стройный, словно не человек, а изваяние. Он ступал не спеша, и каждый шаг его отдавался в зале гулким эхом. На нём был ферязь, настолько богато украшенный, что мерцал от каждого движения, как доспех из света. Золотое шитьё изгибалось по ткани, образуя таинственные орнаменты. Жемчуг густо обвивал ворот и подол, как роса на утренней траве. Мех соболя тёмным обрамлением лежал на плечах и запястьях, подчёркивая царскую стать.

Царь остановился у стола. Его фигура, будто вытесанная из мрамора, возвышалась над всеми присутствующими. Лицо было очень похоже на известную реконструкцию академика Герасимова, но при этом заметно отличалось. Волосы — густые, тёмно-рыжие, аккуратно зачёсаны назад. Ни единого признака седины. Борода — острая, ухоженная, без намёка на хилость. Нос действительно крупный, с горбинкой, однако в лице не было азиатских или монголоидных черт, которые так любили дорисовывать образу художники из эпохи Валерия.

Кипелов особенно отметил взгляд Ивана IV. В нём не было ни ярости, ни злобы, ни даже того самого легендарного безумия, так красочно описываемого множеством источников. Взор царя был проницательным, внимательным, даже располагающим. Внешность Ивана Грозного казалась Валерию чем-то средним между научной реконструкцией и образом из классического фильма Эйзенштейна.

Царь медленно потянулся к кубку, что стоял перед ним — тяжёлому, гранёному, с драгоценными камнями. Подняв его, он произнёс громко, с отзвуком стали в голосе:

— Кто верен мне — пейте без страха! Кто не пил — тот виноват!

После этих слов он сделал небольшой глоток, и зал вновь ожил. Музыканты заиграли весёлую мелодию, раздаваясь весёлым и лёгким эхом по всему помещению. Гости с облегчением приступили к угощениям и разговорам. Пир начался.

Лукий, слегка наклонившись к Валерию, тихо произнёс:

— Сегодня государь в духе. Это хорошо. Значит, пир будет милостивый.

— А если бы пир не был милостивым? — спросил Валерий, подцепляя ложкой нечто, напоминающее соус.

— Тогда, — тихо проговорил Лукий, — пару бояр сняли бы прямо с мест. Без шума. И увели бы в темницу на дознание. Пир — место весьма удобное для поимки виновных. Не надобно слать верных людей в дальние вотчины: провинившиеся сами приходят, по приглашению. Немцы да заморские послы частенько пишут о таких арестах, но, как водится, всё преувеличивают. Возвращаются в свою Европу и рассказывают, будто царь в ярости казнил десятерых прямо за пиршественным столом, головы катились по скатертям, а гусли играли марш мертвецов.

Он усмехнулся, сделал глоток и добавил, чуть тише:

— А на деле-то, может, и не было ничего, кроме строгого взгляда да пары хлопков в ладоши.

— Но ведь, — заметил Валерий, — такая молва царю во вред?

— Не сказал бы, — Лукий усмехнулся уголком рта. — Государю даже выгодно, что его боятся заграницей. Пусть чужеземцы страшатся грозного нрава, не суются с дерзостями, не тянут руки к русским землям. Молва, если умело управлять ею, — тоже оружие. Не хуже меча.

Валерий согласно кивнул. Логика в этом была. Порою образ куда важнее истины. Особенно — в политике.

В это время главные места у царского стола начали постепенно заполняться. Один за другим туда входили важные особы — бояре, окольничие, думные люди. Кто-то в златотканом кафтане, кто-то в скромной, но безукоризненно чистой одежде, кто-то с печатью власти на лице, а кто — с печатью интриги.

— Вон он, — вдруг сказал Лукий, чуть кивнув в сторону. — Слева от царя. Видишь?

Валерий повернулся и сразу понял, о ком речь.

Елисей Бомелий. Элизеус Бомелиус.

Он сидел прямо рядом с Иваном, склонившись к нему и что-то негромко говоря. Царь слушал, не поворачивая головы, но с вниманием. Влияние лекаря было очевидно.

Лицо Бомелия отталкивало с первого взгляда. Узкое, вытянутое, почти лисье, с глубоко посаженными глазками, напоминавшими крысиные. Их блеск был влажным, будто он всё время смотрел сквозь тонкую пелену собственных мыслей. Нос — острый, с тонкими ноздрями. Редкая седая бородёнка была заплетена в тонкую, нелепую косичку, точно он нарочно хотел подчеркнуть свою инаковость.

Но больше всего Валерия поразил его наряд.

На голове — остроконечная шляпа с широкими полями, цвета выцветшего апельсина. Под ней — тонкие пряди седых волос, забранные за уши. Шёлковая накидка, отделанная тем же оранжевым подбоем, лежала на плечах. Сам костюм был чёрным, парчовым, но шит — не цветами, не геометрией, а… звёздами. Пятиконечными, как у алхимиков и звездочётов. Они покрывали весь наряд — как будто звёздное небо спустилось на человека.

— Нарочно, — прошептал Лукий, не отрывая взгляда. — Он нарочно так одевается. Дескать, я — колдун, и мне за это ничего не будет.

— И ведь не будет, —заметил Валерий.

— Пока царь жив и в нём сила, — согласился Лукий.

Валерий продолжал разглядывать лекаря. В его жестах, мимике, даже в том, как он держал кубок, было что-то неуловимо иное. Вальяжность, граничащая с насмешкой. Как будто он не опасался ни одного взгляда, ни одной сплетни. Он был уверен в своей неприкасаемости. И это — пугало больше, чем колдовские звезды у него на груди.

«Этот человек точно не прост», — подумал Валерий, стараясь разглядеть загадочного иностранца. И в этот момент Бомелиус, словно почувствовав взгляд, повернулся и внимательно посмотрел прямо в глаза Кипелову. Валерий быстро отвёл взор.

Пир продолжался. Казалось, он был заранее поставлен не кем иным, как театральным режиссёром с особым пристрастием к ритуалу и эффектной смене актов. Стольники, будто невидимым сигналом, один за другим покидали зал и возвращались вновь, каждый раз в новом облачении: то в тёмно-синих, густо расшитых золотом одеяниях с высоким стоячим воротом, то в багряных камчатах, отливавших в свете свечей, как алый янтарь. Каждое новое блюдо, выносимое ими, сопровождалось целой церемонией — словно не пищу подавали, а символ, закодированное послание пиршественной магии.

Изумительные яства сменяли друг друга: парная стерлядь, запечённая с грецким орехом и душицей, щучьи головы с горчичным желе, жареный журавль на подушке из черёмуховой каши. На столе перед Валерием возникала гастрономическая фантасмагория, достойная пера европейских хронистов.

Царь действительно был в хорошем расположении духа. Он часто улыбался, его голос разносился по залу — звучный, низкий, властный, но на удивление мягкий. За всё время он лишь дважды ударил в свой настольный колокол, и каждый раз это происходило не в порыве гнева, а скорее как вежливый сигнал — «тишина, государь вещает».

Первый раз Иван Васильевич прервал веселье ради беседы с купцом из Нижнего, почтенным толстяком в шубе, которую, казалось, шили из меха трёх медведей. Купец поклонился до пояса, выслушал монаршие слова, отвечал бойко, с достоинством. Второй раз колокол возвестил внимание зала ради беседы с французским послом, чьё тонкое лицо то и дело вспыхивало румянцем от попыток говорить на изломанном русском. Царь смеялся, сравнивал с «галльским петухом» и называл братом по виноградному зелью. Всё происходило, как по маслу — царственная вежливость, игра, тонкая и выверенная.

Однако, как это часто бывает на крупных вечеринках, Валерий начал ощущать усталость. Гомон, смех, музыка — всё стало фоном, тусклым и немного утомительным. Квартет не прекращал своей игры, исполняя одну плясовую за другой. То весёлые наигрыши, то ярмарочные дразнилки — всё это сливалось в музыкальную жвачку. Скоморохи, вечно в движении, то кувыркались, то изображали старух, чьё брюхо болтается, как кисель в чашке, но Кипелов, вначале смеявшийся с остальными, начал ловить себя на мысли, что обилие этих гротескных сценок раздражает.

Он поднял кубок, глотнул терпкого вина, взглянул в глубину алого напитка — и именно в этот момент зал вдруг затих.

Настольный колокол прозвучал в третий раз, разнося под сводами тонкий, но отчётливый звон. Зал вновь замер. Музыка смолкла, точно порвалась нить натянутой арфы. Скоморохи застыли в гротескных позах, один даже так и остался стоять на одной ноге, не решаясь опустить вторую. Все головы повернулись к царскому столу.

Царь Иван IV сидел, как прежде, величественно и спокойно, его взгляд снова был обращён в сторону гостей. Он поднялся, взял свой кубок, и, выдержав паузу, заговорил.

— Есть ли здесь, между нами, герой, именем коего на днях гремела вся Москва? — голос царя звучал почти нежно, — Муж, что вызвался против нечисти, явленной прямо на площади, а затем спас моего лучшего воеводу — князя Воротынского?

Зал замер. Валерий почувствовал, как Лукий рядом напрягся и чуть подался вперёд.

— Где здесь Валерий Кипелов?

Голос царя, сказавшего имя, был всё тем же — без угрозы, без раздражения, но, как показалось Валерию, в этом спокойствии жила опасность. Кипелов решительно встал, шагнул вперёд и, поклонившись, громко произнёс:

— Здесь, государь. Для меня великая честь быть на пиру и предстать пред тобой!

Царь внимательно взглянул на него. Несколько мгновений молчал. Затем, поставив кубок, сказал:

— Говорят, ты спас державу от демона, переродившегося мертвеца. Говорят, ты изгнал его с площади, пред народом и служилыми людьми. Заслуга твоя велика, да не всё ясно мне, Валерий.

Кипелов почувствовал, как исчезает лёгкость из его спины.

— Я, — продолжал царь, — человек учёный. Знаю, что есть древние сказания о землях, которых уж нет. Ты, — тут царь чуть наклонился вперёд, — сказал толпе, что пришёл из страны Гипербореи. А ведь, по науке, сей земли давно уж нет на карте мира. Сгинула она, либо не была вовсе.

В зале повисла мёртвая тишина. Лукий, сидящий рядом, побледнел. Валерий чувствовал, как каждый взгляд, как игла, впивается в него. Он понимал, что дело принимает наихудший оборот: Иван IV уличил его во лжи, очень глупой, необдуманно сказанной лжи.

Царь продолжал:

— Слова твои мне были доложены. Они мне запомнились, и я велел разузнать: кто ты, откуда. Мои люди нашли одного крестьянина, зовут его Фёдором. Он подвозил тебя до Москвы, дал тебе козью шкуру. Хороший мужик. По его словам, ты представился певцом и скоморохом.

Царь сделал паузу, навёл на Валерия свой пронзительный взор:

— Так ли это?

Валерий выпрямился, посмотрел прямо в глаза царю и произнёс:

— Так, государь. Я и вправду певец. У нас, в краях моих, люди знают меня по голосу и песне.

Новая пауза. Царь будто бы раздумывал, но потом неожиданно улыбнулся:

— У каждого свои причины лгать о происхождении. Кто-то кручинится, убегая от разрушительных войн, а кто-то опасается назвать края, которые на Руси считают вражескими. Ложь во спасение простительна. Твои заслуги перед нашей державой велики, и не мне хулить тебя за мелкий обман. Однако есть сказанное тобой, которое я проверю. Если ты известный певец, тогда спой нам добрую песню из твоих краёв. Порадуй гостей, уважь их!

Царь резко махнул рукой в сторону сцены:

— Музыканты мои — не из простых. Они подхватят любую мелодию. И пусть на пиру станет веселее!

Иван IV сел, и в его глазах сверкнуло нечто неуловимое — игра? Испытание? Или просто забава царская?

— С радостью, Государь! — произнёс Кипелов с притворной уверенностью, и, сделав шаг вперёд, приготовился исполнить свою роль до конца.

Музыканты уже вскинули инструменты, замерев в ожидании первых слов. Валерий вышел на середину безмолвного зала. Даже свечи, казалось, замерли, не мерцая. Время застыло. Валерий медленно двинулся вперёд, и каждый шаг по каменным плитам казался ему метрономом, отбивающим секунды его жизни. Вполне возможно, одни из последних секунд. Перед Кипеловым была сцена, такая близкая и одновременно недосягаемая, где его уже ожидали музыканты. Они молчаливо смотрели на приближающегося человека, который должен был или победить, или кануть в небытие.

«Что же спеть?» — лихорадочно думал Валерий, преодолевая зал под внимательными взглядами гостей. В голове звучали мелодии, меняя друг друга с головокружительной быстротой. «Ой, то не вечер»? Песня хорошая, пронзительная, но вдруг она покажется царю тоскливой? А «Не для меня»? Она о горькой доле — хороша, но тоже неуместна для веселья.

Валерий поднялся на сцену. Музыканты отступили, сдержанно кивнув. Один из гусляров взглянул вопросительно, держа руки над струнами. Валерий, не отвечая, повернулся лицом к залу. Он обвёл взглядом лица гостей. В глазах были и удивление, и тревога, и напряжение. Лукий смотрел испуганно, будто ожидая самого худшего. Лицо Ивана Васильевича было непроницаемо, однако глаза его, чуть прищуренные, выражали пристальное ожидание, словно он был готов и к великому чуду, и к ужасному провалу.

И именно в этот миг, глядя в глаза русскому царю, Валерий ясно понял, что выбор должен быть совершенно иным. Моментально растворились все сомнения. Теперь Кипелов знал, какую песню нужно спеть на настоящем пиру Ивана Грозного. Он, путешественник во времени, случайно оказавшийся в XVI веке, не имел права спеть что-либо другое — современники бы этого не простили. Да что там его современники! Сама вселенная бы не простила!

Он никогда не пел её сам, только слышал, много раз. Но Кипелов ясно осознавал, что слова этой песни ему не нужно даже вспоминать, они хранятся где-то на подкорке, их знают все, кто вырос в России.

Глубоко вдохнув и подавив волнение, Валерий посмотрел на музыкантов и уверенно кивнул им. Они напряглись, замерев в ожидании первых слов. Богатая акустика сводов дворца придавала уверенности — их всех точно будет хорошо слышно.

Валерий окончательно определился с выбором. Прочистив горло, он вздохнул и начал:

— Счастье вдруг…

Гусляр мгновенно подхватил мелодию, мягко проведя пальцами по струнам, и звук разнёсся по залу ясной, чистой волной.

«Пришла пора действовать», — это была его первая мысль после пробуждения. Сколько он проспал? Кажется, что очень много. Валерий медленно открыл глаза и несколько мгновений смотрел в сводчатый потолок гостевых палат, припоминая события бурного вечера. Пир прошёл благополучно, очень благополучно. Он жив и не брошен в темницу, а значит настало время переходить к делу. За окнами уже давно царила пасмурная серость дня; мутный, тусклый свет едва просачивался сквозь слюдяные стекла, окрашивая комнату в бледные, унылые оттенки, лишённые тепла и уюта.

Кипелов приподнялся на постели и на мгновение замер, прислушиваясь к тишине покоев. Взгляд его устремился к невзрачной поясной сумке, небрежно брошенной на лавку у кровати. Валерий знал: там, среди нехитрых дорожных вещей, укрывался хрустальный шар, который доверил ему князь Радомыслов. Этот таинственный предмет был его единственной нитью связи с опальным магом, единственным ключом к разгадке мрачной тайны вампира, облюбовавшего Александровскую слободу. Сердце учащённо забилось, когда он медленно, осторожно потянулся к сумке, предвкушая предстоящий контакт с неведомым. Но именно в тот момент, когда его пальцы уже почти коснулись прохладной поверхности сумки, тяжёлая дверь светлицы распахнулась, заставив Кипелова вздрогнуть и резко отдёрнуть руку.

На пороге появился окольничий Бутурлин. Его взор был как обычно холодным и надменно оценивающим.

— Доброго утра, — нарочито едко произнёс Бутурлин, смерив Валерия взглядом. — Или скорее уже доброго полудня?

Кипелов неспешно взял сумку и так же неторопливо положил её за кровать.

— И тебе день добрый, Дмитрий Андреевич, — сухо отозвался он, вставая с постели и расправляя плечи.

Бутурлин шагнул внутрь светлицы, заложил руки за спину и, слегка наклонив голову набок, произнёс с натянутой улыбкой:

— Хочу поздравить тебя, Валерий. Ты блестяще исполнил свою задачу: расположил к себе царя. Песня пришлась ему по сердцу. Государь пребывал в великом восторге и дивился твоему дарованию.

В голосе окольничего звучали нотки желчи и лёгкой досады. Валерий ответил коротким кивком, не добавив ни слова.

Бутурлин криво улыбнулся уголком рта и продолжил, уже серьёзнее:

— Однако не подобает расслабляться. Вновь заволокло небеса тучами. Ночь предстоит безлунная. Весьма вероятно, что поднимется метель либо сильный снегопад.

Окольничий сделал паузу и, сузив глаза, добавил:

— Упырю такие ночи особенно по душе. Он выходит на охоту именно тогда, когда темно, непроглядно, и свежий снег укрывает его следы.

— И что же ты предлагаешь? — спокойно спросил Валерий, скрестив руки на груди.

Бутурлин выдержал паузу. Казалось, что он сдерживает накопившееся раздражение и подбирает слова.

— Караулы усилены, — на выдохе ответил Бутурлин. — Всюду рыщет стража. Крепость патрулируют исключительно тройками, не разделяясь. Но не ведаю я, скольких упырь зараз одолеть способен. Одного? Двоих? Али целый десяток? А что до предложений, — окольничий резко повернулся и шагнул ближе, глядя Валерию прямо в глаза, — так это ты должен предлагать решения. Ты демоноборец и защитник Москвы. Не так ли?

Он остановился совсем близко, будто желая лучше разглядеть реакцию Кипелова.

— Надеюсь, ты репутацию свою не посрамишь и явишь хоть какое-то содействие в поимке упыря, вместо того чтобы коротать дни в уютных покоях да храпеть до обеда, — резко сказал Бутурлин. — Будь наготове, Валерий! Будь наготове!

Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел, громко хлопнув дверью.

Оставшись один, Валерий тяжело вздохнул и нахмурился. Видимо, у Бутурлина нет никаких надежд на поимку вампира собственными силами, раз он устраивает такие истерические визиты. Он боится, определённо боится. Больше того — он в ужасе.

У таких людей, как Бутурлин, всегда бывает четкий план действий. Но теперь, когда угроза оказалась сверхъестественной и не укладывалась в привычные рамки, окольничий находился в растерянности. Он не язвил, он по-своему молил о помощи, но, к сожалению, не умел этого делать нормально.

Кипелов бросил взгляд на дверь, которую только что захлопнул за собой окольничий, и снова убедился, что в светлице не было ни малейшего намёка на замок, засов или хотя бы простую щеколду. Такая мелочь запросто могла стоить ему жизни. Использовать хрустальный шар днём означало подвергнуться огромному риску: достаточно лишь одного случайного взгляда, одного любопытного посетителя, и обвинение в колдовстве стало бы неминуемым. Валерий представил себе, как кто-нибудь из многочисленных гостей или слуг открывает дверь в самый неподходящий момент, застав его над шаром. От этой мысли стало не по себе, и он крепко сжал кулаки, заставляя себя не торопить события. Днём коридоры палат кишат людьми, каждый из них может оказаться свидетелем, а затем и доносчиком.

«Нужно дождаться вечера», — решил Валерий. Меньше света — меньше шастающих.

Он надел свои утеплённые доспехи, привычно закрепил поясную сумку на правом бедре и вышел на гульбище. После разговора с Бутурлиным хотелось вдохнуть свежего воздуха, очистить мысли.

На улице его встретила отвратительная серая хмарь, стёршая все краски города. Мерзкая, сырая погода, лишившая день радостного солнца. Мир походил на скучную гравюру и мелкий колючий снег раздражал кожу, усиливая дискомфорт. Валерий спустился вниз после чего неспешно направился в сторону торговой площади. Собственные мысли сжирали его.

Вскоре Валерия отвлёк отдалённый шум, неясный, приглушённый множеством строений. Кипелов остановился, вслушиваясь: казалось, где-то в направлении Успенского монастыря собралась огромная толпа. Выкрики перекрывали даже гомон близлежащей торговой площади.

Звуки перемешивались и отражались от зданий, создавая тревожную какофонию, в которой было неясно — радость это или гнев, тревога или восторг. Сердце Валерия забилось быстрее, любопытство быстро переросло в настороженность. Он ускорился, шагая через неровности замёрзшей улицы и стремясь как можно скорее понять, что же так встревожило мирный народ слободы.

Подойдя ближе, Валерий увидел, что возле колокольни действительно собралось много людей. Народ, задрав головы вверх, смотрел на что-то в вышине. Валерий нахмурился, невольно замедляя шаг, и, следуя общему направлению взглядов, медленно поднял глаза к вершине колокольни. Сердце его пропустило удар, и он замер, как вкопанный.

На самом краю колокольной звонницы, слегка покачиваясь, стоял Никитка. Тот самый Никитка, простой, но увлечённый мальчишка-ремесленник. За спиной его было закреплено нечто, что ещё недавно казалось лишь детской забавой: крылья, теперь значительно усовершенствованные, дополненные широким хвостом из того же самого шёлка. Поняв безумную затею мальчика, Валерий почувствовал неподдельный ужас.

Он отчётливо видел, как Никитка глубоко дышит, собираясь с духом, готовясь испытать своё творение в полной мере. Валерий схватился за голову, осознавая свою невольную роль в этой истории. Он ведь просто набросал эскиз хвоста на стене, не ожидая, что сорванец решится испытать его именно здесь, на высочайшей точке Александровской слободы. Он думал, что мальчишка будет просто играть — прыгать с низких сараев, с собственной лачуги, в конце концов! Ох уж эти подростки! Если нырять, то в Марианскую впадину, если прыгать, то с небоскрёба!

Это был не блеф. Глаза Никитки горели уверенностью, беззаветной верой в своё творение. Он расправил плечи, отчаянно глядя в небесную даль, явно готовясь стать её частью. Из толпы вдруг раздался крик, отчаянный и жалобный:

— Никитушка! Не глупи! Люк отопри и спустись, Бога ради! — Женщина, тучная и запыхавшаяся, протискивалась сквозь людскую массу, умоляя мальчишку одуматься. Валерий узнал её — это была мать Никитки, та самая, что не так давно пыталась отобрать у сына дорогой шёлк.

— Не страшись, матушка! — дерзко крикнул Никитка в ответ, голос его был звонким и уверенным, — Всё у меня сладится! Взлечу назло кручине, назло постылым одинаковым дням, на зло всем глупым завистникам с рынку! Нехай ведают, что и так можно! Нехай зрят, что я прав был!

Валерий рванулся к колокольне, преодолевая толпу, стремясь успеть, пытаясь предотвратить эту безумную затею, но было уже слишком поздно. Никитка резко оттолкнулся от края, бросаясь вперёд, навстречу ветру и судьбе.

Толпа ахнула, кто-то закрыл глаза, кто-то молитвенно заломил руки. Валерий же смотрел, не смея моргнуть, не дыша, поражённый чудом, разворачивающимся перед ним. Никитка не падал. Конструкция держала его, уверенно скользила по воздуху, планировала, унося мальчика прочь за крепостную стену, вдаль, за пределы крепости.

Толпа взорвалась ликованием, приветствуя невероятный исход. Лишь мать Никитки продолжала стоять, охваченная ужасом, зажав руками рот. Валерий шумно выдохнул, только сейчас осознав, что всё это время не смел дышать.

Но ликование быстро сменилось тревогой:

— Куда он полетел? — раздалось из толпы.

— Не расшибся ли он?

— Вдруг угодил на тонкий лёд реки?

Шум нарастал, и Валерий чувствовал, как тревога с прежней силой охватывает собравшихся. Внезапно громкий, властный крик прорезал гомон:

— А ну, тихо!

Толпа мгновенно замолкла. Валерий обернулся и увидел, как от царского дворца широким, решительным шагом приближается Иван IV, сопровождаемый своей охраной. Лицо его было сурово и взволнованно одновременно.

— Что за галдёж возле дома Божьего? — строго спросил он.

На краю людского сборища Царь заметил Валерия и, явно узнав его, спросил:

— Ты! Изъясни мне, что здесь стряслось?

Валерий, не смея стушеваться, коротко и ясно рассказал про чудесное изобретение Никитки и его дерзкий прыжок с колокольни.

— Смелый мальчишка, — хмыкнул царь. — Расшибся, небось... Ну, посмотрим... может и не всё так плохо, как думается... Коней седлать! — повелительно бросил он охране. Затем, повернувшись к Валерию, добавил:

— Ты со мной, певец. Тебе не привыкать быть спасателем. Вместе и сыщем сорванца. Хоть какая-то забава в этот хмурый день.

Вскоре конюхи, суетясь и торопясь, подвели коней. Изо рта животных вырывался густой пар, растворяясь в морозном воздухе. Валерий, пристально оглядев лошадей, решительно указал на вороного, высокого и крепкого жеребца, в гриве которого запутались снежинки.

— Скорее! — приказал Иван Васильевич, взмахнув рукой.

Царь первым пришпорил своего коня, и всадники, вслед за государем, стрелой вылетели за пределы Александровской слободы. За царём мчался Валерий, за ним — несколько вооружённых стрельцов. Под копытами хрустел снег, лошади неслись легко, словно в свободном полёте.

За воротами, едва лишь оказавшись на открытом пространстве, Валерий уверенно указал направление:

— Вон туда он полетел, государь!

Они устремились к пролеску возле реки, где дорога узкой лентой вилась среди покрытых инеем кустов и деревьев, которые почти сливались с белоснежной крепостной стеной. Колючий снег жалил лица, заставляя глаза слезиться.

Едва всадники приблизились к зарослям, как навстречу им, робко ступая и с трудом удерживая равновесие, вышел Никитка. Крылья за его спиной были целы, хоть и зацепили с собой несколько ветвей. Видимо, приземление прошло сравнительно удачно.

Заметив царя, Никитка побледнел и, едва не упав, торопливо начал кланяться. Огромные крылья и хвост мешали ему, заставляя выглядеть довольно неуклюже.

— Простите, государь-батюшка! Простите меня, грешного! — причитал он, дрожа от страха. — Не хотел я вас отвлекать от дел важных!

Иван Васильевич с мрачным любопытством подвёл коня ближе, осматривая причудливую конструкцию. Его взгляд скользил по деревянным креплениям, шёлковым полотнищам и кожаным ремням, с каждой секундой становясь всё более суровым и холодным. Лицо царя постепенно темнело, будто тень гнева ложилась на него изнутри, и, не сдержав ярости, он резко вскинул голову, заглушив своим громовым голосом слёзные причитания испуганного Никитки:

— Человек не птица — крыльев не имеет. А если кто дерзнёт прилепить к себе крылья — против естества поступает. То не Божье промышление, то дело бесовское! За такую дружбу с нечистым следует тому выдумщику голову отсечь, тело его, как пса смердящего, свиньям на съедение отдать! А саму выдумку, творение дьявольское, по окончании Божественной Литургии — сжечь огнём очищающим!

Охрана царя, будто по сигналу, тут же извлекла мечи из ножен, и в глазах Никитки застыл ужас. Валерий понял — ещё миг, и произойдёт непоправимое.

— Государь, помилуйте! — вскричал Кипелов. От услышанной дикости он на миг забыл о собственной безопасности. — Я вчера говорил с Никиткой, и тот мне сказал: крылья эти он сделал не ради забавы, а чтобы наши воины могли над стенами взлетать и врага сверху поражать. Разве помыслы о защите Отечества бесовские? Разве те, кто дали войску нашему пушки, порох и пищали, не заслужили похвалы вместо кары?

Царь раздражённо поморщился, смерил Валерия строгим взглядом:

— Ты здесь всего ничего, а уже учишь меня, как суд вершить?

— Простите, государь, — опустил голову Валерий, — я прибыл издалека и многого не знаю. Но прошу вас, пощадите мальчика, пощадите во имя христианского человеколюбия. Пусть будет это мне наградой за мои добрые дела! Только этого прошу!

Наступила тягостная пауза. Иван Васильевич, нахмурившись, внимательно разглядывал Валерия, взвешивая ответ.

— Что ж, — медленно произнёс он наконец, с явной неохотой, — раз такое дело, пусть жизнь этого дурня станет твоей наградой. Царь умеет быть благодарным. Крылья же я велю обсудить с князем Воротынским, когда он вернётся из-под Тулы. Может статься, и впрямь в них прок окажется.

Никитка упал ниц, едва не зарывшись лицом в снег. Царь же, усмехнувшись, добавил с иронией:

— С наградой своей ты, Валерий, продешевил.

С этими словами он дал знак охране. Вскоре всадники во главе с государем двинулись обратно к воротам слободы, оставив Кипелова с мальчиком.

Валерий спешился, подошёл к Никитке и помог ему подняться. Отряхивая с него снег, он успокаивающе сказал:

— Идём, Никитка, скорее вернёмся в город. Мать твоя, наверное, вся извелась.

Мальчик всхлипнул, с отчаянием глядя на Валерия:

— Я ничего плохого не хотел, честно. Я только доказать хотел, что крылья мои — полезное дело...

— Знаю, Никитка, знаю, — улыбнулся Валерий, ведя коня за уздцы. — В твоём возрасте и похуже вещи творят. Расскажу я тебе, как мой сын однажды кошке усы подстриг, чтоб она стала красивее. Улучшить её хотел. Ох и стыдно ему потом было!

Они неторопливо направились к городским воротам. И пока хрустел под ногами снег, Валерий негромко рассказывал Никитке незатейливую историю, стараясь отвлечь мальчика и развеять тяжесть пережитого ужаса.

Вернув Никитку перенервничавшей матери, Валерий проводил их взглядом до тех пор, пока силуэт огромной тетки не растворился в суете узкой улицы. Душа требовала покоя, и Кипелов, не спеша, направился прочь, просто так, чтобы идти. Город, казалось, дышал ему в спину. Валерий брёл, не выбирая дороги, будто надеясь, что каменные стены, деревянные мостовые, людские крики и скрип тяжёлых саней вымоют из него след последних тревожных дней.

Вскоре он оказался на торговой площади, куда и шёл изначально. Здесь стоял неутихающий гомон: торговки выкрикивали цены, зазывалы расписывали достоинства воска и перца, плотники нахваливали свои скамейки и дверные петли. Валерий ходил от лавки к лавке: попробовал кваса у бородатого старика, примерил варежки у вдовы-кустарки, покрутил в пальцах костяной гребень, вырезанный столь тонко, что тот казался бумажным. Всё это он делал машинально, не торгуясь и почти не вступая в разговор.

Валерий думал о поступке царя. Являлось ли такое людоедское поведение нормальным для монарха XVI века? Вполне. В других странах жестокость правителей была ничуть не меньшей. Но Валерия всё же смутила вспышка гнева, которая, словно волна тёмных вод, накатила на Ивана Васильевича почти внезапно. Ведь ещё возле колокольни царь проявлял желание найти мальчика, в словах чувствовалась эмпатия, признаки тревоги за его жизнь. Затем эта яростная, злобная тирада... Не была ли она одной из предтечей паранойи, которая с возрастом целиком захватит царя, повергнув страну в хаос опричнины?

К вечеру Кипелов вернулся в гостевые палаты. Снег за окнами усилился, стал крупнее и вился по воздуху, превращая улицы в зыбкий водоворот сумеречного света и белизны. Ветер посвистывал в рамах. Валерий сбросил плащ, вдохнул тёплый воздух светлицы, прошёлся по комнате, выглянул в коридор.

Ни души. Пора.

Он быстро выдвинул лавку и подпер ею дверь. Так спокойнее.

Сев на край кровати, Валерий развязал поясную сумку. В глубине, плотно укутанный в мягкую ткань, лежал хрустальный шар. Он вынул его, держа обеими руками, как нечто живое и ранимое. Свет от лампады отразился в нём, преломившись в тусклом фиолетовом мерцании. Шар будто дышал, жил своей тихой незаметной жизнью.

Кипелов долго глядел в глубину шара. Фиолетовый огонёк внутри трепетал, искрился, манил. Его сияние было не просто светом — оно проникало в сознание, расшатывало "внутренние замки". Валерий чувствовал, как отступают лишние мысли, остаётся только напряжённое ожидание.

«Князь Радомыслов... услышь меня... » — прошептал он, не сводя взгляда с шара.

Фиолетовая точка замерла, будто прислушалась. Потом вдруг вспыхнула ярче, закружилась, как живое существо, пробуждённое зовом. Валерий замер, затаив дыхание.

«Князь Радомыслов... » — повторил он, твёрже, настойчивее. — «Князь Радомыслов, услышь меня... »

Свет разросся, заполнил собой весь шар. Тот стал похож на крохотное солнце в ладонях Валерия — холодное, неземное, магическое. Казалось, ещё мгновение — и оно воспламенится.

Комната озарилась ослепительным фиолетовым сиянием. Оно выплеснулось на стены, заиграло в складках меха, заструилось по побелке. Тени от предметов поползли в стороны, словно убегая прочь.

Валерий не знал, что скажет князь и как отреагирует на его вести. Но он чувствовал, что вот-вот услышит его. В какой-то момент сияние внутри шара вспыхнуло особенно ярко — и в нём начали проступать очертания...

Очертания в сияющем хрустальном шаре складывались в лицо князя Радомыслова. Лик возник медленно, как будто собираясь по крупицам, постепенно прорисовываясь и обретая ясность в глубине магической сферы. Вот уже чётче проступили тонкие, надменно изогнутые брови, горделивый профиль, аккуратная борода. Наконец, глаза князя открылись, и взгляд их устремился прямо на Валерия: пронзительный, гипнотический, смотрящий через пространство из десятков вёрст.

— Ну здравствуй, странник, — проговорил князь тихим, располагающим голосом, — я услышал твой зов.

Валерий вежливо кивнул, чувствуя себя немного неловко от столь необычного способа коммуникации. Как громко ему говорить? Слышен ли полушёпот там, за толщей стекла?

— Рад приветствовать тебя, князь, — ответил Кипелов. — Я пережил царский пир, хоть это и стоило мне новых седых волос.

Радомыслов улыбнулся тонко, чуть заметно, словно такая новость ничуть его не удивила.

— Иного и быть не могло. Это всё течение… как я и предполагал, оно на твоей стороне, Валерий. Реки времён жаждут твоего выживания, ибо ты им нужен. Они ведут тебя, оберегают, чтобы ты сумел исправить главное. Тебе везёт и твоя небывалая удача — прямая заслуга высших сил. Я понял это, когда наблюдал за тобой в шаре. Разве может произошедшее быть чередой случайностей? Сани добродушного крестьянина, подоспевшие в тот момент, когда холод мог убить тебя? Или священник из первой встретившейся церкви? Он же не просто помог тебе, а вывел на путь, приведший ко двору царя. Это удача, которой не бывает просто так.

Князь помолчал, внимательно разглядывая лицо Кипелова, а затем продолжил:

— Меня же интересует главное. Узнал ли ты, что нарушает естественный порядок вещей в царском окружении?

Валерий вздохнул, собираясь с мыслями.

— В Александровской слободе завёлся упырь. Жертв довольно много… — начав с этих слов, Кипелов подробно пересказал князю события последних дней и те немногие догадки, которые у него были. Валерий выложил всё, даже невнятные подозрения в адрес необычного царского лекаря.

Радомыслов нахмурился, задумчиво покачав головой.

— Бомелиус... Помню его, довелось вести беседы. Это действительно очень могущественный колдун, скрывающий дела царя от взора других магов. Его оградительные чары столь сильны, что я не могу увидеть сквозь хрустальный шар, что происходит в Александровской слободе. Всё прикрыто — как чёрной пеленой. Думаю, никому за пределами крепости не под силу проникнуть через этот заслон. Такие люди как Бомелиус есть при каждом сильном монархе. Но что касается твоих подозрений... не верю я, что он добровольно стал упырём. Бомелиус слишком мудр, чтобы пойти на такое. Вечная жизнь кровопийцы ничто по сравнению с адом, ожидающим его душу и сознание. Упырь волочит гадкое, мучительное существование.

Валерий нерешительно кивнул:

— Понимаю. Доказательств нет. Но ведь этот иностранец могущественный колдун. Раз Бомелиус так силён, как ты говоришь, он может быть связан с нападениями или знать про них нечто большее, чем все остальные. Хотелось бы проверить его, но я не знаю, как подобраться...

— Первую жертву упыря можно было бы считать доказательством против нашего звездочёта. Адашев терпеть не мог Бомелиуса, а Бомелиус терпеть не мог Адашева. Проблема лишь в том, что так можно сказать про любого князя при дворе. У Бомелиуса скверный нрав, вряд ли он кому-то нравился, — Радомыслов задумчиво улыбнулся и на мгновение замолчал, — Нет, сыском в этом деле не помочь, так можно гадать до самой старости. Эта беда требует простых и решительных действий. Раз гордиев узел не распутать, выход только один — разрубить его.

Князь вгляделся куда-то за спину Валерия:

— Я правильно понял, ты в гостевых палатах? — спросил он.

Кипелов подтвердил.

— Отлично, — произнёс Радомыслов с удовлетворением. — Я был в них много раз. Там, на самой вершине крыши, есть чердак… ну как чердак? Нечто вроде смотрового гнезда. Узкая, тесная коморка, но с окном. Она расположена прямо под шпилем. Оттуда открывается обзор на весь город. И это — идеальный наблюдательный пункт, чтобы выследить вампира.

Слова князя вызвали у Кипелова недоумение.

— Близится ночь, в городе темно и валит снег, — возразил Валерий. — Я не увижу ничего даже с земли, не говоря уже о шпиле. Днём такое наблюдение тоже бесполезно, вампир действует только во мраке.

Князь прервал его жестом и пояснил:

— В этом деле тебе понадобится мой подарок. Поднимись туда, посмотри на город через хрустальный шар и чётко скажи одну фразу: «Ясный взор». После того как произнесёшь её, не отводи взгляд, что бы ни происходило. Это важно. То, что ты увидишь в первые мгновения, тебе очень не понравится, но нужно выдержать, перетерпеть. Наваждение быстро пройдёт, сознание примет магию, и город откроется тебе яснее, чем в самый погожий день.

— А что именно я увижу в начале? Что мне не понравится? — насторожено спросил Валерий.

— Это зависит от человека, — пожал плечами князь. — Каждый видит своё, когда впервые использует столь могущественные силы. Многие видят болезненные воспоминания, иногда эти воспоминания смешиваются с ночными кошмарами. Но если ты выдержишь, не отведёшь взгляд, то шар наполнится твоей волей. Он станет верным помощником.

Валерий переварил сказанное, хотел расспросить князя подробнее, но обратил внимание на прорези ставень: сумерки уже сгущались, времени было в обрез. Ему не хотелось откладывать дело ещё на одни сутки, ведь если этой ночью снова будут жертвы, Бутурлин может явиться за ним уже не с душными наставлениями, а с отрядом стрельцов, которые упекут его в темницу.

Кипелова грели слова князя о повсеместном везении, которое дарили ему высшие силы. Но он не верил, что эта удача бесконечна. Он не мог позволить себе всецело надеяться на неё.

— Кажется, понял, — произнёс Кипелов. — Всё сделаю… Попробую сделать… Благодарю тебя, князь. Обстановка велит действовать немедленно, ночь вот-вот наступит.

— Твоя правда, закат уже догорает под тучами… Что-ж... Удачи, странник. Я буду ждать вестей и готов помочь уничтожить кровопийцу, — подытожил Радомыслов.

Лик князя в шаре начал тускнеть, теряться в волнах света и тени. Ещё миг — и всё исчезло. Хрустальный шар потух.

За окном неумолимо приближалась ночь.

Кипелов знал, что медлить нельзя.

Он должен был идти — сейчас.

Валерий поднялся с кровати, осторожно отодвинул лавку от двери, и древесина едва слышно заскрипела, будто жалуясь на прерванный покой. Он задержал дыхание и прислушался: палаты ответили ему абсолютной тишиной.

Приоткрыв дверь на узкую щель, Валерий осторожно выглянул в коридор. Везде по-прежнему царило молчание, нарушаемое лишь трепещущими огоньками нескольких масляных лампад, которые едва справлялись с густым мраком. Их свет дрожал на стенах, наполняя воздух мятежными тенями.

Сжимая в руке поясную сумку, Кипелов вышел в коридор, чувствуя лёгкую вибрацию, исходящую от хрустального шара. Он вибрировал едва ощутимо, как странное живое существо, проснувшееся после долгого сна. Валерий нутром чувствовал его силу — мистическую, необъяснимую. Шар словно понимал, куда они идут. И знал, что ночь будет долгой.

Ступая почти на цыпочках, Валерий направился к широкой каменной лестнице, ведущей наверх. Он двигался медленно, напряжённо вслушиваясь в каждый шорох, боясь пропустить звук шагов чужих ног.

Скудный свет лампад выхватывал из тьмы массивный гобелен, висящий вдоль лестницы. Валерий на секунду остановился, увидев его. Гобелен изображал жуткую, полную насилия сцену — женщину, сжимающую окровавленный меч, и обезглавленное тело в роскошных персидских доспехах, распростёртое на земле. Чуть в стороне стояла служанка с мешком, в котором, вероятно, уже покоилась голова поверженного.

Иудифь. Валерий сразу узнал сюжет. Олоферн, военачальник Навуходоносора, погиб от рук этой женщины. Библейская сцена была исполнена с невероятным мастерством. В пульсирующем свете лампад казалось, будто персонажи едва заметно двигаются, а кровь продолжает стекать по клинку Иудифь. Женщина глядела прямо в душу, её глаза были живыми — слишком живыми.

Гобелен выглядел очень дорогим, скорее всего, привезённым из далёких земель — возможно, фландрийский или итальянский. От его вида Валерию стало не по себе. Почему царь украсил палаты таким мрачным произведением? Быть может, он считал эту сцену напоминанием о том, что ради правого дела можно проявить жестокость?

Кипелов невольно отвёл глаза. Сглотнув ком в горле, Валерий продолжил подъём, вскоре достигнув второго этажа. Едва он успел повернуть, как до его ушей донеслись глухие шаги.

Он остановился как вкопанный. Кипелов вполне имел право находится в гостевых палатах и свободно ходить по всему зданию. Ему никто этого не запрещал, но передвигаясь ночью, при столь щекотливых обстоятельствах, он не хотел иметь свидетелей.

Валерий метнулся к стене. За краем гобелена было немного пространства — узкий, пыльный проход между тканью и камнем. Он зашёл за полотно, аккуратно, словно прячась в детской игре. И застыл.

Шаги приблизились. Скорее всего, это был стражник. Валерий видел его силуэт сквозь просвет между тканью и стеной. Служивый прошёл мимо, совсем рядом, абсолютно не подозревая о спрятавшемся за гобеленом человеке. Вскоре его шаги удалились вниз по лестнице, растворяясь в эхе каменных сводов.

Валерий медленно вышел из своего укрытия. Он дождался, пока тишина утвердится окончательно, и продолжил путь. Лестница вела выше — на последний этаж.

Там, наверху, его ждала другая, кованая винтовая лестница, уходящая к самому шпилю четырёхгранной крыши. Валерий подошёл к ней, глядя вверх. В воздухе уже чувствовался холод — кусачий, злой. Он поднялся по узким ступеням, держась за тесные перила. Тьма обволакивала его.

На самой вершине лестницы — люк. Деревянный, просмоленный от холодов. Он потянулся к нему, и, приложив немалое усилие, открыл.

Морозный воздух ударил в лицо. Чистый, колючий. Валерий выбрался на смотровую площадку — низкий чердак, в котором едва можно было выпрямить спину. Почти на ощупь он закрыл за собой люк, стараясь не грохнуть.

Внутри было совершенно темно. Кипелов развязал сумку и достал хрустальный шар. Его привычно-слабое фиолетовое мерцание стало здесь единственным источником света. Валерий оглядел крохотную комнатушку, затем подошёл к плотно закрытым деревянным ставням, снял с них массивную щеколду, и широким движением распахнул окно.

Снег и ветер ворвались внутрь. За ставнями скрывалась лишь холодная тьма, города даже не было видно. Александровская слобода спала в безлунной ночи, и где-то там, в этом абсолютном мраке скрывалась богомерзкая, потусторонняя сила.

Кипелов облокотился о грубый деревянный подоконник, а затем поднёс хрустальный шар вплотную к лицу.

«Что-ж, пусть эта ночь начнётся и посмотрим кто кого…» — подумал Валерий, глядя сквозь сферу в непроглядную тьму над городом.

— ЯСНЫЙ ВЗОР! — громко и чеканно сорвалось с его губ.

Фиолетовое мерцание в хрустальном шаре, до сей поры скромное, будто дремлющее в глубине, вдруг вспыхнуло чуть ярче. Свет закружился, словно в нём пробудилась невидимая спираль, и вся магическая сфера ожила — начала пульсировать, подрагивать, подобно сердцу, стучащему где-то за границей обыденной реальности.

Валерий, как и велел князь Радомыслов, не отводил взгляда. Он ощущал, как вокруг него электризуется воздух. В следующий миг внутренности шара начала заполнять плотная, молочная дымка. Она не шла как лёгкий пар, и не клубилась, как туман, а наползала тяжело, основательно.

Шар мутнел. Плотный туман, сперва белёсый, приобрёл яркость — светился изнутри ровным, почти ослепляющим белым светом. Сфера теперь казалась наполненной не воздухом, а сияющей эссенцией. Будто в ней растворили саму луну.

Секунды шли. Кипелов вцепился взглядом в стекло, стараясь не поддаться странному накатившему головокружению. Пространство вокруг исчезло. Были только он и шар. Мир свёлся к единственной точке света. Его разум, казалось, медленно проваливался внутрь, и он уже не был уверен, смотрит ли он на шар или шар смотрит в него.

И тут — едва заметно, но неоспоримо — в глубине этой туманной бездны обозначилось нечто.

Силуэт.

Сначала просто затемнение, тень, колебание в белом мареве. Затем — форма. Человеческая, идущая неторопливо, с плавной уверенностью. Фигура приближалась. С каждым шагом сквозь туман она обретала черты. Руки. Плечи. Голова. И, наконец — лицо.

Валерий похолодел.

Он смотрел на самого себя. Снова двойник, как в том кошмарном сне со всадником.

Один в один. Джинсы, мериносовый свитер, те же глаза. Даже мелкие детали — всё было абсолютной копией.

Двойник в шаре шёл навстречу. Шёл медленно, как в воде. Его лицо озаряла широкая, нарочито умиротворённая улыбка. Слишком идеальная. Неподвижная, как маска на кукле-марионетке.

С каждым мгновением лицо становилось ближе, заполняя собой всё больше пространства в шаре. Теперь лицо приблизилось почти вплотную, едва ли не касалось внутренней поверхности шара.

Валерий не отвёл глаз.

Взгляды встретились. И внутри Кипелова что-то дрогнуло. Он вдруг ощутил, как ледяной холод протекает по венам, поднимаясь к горлу. Взгляд двойника был… слишком. Слишком глубокий. Слишком неподвижный. В нём была бездна.

И внезапно — будто дёрнули за нити — лицо в шаре исказилось. Едва заметно, на миг. Рот дёрнулся, щёки перекосились, как у маски, сбитой на перекос. Гримаса. Брезгливая, злобная. Свет внутри шара потускнел, туман стал грязно-серым, словно в него всыпали пепел.

Кипелов моргнул. Нет, он выдержит.

Гримаса исчезла. Снова — та же масляная, безукоризненная улыбка. Свет. Белый. Чистый.

И вновь — гримаса. Ещё злее. Скрежет зубов, шипение. Туман опять потемнел. Всё повторялось — снова и снова. С каждым циклом — быстрее, резче. Лицо то улыбалось, то искажалось безумием. Двойник в шаре теперь точно сходил с ума: то гладил себя по щеке, то царапал до крови. Зубы вонзались в губы, текла кровь — и в следующее мгновение исчезала. Снова улыбка.

Мельтешение нарастало. Лицо дергалось, срывалось в хохот, затем замирало в страдальческой маске. Глаза закатывались, губы шептали неразборчивые фразы. Свет шара пульсировал: белый — грязный — белый — грязный.

Кипелов почувствовал, как в голове зашумело.

С каждым новым искажением в мыслях Валерия всё сильнее поднимался вихрь. Память выстреливала образами: то — детство, запах свежей травы и ощущение тёплой руки матери. То — стыд подростка, пойманного на дурном поступке. То — смерть старого друга. То — счастливый поцелуй под дождём. Всё смешалось: благо и вина, триумф и унижение. Он снова жил всё это, сразу, здесь, сейчас.

Шар трещал. Боковым зрением Валерий видел, как из-под его основания сыплются искры, будто не выдерживая напряжения. Кипелов сжал зубы. Нельзя отвести взгляд. Только не сейчас.

С большим трудом Валерий продолжал наблюдать за вакханалией, которую творил его двойник в шаре. Видение, напоминающее театральную сцену, где один актёр с бешеной скоростью меняет маски, разворачивалось перед ним с пугающей реалистичностью. Лицо в шаре неуёмно корчилось, визжало и хохотало, будто демон и мученик жили в нём одновременно.

Кипелов чувствовал почти непреодолимое желание отвести взгляд, прекратить череду атакующих его разум воспоминаний. Внутренний голос, набатом гремящий в черепе, взывал: «Закрой глаза! Брось! Прекрати!» Но он терпел. Упрямо, стиснув челюсти, как на допросе.

Лицо двойника продолжало переключаться от ужасной рожи к блаженной, почти инфантильной, чистой улыбке. Контраст был таким резким, что Кипелову становилось дурно. Казалось, одна половина этого существа — дитя света, другая — порождение преисподней, и они борются, грызут друг друга, не выпуская узду.

Через мгновение Валерий понял: он видит ничто иное как естественное метание человеческой души. Его души. Метание от светлого к тёмному, от плохого к хорошему, от демона к ангелу. Это был он сам, раздвоенный, пойманный в момент истины.

С усилием воли Валерий прогнал ворох воспоминаний, как пастух гонит волков обратно в чащу, и впился взглядом в глаза двойника. Словно схватил самого себя за ворот, встряхнул и прошептал: «Хватит. Я здесь, и я тебя вижу».

Он старался удержать этот метающийся взор, остановить мельтешащее метание и гримасы. Сосредотачивался изо всех сил, будто взгляд мог стать крюком, остановить этот водоворот. Внутри него боролись ужас и решимость, но последняя брала верх — медленно, с боем, с треском по швам.

Несмотря на мороз и ветер, Валерий чувствовал, как по его лицу течёт пот. Солёные капли впивались в кожу, словно доказательство — его тело всё ещё здесь, на крыше, в этой тесной коморке, где ночь пахнет старым деревом и стужей.

И вдруг всё замерло. Двойник остановился. Его взгляд поймал взгляд Валерия — точно лезвия сошлись в воздухе. Лицо стало абсолютно спокойным, нейтральным, стерильным, как лицо мертвеца. Глаза его — неестественно закатились, оставив на виду только белки. Жуткая пустота. А за его спиной — серый, грязный туман. Он клубился медленно, но упорно, заполняя всё пространство, как ядовитый дым. На фоне этой темнеющей пелены становилось очевидно: в метаниях между демоном и ангелом победил демон. И именно он теперь смотрел на Валерия из-за стекла хрустального шара.

Кипелов задыхался. Он ловил ртом воздух от обилия накативших ужасных воспоминаний, которые пронеслись через его разум и в одну секунду резко закончились. Как будто кто-то выдернул шнур из розетки, и комната, полная боли, мгновенно поймала тишину.

И тогда — двойник заговорил.

— Ты вновь прочувствовал всю свою жизнь. Все свои поступки, все ошибки. Все потери. Твои решения, твоя трусость, твоя дерзость… всё было на весах.

Голос его был холодным, лишённым интонации, словно речь смешали со льдом.

— У тебя ничего не получится. Ты недостоин силы шара. Ты не герой. Ты должен бросить его с высоты… и прыгнуть вслед за ним.

Слова проникали прямо под кожу, как иглы. Валерий осознал — он всё ещё стоит на вершине высокого здания. Ветер хлещет лицо, руки немеют. И на одно крошечное, тоскливое мгновение его действительно потянуло бросить шар. Сделать шаг в пустоту. Уйти. Исчезнуть.

Он вздрогнул. Глубоко вдохнул, сжал кулаки.

— Нет, — сказал Кипелов. — Моя воля решать, чего я достоин.

Слова звучали тихо, но были полны стальной уверенности.

Двойник моргнул.

Зависла пауза.

— Как пожелаешь, — поняв, что ничего не выйдет, разочарованно процедил он в итоге. — Твой путь продолжится, шар обретёт тебя как хозяина. Но помни: спасая других, не забудь в конце спасти себя.

Он отвернулся и начал исчезать, растворяясь вместе с грязным туманом, как пар в зимнем воздухе. Когда всё исчезло, шар вновь засиял мягким, фиолетово-чёрным светом.

Валерий вгляделся в него — и ахнул.

С высоты он видел всю Александровскую слободу, подобно рентгеновскому снимку, только окрашенному в странные, мерцающие цвета. Словно божественный часовщик поднял крышку и позволил заглянуть в механизм.

Кипелов видел каждую улочку. Каждый дом. Даже камни на мостовых. Видел тех, кто шёл по улицам и тех, кто прятался за стенами. Всё было яснее, чем днём.

Его взгляд скользил по улицам, охватывая город. Пока всё было в порядке. Редкие отряды стражи спокойно патрулировали улицы, беседуя вполголоса. Собаки бегали по дворам, один ребёнок даже слез с кровати, чтобы посмотреть в окно на лающего барбоса.

И только один объект не поддавался взору шара.

Царский дворец.

Он стоял как чернильное пятно на светлом холсте. Оградительные чары Бомелиуса действовали в нём особенно сильно, не позволяя ясному взору проникнуть за стены даже несмотря на то, что шар был в самой крепости. Последний рубеж мага был нерушим.

Валерий прищурился. Он понял, что на верном пути и сосредоточился на дворце.

Началось томительное ожидание.

Так прошло около часа. Валерий не двигался. Он стоял, опираясь локтями о скособоченный подоконник смотрового гнезда, глаза его не отрывались от хрустального шара в правой руке. Магическая сфера дрожала в морозной тьме, лучилась блеклым светом, и в её глубине жила Александровская слобода: улицы, крыши, переулки, лица, движение.

Кипелов ждал несмотря на холод и затёкшие мышцы.

Он смотрел на оконные проёмы, что были выше балюстрады левого крыла дворца — туда, куда указывал Лукий перед пиром. По его словам, это были покои лекаря. Валерий упрямо наводил шар на них, в надежде уловить хоть слабое искажение, пробой в чародейской защите. Но ничего не происходило.

И вдруг — едва заметное движение.

Но не в лекарских покоях.

Шар дрогнул, повернулся к правому крылу — царские палаты.

Ставни одного из окон медленно начали распахиваться. Валерий застыл.

Секунда. Другая.

И тогда из тьмы, как призрак, возник силуэт. Сначала — лишь голова. Затем — плечи. Царь.

Иван Васильевич. Узнаваемый. В шикарной парчовой мантии, отливающей золотом, он не мог быть никем другим.

Царь вышел на карниз.

Валерий вцепился в шар обеими руками, затаив дыхание. Следующее мгновение потрясло его до костей.

Подобно опытному акробату, Иван IV сделал шаг в сторону, не потеряв равновесия, затем — резкий, нечеловечески точный прыжок. Он оттолкнулся от края окна и с грацией ящерицы приник к каменной кладке.

И пополз.

Слово «полз» здесь было уместнее любого другого: царь двигался по отвесной стене, между вторым и третьим этажами дворца, как ящерица. Его пальцы находили трещины в камне, цеплялись, как когти. Сапоги скользили по фасаду, но не теряли опоры. Он скользил, тёк, переползал.

И всё это — с нечеловеческой скоростью.

Кипелов не верил глазам. Движения Ивана Васильевича были точны до пугающей механистичности — ни одного лишнего жеста, ни одной ошибки. Он был совершенством, порождённым мраком.

Ветер завывал снаружи. Валерий чувствовал, как леденеет лицо, но не от холода — от осознания. Вот она — проблема. Вот он, корень нарушения естественного порядка вещей, от которого началась вся эта чертовщина.

Русский царь поражён вампиризмом. Если законный монарх стал настоящим упырём — это искажало течение времени. Какой бы не был правитель, плохой или хороший — он считался исполнителем миссии высших сил или божьим помазанником, который обязан выполнить свою роль в истории человечества, быть одним из важных звеньев истории. Но теперь, когда царь стал нежитью, он уходил из-под влияния естественного хода вещей или, как говорили в православии — нарушал божий замысел.

Валерий был ошарашен. Он совсем не ожидал такого поворота хотя бы потому, что царь выходил на улицу днём и искал вместе с ним мальчика. Но… день тот был сер. Ни солнца, ни проблеска чистого неба — сплошной серый саван туч.

Царь ловко вскарабкался вверх по стене, достигнув торца, и оттуда с невообразимой точностью метнулся в сторону крыши чиновничьего дома. Расстояние было пугающе велико — но он преодолел его одним, почти невесомым прыжком. Полы его парчовой мантии, развевавшиеся в воздухе, напоминали крылья зловещей ночной твари.

Кипелов перевёл взор шара дальше по улице. И вот вдалеке — трое стражников. Отряд караульных. Один нес факел, все вооружены длинными мечами. И в их сторону — с крыш, по карнизам — уже стремилась нечеловеческая тень. Царь передвигался резкими прыжками, почти не касаясь домов. Неестественная лёгкость. Пластика. Жуткая красота.

Удивительно, но стража, по своему долгу патрулирующая улицы и охранявшая покой спящих горожан, теперь была самой беззащитной во всей Александровской слободе. Кипелов видел движения вампира и понимал: клинки здесь не помогут, любой взмах меча будет слишком медленным против этого существа.

Валерий охнул. Он понял, что должен действовать. Сейчас.

Бежать наперерез? Можно, ведь тут совсем близко. Но что делать? Как помочь стражникам? Достать крестик? Нет уверенности, что символы действуют на любую нежить. А если действуют: имеет ли он право уничтожить царя? Крест отпугнёт вампира или испепелит? Легенды рознятся в этом вопросе. Убийство Ивана IV может окончательно сломать естественный ход вещей.

Вспышкой в памяти возник подарок Воротынского. Редкий и дорогой кремниевый пистоль с невероятной силой выстрела. Работа тульских мастеров. Сталь, дерево, выгравированная резьба. Он точно не убьёт вампира, но может ранить, заставить отступить, спугнуть.

Решение было мгновенным.

Валерий раскрыл поясную сумку, швырнул в неё шар, схватил рукоять пистоля, прижал к бедру и бросился к люку.

Рывок — и люк с грохотом откинулся. Кипелов почти скатился вниз по кованой винтовой лестнице. Каменные арки мелькали, как кадры немого фильма. Ни секунды на сомнение. Ужас исчез. Проснулся азарт и надежда на ту самую удачу от высших сил.

Его ноги летели по ступеням. Третий этаж, второй, первый. Двойная дубовая дверь. Он распахнул её, выбежал наружу и поскользнулся на обледенелом гульбище, с громким шлепком упав на бок. Вот тебе и везение.

Плевать. Встал. Побежал.

Через переулок. Мимо лавки суконщика, мимо кузни. Срезать. Успеть.

В сумке тревожно вибрировал шар.

Однозарядный пистоль — наготове.

Дыхание вырывалось паром, грудь болела от бега. Но Кипелов не останавливался.

Валерий выскочил из узкого переулка, будто из пасти чудовища. Улица государственного люда раскинулась перед ним — широкая, мощёная, с ледяной коркой. Воздух в лёгких горел, дыхание превратилось в сухие судорожные хрипы. Грудная клетка ходила вверх-вниз, подобно кузнечным мехам, гудела от перенапряжения. Он чувствовал, как сердце гулко бьётся в горле, и понимал — его капризное давление изрядно подскочило.

Озираясь, Валерий зашагал в сторону, откуда чуть ранее шли стражники. Бежать больше не было сил. Каждый шаг отдавался в бёдрах болью, колени подкашивались. Но он шёл, подгоняемый ужасом. Пальцы сжимали пистоль в поясной сумке — ощущение оружия в руке придавало немного уверенности. Кипелов знал: если у него будет миг, чтобы прицелится — он непременно попадёт. Старые армейские навыки никуда не деваются.

Скоро впереди показалась троица. Их силуэты качались в зыбком пламени факела, доспехи скрипели, мечи позвякивали, сапоги стучали по мостовой. Они шли медленно, болтая о чём-то, не ведая, что смерть уже спешит к ним по крышам.

— Эй! — прохрипел Валерий, тяжело дыша, поднимая руку. — Стойте!

Факел дёрнулся вверх. Один из стражников резко выхватил меч, двое других последовали за ним, встав в треугольник. Клинки блеснули, отразив пламя, и тот, что стоял впереди, хрипло окликнул:

— Кто такой? Стой на месте!

— Я не враг! Я гость царского двора! Слушайте меня, быстро! — Он шёл к ним, едва не спотыкаясь, всё ещё хватая ртом воздух. — Я… видел упыря. Он двигается по крышам. В нашу сторону.

Стражники переглянулись. Кто-то уже собирался что-то ответить, но в этот миг с крыши раздался едва уловимый скрежет.

Мрачная тень сорвалась сверху и с нечеловеческой ловкостью вцепилась в одного из стражников, мгновенно утаскивая его ввысь. Всё случилось так быстро, что остальные даже не успели среагировать. Был лишь резкий вскрик, короткий, словно обрубленный, и тяжёлая, резко наступившая тишина ночной улицы.

Оставшиеся двое отпрянули, спина к спине, клинки вверх. В глазах — ужас, лица белее снега.

Валерий тоже отшатнулся, выхватил пистоль, обеими руками нацелился вверх. Он водил стволом по крышам, стараясь уловить хотя бы край мантии чудовища. Сердце билось как безумное.

И вновь — тишина.

Глухая, напряжённая, как перед раскатом грома. Ночь затаилась.

И тут — с глухим, мясным грохотом — на мостовую рухнуло тело. Раздался ужасный хруст. Один из стражников вскрикнул. Другой попятился, не сводя взгляда с окровавленного товарища. Тот, кто был жив секунды назад, стал новой жертвой.

Шорох. Слева.

Оставшиеся в живых резко повернулась. Валерий увидел — в проёме между домами застыл неподвижный силуэт. Высокий, худой, в длинных одеждах. Никаких деталей. Только глаза, сияющие серебром, как монеты на дне колодца.

Валерий без слов рванул за угол. Не бегство — манёвр. Он угадал: следующий удар был мгновенным. Вампир стрелою метнулся вперёд, и один из стражников отлетел в стену, как мешок муки, с сухим треском.

Оставшийся сжал меч, сделал отчаянный выпад — мимо. Тёмная фигура скользнула, словно дым, схватила его за горло. Подняла, как тряпичную куклу.

В этот момент Кипелов поднял пистоль, навёлся, взвёл курок. Пальцы дрожали. Вот оно, то самое мгновение. Он выдохнул. И — выстрел.

Гром разорвал ночь. Отдача ударила по рукам, подобно молоту. Валерий согнулся от боли — кисти будто вывернули. Но звук выстрела слился с чудовищным рёвом. Это дало надежду на успех.

Когда Кипелов поднял голову — упыря не было.

На мостовой, дрожа и кашляя, сидел стражник. Жив. Ощупывал горло, не веря, что оно ещё на месте.

— Я попал? — подбежал Валерий.

— В брюхо! Прямо! — прохрипел тот. — Но он ушёл, мразь... ушёл!

— Ты как?

— Жить буду… вроде.

Кипелов оглянулся. Тот, что отлетел в стену, лежал в сугробе.

— Слышишь меня? — подбегая, окрикнул его Кипелов.

— Живой… — простонал тот. — Руку ломит, зараза!

Валерий перевёл дух.

Он знал: охота только начинается.

Подкрепление из десятков стражников во главе с Бутурлиным подошло быстро — казалось, гулкий выстрел Валерия разбудил всю округу. Почти у каждого из служивых горел факел, пламя трепетно танцевало в морозном воздухе. Огненные языки окрашивали ночь в зловещие, контрастно-оранжевые оттенки, отчего пространство вокруг казалось декорацией мрачного театрального действа.

Служивые сгрудились у места происшествия, их напряжённые лица выражали растерянность. Подкрепление выглядело внушительно, однако вся его мощь была сейчас бесполезна — упырь исчез, растворился в ночной мгле, оставив лишь раненых стражников.

Валерий полагал, что выстрел должен был заставить упыря временно отказаться от охоты. Он надеялся, что рана в живот, пусть даже и не смертельная для такого существа, может дать хотя бы ночь передышки, заставить вампира уйти в тень, зализывать раны.

Отойдя от суеты, Кипелов присел на крыльцо ямского приказа, позволяя снегопаду охладить ноющие виски и привести в порядок разум. Он постепенно успокаивался, дыхание выравнивалось, мысли становились чётче. В отдалении ему виднелся Бутурлин — он напряжённо беседовал с выжившими стражниками, которых осторожно перекладывали на носилки. Рядом сыскари скрупулёзно осматривали тело погибшего, пытаясь хоть что-то выведать из оставленных упырём следов.

Спустя несколько мгновений фигура Бутурлина отделилась от толпы и направилась к Валерию. Его походка была характерно нервозной.

— Наконец-то, Валерий Александрович, удостоил ты нашу общую службу хоть какой-то пользой, — произнёс окольничий с привычной токсичностью.

Валерий устало кивнул, не вступая в перепалку.

— Вот только одного я в толк не возьму, — продолжил Бутурлин, внимательно вглядываясь в лицо Валерия. — Как ты сумел узреть ту тварь в такую ночь, во тьме кромешной? Что за глаз у тебя такой зоркий?

Ответом было молчание. Валерий не хотел разговаривать.

— Впрочем, — бросил Бутурлин с неприязнью, — важен результат, а не способы. И за спасение моих людей я благодарен. Досадно лишь, что та тварь ускользнула.

— О, ты даже не представляешь какая это тварь. Но не волнуйся, ещё представится возможность поймать упыря, — с лёгкой одышкой ответил Валерий. — Я пока только размялся.

Бутурлин с любопытством уставился на Кипелова.

— Схватка была кратка и стремительна. Мои стражники не смогли толком разглядеть супостата. А тебе довелось узреть его лик? Узнал ли, кто он таков? Приметил ли хоть какие знаки — в обличье ли, в одеянии?

Валерий на мгновение задумался, но решил, что разумнее не раскрывать правду о личности упыря. Он медленно покачал головой:

— Нет, слишком темно. Упырь был как тень, в длинном плаще или в чём-то ему подобном. Быстрый, ловкий.

Лицо Бутурлина исказилось презрением и разочарованием одновременно. Не сказав ни слова, он круто развернулся и, не прощаясь, отправился обратно к служивым, оставив Кипелова наедине со своими мыслями.

Валерий поднялся с крыльца, чувствуя усталость, превращающую всё его тело в чугун. Он хотел уйти в свои покои, чтобы скорее связаться с князем Радомысловым и понять дальнейшие действия. Но едва он сделал шаг, как неожиданно столкнулся с Лукием.

Молодой человек выглядел испуганным и растерянным. В руке юноши тряслась масляная лампа, бросая неровные тени на его побледневшее лицо.

— Валерий! Что тут случилось? — едва слышно спросил Лукий, тревожно оглядываясь по сторонам.

Кипелов положил руку на плечо гонца, пытаясь придать своему голосу спокойствие:

— Иди обратно в дом, Лукий. Скоро рассветёт и утром всё увидится яснее. Тогда и поговорим.

В нетерпении Лукий пытался расспросить о чём-то ещё, но Валерий чувствовал абсолютный упадок сил. Он молча двинулся к своим покоям, помахав Лукию на прощание.

Спешно вернувшись в свою светлицу, Валерий медленно опустился на край кровати, чувствуя, как его руки пробивает мелкая дрожь. Ночь была не из лёгких. Бегство по снегу, страшная схватка с упырём, да и столь неприятный контакт с силой хрустального шара… всё это измотало его сильнее, чем он мог предположить. Он чувствовал дикую слабость, словно все силы до последней капли утекли из его тела.

Наконец, превозмогая себя, Валерий вновь достал из поясной сумки хрустальный шар и зажал его в ладонях.

— Князь Радомыслов, услышь меня... — прошептал Кипелов.

Шар вспыхнул мягким, фиолетовым свечением, и вскоре из дымки явственно проявилось встревоженное лицо опального мага.

— Что случилось, Валерий? — немедленно спросил Радомыслов, явно заметив измученный вид Кипелова.

С трудом подбирая слова, Валерий попытался сформулировать:

— Царь… он заражён... вампирской заразой, князь. Я видел своими глазами, это был он, Иван Васильевич! Он и есть вампир! — После этих фраз Кипелов совладал с эмоциями и подробно пересказал пережитое. Закончив, он тяжело выдохнул, глядя на князя и ожидая его реакцию.

Радомыслов долго молчал, казалось, что его глаза смотрели сквозь Кипелова и были прикованы к пустоте. Наконец, не менее тяжело вздохнув, он произнёс:

— Худшее из возможных известий…

— Я должен немедленно бежать отсюда, — продолжил Валерий. — После такой выходки царь точно не оставит меня в живых.

— Нет, Валерий, — князь покачал головой. — Новообращённый вампир не помнит ночную охоту. Его разум охвачен буйством крови, и наутро почти ничего не остаётся в его памяти. Должно пройти время, чтобы личность человека окончательно слилась с сущностью вампира. К тому же, как ты сказал, стражники не узнали в нападавшем государя. Вряд ли тебе пока что-то грозит. Скорее всего, днём Иван Васильевич переживает муки отрицания. Он пока даже не до конца верит в свой инфернальный недуг.

— И что же мне теперь делать? Убить царя сейчас невозможно — это уничтожит весь ход истории. А дальше... А дальше начнётся такое, что страна запросто может не пережить... Но и оставить вампира у власти нельзя...

— Ты абсолютно прав, — согласился Радомыслов. — Мы не можем допустить гибели Ивана IV. Однако надежда на его спасение всё ещё жива. Судя по тёмным событиям в Москве, царь был обращён где-то в конце ноября. Именно тогда естественный ход вещей был сломан и в городе началась чертовщина... Во многих алхимических трактатах указывается, что вампиризм обратим в течение трёх-четырёх месяцев со дня заражения. У нас ещё есть время.

— Ты знаешь, как исцелить его? — с надеждой спросил Валерий.

Радомыслов кивнул, но без прежней уверенности:

— Я могу приготовить особое зелье, следуя рецепту из алхимического трактата. Но предупреждаю: оно не всегда действует. Результат зависит от самого человека, его внутренней силы и воли.

Валерий слабо улыбнулся:

— Высшие силы ведут меня, князь. Разве ты забыл? Зелье должно сработать.

Князь улыбнулся в ответ, но в его глазах поселилась тревога:

— Пусть так и будет, Валерий. Пусть будет так. Реки времён, которыми мы движемся, могут добавить удачи нашему благому делу. Сейчас главное — надеяться на лучшее и быть готовым действовать быстро. От моего лагеря до Александровской слободы около дня пути, — задумчиво произнёс Радомыслов. — Обещаю, я немедленно приступлю к изготовлению зелья. Четырёх часов вполне хватит… После этого я сразу седлаю коня и несусь к тебе.

Валерий снова тяжело вздохнул. Он совсем забыл про ещё одну помеху в их общем деле.

— Я не могу покинуть Александровскую слободу, — устало сказал он. — Личное распоряжение окольничего Бутурлина. Меня попросту не выпустят за ворота крепости, караул бдит без устали. Тебе путь сюда тоже заказан… Как мне забрать зелье?

Радомыслов нахмурился, его образ в шаре стал ещё более призрачным и зыбким.

— Эту проблему, друг мой, тебе придётся решить без моей помощи. Твоё сознание ещё не готово к той сильной магии, что позволила бы воспользоваться хрустальным шаром для столь деликатных задач. Нет, здесь магия не помощница, придётся действовать обычными, человеческими способами.

Валерий затих. В голову пришла мысль, которую он сразу высказал вслух, почти не раздумывая:

— Князь, а нельзя ли передать зелье через кого-то из торговцев или слуг, которые возят провизию в крепость? Так мне бы не пришлось покидать Александровскую слободу, а зелье оказалось бы в моих руках без всяких препон.

Маг покачал головой, и от его взгляда веяло сомнением.

— Невозможно. Нет у меня в этих кругах столь надёжных знакомых. Ингредиенты зелья редкие и чрезвычайно ценные. Если вдруг при досмотре повозки оно попадёт в чужие руки или будет утеряно, я не смогу изготовить новую дозу столь же быстро. На кон поставлено слишком многое, чтобы рисковать подобным образом. Помни, что удача по пятам преследует тебя, а не подкупленных обозников. Ты имеешь больше шансов. Возможно, мы даже не представляем насколько больше…

Князь едва заметно улыбнулся и продолжил:

— Я свяжусь с тобой ночью, когда буду приближаться к городу. Надеюсь, к этому моменту ты придумаешь, как нам встретиться. У тебя есть ровно один день.

Внезапно взгляд Радомыслова скользнул куда-то за спину Валерия. Его лицо исказилось беспокойством, глаза широко раскрылись, и он взволнованно воскликнул:

— Берегись! Кто-то стоит за твоей спиной!

Валерий резко обернулся, и шар в его руках мгновенно погас, оборвав связь. Сердце подскочило к горлу, холодный страх сковал его тело.

В проёме двери, распахнутой в мрачный коридор, стояла тёмная человеческая фигура. Только теперь с ужасом Валерий осознал, что в адреналиновой спешке и лютой усталости совершенно забыл закрыть за собой дверь. Он буквально утратил всякую бдительность. Страшная неосторожность могла теперь стоить ему жизни. Удача не всегда милует за глупость.

Тёмный силуэт сделал шаг вперёд, и голос, примирительный и знакомый, разогнал тревогу Валерия:

— Это я, Лукий!

Кипелов облегчённо выдохнул, но тут же осознал, что оказался застигнут врасплох с магическим шаром в руках. Нужно было действовать осторожно, чтобы не дать Лукию возможности натворить глупостей.

— Лукий! — хрипло произнёс Валерий, стараясь придать голосу нотки спокойствия и добродушия. — Давно ли ты стоишь на пороге?

Лукий осторожно переступил порог, и Валерий увидел, как лицо молодого человека покраснело от неловкости и смущения.

— Я пошёл за тобой, — признался Лукий, опуская глаза. — Мне не терпелось узнать подробности, и я, каюсь, случайно услышал твой разговор. Видать, узнал я более, чем мне надлежит... Чересчур много.

Он замолчал, словно ожидая гнева, но Валерий, помолчав секунду, лишь спросил:

— Лукий, я устал как старая блохастая собака в упряжке. Скажи мне честно, так, словно твоя рука лежит на Библии: ты сохранишь мой секрет?

Юноша поднял глаза, в его чистом взгляде читались искренность и решимость:

— Никому я ничего не открою, Валерий. Всё, что ты говорил, я слышал и разумею: действуешь ты во благо государя, ради его спасения. И я желаю тебе помочь. Более того — могу помочь!

Кипелов почувствовал, как огромный груз упал с его плеч. Слова юноши звучали искренне, с идейным задором.

— Я очень рад это слышать, Лукий, — проговорил он устало, почти шёпотом. — Если мы не исцелим царя, державу может ждать крах.

Валерий долго смотрел ему в глаза, пытаясь заглянуть в самую глубину души, в поисках намёка на обман. Но Лукий выдержал его взгляд с несгибаемой уверенностью. Молодой разум юноши не был зашорен, он был готов к новым идеям, к принятию свежих знаний и немыслимых концепций. Кипелов заметил, что невольная демонстрация магии хрустального шара не вызвала у него суеверного отторжения. Казалось, он хотел испытать неведомое, также как хочет каждый пытливый ум в его годы. Валерий смотрел на Лукия и понимал, что у него когда-то был точно такой же взгляд, он испытывал похожие эмоции, хоть это и было давным-давно, в средине 80-х…

 

Редкие прохожие, зябко кутаясь в свои громоздкие тулупы, не обращали внимания на двух путников, несущих в руках дородные свёртки старой мешковины. Валерий и Лукий молча пересекали улицы Александровской слободы, едва различимые в тусклом рассветном солнце. Стенам крепости пока удавалось сдерживать восход, но золотистые лучи уже просачивались через узкие бойницы. Морозный воздух щипал щеки, дыхание превращалось в белые облачка пара, медленно исчезающие в неподвижном воздухе.

Лачуга семьи Никитки располагалась в конце узкого переулка, примыкающего к покосившемуся забору. Она была небольшой, из добротного дерева, местами уже почерневшего от времени и сырости. Лукий постучал трижды, ровно и уверенно, и спустя мгновение дверь приоткрылась, выпуская наружу мальчишеское лицо, сонное и взъерошенное.

— Ох, екиры-мары, да это вы! — Никитка тут же широко распахнул дверь, заметив Кипелова за спиной у Лукия. — Заходите скорее, чего на морозе-то стоять! Я-то думал матушка что-то забыла и вернулась. Вы к ней? Она обычно только вечером приходит, ну или чуть раньше, если барыня отпустит.

Сени были холодны, запах смолы и еловых досок бодрил. Валерий сразу увидел орнитоптер — большую махину из тонких деревянных реек, обтянутых шелковым полотном. Широкие крылья конструкции занимали почти все сени. Никитка бросил на своё изобретение горделивый взгляд и, тут же смутившись, опустил глаза.

— Никита, — тихо заговорил Валерий, стараясь придать голосу как можно больше теплоты и тактичности. — Ты помнишь, как я помог тебе, когда царь разгневался?

Мальчик быстро закивал, словно испуганный, что может забыть такую важную услугу.

— Теперь твоя очередь помочь мне. Нам нужно твое изобретение. Мы очень в нём нуждаемся.

Никитка посмотрел на орнитоптер с сомнением и даже страхом.

— Князь Воротынский не рассердится? — спросил мальчик. — Ведь это ему по царскому приказу передано. Он должен оценить его полезность…

— Князь ещё не скоро вернётся из-под Тулы, — подмигнув, уверенно вставил Лукий.

После недолгих колебаний Никитка согласился, все еще нервно поглядывая на свое детище.

— Ну что, Никитка, — с лёгкой улыбкой произнёс Лукий, опустив руку на плечо юного мастера, — Нам с Валерием надлежит проверить, как далеко твои крылья пронесут взрослого мужа.

Никитка растерянно поднял голову, глядя в глаза Лукию с явным беспокойством:

— Может возьмёте меня с собой?

— Нет, твоя матушка нас со света сживёт, — ответил Лукий, ободряюще похлопав парня по плечу. — Однако наши опыты будут князю Воротынскому на великую пользу: по ним он уразумеет, к каким делам в ратном строю можно употребить твоё изобретение.

Валерий мягко добавил:

— И ещё кое-что… Особо набожных горожан беспокоить и стеснять на такой узкой улочке ни к чему. Нам придётся разобрать твой орнитоптер на две части, перенести их отдельно, а уже потом собрать и испытать. Так всем будет спокойнее. Нечего народу снова глазеть на твои крылья и роптать всякое. Военное дело не любит широкой огласки. А у тебя, можно сказать… прототип секретного оружия. Сам понимаешь, вещь важная. Так что про это дело лучше помалкивать.

Никитка нахмурился, явно не желая допускать лишнего вмешательства в своё творение, но после короткой паузы вздохнул и неохотно согласился:

— Ладно уж, разбирайте. Только прошу вас — поосторожнее. Подойдите ближе, я укажу, где надлежит отвинчивать.

Под чутким руководством Никитки, который беспрестанно напоминал о хрупкости некоторых соединений, Валерий и Лукий ловко разъединили конструкцию. Крылья были готовы к переноске.

— Благодарю тебя, Никитушка, выручил, — сердечно сказал Валерий.

— Да не за что, Валерий Александрович, — пробормотал юный изобретатель, всё ещё несколько недовольный тем, что его детище было разобрано. — Обязан я тебе.

Лукий и Валерий осторожно завернули обе части конструкции в грубую мешковину, которую специально принесли с собой. Попрощавшись с Никиткой, они пошли прочь. Уже на ходу Лукий негромко предупредил Кипелова:

— Ежели стража нас остановит и станет расспрашивать, скажем, что несем доски для навеса.

Валерий молча кивнул, соглашаясь с общей легендой.

— Не вздумай потом нести крылья обратно в крепость, не нарывайся, — сказал Валерий, — Уж лучше я оплачу материалы, чтобы Никитка сделал новый прототип к приезду Воротынского. Уверен, он будет только рад возможности сварганить ещё более дородный махолёт.

Путь их лежал к старой, покосившейся деревянной колокольне, заброшенной и стоявшей на самой окраине крепости. Ветхие стены сооружения грустно накренились, отчего казалось, что вот-вот вся конструкция рухнет наземь. Тёмные, рассохшиеся доски, кое-где истлевшие, хранили память о прошлом, когда колокол, весомо и торжественно звучавший в дни праздников, наполнял округу звучным эхо.

— Колокольню перестали употреблять по делу из-за опасного крена, — пояснил Лукий, когда они приблизились к заброшенной постройке. — Она чуть ниже той, с которой прыгал Никитка, зато стоит ближе к крепостной стене. И хотя вес твой далеко не детский, расстояние преодолеть будет нетрудно… во всяком случае, я так полагаю. Это, пожалуй, самый надёжный способ бежать из крепости. Дозорные ночью и вообразить не могут, чтобы кто-то перелетел через стену — тем паче не снаружи, а изнутри. Служивые вдаль глядят, а не на звёзды.

Они пошли внутрь. Отсутствие двери оставляло зияющую черноту проёма, словно приглашающую заглянуть в некую мрачную тайну. Внутренние стены были украшены фресками с ликами православных святых, едва заметными в полутьме. Посреди возвышалась винтовая лестница, ведущая к верхним ярусам. Вокруг царил беспорядок — поломанные доски и остатки старой мебели были разбросаны повсюду.

Валерий обратил внимание на небольшой очищенный участок возле стены с образами, где стояла крупная, почти целая свеча. Воск казался свежим, не запылённым — видимо кто-то совсем недавно был здесь и молился.

— Странно сие, — задумчиво молвил Лукий, проследив за взглядом Кипелова. — Свечи — удовольствие дорогое, и оставлять их здесь… возможно, кто-то из монахов Успенского монастыря по старой памяти сюда наведывается. Место намоленное, старинное.

— Крылья нужно спрятать. Соберём их непосредственно перед перелётом. Так будет осмотрительнее. Иначе кто-нибудь их обязательно отыщет, — кивнув на свечу, предложил Валерий.

Лукий согласился. Завёрнутые крылья они спрятали за грудой досок, прикрыв их лёгкими обломками. Когда схрон был готов, Валерий, осторожно ступая, проверил прочность перил винтовой лестницы.

— Затея, конечно, сомнительная, — пробормотал он, — лишь бы кости себе не переломать…

Вскоре друзья покинули старую колокольню, договорившись вернуться сюда поздним вечером, когда тьма укроет их дело от любопытных глаз.

 

С наступлением сумерек Валерий вышел на гульбище гостевых палат и всмотрелся в небо. Привычный шум города затихал, уступая место ночной тишине, полной тревожных шорохов. Небо постепенно темнело, на его холсте медленно проступали серебристые звёзды, будто кто-то непостижимый незаметно зажигал их, одну за другой. Валерий с облегчением отметил — сиял яркий, абсолютно ясный месяц — значит, ночь обещала быть погожей. Хорошее обстоятельство. Бутурлин, этот злобный служака, уже говорил ему: упырь имел обыкновение охотиться лишь в безлунье, укрываясь в абсолютной темноте, чтобы остаться незамеченным и непойманным.

Валерий нащупал рукой поясную сумку, мысленно вспоминая собранные припасы. Немного еды, воды, шар, пистоль, и чуть-чуть мелочи — минимум, который мог понадобиться за пределами крепостных стен, если вдруг придётся задержаться. Вес сумки тревожил его; лишний груз мог помешать орнитоптеру преодолеть высокие стены. Но увы, там было только самое необходимое.

Оставив за спиной гостевые палаты, Валерий свернул в узкий переулок, устремляясь к окраине крепости. Темнота усиливалась, и он двигался почти на ощупь, руководствуясь лишь памятью о пройденном днём пути. Вскоре впереди показались три мерцающих оранжевых огонька — патруль крепостной стражи. Желая избежать ненужных вопросов и подозрений, Валерий быстро нырнул за штабель старых бочек, стоявших у покосившейся лачуги. Стражники медленно прошли мимо, негромко переговариваясь. Дождавшись, когда огоньки их факелов скроются за углом, Валерий вновь выскользнул из укрытия.

Вскоре он наконец достиг цели — старой, накренившейся колокольни, возвышавшейся на самом краю крепости. В свете ясного месяца колокольня казалась ещё более зловещей: её деревянные стены посерели от времени, а пустые окна чёрными провалами взирали на мир безучастным мёртвым взглядом.

Валерий осторожно вошёл в темноту входного проёма и вздрогнул, когда из мрака внезапно выступила фигура Лукия. Тот явно наслаждался эффектом неожиданности и спросил задорным полушёпотом:

— Ну что, готов к дерзкому побегу?

Валерий хмуро кивнул в ответ и молча принялся разбирать приготовленный схрон с орнитоптером. Ему было не до веселья. Он аккуратно взял свёрток с правым крылом и жестом пригласил Лукия поднять левое. Оба, едва слышно пыхтя, взвалили свёртки на плечи и начали медленно подниматься по винтовой лестнице, ведущей к самой верхней площадке звонницы.

На звоннице оказалось достаточно просторно — колокол отсутствовал. Скорее всего, его давно сняли и перенесли в действующий храм. Валерий подошёл к краю и посмотрел вперёд, в сторону крепостной стены. Она была действительно очень близко; свет факелов позволял разглядеть редких дозорных на сторожевых башнях.

— Ну что, Лукий, — тихо сказал Валерий, — настал момент истины.

Валерий и Лукий, пригнувшись, начали аккуратно разворачивать мешковину. Ночь была ясной, но света месяца и звёзд было явно недостаточно, чтобы кто-то мог заметить их со стены. Мешковина мягко расстилалась по земле, раскрывая перед ними диковинные, похожие на огромные птичьи крылья детали орнитоптера. Металлические скобы поблёскивали в лунном свете матовым серебром, а тонкие переплетения ремней и деревянных ребер вызывали тревогу: уж слишком тонкими и хрупкими они казались.

Лукий, двигаясь почти беззвучно, помогал Валерию соединять детали воедино. Неспешно, тщательно, они проверяли каждое соединение, каждую защёлку, каждую деталь, словно хирурги перед ответственным действием. Валерий несколько раз осторожно надавливал на конструкцию, прислушиваясь к скрипу и хрусту, но ничего подозрительного не замечал.

Наконец, с глубоким выдохом, он прошептал:

— Кажется, всё надёжно. Пора надевать.

Лукий кивнул, помогая Валерию закрепить на плечах громоздкие, но удивительно лёгкие крылья. Ремни натягивались медленно и аккуратно, крепления на доспехах проверялись неоднократно, до полной уверенности в их надёжности. Последним этапом было закрепление хвоста орнитоптера — тонкой, изящной детали, появлению которой недавно способствовал сам Валерий.

— Попробуй сделать взмах, — тихо произнёс Лукий, отступая назад.

Валерий осторожно расправил крылья. Конструкция плавно пришла в движение, словно огромный, чуть сонный мотылек. Механизм работал как надо.

— Ну? — Лукий поднял глаза, в которых отражалось слабое беспокойство. — С Богом?

— С Богом, — твёрдо отозвался Кипелов, подходя к краю звонницы.

Его взгляд устремился к крепостной стене, силуэт которой хорошо просматривался благодаря ночным светилам. Нужно было перелететь через эту преграду и оказаться на другой стороне, там, где была дорога, ведущая ко вторым воротам, где высился лес и бескрайние, почти пустые просторы.

Странно, но после схватки с вампиром страх Кипелова исчез, отошёл на второй план, уступив место спокойной уверенности и расчётливому прагматизму. Полёт на самодельном орнитоптере уже не казался безумием, а стал судьбоносной необходимостью.

— Не торопись, Валерий, — тихо и уверенно прошептал Лукий, словно боялся, что даже звук его голоса может нарушить хрупкое равновесие момента. — Рассчитай прыжок, направление.

В памяти Валерия всплыл полёт Никитки — мягкие, размеренные взмахи, позволяющие планировать и управлять высотой.

— Я готов, — решительно сказал Валерий, обращаясь к Лукию. — Отойди немного назад, не зацепи крылья.

Лукий отступил.

— Как говорится, пусть повезёт тем, кто рискнёт!

— Да, помню я часто повторял эту фразу, — улыбнувшись, отозвался Кипелов.

Валерий стоял на краю звонницы, глядя в пустоту под собой. Сердце, словно испуганная птица, билось где-то у горла, а дыхание перехватывало от волнения. Он сжал кулаки и вдруг отчётливо ощутил неизбежность происходящего, будто момент плыл по течению огромной реки. Взгляд Кипелова прояснился, мышцы напряглись, готовясь к прыжку, и он оттолкнулся от края.

Крылья орнитоптера широко раскрылись, поток ночного воздуха тут же подхватил конструкцию. Первые мгновения казалось, что творится безумие и что он неминуемо полетит вниз, но нет — крылья держали его, упорно не давая упасть. Валерий с восторгом понял, что летит, едва заметно снижаясь.

Воздух свистел в ушах, и сердце колотилось с невероятной силой, перегоняя адреналин по всему телу. Кипелов осторожно, но уверенно сделал плавный мах крыльями, корректируя высоту. Затем ещё один, и ещё. Орнитоптер откликался послушно, обитые шелком крылья чувствовались как свои собственные.

Крепостная стена приближалась, её очертания вырастали из темноты с пугающей быстротой. В какой-то момент Валерию показалось, что он стремительно теряет высоту и неминуемо врежется в каменную кладку.

Но нет — буквально на бреющем полёте, Валерий пролетел над стеной, едва не задев животом острое навершие бойницы.

Стена тут же осталась позади, и Кипелов устремился дальше, пролетая над дорогой, ведущей к заснеженному лесу. Чем ближе он был к земле, тем сильнее ощущалась скорость полёта, и воздух вокруг буквально ревел от скорости.

Снег мелькал под ним, и вот уже лесные деревья стремительно надвигались, будто пытаясь схватить его своими ветвями. Он изо всех сил направил орнитоптер между двумя огромными соснами, и тут же услышал треск — крыло задело ветку и сломалось с душераздирающим звуком.

Несколько отчаянных махов, чтобы хоть немного смягчить неизбежное падение, и он рухнул в сугроб, утопая в пушистом снеге. Валерий лежал, тяжело дыша, пытаясь осознать произошедшее. Он осторожно поднялся на локтях и, зачерпнув пригоршню снега, обтёр лицо, прогоняя последний осадок от пережитого.

Он поспешно отстегнул многочисленные ремни орнитоптера и отбросил в сторону повреждённую конструкцию. С некоей горькой иронией Кипелов осознал, что снова оказался совсем один, в ночном лесу, окружённый тишиной и непроглядной тьмой.

Поднявшись, он решительно двинулся к дороге.

Валерий осторожно ступал по краю дороги, стараясь держаться в тени широких еловых ветвей. Мрак был союзником в эту ночь, скрывая его от бдительных глаз дозорных на крепостных стенах Александровской слободы. Сердце Кипелова билось учащённо, дыхание превращалось в клубы пара, мгновенно растворяющиеся в морозном воздухе. Лес демонстрировал абсолютную безлюдность: ни шороха, ни предательского хруста веточки; только звёзды, разнесённые по небу равнодушной рукой, и тихий разговор снега с подошвами. Никто не заметил его полёта, погони не было.

С каждым шагом путь до ямской станции казался всё более мучительным. Снег хрустел под ногами, вязкий и непослушный, затрудняя каждое движение и отнимая драгоценные силы. Валерий мысленно проклинал глубину этого покрова, но осознавал, что другого пути нет. Чем скорее он доберётся до станции, тем ближе окажется к исходу затеянного.

К счастью, пеший путь обещал быть недолгим. Лукий ещё днём успел договориться со своим знакомым на ямской станции, чтобы Валерию дали коня. Правда, ненадолго и неофициально, с обязательным возвратом. Услуга казалась мелочью, однако ямщик запросил за неё внушительную сумму. Её пришлось взять из тех запасов, что остались от щедрого жалования князя Воротынского. Если сложить цену этой сомнительной коррупционной аренды и грядущую компенсацию за разбитый орнитоптер, выходило нехитрое равнение: к концу авантюры Валерий останется богат разве что опытом.

О договорённости Лукия с ямщиком Пантелеймоном он вспоминал с признательностью. Юный помощник оказался не только способным и хитроумным, но и удивительно коммуникабельным, сумевшим обеспечить поддержку там, где она требовалась больше всего. Однако, эта же его склонность к общению могла оказаться роковой, если о ней прознают недоброжелатели.

Вскоре Валерий различил впереди силуэты деревянного частокола и высокий конёк крыши ямской станции. Осталось совсем немного. Подойдя к воротам, он с силой постучал, и через несколько мгновений створки со скрипом распахнулись. Хмурые охранники подозрительно оглядели ночного гостя, после чего Валерий уверенно предъявил подорожную грамоту, наскоро подделанную Лукием. Сургучная печать, правда, была переснята с иной, старой грамоты, но стражники, к чести их усталости, не пристали с расспросами. Бумага есть — и слава Богу. Впускают.

Торопясь, Валерий направился прямо в кабак на первом этаже, где должен был ждать ямщик. В полумраке душного помещения он легко узнал Пантелеймона — отсутствие левого глаза было упомянутой приметой, которую невозможно было пропустить. Коротко переговорив с ямщиком и отдав ему обещанные деньги, Валерий уже вскоре оседлал заранее подготовленного вороного коня.

Оставив за спиной свет факелов станции и приглушённые голоса её обитателей, Кипелов помчался дальше. Через некоторое время, убедившись, что его уже никто не видит, он остановился и спешился, вслушиваясь в тревожные звуки ночного леса. Природа, казалось, затаила дыхание, наблюдая за одиноким путником, решившим бросить вызов судьбе.

Не в силах больше томиться в ожидании сигнала, Валерий достал из сумки хрустальный шар. Он прикрыл ладонью его поверхность, чтобы снег не закричал отражениями, и негромко сказал — так, чтобы услышал тот, кому надлежало:

— Князь Радомыслов...

Фиолетовый всполох озарил ладони, и в глубине шара проступило лицо опального мага, ехавшего верхом.

— Валерий, рад видеть тебя, — спокойным голосом выдал князь. — Не торопись, переведи дух. Мне осталось меньше получаса езды. Заградительные чары Бомелиуса не действуют за пределами крепости, я вижу через шар, где ты остановился и гоню коня на встречу. Думаю, будет лучше, если ты сделаешь тоже самое. Давай встретимся на опушке у маленькой местной речки. В качестве ориентира ты должен увидеть высокий раскидистый дуб. Он стоит на самом берегу, возле деревянного моста, что лежит через речку. Подожди меня там, возле этого дерева, но не иди через мост. На другой стороне проходит путь снабжения крепости. По незнанию там можно нарваться на конные разъезды.

— Как мне добраться до этой речки? — вопросил Кипелов.

— Продолжай двигаться по дороге, но не прозевай поворот. Первый обманный, второй — твой. То будет узкая колея, малозаметная, уходящая к низу. Пойдёшь в склон — жив будешь, — ответил Радомыслов и растворился в стеклянной глубине шара.

Не желая терять ни секунды, Валерий вновь вскочил на коня и пришпорил его.

Лес, обступивший дорогу, был глух, как очередная крепостная стена. Кипелов вел вороного шагом, позволив коню самому выбирать ритм, и прислушивался: ночь задышала туманом, тяжёлым, как мутная вода в колодце. Пары тумана висели меж стволов, рвались и сходились, и оттого казалось, будто едешь не по просеке, а по подземному ходу — сводчатому сыру, где всякий звук катится впереди, как раскат далёкого грома.

Вглядываясь в серую муть, Кипелов выискивал повороты — не только те, что бросаются в глаза, но и малоприметные, стараясь не прозевать нужный.

Вороной шёл неохотно. Недавняя метель переломала ветви, дорога была усыпана древесным мусором, и приходилось без конца то обводить ствол, то перескакивать через корч. Конь, смышлёный, сам выбирал траекторию — и всё же время таяло как воск на жаре.

Минут через десять деревья раздвинулись. Туман стал легче; веток по пути осталось меньше, и дорога, словно выдохнув, перешла в ровный, проезжий наст. Ехать стало проще и однообразнее. Вороной перешёл на бодрый рысь-трусок; Валерий расслабил повод и почти успел подумать, что самое сложное позади, — как впереди замаячило широкое пространство: перекрёсток.

И в ту же секунду из правого рукава леса брызнули огни — пучок факелов, что шёл быстро, слишком быстро для мирного обозника.

За факелами возник звук — не крик, не ржание: свист. Человеческий, высокий, азартный, каким пастух созывает собак и таким же, каким мальчишки подают знак в дворовой игре. Этот свист резанул по нервам пуще всякого горна.

Ещё миг — и на дорогу вылетели шестеро всадников. Не строем, но дружной кучей, готовые к атаке. В их силуэтах не было ничего служивого: косматые шапки, обвязанные тулупы, ножи на ремнях — вне всякого сомнения это были лесные тати. Судя по всему, их разведчик караулил из леса одинокую добычу, а увидев, унесся к своим, и те теперь «с огоньком» выходили на дело.

Назад? Поздно. Позади — заваленная ветвями теснина: развернёшься и точно окажешься в мешке. Увести коня в лес? Там вязко, там сломя шею ляжешь в бурелом, а затем будешь пойман. Спрятаться? Нет времени. Понимание ловушки пришло холодным душем — от затылка к лопаткам.

Но глаз, уже привыкший к ночи, ухитрился разглядеть пустяковую деталь: кони у разбойников — кожа да кости, сбитые холкой, сквозит ребро. Их не берегли, они явно бежали много, а ели очень мало. Вороной Кипелова был полной противоположностью — ямской, гладкий, выдрессированный, как полковой: дышит широко, глаз чистый, смышлёный. Соперники по выносливости неровня.

Думать было некогда. Решение пришло будто само. Прошить их пучок, как игла холст, — и дальше, дальше по широкой дороге, где ветви не валяются под ногами. Не выдержат их скотины долгого гону.

Валерий подал корпус вперёд, будто собираясь обнять коня, и пришпорил — раз, другой. Вороной взвёлся в галоп, упруго, почти бесшумно; воздух резанул лицо ледяным ножом. Тати только успели потянуться к оружию, а он уже нырнул в «щель» между двумя факелами. Перекрёсток мгновенно остался позади одной размазанной тёмной кляксой.

Кипелов пригнулся почти к гриве, обхватил шею коня, ногами зажал бока. Один неровный толчок — и можно вылететь. Свет факелов за спиной разбился на отдельные пятна, рявкнула ругань — сочная, из тех, что в журналах не печатают; загремели удила, послышалось фырканье: тати разворачивались на снежном насте, подрезая друг друга, суетясь и злясь. Они не ожидали такой проворности.

Валерий, будучи в ужасе от скорости коня, как мог ловил ритм; удар крупа, взмах лопаток — и через сотню саженей поймал. Позади нёсся плотный гул: шесть пар копыт и хриплые голоса — «держи его!», «срежь!» — всё это смешивалось в белый шум. Но не приближалось. Вороной держал бойкий, ровный галоп; разбойничьи кони, натугой вытянув шеи, уже начали «садиться на зад», звуки их дыхания быстро приобрели усталую хрипотцу.

Вскоре Валерий понял, что оторвался. Не на милю — на столько, чтобы крики стали раздельны, а факелы обратились в мерцающую дрожь. И всё же тати не сдавались. Погоня — страсть мужицкого самолюбия: пока видно спину — будет лезть, даже если пузырится пена у конских губ.

В мгновение Кипелова пронзила мысль, холодная, как вода из колодца: «А мой-то сколько протянет?» Ямской-то он ямской, а плоть не железная. Силы не бесконечны; вороному тоже нужно плечо хозяина — решение, когда сбавить, когда изменить ход.

Луна выгрызла дырку в тумане, и дорога на миг стала серебряной. И именно в этом бледном свете Валерий увидел то, ради чего пережил весь путь от станции: второй поворот. Скромная щербинка в обочине, примятая узкая колея — то, о чём говорил Радомыслов.

Он подал повод направо, дал бедром команду, и вороной, не сбавив хода, нырнул в поворот, как струя в слив. Новая дорога сперва показалась ещё уже прежней, но быстро «расправила плечи»; и сразу, почти сразу, стало ясно: полотно уходит в склон.

Валерий не тормозил. Наоборот: сел глубже, выровнял корпус и дал коню волю — ровно настолько, чтобы тот не сорвался в безумную скачку. Внизу, в прорехах тумана, мерцало что-то более светлое — возможно, уже виднелась та самая мелкая речка?

За спиной пламенные точки съехали вбок, потерялись меж стволов. Гул ругани раскрошился на отдельные, злые огрызки, и их унесло вверх. Валерий прислушивался к происходящему за спиной, но не оглядывался. В такие минуты взгляд назад — слабость. Разум вновь и вновь повторял слова князя: «Первый обманный, второй — твой; пойдёшь в склон — жив будешь».

Склон становился круче. Вороной, не перетянутый, не пуганый, бежал правильно — на пружинящих ногах, без лишнего прыжка. И дорога, уходя вниз, покорно принимала их обоих — человека не из этого века и коня, который, казалось, понимал больше, чем положено зверю.

Вскоре скакун вынес Валерия на опушку, где лес обрывался, будто разом устав от собственной тьмы. Перед ним лежала узкая речушка: лёд схватил её не до конца, и в тёмных прожилках под коркой мерно шевелилась чёрная вода. Слева, у самого бережка, распластался вековой дуб — широченный, морщинистый, будто древний колосс, и рядом с ним наискось перекидывался через русло простой дощатый мост. Всё было так, как говорил князь, место совпадало с описанием слово в слово. Валерий придержал вороного, дал ему перевести дыхание и только было позволил себе роскошь оглядеться, как тёмная фигура выехала на мост. Всадник приближался торопливо, у самого дуба он поднял ладонь приветствием, спрыгнул в снег и, не тратя слов, жестом велел Валерию смотреть назад, туда, откуда тот прискакал.

Со взгорья, обрамлявшего поляну, показались факелы и отблески стали. Шестеро. Шли рысью, но из последних сил. Дистанция пока спасала: до опушки было больше стадиона; но от этой арифметики легче не становилось.

— Такие гости нам ни к чему, — негромко сказал князь Радомыслов.

Он повернулся лицом к всадникам и поднял левую руку — не угрожающе, просто поднеся указательный палец к линии собственного носа, будто настраивая в себе какой-то невидимый механизм. Взгляд — острый, пронзительный — уткнулся в самый кончик пальца.

— Пусть будет то, чего быть не может, — произнёс он ровно, без форсирования, как изречение из учебника.

На кончике пальца вспыхнуло. Сначала дрогнула крошечная голубая искра, одиночная, как щелчок кремня. Через миг голубой огонь — не похожий на обычный: бескопотный, с клубящимися снежинками — он захватил пальцы, перетёк на кисть, заструился по предплечью. Кожа князя не почернела и не треснула — наоборот, огонь будто инеем лёг на рукав, не прожигая ткань, а идя поверх неё.

Радомыслов легко вскинул руку — и пламя унеслось вперёд, как птица, что давно рвалась с пут. Оно не летело ввысь, а скользило низко над снегом, вытягиваясь в длинную голубоватую ленту, и в тот же миг накрыло разбойничьих коней, седельные сумки, колени, шапки. Секунда — и неровный строй распался.

Двое рухнули в снег, тяжёлые, как тряпичные; трое, согнувшись, рванули разворотом вглубь леса, едва не сбивая друг друга; шестой, вцепившись в гриву, зачем-то пытался увести коня боком. Слышались стоны — не раненых, а именно застуженных: глухие, зажатые, с сипом. На людях и на лошадях мгновенно выступил мохнатый иней — тот самый, который проступает на плохо закрытой морозильной дверце, только здесь он хватал за кожу, цеплялся за ресницы, сводил пальцы в судороге.

В ярком свете месяца Валерий видел, как по кистям разбойников побежали пятна обморожения; как на латах набухли матовые кружевца; как треснул вожжевой ремень. Упавшие тати, истошно воя, пытались уползти на карачках. И очень скоро в чаще остался лишь ломкий треск ветвей — бегство было отчаянным.

Тишина вернулась быстро. На белых сугробах, где метались минуту назад лошадиные копыта, остались тёмные вмятины.

— Думаю, они нас больше не побеспокоят, — удовлетворённо отметил Радомыслов, а затем, увидев оторопевшее лицо Кипелова, добавил: — Не кручинься на их счёт. Это душегубы, которые хотели тебя убить. Они заслужили справедливое возмездие.

— Что это было? — выдохнул Валерий, одновременно поражённый и озадаченный тем, что мороз может гореть как пламя. Это зрелище вызывало когнитивный диссонанс.

— Атакующее заклятие, — спокойно отозвался Радомыслов. — Издревле зовут «Холодным огнём».

Он сказал это без тени бахвальства, как мастер, назвавший приём его стандартным именем.

— Звучит… как абсолютная околесица, — признался Валерий, — если бы я не видел этого своими глазами.

— Чтобы это перестало звучать околесицей, — усмехнулся князь, — нужно понимать логику глубинной алхимии и магии. Она отличается от традиционной. Совсем отличается, до грани сумасшествия.

Он на мгновение задумался, словно подбирая в уме подходящие слова.

— Холодный огонь… это явление, несовместимое с законами мира, — наконец произнёс Радомыслов. — Он появляется по воле мага как искра-противоречие, а затем разгорается, потому что сама реальность начинает его выталкивать. Мир стремится к согласованности. Внеси в него невозможное — и он возразит. Вот это сопротивление и даёт холодному огню тягу. Жар обычного пламени — побочный продукт окисления; мороз холодного огня — побочный продукт «заживления» законами природы нанесённой им раны. Проще: он горит от разницы между тем, что есть, и тем, чего быть не может. Чем больнее рана реальности — тем ярче пламя.

Князь сделал паузу, позволив Кипелову переварить сказанное.

— А если без деталей, — добавил он, — это одно из немногих заклятий, почти не расходующих сил. Опытный маг использует волю, чтобы породить лишь первичную невозможную искру — дальше пламя множит само себя, раздражая ход вещей, как соль, высыпанная на открытую рану. Я лишь «толкнул» — остальное сделал мир.

Валерий кивнул, не вполне уверенный, что понял, но совершенно убеждённый, что погружаться дальше бессмысленно.

— И ты не… — он глянул на ладонь князя, где ещё секунду назад плясал холодный огонь, — не обжёгся?

— Это пламя обжигает морозом и инеем, — сказал Радомыслов. — Я вовремя его «отпустил». Думаю, с этим заклятием справишься и ты. Близость твоего хрустального шара поможет тебе овладеть им. Для этого достаточно лишь с рвением представить искру, которой не может быть. Искру пламени, состоящую из абсолютного холода, явление, бросающее вызов законам всего сущего. Этот огонь можно бросить с руки, а можно обрушить с небес. Исполнение зависит от ситуации.

Маг взглянул на опустевшую кромку леса: там, где были разбойники, в воздухе ещё висела прозрачная зернистость — тончайшая пыль инея, мерцающая в звездном свете.

— С моей помощью ты бы мог овладеть множеством полезных практик. Летать, прятаться в зеркалах… Я всегда был силен в учении. Нести свет — наверное, в этом вся моя природа. Жаль, что времени на подготовку нет. Тебе лучше вернуться в крепость до того, как служивые узнают о бегстве, — прервал свои размышления князь.

Радомыслов отстегнул потёртую поясную суму, та бесшумно легла на снег, как послушный зверь, привыкший не шуметь. Металлическая пряжка едва звякнула — и князь вынул из нутра сумы плотно перевязанный холщовый свёрток.

Он развязал шнуры — быстро, уверенно, без лишних жестов — и развернул ткань. На ней, будто на скатерти полевого хирурга, лежали три диковинных дротика: короткие, почти медицинские иглы на тонких древках. Хвост каждого завершался толстым, округлым сосудом; жидкость внутри переливалась янтарём. Можно ли было называть эти сосуды ампулами? Вполне. Для собственного удобства Кипелов так и сделал.

Валерий сразу узнал их — точно таким же дротиком Радомыслов однажды уложил спать князя Воротынского — не ядом, а сонным снадобьем: «минут через сорок он проснётся, бодрый и отдохнувший», так и говорил князь тогда, бесстыже невозмутимо.

— Держи, — сказал Радомыслов и подал свёрток.

Валерий взял осторожно, бережно подхватив древко, как берут хрупкую детскую руку. Дротики слегка тянули ладонь вниз — стекло, дерево и металл, доля алхимии и доля ремесла. Янтарь в ампулах шевельнулся, будто живой.

— Не бойся, — усмехнулся князь, замечая предельную осторожность Кипелова. — Они прочнее, чем кажутся. Их не разобьёшь: стекло — особое, выплавленное для этого дела. Хоть по камню бей.

Он шагнул к коню — к такому же вороному, как у Кипелова, — снял с седла ещё одну, узкую, как футляр для скрипки, кожаную суму. Расстегнул, откинул клапан — и достал игрушку, ради которой многие мастера в Москве продали бы душу: миниатюрный арбалет.

Оружие смотрелось изящно. Невысокая стальная дуга, ложе из тёмного ореха, гладкое, как камень, отполированный ладонями; на ручке — костяные врезки, тонкий узор из звёзд и перьев. В передней части — крохотный прицел в обойме; на спуске — шёлковый ход, как у дорогого заморского механизма.

— Твоё, — просто сказал Радомыслов, вкладывая арбалет Валерию в руку. — Таких мало. Сложны и дороги в изготовлении — зато не ломаются и не подводят.

Валерий перевернул вещь и испробовал. Система подачи — под дротик, не под болт; ручка сидит в ладони как литая, спуск действительно «шёлк», даёт ровный, предсказуемый срыв. И всё это — в масштабе дорожного прибора, что прячут под кафтан или в суму.

— Прицел выверен, — предупредил Радомыслов, словно речь шла о лекарской операции. — Я надеюсь, ты умеешь стрелять. Дави спуск плавно, на выдохе. Не дёргай — промахнёшься.

— Стрелял, — ответил Валерий, коротко, без бравады. — По мишеням. Руки помнят.

Князь кивнул, будто поставив последнюю галочку в невидимой описи.

— У тебя три попытки, чтобы попасть в царя этим «противоядием» — произнёс он.

Слово «противоядие» прозвенело в морозном воздухе не громко, зато ясно. Валерий машинально глянул на янтарные ампулы.

— Больше трёх порций я быстро не приготовлю, — продолжил Радомыслов. — Ингредиенты редки, времени мало. Через месяц инфернальный недуг государя может стать необратимым.

— Понимаю, — сказал Валерий. — Сделаю всё, что смогу. От этого, похоже, зависит и моё возвращение домой.

— И ещё, — добавил Радомыслов, — Знай: упырь может говорить убедительно. Искренне. Он будет думать, что творит благо. Если захочешь поверить ему, хоть на миг — берегись. Помни, с кем ведёшь беседу. Нежить есть нежить. Даже если царь, будучи таким, захочет добра — добром это будет лишь поначалу, а затем извернётся во что-то жуткое. Не спорь с ним и не пытайся понять — действуй.

— Усвоил, — коротко ответил Валерий.

Они стояли рядом, как двое заговорщиков на дремучей окраине мира. Лес вокруг был тих, звёзды стыли морозным светом — будто сами были изо льда. Вороные кони дышали паром; трёпанные удила приглушённо звякали.

Радомыслов протянул руку. Пожатие было коротким, сухим, как реплика в воинском строю. Князь шагнул к своему коню; Валерий — к своему. Опальный маг сел в седло и сразу повёл коня на другой берег — совершенно бесшумно, как привыкшие растворяться люди его ремесла. Валерий оседлал своего временного скакуна, подтянул подпругу, взял повод в левую, правой погладил вороного по шее — тот мотнул головой, выдохнул паром и пошёл вперёд.

Склон набирал высоту медленно. Конь работал честно, пружинисто; Валерий дышал с ним в такт. В какой-то момент туман окончательно рассеялся. Кипелов поднял голову — и небо ударило красотой, к которой невозможно привыкнуть. Мерзлый хрусталь звёзд сиял: Большая Медведица зависла над тёмными елями, Орион стоял в полный рост, опершись на горизонт — никакого городского света, никакого зарева, только холодная геометрия вселенной, выточенная изо льда.

Сугробы, изрытые копытами и санными полозьями, проминались безропотно: дорога обратно обошлась без приключений — ни волков, ни лихих людей. Конь шёл без суеты. Вскоре Валерий вернулся на ямскую станцию, похлопал скакуна по влажной от пота шее, снял узду, вернул подпруги и — как водится — перегнулся через загородку:

— Целого вернул, спасибо.

Одноглазый ямщик, шмыгнув носом, сухо кивнул. На том и расстались.

До стен Александровской слободы он дошёл пешком, наметанным глазом выбирая тень. Сверху чернели стены, в прорезях бойниц дрожали огни. Впереди оставалось последнее испытание ночи: вернуться в пределы крепости.

Памятуя о своей удаче, Валерий осознал: действовать следовало в лоб. Уверенность — вот лучшая хитрость. Он знал это как артист. Если чему и научила сцена — будь то дворцы стадионов или душные клубы, — так умению выглядеть правым. Сцена признаёт лишь того, кто сам себя не оспаривает.

Он распрямил плечи, сбил снег ладонью с полы накидки, вышел из-под тени деревьев и бодрым, хозяйским шагом направился к воротам. Его голова держалась невозмутимо ровно, будто рядом шли слуги и оруженосцы.

Стража, сперва лениво приглядывавшаяся к тёмной фигуре у кромки света, вдруг узнала в ней известное лицо — и вытянулась. Факелы отражались в кольчугах, морщины на скулах легли в изумлённые складки.

— Стой! — опомнился, опередив товарищей, широколицый парень с белёсой полоской шрама через угол рта. — Куда это? Ты… тебе же окольничий, князь Бутурлин, строго-настрого запретил покидать пределы крепости!

Валерий остановился, посмотрел на стражника с выражением образцового, отеческого разочарования, как на провинившегося мальчишку: губы недовольно поджались, руки легли в бока, подбородок вскинулся.

— Так я уже за пределами крепости, — терпеливо растолковал он, почти по слогам. — Видишь? Вон стены, а вот я.

Шрамолицый моргнул, но умом ещё не поспел — и хорошо. Валерий не дал ему очухаться:

— И вовсе не «запретил», а устроил проверку, — отчётливо произнёс Кипелов, с лёгкой приправой снисходительного гнева. — Бутурлин велел мне испытать бдительность стражи. И не зря, между прочим. Я прошёл мимо вас, как ветер меж жердей, — и ни один глаз не дернулся! Вот я стою — снаружи! Значит что? Проморгали, проверку не прошли. Позорище, а не караульные.

Последнюю фразу он произнёс мягко, почти участливо. Это подействовало сильней окрика.

— Мы… мы, верно, к утру приморились… — пискнул второй, чуть моложе, с обожжённым подбородком. — На минутку… может, и вздремнули даже...

— На минутку, — эхом, с плохо скрытым ужасом повторил шрамолицый. — Ты… ты не взыщи, барин. Мы люди верные. Не губи, окольничему не докладывай.

— Ох, — в том самом отчитывающем тоне продолжал отыгрывать Валерий, — Какие разини стоят на страже царевой вотчины. Слепые! И это в такое сложное время! Темницы по вам плачут!

Стражники сжались, как мокрые рукавицы.

— Милости просим, барин, — заговорили они сразу, перебивая друг друга. — Не выдавай. Службу исправим, клянемся! Стоять будем, как вкопанные. Ни на миг не сомкнём глаз.

Валерий помедлил — ровно настолько, чтобы пауза перешла в воспитательную, — и качнул головой, будто нехотя уступая:

— Ладно. Стыдно — значит уже наказаны. Окольничего не потревожу. Но учтите: могу наведаться неожиданно, ночью. Проверю — спите ли, господа служилые. Второй раз позора не переживу.

— Слово даём! — с облегчением и ужасом одновременно заговорили стражники. — Клянёмся!

— Ладно уж, — отыгрывая отходчивость, махнул Кипелов. — Давайте, пускайте меня обратно.

Приказ прозвучал безупречно буднично. Стражники, словно их дёрнули за скрытую пружину, распахнули калитку в створе, один торопливо отступил, другой — подхватил факел, подсвечивая дорогу внутрь, — и, не сговариваясь, все вытянулись с тем жаром, что появляется у русской души сразу после прощения.

Внутри было темнее, чем снаружи: редкие огни, рассредоточенные и тусклые. Чтобы не попадаться другим дозорным, Валерий не пошёл по центральной улице, а нырнул в боковые переулки; туда, где снег утоптан узкими тропами, где окна смотрят тёмными щёлками, где ветки нависают сумрачными коронами. Он шёл не спеша, не дробя шагов, давая охране слышать ровный человеческий поступ — проходящий, свой, неинтересный.

Гостевые палаты встретили его теплотой печей и пряным запахом лампадного масла в коридорах. Зайдя в светлицу, Кипелов не стал раздеваться. Просто упал поперёк постели, как падают люди, которых доконала ночь, — и лежал, слушая, как сердце отбивает рёбра горячими ударами. Мысли, как воробьи, метались по тёмным углам — и сквозь всё это, как шёпот, тянулось сегодняшнее, главное.

Он поднял правую руку, вытянул указательный палец на уровень глаз и шёпотом произнёс:

— Пусть будет то, чего не может быть.

Валерий сосредоточился и представил: на кончике пальца должна вспыхнуть искра, сотканная из инея. Холодный огонь — невозможный, но пылающий, обязан появиться по его воле. В ту же секунду в поясной сумке задрожал хрустальный шар.

— Тише, — сказал Валерий, обращаясь к шару.

Кипелов выстроил в голове невиданную картинку: синеватую искру, в которой не жар, а морозный хруст; не угар, а пар инея; не копоть, а серебряный дым стужи.

Искорка возникла: крошечная, тщедушная, как пылинка. Она не жгла, а студила; от неё по коже пробежали мурашки, будто кто-то провёл ледяной веточкой. Шар в сумке завибрировал сильнее.

Едва увидев искру, Кипелов сразу отпустил внимание — как сжатую губку из рук. Мысленная картинка рассыпалась; искра, обиженно пискнув синеватым светом, погасла, не успев по-настоящему сильно вспыхнуть. Шар утих. Валерий ещё секунду лежал, чувствуя прилив адреналина. Потом усмехнулся — коротко, без звука.

Теперь он знал, что тоже так может. И это умение ему пригодится.

С момента вылазки за пределы крепости прошло две ночи.

Погода упорно держалась ясной, как будто небеса, отмытые до синевы, окончательно успокоились и решили больше не дарить ни снегопада, ни злой бури. Для охоты упыря ясная ночь была дурной средой — слишком много лунного света, слишком мало тёмных укрытий. Однако временное затишье тревожило Кипелова сильнее самого свирепого бурана. Новых жертв, слава Богу, не появлялось, но разве это повод для успокоения? В какой миг вампир сорвётся с цепи собственного воздержания? А если ясная погода будет ещё неделю — рискнёт ли царь, презрев маскировку, в открытую тронуться на промысел при белом, как кость, лунном свете?

С наступлением очередного вечера эти тревожные мысли вытолкали Валерия на узкое смотровое гнездо под шпилем гостевых палат — площадку, где ветер, как рассыльный, приносил невнятные вести со всех четырёх сторон света.

Даже в ясную ночь с подобной высоты рассмотреть можно было обидно мало: факельные точки, чёрные проёмы переулков, блеск слюдяных окон — и не более. К счастью, у Валерия имелся верный соратник: хрустальный шар — круглый, как капля застуженной воды, тяжёлый, как чужой секрет.

Он снова поднёс шар к глазам, повернул — ловя нужный угол — и посмотрел на город сквозь холодную толщу хрусталя.

Валерий шёпотом произнёс заклинание:

— Ясный взор.

На этот раз шар не стал противиться, как было в прошлый раз. Слова легли на него, словно печать на сургуч, — и тотчас послушно растаяли. Мир по ту сторону хрусталя окрасился густыми фиолетовыми контрастами: чёрное просело в бездны, светлое вспухло, как снег при нажиме сапога; уличные линии, крыши, лестницы — всё проступило в подробностях, будто на рентгеновском снимке неведомого каменного организма.

Лишь царский дворец, как и прежде, остался темным пульсирующим пятном на этой яркой скатерти. Ясный взор ломился в его стены, как в запертый сундук, и столь же бесславно откатывался: дворец не пускал.

Валерий опёрся локтями о шершавый деревянный подоконник смотрового окна и начал ждать.

Он подозревал: в ясные ночи упырь действует тоньше. Не как зверь — как вор, с мягким шагом, с терпением. Каким образом — Валерий не ведал; догадок не хватало, известий о новых жертвах не поступало. Было лишь упругое чутьё, холодная логика и простое знание природы голода: дикий зверь может какое-то время притворяться безобидным, но рано или поздно не устоит.

Ближе к полуночи ожидание окупилось. Из темнеющего пятна царского дворца отделилась фигурка и двинулась к воротам. Шар, будто догадавшись о желании хозяина, сам приблизил вид: шаги, складки одежды, даже пар изо рта — всё стало рядом.

Царь Иван Васильевич покинул дворец.

Но — и вот ещё одна странность — не скрытно по отвесной стене, как прежде, а вполне по-людски: через парадный вход, да ещё и в сопровождении четырёх стрельцов-охранников. Вид будничный, почти неприлично обыкновенный — если забыть, что на дворе полночь.

Валерий напряг взор, и усилие воли толкнуло картину ещё ближе. Теперь было видно: государь идёт ровно, не спеша, глаза — в землю, будто считает промерзшие доски мостовой. Охрана держит шаг позади, придерживая пояса и стараясь не лязгать железом.

Они прошли ниже по улице, и, поравнявшись с колокольней Распятской церкви, повернули к богатому терему, что прятался вблизи под низкой крышей, отягощённой резьбой. Терем дышал достатком: расписные наличники, широкие сенцы, большие окна из мусковита — но главное, у крыльца стояли два стражника, кутаясь в мех. Внутри, значит, покои кого-то непростого.

Поравнявшись со стражей, царь сделал небрежный жест ладонью — сопровождающие стрельцы тотчас развернулись и отправились назад. Иван Васильевич один поднялся по деревянным ступеням, после чего вошёл в темноту сеней.

Валерий, прикусив губу, вгляделся в терем и мысленно велел шару убрать преграды. Тот подчинился. Стены стали прозрачны, как лёд на колодезной воде; угол, проход, опочивальня — всё возникло близко, будто он стоял рядом.

Царь прошёл бесшумно, медленно. Узкий тёмный коридор поглотил его на миг, затем распахнулась внутренняя дверь, и он оказался в опочивальне, где тоже не было света. Там, в глубине, угадывалась кровать, закрытая лёгким, почти невесомым балдахином.

Сквозь ясный взор хрустального шара Валерий видел царя так чётко, будто мог дотянуться рукой: тот стоял у изголовья, чуть наклонив голову, — неподвижный, как статуя на постаменте. Ни жеста, ни шороха. Лишь пальцы руки время от времени едва заметно сжимались — так человек мерит терпение.

Казалось, он застыл и прислушивается. Он явно не решался откинуть тонкую ткань балдахина, будто сопротивляясь собственным желаниям. Всё застыло. Лунный свет неподвижно светил из рельефных слюдяных окон. Глубокие тени. Абсолютная тишина.

Валерий услышал собственную кровь в висках — неторопливую, упорную. Он поддал шару ещё каплю воли. Тот отозвался: фактура балдахина стала различима, узор на вышивке вспух, проявился, будто на ощупь. Ткань дрогнула — от сквозняка ли, от нетерпения ли — и через прозрачную, как небо, завесу показалось бледное мерцание лица спящей. Всего миг — и вновь тень.

Царь не пошевелился.

Тишина стояла такая, что в ней можно было различить, как стареет дом. Где-то вдали отозвалась мышиная возня, дерево вздохнуло в стыке, на улице щёлкнула сосулька. А у кровати — полная неподвижность, какая бывает у кладбищенского гранита.

«В какой момент он перестанет себя сдерживать?» — подумал Валерий, и мысль эта прозвучала неожиданно хладнокровно. Ясная ночь — худший союзник чудовищу, но лучший — человеку, который хочет его поймать. И всё-таки дрожь вдоль позвоночника живо напомнила: охотник, заглядывающий в пасть зверя, сам рискует стать его ужином.

Шар хранил послушание. Валерий терпеливо наблюдал. Он знал цену ожиданию: оно — половина всякой охоты.

На какой-то миг Валерию показалось, что время не идёт. Немая сцена тянулась, как долгая пауза перед взмахом дирижёрской палочки. В шаре — всё та же комната, всё тот же неподвижный силуэт под балдахином. Колкая мысль жалом тронула мозг: а не «повисла» ли картинка, не потеряла ли она связь с реальностью? Он уже приготовился отвести взгляд — и в ту же секунду изображение едва заметно изменилось.

Царь шевельнулся. Сделал это медленно, бережно, как человек, которому дорого каждое движение вблизи хрупкого предмета. Ладонью, уверенной и странно ласковой, он отодвинул край невесомого балдахина. Ткань чуть шуршала — шар передавал этот звук с легким эхом.

Под балдахином открылась богатая постель. На подушках — девушка, юная, тонкая, под тяжёлым парчовым покрывалом. Гладкая кожа, чёрные волосы, восточная, нерусская красота. В окно сочился узкий луч лунного света; он ложился на её висок и ключицу, будто подчеркивая свежесть лица и стройную линию шеи.

Валерий заметил, как меняется царское лицо. Это было не просто внимание — восхищение, в котором читалась тень поклонения. Иван Васильевич провёл ладонью по её волосам — не спеша, расправляя густые пряди, как расправляют сбившуюся кисть шёлка на бесценном ковре.

Девичий сон оказался чуток. Веки дрогнули, раскрыв большие тёмные глаза. Она вздрогнула при виде царя, губы едва заметно шевельнулись. Но взгляд почти тотчас потускнел, сделался пустым, как у человека, который смотрит сквозь собеседника на далёкие горы.

Царь смотрел в ответ пристально, гипнотизирующе — и в этом взгляде проступало чужое, хищное. Сущность, которую Валерий уже научился различать, отступала от человеческой меры: воля девушки, казалось, рассыпалась, тело её не решалось даже вздохнуть поглубже.

Тень царя скользнула и накрыла её. Дальше всё произошло почти беззвучно. Он припал к шее — именно так, как припадают к сосуду с редким зельем. Осторожно, точно дозируя, как опытный врач дозирует настойку: ни каплей больше, чем нужно.

Кипелов всё видел — и не мог отвести глаз. Сцена длилась меньше минуты. «Ужин» был скор и бесшумен. Царь отпрянул, и всё же в этом движении не было хищной резкости — одна лишь сосредоточенность.

Из-под монарших одежд выскользнул расшитый платок. Царь бережно промокнул следы на девичьей шее, затем коснулся им собственных губ. Вскоре платок вновь исчез в складках одежды.

Царь задержался на мгновение: посмотрел на девушку — взглядом, где смешались собственник и поклонник, — и двинулся к выходу. У дверей стражник сказал что-то, вероятно, вызвался проводить до дворца. Царь отмахнулся от него: дескать, дорогу знаю. И ушёл один.

Валерий вернул взгляд к терему. Девушка, казалось, снова спала спокойно; дыхание было — едва заметное движение под парчой.

Кипелов повёл ясный взор дальше — в задние помещения. Окна. Все довольно высоко, но не так, чтобы было невозможно взобраться: декоративная завалинка, опоясывающая терем, образовывала удобный выступ для ноги и руки. Валерий приблизил взор, как только мог и присмотрелся к дальнему ряду: заперты, заперты, заперты… одно — нет. Ставни прикрыты, а щеколда не вставлена.

Валерий осторожно отвёл взгляд вбок — связь с шаром оборвалась, как тонкая струна. Он, не глядя, опустил тяжёлый предмет обратно в поясную сумку. В комнате стало ощутимо тише.

Теперь картина складывалась. В те ночи, когда чистое небо не даёт хищнику охотиться на воле, он насыщается иначе — пьёт кровь этой девушки. Не жадно, малыми порциями, как пьёт запасливый хозяин из кувшина, зная, что чистой воды должно хватить на всю неделю.

И главное — не убивает. По тому, как бережно был поднят балдахин, как аккуратно вытерты следы, как была отвержена охрана у дверей, читалась простая человеческая привязанность. Девица — мила ему. И он не хочет её гибели.

Осталось понять только одно: визиты царя в этот терем регулярны? Происходят ли они каждую ночь? Или у Ивана Васильевича есть разные «тихие жертвы»? Это предстояло выяснить.

Валерий сидел неподвижно, пока сердце не вернулось к обычному ходу. Потом поднялся, снова повернулся к смотровому окну, будто проверяя: не принесла ли ночь ещё какую-нибудь подсказку. Ночь молчала. Но ответ у него уже был — краткий, простой как три копейки: незапертое окно и узкий выступ завалинки.

 

Наутро мороз лёг на Москву тонкой кисеёй, словно кто-то заботливо положил на крышу каждого дома снежную салфетку. В воротах княжеских палат прохрипел сторож, натягивая рукавицы, и оттуда же, как стрела, вылетел худощавый гонец в сером армяке. Лёгкие сапоги бесшумно отсекали хрусткий наст. Валерий, уже успевший проложить себе тропку к ближайшему кабаку, где на рассвете парила каша и шипел сбитень, узнал ловкую фигуру издалека.

— Лёгок на помине, — обронил он вполголоса.

Лукий тоже заметил его сразу — задорные глаза весело прищурились, и он, не снижая шага, подлетел, поклонился и сообщил:

— Ох, сударь, тебя-то и ищу. Мой отгул на излёте и пить уже нету мочи. Да и с утра это как-то некрасиво, право слово. Может хоть ты расскажешь чего нового, разбавишь скуку? Сдвинулось ли наше тёмное дельце с мёртвой точки?

— Раз уж мы оба на ногах, составишь компанию к завтраку? — уклончиво, но беззлобно ответил Валерий.

— Коли угощаешь — отчего ж нет, — охотно кивнул гонец — И сбитня бы… горло согреть хочется.

Они свернули к кабаку у Распятской колокольни — в этой части крепости деревянные дворы тесно липли к забелённым храмовым стенам. Внутри их встретил запах каши, копчёной рыбы, кислой капусты и тёплой смолы свежезаткнутых щелей. Валерий кинул на стол пару монет из княжьего кошеля — такие жесты решали тут все заботы, — и, когда им принесли глиняные миски, как будто между прочим спросил:

— Скажи, Лукий, а чей это терем — у самой колокольни, резной весь такой, расписной, словно пряник? Глаз радует необычайно.

Лукий, хлебнув сбитня, загорелся.

— Ох, терем тот — не простой, государев. Точнее — царицын. Покои самой царицы Марьи. — Он даже пальцем показал в сторону окна, будто там, за запотевшей слюдой, можно увидеть хоть что-то. — Красота неземная! И рез, и подзоры — всё тонко, всё ладно.

— Изящен, — подтвердил Валерий, вспомнив, как фасад переливался на морозном солнце. — Резьба будто кружево. А наличники! Какие наличники!

Гонец закивал.

— Царица Марья, государыня наша, — продолжал он с охотой, — самая красивая из дочерей кабардинского князя Темрюка Идаровича, а может, и во всей Кабарде краше не сыскать. Резвая девица, сызмальства мужским наукам учёная. Как сядет на коня — соколом летит, стрелой бьёт так, что из поленьев щепки вылетают. Да и словом остра. Упаси Бог под горячую руку попасться — матернёт так ладно, что всякому боярину срам да наука.

Он хохотнул, но тут же перешёл на доверительный полутон:

— Только вот каменный дворец ей не по нутру пришёлся. В камне-то стужа стоит даже в печном духу. А царица к дереву привычна: у Темрюка терема были — брёвна тёплые, вяз смолистый… Ну, сам понимаешь, делать нечего: Государь, любимый её муж, решил угодить молодой царице: велел возвести ей отдельные покои деревянные. С тех пор в них и обитает.

— Угодил, — отозвался Валерий, — и угодил со вкусом. Резьба местами — будто морозный узор. Редкая работа.

— Ох, сударь, — Лукий заулыбался ещё шире, — брак этот всем по душе. Он государя нашего смягчил. После смерти светлейшей царицы Анастасии царь очень ожесточился. А как Марью взял — будто рана заживать стала. Молвит с лаской, да и грозу в глазах реже держит. Любо посмотреть! Эх, если бы не недуг этот его упырьский...

Он сказал это и тут же, будто запнувшись, настороженно зыркнул на Валерия. Ресницы дрогнули, голос стал суше:

— Только вот… по какой такой нужде расспрашиваешь про терем, а? Не к добру люди без повода терема считают. — И, не дождавшись ответа, добавил с обидчивой прямотой: — Коли есть тебе что поведать — поведай. Я человек верный, доверия заслужил.

Валерий положил ложку, медленно, как тяжёлый щит. Горло сдавила та особая тяжесть, в которой и ответственность, и страх не за себя.

— Ты прав, — мягко сказал он. — Заслужил. Слушай же.

Он наклонился — кабацкий шум будто отступил, оставив их двоих на островке шёпота — и Валерий во всех подробностях рассказал гонцу события минувшей ночи.

Лукий словно растаял лицом: веселье смыло, губы посерели.

— Господи… — выдохнул он и опустил глаза. — Тёмный недуг царя губит столь прекрасную девицу. Говорят, в последние недели ей нездоровится. Редко выходит гулять. Смотрит с крыльца — и назад. Как бы не иссушил государь её до смерти... Вся слобода от неё очей отвести не может. Да что там слобода! Вся Москва! Живчик она, горячих кровей, не чета разнеженным барышням. Даже слуг редко пользует, всё сама, всё сама. Царь души в ней не чает. И вряд ли сможет пережить ещё одну потерю, не сойдя с ума. Особенно, если сам будет виноват в её погибели.

— Она явно не по своей воле подставляет ему шею для укуса, — констатировал Кипелов. — Иван Васильевич, вместе с недугом, обрёл... особый взгляд. Он дурманит им, лишает воли. Марья может даже не знать, что кто-то по ночам пьёт её кровь.

Валерий сделал паузу. Он чуть отвёл взгляд к затуманенному стеклу — туда, где белёсый день едва угадывался за слоем слюды — и вернулся глазами к Лукию. Посмотрел на него прямо, пронзительно:

— Как думаешь… любит ли царица его по-настоящему?

— Так и есть, — ответил Лукий сразу, будто вопрос был давно решён и положен в сундук с надписью «очевидное». — Между государем и государыней связь крепкая. Это видно всем, у кого глаза не для красоты. Он к ней ходит не из придворной надобности, а как человек, ищущий тепла. И она — к нему сердцем тянется. Это тебе не показуха, не придворное благолепие. Это настоящее. Такое сразу заметно. Да и весь этот резной терем — он ведь для неё, по любви построен, чтобы ей было не в каменном холоде жить, а в тепле привычном.

Валерий кивнул — медленно, обдумывая каждое слово.

— Если так, — произнёс он, — значит Марья может помочь излечить своего любимого мужа. Нужно только… — он на миг замялся, словно прикидывая в уме траектории, расстояния и тугость спуска, — незаметно проникнуть в терем. Там всё и решать.

— А отчего бы тебе просто не выстрелить в царя противоядием с расстояния? — осторожно подал мысль Лукий, будто подносил хрупкий сосуд. — У тебя ведь теперь хороший арбалет. Выбрал бы удобное место где-нибудь вдалеке… и попытал удачу.

Слова его прозвучали почти буднично — так, словно речь шла о ловле тетерева на опушке, а не о выстреле в саму ось истории. Валерий помолчал. Пальцы машинально проверили край кожаной сумы, где покоился грозный прибор — изящный, на редкость ладный арбалет, с шёлковым ходом спуска и миниатюрным прицелом под тонкий дротик; искусная игрушка, ради которой московские мастера не постыдились бы торговаться с совестью. Но игрушка, у которой есть пределы.

— Я и без того слишком сильно испытывал удачу. — сказал он наконец. — Арбалет — штука ловкая, спору нет, но не настолько точная, чтобы на дальнем ходу попасть в цель величиной с человека. Да ещё когда цель — настороженный монарх, окружённый охраной. Ампул мало. Цена промаха — моя собственная жизнь, а может, и больше, если от неудачи пошатнётся всё, что мы тут пытаемся удержать.

Он перевёл дух и продолжил ещё тише:

— Другое дело — терем. Внутри женских покоев не ставят караул, комнаты в тереме довольно тесные, нет простора для скорости упыря. Там можно подойти на выверенную дистанцию и сделать один, но верный выстрел…

 

С наступлением ночи Валерий вновь поднялся на тесное смотровое гнездо под шпилем гостевых палат. Деревянный люк жалобно проскрипел, когда он втянулся в крохотную, пахнущую пылью комнатку. Мысль была простая: проверить регулярность царской привычки. Если вчерашний визит не случайность, а режим, тогда пора перестать быть зрителем и стать тем, кто двигает занавес.

Он снова произнес заветные слова и хрусталь моментально наполнился фиолетовым свечением. В его глубине, как на замёрзшем пруду, проступили знакомые дорожки Александровской слободы. Валерий сдвинул шар так, чтобы отблеск не подал наружу знак, и уставился в хрустальную толщу.

Примерно к полуночи, как и ранее, двери дворца распахнулись. Сначала вышла тень, потом тень обрела массу: широкие плечи под шубой, надменная осанка монарха.

Царь двинулся к терему. Стрельцы шли за ним с двух сторон, почти синхронно. У крыльца, будто вспоминая реплику из пьесы, государь на миг остановился и лениво махнул рукой: отпустил. Охрана послушно растворилась. И опять — повторение: дверь, коридор, опочивальня царицы.

Валерий отвел взгляд на дальние окна — одно из них по-прежнему было лишено щеколды. Всё, что нужно он узнал и не стал досматривать сцену кровавого ужина. У него получилось убедился в том, что Иван Васильевич ходит питаться к одной и той же жертве. И теперь он сможет подготовить засаду.

Днём Валерий занимался тем, чем занимаются люди, обречённые на риск: нервно шагал по своей светлице, в который раз взвешивая в голове детали предстоящей миссии. На столе, где утром лежала хлебная корка и кувшин с водой, теперь были разложены предметы куда более грозного назначения: миниатюрный арбалет, меч, пистоль, хрустальный шар, и те самые заветные дротики с прозрачными ампулами на хвостах.

Мысли бурлили, давили на виски, заставляя снова и снова прогонять через разум всевозможные варианты осуществления задуманного. Казалось, сознание повторяло одно и тоже, пытаясь найти слабые места, сложить разрозненный пазл.

— Итак, подытожим, — тихо произнёс Кипелов и уселся за стол, полностью погрузившись в себя.

Его главный козырь — это знание, что одно из задних окон терема было не заперто, а лишь плотно притянуто. Щеколда отсутствовала: он убедился в этом дважды.

За теремом тянулся узкий переулок — будто тонкий ножевой порез, пахнущий сырой щепой. По словам Лукия, караульных сзади не ставили: было слишком тесно, да и незачем. Глухие дубовые ставни, запертые изнутри, лишали шансов любого вора — слишком высоко для успешного взлома. Разумеется, если не знать один нюанс, известный Валерию.

Однако всё было не так просто. Караулы курсировали по крепости с завидной усердностью — то исчезали за воротцами, то вновь возникали под арками, оставляя в воздухе лязг тяжелых каблуков и глухой, медный голос кольчуги. Главное — не нарваться.

Обнадеживало то, что ночью в таких закоулках не жгли света: факелы держали у больших парадных, чтоб всякий видел власть и величие, а у задних стен предпочитали темноту — она дешевле, надёжнее и хорошо скрывала ветхость хозяйственных построек.

Нервно взглянув на дверь, подпертую лавкой, Кипелов проверил спуск арбалета, взвёл тетиву и вставил один из трёх драгоценных дротиков Радомыслова. Дротик ладно лёг в желобок, будто всегда там и лежал, после чего оружие вернулось в сумку.

Мысли вернулись к словам опального князя, который совсем недавно успокоил его тем, что новообращённый вампир не помнит ночную охоту. Мол, разум кровопийцы в такие ночи охвачен буйством крови, и наутро в его памяти почти ничего не остаётся.

Валерий понимал, что эти слова касались именно охоты, когда вампир преследует и настигает свою жертву во тьме. В такой ситуации, судя по всему, он следует неким инфернальным инстинктам, ведёт себя как дикий зверь. Но работает ли это если вампир не может свободно охотиться из-за ясной погоды? Увы. В такие ночи Валерий наблюдал нечто иное, более сложное: тварь, в чьих глазах попеременно вспыхивали хищник и человек.

Разве может зверь, покорённый жаждой, сдержать себя у ложа юной царицы? Разве может не растерзать? А он — медлил, глядел с обожанием, будто бы пытался устоять, не дать позволить себе коснуться её.

Значит, помнил, значит, управлял собой, значит, был почти в здравом уме… Почти человеком. Из этого вытекало, разумеется, только одно: попытка излечить — единственная. Если царь удержит рассудок этой ночью, он запомнит и выстрел, и руку, что выпустила дротик. Запомнит Валерия — того, кто знает его тайну. Ошибаться нельзя: новой попытки не будет. Тревожило и другое: с каждой ночью Иван Васильевич всё ближе подходил к полному, необратимому превращению в кровопийцу. Совсем скоро его инфернальная мощь соединится с холодным рассудком, действуя как единое целое. Ни забытья, ни безумного «буйства крови» — больше не будет.

Осознавая это, Валерий хотел расправиться с вампиром именно в ясную ночь. Терем, куда царь наведывался, когда не мог охотиться открыто, подходил для засады почти идеально.

Кипелов усмехнулся, вспомнив предложение Лукия стрелять с безопасного расстояния. Видимо, откуда-то с далёкой крыши, и, разумеется, без всякой оптики. Безусловно, Валерий продолжал верить в удачу, которую даровали ему реки времён. Но не настолько. Между слепой верой в своё везение и безрассудной глупостью граница была тоньше волоса. Кипелов не хотел её переступать.

Он беспокоился далеко не только из-за меткости выстрела и силы вампира: пробравшись в терем, можно случайно разбудить царицу. Знает ли она о необычных ночных визитах своего мужа? Помнит ли их — или разум её окутан гипнотической властью упыря? И самое главное — поверит ли она чужаку, пришедшему спасти её?

Кипелов надеялся, что поверит. В конце концов, это было и в её интересах — не быть выпитой до последней капли в ту ночь, когда небесная милость вдруг изменит. Здесь Валерий позволял себе положиться на то самое сверхъестественное везение, что не раз служило ему мостом через пропасть. К тому же он умел говорить с женщинами — и быть ими услышанным.

Тем не менее, контакт с Марьей казался слишком рискованной затеей, которую он оставлял на самый крайний случай. Царица могла запаниковать и поднять тревогу. Именно поэтому Кипелов надеялся обойтись без лишних проблем. При наилучшем раскладе миссия представлялась ему так: тихо залезть в терем, затаиться в темноте, и совершить выстрел, когда Иван IV появится в дверях опочивальни.

Что потом? Пока никто не опомнился, Валерий планировал бежать через то же окно, к близлежащей коновязи. Затем галопом ринуться к воротам крепости, парализовать стражников холодным огнём, и покинуть Александровскую слободу. Самое главное, чтобы такую прыть выдержало сердце.

Валерий отвёл взгляд от дротиков и подошёл к оконцам. За тонкой чешуёй слюды вечер густел, словно кто-то неумолимо подмешивал в голубую краску чёрные чернила. Наступала ночь.

Валерию предстояло закончить своё дело в одиночку. Ещё днём он попросил Лукия не вмешиваться, так как нести ответственность за жизнь юноши ему не хотелось. Далеко не факт, что благосклонность «рек» распространялась и на помощников Валерия. Казалось, что Лукий это понял и принял. От Кипелова ему оставалось лишь одно поручение — вечером привязать коня у ближайшей к терему коновязи.

Кипелов выждал ещё час — пока темнота не сделалась честной, без вечерних оттенков. Собрал всё необходимое, закрыл за собой двери светлицы, проверил ножны, закрепил на боку ту самую сумку и вышел.

Медленно, не привлекая лишнего внимания, переулками он двинулся к терему царицы Марьи. Тишина здесь умела быть осязаемой: ложилась на плечи, как кошма, и держала, пока не чихнёшь, не споткнёшься, не издашь звук. В абсолютном безмолвии было слышно, как далеко за стенами выли волки — отрывисто, тревожно, вразнобой.

Валерий двигался, то и дело оглядываясь на мерцающие пятна света от патрулей. Высокая зубчатая стена служила ему главным ориентиром в тесном переплетении переулков. Дважды ему пришлось затаиться между лачугами, пропуская стрельцов: сначала — двоих болтливых, затем — одного молчаливого с факелом. Его свет скользнул по Валерию, но вскоре отвлёкся на мяукавшую где-то вдали кошку — возможно, именно она и спасла всё предприятие.

Вскоре он достиг узкого переулка за теремом. Окно — то самое — глядело сверху с равнодушием слепого глаза.

Валерий оглянулся — никого. Двор безмолвствовал.

Кипелов вынул из поясной сумки хрустальный шар, прикрыл его ладонью — так меньше отблесков — и шепнул:

— Ясный взор.

Фиолетовая искорка боднула стеклянную толщу и растворилась: Через шар дом показался не домом, а сложной шкатулкой без крышки: стены потеряли плоть, распались на слои смолы и древесных жил, уступив место зримой пустоте.

Кипелов медленно поводил шаром. Везде пусто. Лишь в спальне — высокое изголовье, лёгкий балдахин и тихое дыхание: царица уже легла. То, что Марья не любила часто пользоваться слугами, оказалось правдой. На ночь в тереме ни осталось никого, кроме неё. К тому же в тёмное время суток женские покои всегда оставались без караула — приличия важнее тревог, охрана несла пост только у парадного.

Валерий отвёл взгляд, шар погас и лёг обратно в сумку.

Кипелов поставил ногу на высокую завалинку, ощутил под подошвой ледяной, но цепкий накат снега, затем крепко взялся левой рукой за рельефную боковую причелину. Дубовые завитки под пальцами оказались шершавыми — чувствовалось, что резчик гнал срок, но сработал добросовестно.

Собравшись с силами, Валерий нашёл носком первый уступ между брёвнами, подтянулся, ухватился за полотенце наличника — широкую резную ленту с вырезанными цветами и птицами. Ещё два коротких рывка — два уступа, занесённые снегом, — и он оказался перед нужным окном.

Крепко держась левой за полотенце наличника и упираясь ногами в межбревенный выступ, Валерий правой рукой потянулся к ставням. Те сидели плотно, будто и впрямь запертые. Он поддел пальцами кромку, боясь выдать себя дрожанием промерзшего дерева — скрип в такой тишине равен набату. Пот катился по лбу градом, несмотря на стужу; отдельные капли, срываясь, скатывались по щеке, мгновенно застывали и будто впивались холодной льдинкой.

Кипелов знал: щеколды с обратной стороны нет, нужно только немного терпения. Вскоре удалось подвинуть одну створку — сантиметр, другой. Туго, но послушно.

Ещё мгновение — и ставни уступили, распахнулись тихо, без единого звука. К счастью, терем был новым; смола ещё пахла прошлым летом, петли ещё не знали старческого нытья.

Оставалось слюдяное окно. Валерий поддел тонкую рамку, осторожно отжал. Слои слюды дрогнули, как замёрзшая лягушачья шкурка, но выдержали; створка легонько выдохнула домашним теплом. Путь был открыт.

Он ещё раз оглянулся на проулок. Никого.

Валерий подтянулся и перелез через деревянный карниз. Пальцы на мгновение потеряли хватку, но ноги смогли найти опору — и он мягко скользнул внутрь. Почти абсолютная тьма встретила его как хозяйка, привыкшая к незваным гостям: без визга, но с холодным интересом.

Он остановился, считая удары собственного сердца. Гулкий, слишком громкий барабан в груди хотелось прикрыть ладонью. «Тише, — мысленно велел он себе, — тише».

Черты помещения вскоре проступили — как фото, проявленное в слабом растворе. Узкая задняя комнатка: низкая лавка, крючья для верхней одежды, сундук с перекосившейся крышкой. Комнату берегли под прислугу — тесно, экономно, функционально.

Он ступал так, будто пол был тонким льдом. Память держала перед глазами условную карту: вот эта стенка — на ней тябло; вот ниша, где висела лампада; дальше — узкий поворот, и за ним — просторная комната. Всё это он видел в шаре — но шар показывал без скрипов, без сквозняков, без густых теней, без тяжёлого запаха смолы и благовоний.

Валерий замер у косяка и выскользнул в проход.

Он покинул заднюю комнату, прошёл ещё одну — пустую, не прогретую, — и вышел к арке. Сквозь неё виднелся край балдахина — тонкий, бледный, с серебряной бахромой, что мерцала от лунного света, проливавшегося в высокое окно. Кровать царицы Марьи угадывалась скорее по тени, чем по форме: вытянутый прямоугольник темноты, над ним — купол ткани.

До бесшумного шага вампира Кипелову было далеко — он это знал и злился на собственные колени, привыкшие к сцене, а не к тихим вылазкам. Но пока выходило терпимо: доски не стонали, ковёр глушил звуки, дыхание держалось в узде.

Он взял левее — туда, где темнела низкая тумба. С этой точки открывался нужный ему вид: сама спальня и тот самый коридор, через который в последние ночи заходил государь.

Ещё два шага — и Кипелов почти достиг угла, удобного, как специально вымеренного под засаду. И тут сапог нащупал нечто низкое, покатое — массивный бордюр у основания тумбы. Удар вышел не сильным, едва касательным, но в стерильной тишине он показался слишком громким.

Кипелов окаменел. Внутри всё сжалось, как у дичи, что попала в капкан. Прислушался: тишина. Всё по-прежнему.

Он снова двинулся — медленней, чем раньше, будто пробирался через воду. Ещё шаг, ещё. Нужный угол был уже на расстоянии руки, и оттуда открывался прямой, открытый, почти неприличный вид на ложе царицы.

И в этот момент возле уха Кипелова что-то прошипело, вспороло воздух и коротко, уверенно вонзилось в стену.

Валерий рывком повернул голову. Из резной обшивки торчал миниатюрный кинжал — узкий, как игла, с узором на гарде. Он прошёл в сантиметре от его уха, оставив после себя звенящий отзвук.

Кипелов резко — уже без всякой осторожности — перевёл взгляд к ложу. В лунном свете на миг мелькнуло лицо — бледное, испуганное: сжатые губы, блеск расширенных зрачков. И тут же — всплеск ткани: балдахин опал, скрыв царицу.

Валерий сорвался с места. Доски вздохнули. Разбросав остатки осторожности, он достиг кровати и заговорил, обгоняя собственные мысли. Его слова летели, толкались, но каждое старалось попасть в цель. Это была отчаянная и глупая попытка спасти положение:

— Государыня, ради Бога — не кричите! Вам грозит опасность! Прошу — ни звука. Стража всё испортит!

Он обеими руками откинул края балдахина. Ткань зашуршала, как сушёная трава. На постели лежала девушка — свернувшись, как ребёнок, лицом к коленям, пальцами вцепившись в край покрывала.

— Я… не могу… — голос у неё был осипший, матовый, тихий и почти без воздуха. — Кричать — не могу. — Она болезненно сглотнула. — Будто последние силы ушли на этот бросок. Какая была малость, да и та ушла. Я поздно услышала твои шаги… я промахнулась, — едва слышно добавила она, не отрывая лица от складок ткани.

— Как ты себя чувствуешь, государыня? — стараясь понять сбивчивый шепот царицы, растерянно вопросил Кипелов.

— Меня одолевает хворь, — слабо ответила царица Марья. — И если ты пришёл убивать, то дерзай, самое время. Мне дурнее с каждым днём. Лучше честный удар клинка чем мучительное увядание. Я не буду кричать… не могу… Быть может, сам ангел смерти сжалился и послал тебя.

В тихой болезненной речи царицы чувствовалась гордость и достоинство перед неминуемым. Казалось, она свыклась с судьбой и не желала оттягивать неизбежное. Тем не менее, у Кипелова было стойкое ощущение, что Марья ничего не знала о причине своего недуга.

— Я не собираюсь убивать тебя, — мягко сказал Валерий. — Я бью челом, государыне царице и великой княгине нашей Марье, милостивой государыне. Прошу простить за столь бесцеремонный визит, но дело не терпит чужих ушей. Так вышло, что мне довелось оказаться здесь из-за поручения окольничего Бутурлина. Нам всем грозит большая опасность. Я знаю причину твоей хвори, и смогу сделать так, чтобы ты пошла на поправку. Но… но ты должна меня выслушать.

Царица отпустила край покрывала и недоверчиво взглянула на Валерия, возвышавшегося над её кроватью.

— Говори же… — с видимым усилием прошептала она. — Готова ухватиться хоть за самую тонкую соломинку… только бы соломинка та и вправду была.

— Вероятно, ты слышала об упыре, который бесчинствует на улицах Александровской слободы в безлунные ночи.

— Да… мне рассказывали, — отозвалась царица.

— Не буду вдаваться в подробности, но так вышло, что в ясную погоду упырь не охотится, а приходит к тебе. Он питается твоей кровью.

— Нелепица какая-то… Сего быть не могло… Сон у меня чуток — я бы непременно услышала, — тяжело выдохнула Марья.

— Всё сложно. Упырь дурманит взглядом. Если не веришь мне, то дотронься до собственной шеи. Слева, возле предплечья.

Царица медленно дотянулась до своей шеи и Валерий увидел, как округлились её глаза. Марья почувствовала отметины от клыков. Она хотела что-то сказать, потом помедлила, но в итоге собралась с мыслями и неспешно подобрала нужные слова:

— В последние ночи видится мне один и тот же смутный сон. Будто бы царская охота в день зимний, пасмурный и студёный… Я еду верхом на своём коне, рядом со мною — мой Иван, весело гарцует, а позади нас — свита государева… Мы гоним дичь, и ход коней всё стремительнее, ветер свищет в ушах, и мы с Иваном смеёмся… Но вскоре теряю я его из виду. Сумерки сгущаются, и вдруг постигаю — заблудилась я. Кругом — лес безмолвный, а над ним — луна полная, как стужей вырезана, в чернеющем небе…

Царица сделала паузу и с усилием втянула воздух. Её взгляд ушёл куда-то далеко, за неведомые горизонты, как у человека, впадающего в транс:

— Скачу я… скачу всё быстрей, и вдруг чувствую: за мною гонится неведомый зверь. Он… спешит настичь меня, дышит тяжко, будто жаром своим касается, — а я… не смею и оглянуться. Сон сей шальной порою терзает меня всю ночь напролёт. Зверь тот, что преследует меня под хладным, призрачным светом луны, быстр, не от мира сего… От него не убежать… не укрыться… Он вечно где-то близ — чую его дыхание, чую его тень прямо за своею спиной. Мы повсюду вместе…

— Видимо это сновидение замещает воспоминание о ночных визитах упыря. Мы должны прервать порочный круг и остановить кровопийцу, пока он не иссушил тебя до смерти, — подытожил Валерий. — Но, чтобы всё получилось, тебе нужно кое-что знать. Упырь ходит сюда потому, что этот визит для него безопасен. Он остаётся вне подозрений... Скажи, как давно царь приходил к тебе вечером, чтобы исполнить свой супружеский долг?

Марья взглянула на Кипелова с вызовом и обидой:

— В январе — ни разу не бывал… — отозвалась она с ещё большей усталостью в голосе. — Неужто ты дерзаешь намекнуть на…

— Да, намекаю, — ответил Валерий, не дав Марье закончить. — Ты уже всё поняла, просто боишься принять правду. А теперь поверь мне — зверь этот — твой муж.

— Как же то быть может? — с тоскою изрекла царица. — Он ведь человек богомольный, истово верующий. Каким образом обернулся во тварь ночную? Кто ж навлёк на него сию пагубу?

— Мне неведомо, — сухо ответил Кипелов. — Но у меня есть противоядие, которое поможет излечить царя.

Кипелов наскоро развязал сумку и показал царице ампулы:

— Видишь? В этих дротиках его и твоё спасение. Нужно лишь метко выстрелить, а потом снадобье сделает своё дело.

— Откуда мне ведомо, что это не яд? — вопросила Марья, пытаясь облокотиться на подушки.

— А для чего мне стрелять ядом? Обычная пуля куда вернее и смертоноснее. Я не собираюсь убивать царя, поверь же мне! Моя задача — восстановить естественный ход вещей. Без исцеления Ивана Васильевича это невозможно. Он должен снова стать человеком. — твёрдо разъяснил Валерий. — Я укроюсь в засаде. От тебя требуется только одно — молчать и не выдать моего присутствия. Он скоро придёт.

— Твори, что должен, чужеземец… и да будет, как суждено, — едва слышно молвила она, предаваясь на волю судьбы.

Валерий поправил занавеси балдахина и отошёл от ложа царицы. Тонкая ткань, пропитанная благовониями, скрыла лицо Марьи полупрозрачным облаком. Он убедился: складки висят точно, щели не оставляют лишнего просвета, — и, сделав шаг назад, задержал дыхание, прислушиваясь к ровному, натянутому как струна молчанию комнаты.

Тумба — та самая, злополучная — стояла у стены, чуть левее арочного проёма. Валерий подошёл к ней, измерил взглядом расстояние до дверей, до окна, до ложа, словно чертил невидимую план-схему. Место для засады — идеальное: только здесь можно спрятать себя и сохранить сектор обстрела.

Поскольку теперь он не боялся разбудить царицу, Валерий начал отодвигать левый край тумбы, чтобы обустроиться в укрытии. Тумба поползла по доскам глухо, как сундук с книгами, — тяжело, но покладисто. Он оставил между ней и стеной широкую щель — ровно такую, чтобы можно было высунуть арбалет.

Валерий плавно опустился на пол за преградой, подоткнул плащ, чтобы не шуршал, и нашёл для ног такое положение, в котором можно вытерпеть час, не сведя мышцы судорогой. Выстрел — дело мгновения, а ожидание — ремесло. Пульс под ладонью стал ровнее, дыхание — короче и глубже. В сознании — напряжённая пустота.

Арбалет лежал на коленях, чуть сдвинутый вбок, чтобы краем не ударить по тумбе при рывке. На ложе — дротик с прозрачной ампулой: стекло толстое, надёжное. Пальцы проверили: зацеп тетивы исправен.

Минуты тянулись. Постепенно глаза адаптировались ко тьме: чернота раздробилась на грани, из мрака выплыли предметы. Кипелов различал стёсанные сучки в досках пола, позолоченную нитку в бахроме балдахина, искусную ковку на сундуках.

Было ощущение, словно время замерло. Иногда казалось, что слышно, как растёт иней на оконной раме. Спина затекла, колени ныли — ожидание продолжалось.

И вот — тишина дала сбой: едва слышно открылась парадная дверь, пропуская в коридор тонкую полоску лунного света. Полоска скользнула по полу и погасла: дверь вновь сомкнулась.

Царь шёл неслышно, как и положено тому, кто уже не был человеком. Волосы на затылке у Валерия приподнялись, но руки остались сухими. Он осторожно выглянул из-за тумбы, держа арбалет в боевой готовности. В проёме коридора плавилась тьма, очерченная лунным светом по краям арки. Вскоре оформилось очертание — высокий силуэт, кромка мантии с алой, как запёкшаяся кровь, каймой.

Момент истины затих, как перед раскатом грома. Сейчас или никогда — и никакого «потом». Кипелов резко высунулся из укрытия, поднося арбалет на линию плеча, как молот на наковальню. Пальцы не дрогнули.

Дротик сорвался со свистом — сухо, коротко, без жалости. Но царь успел: силуэт метнулся вбок с нечеловеческой быстротой, словно шёлк, подхваченный сквозняком. Дротик прошелестел по полам мантии, а затем вошёл в стену со стеклянным звоном — ампула осталось целой. Царь повернул голову, и лунный свет высветил для него стеклянный хвост дротика.

Валерий судорожно и торопливо выхватил второй дротик и сунул его в арбалет. Взвёл, нацелил. Пальцы, хоть и дрогнули от выброса адреналина, уже знали своё дело: перезарядка была сделана молниеносно. Внутри проснулся старый сценический страх — тот самый, который наползал, когда в решающий момент ломался микрофон. «Не подведи, железяка…»

Царь всё видел. Места для манёвра было, как в гробу: один шаг назад — арка и узкий коридор, впереди — спальня и засада Кипелова, справа — окно. Губы царя разошлись, обнажив клыки, лицо сжалось и вытянулось, потеряв человеческую геометрию — хищная, инфернальная гримаса первобытного зверя возникла перед взором Валерия. С рёвом, в котором слышалась боль, голод, и дикая злость, он рванул к окну и прошил раму плечом.

Раздался треск — высокий и мерзкий, как ломается лодка, налетевшая на скалы. Доски взвыли, стеклянная слюда рассыпалась росой. За стеной ахнул мороз и вкатился в комнату, как цунами. Мантия вспыхнула в лунном свете и исчезла. Беглец скрылся. Терем затих.

Кипелов вскочил — слишком резко — и только тогда заметил, что балдахин распахнулся: царица Марья, бледная, простоволосая, уже сидела на кровати, вцепившись пальцами в край покрывала.

— Попал? — хрипло, почти шёпотом, спросила Марья. Было видно: шок привёл её в чувство, адреналин временно придал сил.

— Ловкий, слишком быстрый, — ответил Кипелов, уже поднимаясь и подхватывая арбалет. — Я промазал. Но не всё потерянно. Можно попытаться догнать. Судя по его реакции, он впал в буйство крови и сейчас не способен на обдуманные действия... И почему всякая нежить так любит ломать окна? Это у меня уже второй такой случай. Поскорей бы у вас изобрели железобетон и прочные пластиковые стеклопакеты. Посмотрел бы я, как он сможет их разнести.

Марья откинула покрывало, опустила босые ноги на пол, слегка пошатнулась, но удержалась и потянулась к сапогам. Подошвы тихо заскрипели, кожа мягко скользнула по щиколотке.

— Я с тобой, — сказала она неожиданно твердо. — Знаю его я лучше тебя и сумею пособить.

— Ты сможешь идти? — коротко бросил Валерий, вынимая дротик из стены и пряча его обратно в сумку.

Марья набросила шубу и приглушённо ответила, почти не разжимая губ:

— Надежда лечит лучше травника.

По коридору раздался грубый топот. Внутрь спальни, плечом к плечу, втеснились двое стражников, тех самых, что стерегли вход снаружи. Лезвия их бердышей поднялись разом, как крылья хищной птицы перед броском. Увидев Валерия — растрёпанного, с арбалетом, — оба шагнули вперёд и бердыши легли на диагональ, отрезая ему пути к окнам и проходам.

— Стоять! — басовито крикнул правый.

Царица Марья подняла руку — не высоко, но так, что воздух в комнате как будто щёлкнул и послушно замер. Голос её, сиплый, ослабший, всё же прозвучал достаточно твёрдо:

— Не сметь. Этот чужак пытался защитить меня... Упырь унёс государя — только что, у меня на глазах.

Бердыши дрогнули и опустились на пол-ладони. Стражники переглянулись: из их лиц разом ушла привычная деревянная уверенность, остались голые растерянность и страх.

— Ч-что… упырь? — выговорил левый, сглатывая. — Государя?..

— Сказано ясно, — отрезала Марья. — Я еду с моим спасителем в погоню, по свежему следу. Если промедлим — случится худшее.

Слова «я еду» были произнесены с такой спокойной решимостью, что перечить было бессмысленно. Но стражники, верные уставу, всё же попытались возразить:

— Надо бить тревогу! — выпалил левый. — Поднять стрелецкие сотни, всех, кто близ!

— Нельзя, — перебила Марья, и в этом «нельзя» послышался звонкий металл царской власти. — Прежде идите в покои окольничего Бутурлина. Разбудите его. Доложите обо всём лично, без оглашения на весь двор. Тревогу не поднимать. Повторяю: не поднимать. Действовать надобно слаженно, а для слаженности нужен Бутурлин. Мы не можем подвергать царя пущей опасности из-за всеобщей сумятицы.

Её голос на последнем слове всё же дал трещину, но смысл трещин не знал. Стражники снова переглянулись — теперь уже в поисках формального спасительного «есть!». Нашли.

— Слушаемся, — выдохнули они и, пятясь, выбрались в коридор. Топот их сапог сперва загремел по полам, потом оборвался и растворился в глубине улицы.

Марья, не меняя позы, задержала взгляд на дверях ещё мгновение — и лишь затем повернулась к Валерию. В её глазах, которые минуту назад были стекленеющими от усталости, вспыхнул огонь.

— Я выиграла нам время, — сказала она тихо. — Немало. Пока найдут, пока поднимут, пока расскажут…

Валерий кивнул.

— Стрельцов до государя подпускать не должно, — продолжала Марья. — Коль узрят они его… в таком виде, — она на миг прикрыла глаза, — то поколеблется власть его. Пойдет молва… и падёт множество жертв. Православный люд ни в коем разе не примет кровопийцу на престоле.

— Как думаешь, куда он мог податься? — коротко спросил Валерий.

— Знаю почти наверняка, — ответила Марья. — Заброшенная колокольня на окраине. Место то — намоленное, излюбленное государем для уединённой молитвы. В час кручины приходит он туда, дабы укрыться от взоров людских.

Слово «колокольня» будто ударило в память Валерия. Дорогая восковая свеча, которую он с Лукием нашёл в ночь бегства из Александровской слободы — вот она чья!

Кипелов вместе с Марьей торопливо прошли коридор и спустились по парадной лестнице.

— К коновязи, — сказал Валерий.

Впереди у забора был виден силуэт одинокого скакуна. Лукий сдержал слово: конь был там, где должен, привязан так, как договаривались.

Кипелов развязал путы. Вороная шерсть блестела в полумраке, как драгоценный обсидиан. Валерий ловко вскочил в седло, затем опустил ногу к стремени, подал руку Марье. Она попыталась сделать вид, что справится сама, — привычка гордых, — но пальцы всё же легли на его запястье, тонкие, холодные. Он подхватил её и усадил позади себя.

— Держитесь крепче, государыня, — предупредил Валерий.

Царица, уже не держась ни за тон, ни за гордость, обвила его сзади:

— Я привыкшая, — произнесла она у самого уха, так, что слова согрели кожу. — У нас мало времени. Гони, что есть мочи.

Фраза прозвучала твёрдым, узаконенным приказом. Валерий цокнул языком, сжал ногами бока скакуна. Тот рванулся в рысь, потом в галоп, и двор опрокинулся назад, как декорация.

Улица была пуста. Над крепостью висел большой полумесяц, разливая холодный свет так щедро, что тени ложились на снег резкими, гравюрными штрихами. Изредка на крышах вспыхивали ледяные искры — то ветер шевелил изморозь. Укатанная дорога мягко принимала удары копыт — каждый звук отзывался ясно и одиноко. Город спал. Тревогу ещё не протрубили.

Конь продолжал мчать Валерия и царицу Марью сквозь Александровскую слободу. Мороз игриво обжигал лица, бодрил душу. Из ноздрей скакуна вырывались густые клубы пара, и они тотчас же рвались, тая в чернильной мгле ночи.

Валерий держался в седле гораздо лучше, чем в первые дни. Он управлял скакуном мягко, почти без усилий: сквозь седло, сквозь поводья, сквозь собственное тело он наконец ощутил ту тонкую связь с животным, которая превращает всадника и коня в единое целое. Это был особый язык — не слов, а доверия, где важнее всего были не сила, а внутренняя уверенность.

Вскоре конь нырнул в лабиринт переулков, где дома, словно от страха, жались друг к другу. В этой тесноте галоп стих сам собой — он стал не просто сложен, но и опасен. Среди узких проходов, заборов, сугробов и обледенелых поленниц конь перешёл на торопливый, но осторожный шаг — такой, с каким спешит человек, знающий, что одно неверное движение грозит падением.

Спустя минуту Валерий заставил скакуна замедлиться ещё пуще. Он потянул поводья и мягко сказал: «Тише». И конь послушно сбавил ход, задвигался мягче, почти бесшумно, будто большая чёрная кошка.

— Что ты делаешь? — раздражённо, с хрипотцой, спросила Марья, наклоняясь к его уху. — Нам надобно спешить!

В этих словах не было царской холодности — только тревога и злость на бессилие.

— Я спешу, — ответил Валерий так тихо, что слова почти растворились в конском сопении. — Но подходить надо аккуратно. И без коня. Упырь силён и быстр. Если услышит цокот копыт — нападёт первым. У нас нет шанса отбить атаку. Напасть первыми должны мы.

У коновязи — простой, обледенелой перекладины у пустой хозяйственной пристройки — Валерий спешился. Сапог ударил в наст, снег хрустнул сухо, как ломкая бумага. Он сразу же подал руку Марье, помог ей спуститься. Она сошла тяжело, осторожно, будто боялась, что земля под ней тоже предаст, как предал привычный уклад жизни.

Валерий привязал коня — узел сделал крепкий, но не такой, который потом не развяжешь замерзшими пальцами.

— Я подойду к старой колокольне со стороны хозпостроек, — едва слышно сказал он. — Там стоят старые лачуги и сараи — они закрывают обзор. Если обойти их… есть шанс, что нас не увидят сразу.

Марья молча кивнула. В темноте её лицо было бледным пятном, но глаза — живыми. Валерий отметил это с неожиданной ясностью: надежда на исцеление действительно придала царице сил. Она держалась не как больная женщина, которая смирилась с печальной участью — а как человек, которому внезапно дали шанс вернуть любимого и свою собственную жизнь.

Он вздохнул и, прежде чем двинуться, сказал:

— Государыня… одумайся. Не иди за мной.

Марья гордо подняла подбородок — жест, который, вероятно, был у неё в привычке.

— Иван Васильевич бережёт меня как зеницу ока, — произнесла она твёрдо. — Ни за что он не нападёт на меня. И… — она на миг запнулась, словно заставила себя сказать вслух то, чего боялась. — Есть шанс, что он побоится поранить меня, когда встретится с тобой. Значит, мне лучше держаться рядом. Это может помочь избежать драки.

Валерий посмотрел на неё — и снова вспомнил, как царь глядел на Марью: не как на супругу по обряду, а как на последнюю ниточку, удерживающую его от падения в бездну. В том взгляде было истинное обожание.

— Хорошо, — кивнул Валерий. — Тогда — вместе. Но шаг в шаг. И без звука.

Они двинулись.

Слева тянулся плотный ряд запущенных хозяйственных сараев — кривых, потемневших, как старые зубы. Тут пахло прелым деревом, мышиным теплом и подгнившей соломой. Где-то под досками шуршала жизнь.

Они крались вдоль этих построек, обходя старую колокольню по дуге. Узкий проулок возле последней лачуги должен был вывести их прямо под колокольню, сбоку от входа.

Валерий двинулся вперед, заставляя себя сдерживать шаг. Арбалет в его руках был легким, почти невесомым, и всё же давил на ладони тяжестью, будто в них лежала не тетива и древко, а сама судьба страны. Он дышал ровно, глубже, глуша в себе волнение. Любая эмоция теперь была лишним звуком, риском, который он не мог себе позволить.

Марья шла следом, медленно, но не отставая. Её дыхание слышалось неглубоким, болезненным, однако она не позволяла себе ни стона, ни жалобы. В ней было странное сочетание: страх и упрямство, слабость тела и несгибаемость воли.

У последней лачуги Валерий остановился, поднял ладонь — знак «стой». И осторожно высунулся в крошечный проулок.

Он увидел левый бок заброшенной колокольни.

Она высилась на фоне звёздного неба, словно зловещая тёмная башня на границе миров. Доски её стен были почерневшие, местами рассохшиеся; на верхнем ярусе зияли провалы, где когда-то висел колокол. Ветер проходил сквозь щели и издавал тихий, протяжный свист.

Валерий молча показал Марье на окно входного яруса. Там мерцал слабый свечной свет — тёплый, неуместный, будто искра жизни в глазу умирающего зверя.

Марья кивнула. Пальцы её невольно сжали край шубы так, что та натянулась.

— Я пойду первым, — сказал Валерий. — Держитесь сзади, но близко.

— Я буду рядом, — так же тихо ответила она, и в этом «рядом» была не просьба — решение.

Валерий ощутил холод под рёбрами, не от мороза — от понимания: ни при каких обстоятельствах он не мог защищаться пистолем. Крупный калибр оставит огромную дыру на теле царя. И если всадить в него противоядие после такого — вампирская регенерация уйдёт, как вода из пробитого ведра. Царь станет человеком… и умрёт от полученных ран, не успев даже понять, что спасён.

И ещё: он не мог тягаться со скоростью царя. В ночной охоте упырь был молнией — а Валерий человеком, обременённым возрастом, страхом и тяжестью ответственности. Он осознавал: эта битва последняя. Ошибка здесь не даст второго действия.

Он не должен позволить царю скрыться. Нельзя дать этой тьме снова уйти в переулки и на крыши, в кровь и вопли, в будущее страны. А дальше… дальше — дело везения со стороны высших сил, как бы ни пафосно это звучало.

Валерий шагнул от Марьи, оставляя между ними полшага — ровно столько, чтобы, если царь рванётся, она могла быть щитом не телом, а самим своим присутствием.

И перед тем, как выйти из проулка, Валерий поднял указательный палец левой руки на уровень глаз.

На мгновение он почувствовал себя нелепо — как ребёнок, играющий в чудеса. Но нелепость давно уже перестала быть доводом против актуальной реальности.

Валерий прошептал:

— Пусть будет то, чего не может быть.

На кончике пальца вспыхнула едва заметная голубая искра холодного огня. Не пламя, а вызов. Не жар, а морозное жжение. От неё воздух вокруг будто стал плотнее, как стекло, и по коже на руке пробежали ледяные мурашки.

Он опустил руку, спрятал жест в тень — но разумом продолжал держать искру на кончике пальца. Как держат мысль, от которой нельзя отвлечься. Как держат последнюю карту, не смея моргнуть.

И они сделали первый шаг к колокольне.

Дверной проём был темен, как вырванный зуб. Каменный порог, чёрный от времени и копоти, уходил внутрь — туда, где свет свечи не освещал, а лишь слабо обозначал силуэт.

Валерий остановился у самого входа, прислушался. Он сделал два бесшумных шага — и оказался в ледяном нутре колокольни.

Свеча стояла прямо на полу — без подсвечника, без серебра, без чинности. Скромно. Почти по-монашески. Перед нею — фигура человека, сидящего спиной к дверям, под винтовой лестницей. Лестница поднималась вверх в темень, закручиваясь над головой, как спираль мыслей у того, кто долго молится и не получает ответа.

Перед Валерием был царь.

Монарх сидел на коленях, чуть сгорбившись, точно не государь, а простая душа, которую загнала в угол беда. Мантия лежала вокруг него тяжёлым кругом. На затылке — тёмно-рыжие волосы с едва наметившейся сединой. Руки сложены перед грудью.

И он молился.

Валерий мысленно вопросил: «Как же такое может быть?» — и тут увидел то, от чего внутри всё сжалось.

Царь совершил крестное знамение.

Двуперстие коснулось лба — и кожа вскипела. Не красным ожогом, а будто сама плоть вспыхнула внутри невидимым огнём. Из места касания вырвался дым — горючий, тёмный, плотный, как из подпалённой смолы. Он поднялся вверх клубом и тут же распался, смешавшись с тьмой.

Царь не вскрикнул.

Он только на миг напряг плечи — словно кто-то ударил его плетью, — и продолжил. Лоб — грудь — правое плечо — левое… и на каждом прикосновении: обугленный шёпот дыма, запах палёной кожи, и тихий, почти неслышный стон, который царь пытался сдерживать.

«Он проклят, — подумал Валерий. — Но продолжает молиться, хотя это причиняет ему дикую боль».

И вдруг в этом ужасе проступило другое: надежда.

Если бы внутри царя сидела одна только тварь — она бы не стала молиться. Не стала бы терпеть. Не стала бы, наконец, бороться с самой собой. Значит, там ещё есть человек. Значит, Иван Васильевич — где-то под этой нечеловеческой оболочкой — ещё держится, ещё упирается, ещё не отдал ключи от тела окончательно.

Ещё не всё потеряно.

Валерий медленно поднял арбалет. Слишком медленно — чтобы не шевельнуть воздух. Дротик-противоядие лежал в направляющей как тонкая игла судьбы; прозрачная ампула на нём поблёскивала в свете свечи, будто янтарная слеза.

Он прицелился в спину.

И нажал спуск.

Свист выстрела прозвучал долю секунды — тонко, почти жалобно, как комариный писк. Но и этой доли хватило.

С немыслимой скоростью царь обернулся — не вставая, не разворачиваясь по-человечески, а как хищник: весь корпус сразу, в одном рывке. Рука метнулась — и пальцы перехватили дротик в воздухе, не дав ему даже коснуться мантии.

На долю секунды Валерий увидел лицо — в нём была чистая ярость. Глаза коротко блеснули серебром так, что на мгновение затмили свечной свет.

Царь сжал дротик — ампула хрустнула. Потом он отбросил дротик в сторону — легко, презрительно, как отбрасывают дохлую мышь.

Лицо исказила ярость от дерзкого нападения.

Марья позади Валерия тихо ахнула — звук короткий, тихий, но Валерий почувствовал, как у неё подкашиваются ноги: не от слабости, а от того, что она увидела взгляд мужа, которого в этом взгляде не было.

Валерий не стал думать дальше. Думать — значит сомневаться. Сомневаться — значит умереть.

Он вскинул свободную руку, вытянул указательный палец — и отпустил «холодный огонь».

Тот сорвался с кончика пальца широкой голубой лентой, плоской и стремительной. Он пролетел низко над земляным полом, облизывая наст, и врезался в ноги царя.

Лёд вырос мгновенно — сковало ступни, голени, колени; за долю вдоха ледяная глыба поднялась до самых бёдер, обняла ноги царя и приковала их полу. Внутри льда побежали белёсые прожилки, трещинки, как на стекле перед тем, как оно сдастся — но лёд не сдавался.

Царь дёрнулся, пытаясь вырваться, — и замер в замешательстве, будто впервые столкнулся с тем, что его можно задержать.

Он рванул снова. Лёд опять ответил сухим хрустом — но устоял.

Тварь на миг перестала быть всемогущей. Это было видно по глазам: в них мелькнуло нечто человеческое — не жалость, нет, а расчёт, отчаянный поиск выхода.

Валерий уже перезаряжал арбалет. Пальцы работали быстро, почти автоматически: вытащить новый дротик, уложить, натянуть...

Арбалет поднялся снова, теперь уже направленный прямо в грудь царя.

И тут царь сделал жест, которого Валерий не ожидал от упыря.

Он выставил ладони вперёд — будто защищаясь. Не как воин, не как чудовище — как человек, который пытается остановить безумца.

И заговорил.

— Стой, не стреляй! Выслушай меня, чужак!

Голос был мощный, низкий, внятный. В нём не было сипа нежити — напротив, звучал ясный разум. Так мог кричать государь на площади, так мог отдавать приказ в бою.

И — самое страшное — царь встретился взглядом с Валерием.

Секунда.

Две.

И Валерий почувствовал, как тяжелеют руки. Словно кто-то повесил на запястья невидимые гири. Мышцы налились свинцом, пальцы ослабли. Арбалет начал медленно опускаться, будто сам по себе — не падая, а повинуясь.

«Нет…» — мелькнуло в голове.

Он понял сразу: это не усталость и не страх. Это взгляд. Гипнотический, вязкий, как тёмная вода подо льдом. Он держал, тянул вниз, обещал покой, шептал: не надо, не делай, слушай, слушай…

Валерий попытался сопротивляться — сжал зубы так, что заболели челюсти, напряг плечи, заставил себя вдохнуть глубже.

Но сила взгляда была слишком велика.

Арбалет опускался.

Медленно.

Неумолимо.

И вместе с ним опускалась надежда — тонкая стеклянная ампула на хвосте дротика.

— Когда всё пошло не по плану, Бомелиус предупредил меня о тебе, — тихо, но зычно произнёс царь, не отрывая от Валерия тяжёлого, подчиняющего взгляда. — Сказал он, что придёт некто, кому суждено восстановить естественный порядок вещей. Тот, против кого тщетно упорствовать, ибо ведут его силы вышние. Однако Бомелиус добавил, что хоть встреча сия и неизбежна, посланник рек времён обладает собственной волей и сам решает, как ему поступить.

— К чему ты ведёшь? — стиснув зубы, произнёс Кипелов. Он не мог отвести взгляд, проверить Марью и даже шевельнуться.

— Я хочу дать тебе возможность принять это решение. Всё взвесить. В конце концов, я — законный правитель. Так окажи почтение! Выслушай меня прежде, чем рубить с плеча.

Царь на мгновение замолчал, словно собираясь с мыслями, а затем продолжил, уже более спокойно и размеренно:

— Хороший правитель не пытается творить добро в чистом виде. Он знает: не выйдет. Мир слишком суров и сложен. Добро ему недоступно, подвластен лишь выбор. Выбор меньшего из зол. И мне приходилось делать этот выбор сотни раз.

Жаль ли мне стражников? Их крики я и ныне, как сквозь туман, припоминаю. Они были верны и смерти не заслужили. Да, жаль. Сердце не камень. Но и разум ведает: их гибель — часть того самого выбора.

Вижу в очах твоих непонимание… Не кипятись. Я растолкую. Если ты не глупец, правда моя станет для тебя ясна.

При мне есть верный лекарь и чародей — Бомелиус. Служит долгие годы. Талантов у него хоть ковшом черпай. Один из них — прорицание. В хрустальном шаре он видел, кто честен, а кто зла мне желает. Мог предсказать, где вражий заговор, где засада. И никогда не ошибался.

Но однажды этих чудес мне стало мало. После хмельного застолья — голова была горячая — повелел я ему узнать судьбу моего рода. Он, как обычно, возложил руки на шар… и вдруг скрючился, будто невидимая сила ломает его. Страшные судороги, лицо белее полотна. И начал вещать такое, от чего кровь стынет.

Сказал, мол хвори мои обострятся и лишат разума. Увидел он, что в безумии я собственными руками чадо своё убью. И прочие сыновья умрут вскоре, умрут бесславно. Он говорил чудовищные вещи, а потом дошёл до главного: род Рюриковичей прервётся. Настанет смута, и Русь на долгие годы захлебнётся в страданиях. И всё это — по моей вине.

Когда Бомелиус очнулся, я хотел его казнить. Думал, язык его поганый, да сердце изменой пахнет. Но вовремя понял: он никогда не лгал. Он всегда был честен. Тогда я и повелел ему: найди способ миновать сию участь. Изничтожь хвори, что пожирают меня и мой разум.

Чародей решение нашёл. Пошёл путём тёмной алхимии. Решил меня исцелить снадобьем на основе крови упыря — достал её с невероятным трудом. Долго он работал, ночей не спал, лишь бы вынуть из зелья главный изъян: обращение в кровопийцу. И в какой-то миг у него вышло. Так он думал.

Поначалу всё шло ладно. Болезни отступили, удаль вернулась, рука стала твёрдой. Но через месяц я проснулся в постели, весь в грязи и в чужой крови. Вскоре и солнце жечь меня стало, как пламя. Кровь вампира в зелье взяла своё, невзирая на все его старания.

Но даже в сем несчастье я выбрал меньшее зло. Рассудок мой останется при мне. Я не сойду с ума. Я сумею приготовить достойного наследника и предотвращу смуту. Не создам того войска головорезов с мётлами да с собачьими головами на сёдлах… И когда все дела будут довершены, клянусь Богом: выйду навстречу восходящему солнцу и сгорю во славу Господа.

Теперь понимаешь? Осознаёшь, что смерть двух-трёх стражников в седьмицу — ничто супротив того, что видел Бомелиус? Да, выбор мой страшен. Но он — меньшее из зол. Я душу свою принёс в жертву ради Державы!

Опусти же арбалет. Верю: тобой движет добродетель. Ты не сможешь взять на себя ответ за смуту и миллионы её жертв. Так не бери сей грех на душу!

Кипелов смотрел на царя и видел, как ему сложно долго удерживать его волю. С каждой секундой сила взгляда слабела, и спустя мгновение Валерий почувствовал, что снова может управлять своим телом. Первым делом он обернулся и проверил царицу — она стояла, облокотившись на стену колокольни — белая, как полотно, в ужасе от увиденного и услышанного.

Кипелов не мог отрицать, что в словах монарха было зерно истины, однако понимал, что если он не вернёт естественный порядок вещей, то его шансы на возвращение домой сведутся к абсолютному нулю.

— Ты пьёшь человеческую кровь и рвёшь на части своих подданных, — внезапно заговорила Марья, стараясь не смотреть на мужа. — Тебя обжигает крестное знамение. Это значит, что твоё существование противно самому Богу. Так как же ты можешь думать, что дальше сможешь вести державу по верному пути? Не случится ли так, что этот путь будет ещё хуже того, что тебе предсказали? Если чужак и вправду послан высшими силами для твоего исцеления, значит этого хочет Бог. Ты совершил святотатство и обязан принять лекарство, пока нам всем не стало хуже.

Царь посмотрел на жену мягко, с лёгкой, дружелюбной улыбкой:

— Ты как всегда права, моя милая Кученей. Но я сделал свой выбор во имя Державы. В выборе царя нет ни зла, ни добра. Только расчёт на лучший исход.

Кипелов громко прочистил горло, обрывая эту затянувшуюся софистику.

— Мне тут одно понятно, — сказал он ровно. — Если ты, государь, останешься человеком, я хотя бы представляю, что будет дальше. Да, сначала станет плохо. Даже очень плохо. Но в итоге страна переживёт это и поднимется.

Он сделал короткую паузу и продолжил:

— А если эксперимент Бомелиуса продолжится и ты останешься упырём… тогда вся история может пойти совсем по-другому. И далеко не факт, что в лучшую сторону. Так что между будущим, которое мне известно, и этим сомнительным экспериментом — я выбираю известное будущее.

Последние слова повисли в ледяном воздухе колокольни и на миг стало так тихо, что слышно было, как фитиль свечи шепчет в воске.

Царь смотрел на Валерия прямо, без моргания. Тот самый тяжёлый, подчиняющий взгляд — но уже не всесильный: будто воля монарха держалась на последней нити.

Валерий не дал этой нити натянуться снова.

Он резко поднял арбалет — движение вышло не красивым, а функциональным: как у человека, который не стреляет, а спешно ставит точку. Пальцы, онемевшие от холода и страха, неуклюже нашли спуск. Тетива щёлкнула тихо, почти стыдливо — и дротик сорвался с ложа.

Царь — тот, кто секунду назад казался неподвижной тенью — вскинул руку.

Слишком быстро для человека. Почти достаточно быстро для зверя.

Он попытался перехватить дротик на лету — и промахнулся.

Пальцы сомкнулись… на воздухе. На пустоте.

Дротик вошёл в предплечье с сухим, коротким звуком — будто кто-то воткнул нож в промёрзшую подушку. Толстая ампула на хвосте мгновенно опустела: содержимое потекло в тело, как вода в трещину.

Царь дёрнулся, будто его ударили током.

— Глупец! — вырвалось у него хрипло, не по-царски. И тут же — громче, с яростью человека, привыкшего приказывать миру: — Что ты натворил! Ты лишил Русь шанса!

— Нет, — сказал Кипелов. — Я сохранил шанс.

Следом произошло то, чего Валерий и боялся, и ждал.

Лицо царя сперва залила краска: будто кровь, очнувшись, вспомнила, что должна быть горячей. Потом его начало трясти — не по-человечески, а часто и мелко, словно внутри сорвался с места невидимый мотор.

Он схватился за голову, пытаясь удержать череп, готовый, казалось, треснуть от внутреннего гула. Глаза выкатились, губы растянулись, обнажая неестественно длинные и острые зубы.

Лёд, сковавший его ноги, хрустнул — сначала звонко, как стекло, а потом глухо — глыба распалась на куски, освобождая ноги монарха.

Царь пошатнулся, словно пытаясь найти равновесие, и в тот же миг рухнул на пол.

Падение было тяжёлым, безвольным. Но тело ещё билось в конвульсиях, заставляя вздрагивать земляной пол. Иван Васильевич перевернулся на бок, затем на спину. Руки дёрнулись и застыли. Голова откинулась. Блеск в глазах погас.

И наступила тишина — густая, абсолютная, поглотившая колокольню. Валерий успел услышать собственное сердце — и тут снаружи, со стороны выхода, ударил другой звук: топот.

Не один человек. Не двое. Десятки ног.

Тяжёлые сапоги по снегу — лавина приближалась и росла. Стрельцы. Стража.

Кипелов подбежал к телу царя, вынул дротик и отбросил его в темноту. Вопросов и так будет много, так зачем создавать лишние?

— Марья, — прошептал Валерий.

Он отступил в сторону, предусмотрительно заслоняя царицу, отодвигая её к дальней стене — туда, где тень погуще и меньше шансов, что чей-то дрогнувший бердыш ударит по ошибке.

В узкий проход колокольни стрельцы влетели клином — серые кафтанные полы, дыхание белыми клубами, бердыши наперевес. Первые двое уже открыли рот, чтобы крикнуть… и застыло всё.

На полу лежало бледное бездыханное тело царя.

По стрельцам прошёл ропот. Кто-то перекрестился.

В колокольню, расталкивая всех, прорвался окольничий Бутурлин.

— Что здесь случилось?! — истерически выкрикнул он, когда увидел всю картину.

На мгновение повисла тишина.

И внезапно — резкий, звучный вдох.

Царь открыл глаза, судорожно хватая ртом воздух, и сел.

Началась суматоха.

— Позовите лекаря!

— Государю дурно!

— Взять чужака! — заорал Бутурлин. — Под стражу, быстро!

— Стоять! Тихо! — прозвучал зычный голос царя, перекрывая все прочие.

И все замолчали.

Царь поднялся неспешно, с подобающим его сану величием. Выпрямившись во весь рост, он спокойным, властным взглядом обвел собравшихся. Не проронив ни слова, он поднял руку и медленно, с невероятной сосредоточенностью, осенил себя крестным знамением. Один раз. Второй. Третий. Ожидаемой жгучей боли не последовало — двуперстие покорно легло на его чело и грудь. Прежние ожоги уже исчезли, благодаря быстрой регенерации упыря.

Царь задумался, словно прикидывая, как подать собравшимся всё произошедшее. А затем резким и открытым жестом указал на Кипелова:

— Сей чужак только что спас мою душу, мою жизнь и всю державу. Его следует наградить, а не бросать в темницу. Он поверг упыря — нечестивого зверя, и даже смог уберечь от него царицу Марью. Благодаря этому герою упырь обращён в пепел. Так возрадуйтесь же, православные!

В разрозненных рядах стрельцов зазвучали одобрительные возгласы. Иван Васильевич подождал, когда они стихнут, после чего продолжил, но уже более суровым тоном:

— Однако Русь всё ещё в опасности. Мне стало ведомо, что в появлении упыря виновен изменник — Элизеус Бомелиус. Нам надобно немедленно выдвигаться, настигнуть супостата и покарать его! Да будет так! Повелеваю в путь!

Колокольня загудела, как улей, в который сунули горящую лучину. Стрельцы суетились, переступали с ноги на ногу, подтягивали ремни, проверяли бердыши; где-то близко ржали кони, и этот звук, привычный и живой, странно не вязался с тем, что только что происходило во мраке.

— Валерий.

Он вздрогнул. Голос прозвучал рядом, слишком близко и слишком тихо для царского голоса. Кипелов обернулся.

Иван Васильевич неприметно стоял в тени возле лестницы, будто и не он только что громыхал на всю колокольню яростной речью. Теперь лицо его было спокойнее, но усталость проступала на нём — как синяк через тонкую кожу. Он держался прямо, однако плечи выдавали напряжение.

— Едешь с нами, — сказано было категорично. — Платой не обижу.

— Зачем я нужен теперь? У тебя много верных людей, государь.

— Судя по случившемуся, ты владеешь ворожбой. А в битве с чародеем решают не только бердыши и численность войска.

— Но... разве он не пытался тебе помочь? Разве не искал он способ тебя вылечить? Отчего же Бомелиус вдруг заслужил расправы? Ведь ты сам согласился принять зелье, не так ли, государь?

Царь поморщился как от неприятного запаха.

— Он меня обольстил ложью, — ответил Иван Васильевич. — Бесовским зельем в тварь богомерзкую обратил. А за такое иная мера не полагается — токмо смерть.

Видя резкую реакцию царя, Валерий не стал испытывать судьбу — ощущалось, что спорить было не только бесполезно, но и опасно.

— Куда мы поедем?

— В царскую библиотеку. Там у него зелейная палата.

Валерий подивился термину и понял, что это нечто вроде лаборатории.

— А где... где эта библиотека? — чуть запнувшись спросил Кипелов, внезапно осознав, что может вот так запросто узнать одну из самых древних загадок Руси.

— В нескольких вёрстах отсюда есть ущелье с исполинскими гротами. Ещё мой отец доводил их до ума, достраивал. Там и есть моя гордость — царская библиотека.

Валерий нахмурился. Никаких ущелий возле Александровской слободы он не помнил. Да и сама слобода в его реальности была иной — меньше, скромнее, с куда более низкими стенами. Значит, перед ним было ещё одно расхождение этого притока времени с тем, откуда он пришёл. Не исключено, что во всех вариантах реальности царская библиотека находилась в абсолютно разных местах. Быть может, где-то её не существовало вовсе.

— Не думал ли ты, государь, что Бомелиус видит все происходящие события через хрустальный шар? Он очень могущественный колдун, раз заранее предупреждал о моём появлении. Вылазка опасна. Он либо уйдёт заранее, либо устроит нам засаду. Может, стоит отказаться от этой мести и отпустить его с миром? По-христиански.

— Решение окончательное, — раздраженно сказал царь. — Ты сам сделал выбор. Я слишком долго закрывал очи на его богомерзкие причуды и чуть не поплатился за это своей душой. Настало время всё исправить и сварить мерзавца. Как только это случится — я не стану тебя удерживать. Ворожба — это зло, и я не хочу иметь с ней ничего общего. Но сейчас… клин нужно выбить клином.

— Я седлаю коня, — коротко ответил Кипелов, лишь бы наконец выйти из этого неприятного разговора. Валерий невольно поймал себя на мысли, что с вампиром было говорить приятнее и конструктивнее. Разум кровопийцы желал крови, но помимо этого ужасного недостатка казался гораздо более последовательным и логичным. Сейчас же в нервозной мимике и словах царя прослеживались нотки фанатичного, капризного упрямства.

Под колокольней суетились стрельцы, ржали лошади. Валерий шёл к коновязи, погружённый в свои мысли. Миссия вроде бы выполнена — вампиризм излечен, естественный порядок вещей восстановлен. Но если царь погибнет в стычке с чародеем, всё может измениться снова.

Кипелов видел, что сейчас запросто может скрыться. Дальше такого удачного шанса может и не возникнуть. Но также было другое чёткое понимание — пока рано отпускать царя на волю судьбы. Реки времен вряд ли дадут Валерию вернуться, если миссия останется незавершенной. Нужно было удостоверится, что царь возвратится в историческое русло.

Вскоре ворота Александровской слободы отворились, пропуская призрачный прямоугольник лунного света. С неохотой Валерий принял неизбежное. Он оседлал вороного коня и присоединился к Ивану Васильевичу и его приближённым.

Под покровом ночи вместе с сотней стрельцов они покинули крепость и спешно выдвинулись к царской библиотеке — туда, где их уже могли ждать.

Лавина конных стрельцов стремительно прорезала спящий лес. В руках многих всадников пылали просмоленные факелы. Огонь дрожал, но держался: злой, густой, с копотью — такой, что не светит, а вырезает картины из острых теней: лицо, бердыш, конскую шею, дорожную кочку. Факельные языки трепетали от ветра и скачки, рвались, вновь слипались — и весь отряд выглядел, словно огромный пламенный змей, ползущий по зимней чащобе.

В центре — как водится, в самом безопасном месте, — двигался царь. Рядом — доверенные лица, те, кто умеют молчать и исполнять без вопросов: Бутурлин, ещё двое из ближних, да Валерий — чужак, которому в эту ночь неожиданно дали право быть рядом с государевой спиной.

Арьергард составляла вторая половина стрелецкой сотни. Царя и его людей окружили так плотно, будто боялись не стрелы, не засады, а самой тьмы — как если бы она могла, изловчившись, протянуть длинные пальцы и вытащить монарха из седла.

С видимостью было туго: редкие полупрозрачные перистые облака накрыли полумесяц, и оттого лунный свет сделался призрачным, рассеянным, словно кто-то развёл серебро в воде. Снег от этого не белел — он отдавал синим, отчего лица людей приобретали зловещие оттенки.

Дорога тянулась уже около часа. Колонна то уходила вправо, то резко сворачивала влево, и порой так внезапно, что передние факелы описывали в темноте огненную дугу, словно кто-то чертил по воздуху раскалённым пером. Эти бесконечные манёвры сбили Валерия с толку: пространство спуталось, стороны света перемешались. Он уже не мог сказать, где остались стены Александровской слободы — быть может где-то слева? Не факт.

Кипелов, находясь в центре этого шумного потока людей и лошадей, ориентировался больше по звуку, чем по взгляду: по грому копыт, по хриплым командам сотников, по фырканью лошадей. В подобных массовых поездках верхом ему ещё не приходилось участвовать. Запоминать маршрут? Куда там! И без того тяжко — в такой толчее один неверный манёвр — и падение неизбежно.

Царь же, находившийся в возбуждённом смятении от пережитого этой ночью, постоянно отдавал приказы ускориться. Ощущалось, что преследование Бомелиуса было для него сиюминутным капризом, злой блажью, от которой уже поздно было отступать. Верил ли Иван Васильевич, что действительно найдёт мага в библиотеке? Одному богу известно. Однако все остальные посвящённые понимали, что идея идти ночью в логово мага — плохая идея. Но спорить никто не смел. Казалось, что все надеялись на лучшее и самое вероятное — бегство чародея.

— Живее! — бросал царь, не оглядываясь. — Живее, говорю! Коли промедлим — проклятый уйдёт!

Каждый такой приказ делал только хуже. Кони в авангарде спотыкались, вязли, срывали копыта о скрытые под снегом корни. За час Валерий заметил как минимум четверых стрельцов, оставшихся далеко позади с ранеными скакунами: один держал коня под уздцы и ругался сквозь зубы, другой отчаянно махал факелом, пытаясь не потеряться, третий присел в снег и обхватил голову, будто ему самому сломали ногу. Стрелецкая сотня медленно сокращалась — не от боя, а от человеческой поспешности, которая всегда мстит.

Вскоре дорога сузилась и пошла в гору. Вереница всадников неизбежно замедлилась, факельный свет вытянулся длинными дрожащими нитями, и шум от копыт стих настолько, что можно было услышать друг друга, не переходя на крик. Появилось даже нечто похожее на порядок: передние ряды перестали рвать дистанцию, задние подтянулись, и отряд стал похож не на дикую ораву, а на живой механизм.

Царь поравнялся с Валерием. Он ехал напряжённо, с прямой спиной, будто деревянной. Язык тела выдавал нервозность. И всё же голос, когда он заговорил, прозвучал почти деловито:

— Библиотека моя не есть простой грот, чужеземец, — изрёк он, воззрев на Валерия гордым взглядом. — Это храм истинный, в недрах скалы устроенный. Трудились над ним каменоделы искуснейшие, коих с великим тщанием я собрал со всех сторон. Своды там таковы, что и самому Риму впору дивиться. Ведай: узреть её — честь великая и редкая. Тем паче для иноземца.

Он продолжил, чуть понизив голос:

— Достигнем библиотеки — стрельцы соединятся с местной стражей, и мы покончим с проклятым псом Бомелиусом. Он в своей норе умён, да против сотни бердышей не выстоит.

Валерий, не спуская глаз с чёрного полотна дороги впереди, ответил спокойно и сдержано:

— Если Бомелиус всё ещё там.

Царь на мгновение сжал челюсть, но предпочёл промолчать. Только сильнее вонзил шпоры.

Дорога тем временем становилась менее проходимой. Было видно: эта часть пути не входила в торговые маршруты и не знала регулярных обозов. Снег лежал свежий, не укатанный, и кони начинали вязнуть — не проваливаясь по брюхо, но достаточно, чтобы каждый шаг отдавался лишним усилием. Стрельцы ругались, притормаживали, тянули поводья. Факелы чадили сильнее — влага поднималась от конских боков и тут же смешивалась с дымом.

Со временем ландшафт начал меняться. Деревья редели, уступая место каменистым склонам; из-под снега показывались серые скальные породы. Ветер стал суше и резче, и запах леса почти исчез.

Вскоре дорога плавно перешла в узкое ущелье с отвесными склонами. Два каменных плеча сжали отряд так, что факелы теперь светили не в стороны, а вверх, выхватывая из темноты ледяные сосульки и зубчатые выступы. Звуки стали гулкими и отдавались эхом.

Кони миновали первый пост стражи. Погасшие кострища были свежими, но самих стражников библиотеки нигде не наблюдалось.

Бутурлин, ехавший следом за царём, подался вперёд.

— Государь, — молвил он тихо. — Людям нашим надлежит быть на карауле. А их нет. Неладно здесь что-то. Чую сердцем — в западню идём. Дозволь отступить, силы собрать и явиться сюда при свете дня.

Царь ответил упрямо:

— Бомелиус не столь силён, как пытается казаться. Я прозрел на его счёт. Отравитель он искусный да шарлатан проворный. А в чародействе — недоучка, любящий пустить пыль в глаза. С Божией помощью одолеем его. Против сотни стрельцов ему не устоять.

И, подняв руку, приказал двигаться дальше.

Факелы дрогнули, копыта загремели живее, и стрелецкая лавина втянулась глубже в каменное горло ущелья, туда, где даже лунный свет казался чужим.

Дорога продолжала идти чуть в гору — не так, чтобы лошади захрипели, а ровно настолько, чтобы человек чувствовал: земля упрямится, не хочет пускать. В ущелье стало теснее. Каменные плечи сдвигались, сближались, и теперь всадники ехали почти в одну нитку, бок о бок лишь местами — там, где порода отступала, будто делая великодушную уступку.

Валерий держался в потоке, как щепка в весенней воде. Все звуки здесь превращались в хор, даже шепот отдавался в камне многократным эхом. Лошадям не нравилось: они косили глазами на тёмные своды, нюхали воздух, в котором было слишком много камня и слишком мало леса.

Напряжение нарастало. Стрельцы, ещё недавно переговаривавшиеся, теперь притихли; даже кольчужные кольца будто звенели осторожнее. Князь Бутурлин, ехавший следом за царём, напряжённо молчал и только время от времени оглядывался на пустые кострища у первого поста — словно хотел взглядом выманить из тени хоть одного местного стражника. Увы: никто не показывался.

«Неладно», — думал Валерий. Он уже видел, как работает страх в толпе: сперва он шевелится у каждого отдельно, потом находит общий ритм — и тогда толпа становится одной большой нервной мышцей, готовой дёрнуться в любую сторону.

Ущелье внезапно расправилось, будто сделало вдох. Впереди показалась широкая выемка — не площадь, конечно, но место, где можно было бы развернуть воз, поставить палатки. И там, вдалеке, за зыбью факелов, Валерий увидел то, что сначала показалось ему миражом — слишком уж неправдоподобно было это в русской зимней ночи.

В самом конце теснины — тупик. И в тупике — фасад.

Он был высечен в породе ущелья. Камень не просто обработали — его заставили принять форму, придали ему смысл, навязали ему человеческую волю.

Внизу высился портик с шестью стройными колоннами, поддерживающими треугольный фронтон. Колонны были так правильны и ровны, что на фоне дикого ущелья выглядели дерзким вызовом самой природе. За ними темнел арочный проём входа — глубокий, как зев. Выше тянулся второй ярус: узкие бойницы, две площадки-балкона по краям. Внутри балконов горел факельный свет, и в ночи они смотрелись, как два зловещих глаза каменного великана.

Лунный свет делал колонны похожими на зубы — белые, хищные. Фронтон, по-своему нелепый и вместе с тем торжественный, в темноте напоминал уродливый нос. А над всем этим — над каменным лицом — довлел барельеф: царский герб, огромный двуглавый орёл, расправивший сильные крылья до самой вершины ущелья. Величие и угроза в одном мощном образе.

Валерий, продолжая двигаться вместе с остальными, поймал себя на том, что едет, раскрыв рот, как мальчишка в музее. Сердце билось не от страха — от ошеломления. «Так вот она какая… библиотека Ивана Грозного».

И тут балконные проёмы вспыхнули ярким светом.

Валерий даже не успел моргнуть: вспышка была такой резкой, будто кто-то распахнул ставни навстречу солнцу. И в ту же секунду с вершины библиотеки — прямо над орлом, над его каменными головами — с рокотом вырвался яркий столб огня.

Это был не взрыв, а именно столб — ровный, стабильный и плотный. Он взметнулся вверх так, что казалось: он вонзается в небосвод, протыкает ночь, как шило кожу. И весь этот столб крутился — пламя клубилось зигзагом, живым штопором, каким-то неземным, невозможным. Огонь не растекался — он стоял на месте, как если бы его держали невидимым стержнем.

Ночь застыла. Даже эхо дикого ущелья, казалось, на миг испугалось собственного голоса.

В рядах стрельцов раздались испуганные возгласы. Кони взвились, заржали, затоптались. Строй, который ещё минуту назад держался одной волей царского приказа, поплыл, рассыпался: кто-то попытался осадить, кого-то понесло вперёд, кто-то, наоборот, стал пятиться. Бердыши брякнули о стремена, факелы заметались, как рыбы в сетях.

— Господи, это ещё что? — взмолился кто-то рядом с Кипеловым.

Столб огня продолжал штопором кружиться на месте. Валерий поднял взгляд выше — и увидел, как мелкие, перистые облака со всей округи стремительно стягиваются к пламени. Сначала их было немного — тонкие мазки на небе. Потом мазки потянулись нитями, сплелись, набухли. Облако формировалось прямо на глазах — большое, тяжёлое, неестественно быстрое, будто небо кто-то месил руками.

— Что задумал маг?! Ты… ты знаешь, что это?! — воскликнул царь.

Иван Васильевич обернулся к Валерию, и в его голосе прозвучало не царское повеление, а вполне человеческий испуг. На мгновение он стал не грозным правителем, а человеком, который понял: есть силы, для которых он и его войско — ничто.

— Яркий столб огня… облако… — пробормотал Валерий, заворожённый открывшимся зрелищем.

В мозгу, словно кто-то дернул старый провод, вспыхнул образ — из другой жизни, из другого века. Не из книг, не из летописей — из песни, которую он когда-то пел в шумном мире электрических гитар и прокуренных залов. Там тоже было дикое ущелье, был мрак. И там тоже фигурировало странное облако.

Озарение пришло как холодный душ:

— Все назад! Срочно уходим! — закричал Валерий, стараясь перекричать рокот пламени и ржание напуганных лошадей.

Голос сорвался, но он повторил, вложив в крик весь остаток воздуха:

— Назад! Уходим из ущелья! Немедленно!

Он поравнялся с царём, наклонился к нему так близко, что чувствовал запах меха, железа и человеческого пота, и закричал прямо в лицо:

— Государь! Нам нельзя тут оставаться! Это облако — погибель! От него нет спасенья! Уходить нужно сейчас!

Царь был обескуражен. Он смотрел то на столб, то на Валерия, и в этом взгляде боролись две вещи: привычка командовать миром и внезапное понимание, что мир не подчиняется.

— Отступать… — произнёс он, будто пробуя слово на вкус. — Отступать…

И, наконец, махнул рукой — не уверенно, не властно, а как человек, который сдаёт позицию не врагу, а самой судьбе:

— Назад! Все назад!

Но приказ — это одно, а испуганный конь — другое. Стрелецкая сотня с огромным трудом пыталась развернуться. Лошади пятились, вставали боком, ударяли копытами по камню. Слишком много света, слишком много страха.

Как и все Валерий пытался удержаться в седле — его конь тоже вёл себя далеко не прилежно. Вскоре поток всадников медленно двинулся назад — не стройно, не красиво, а как вода, которую пытаются выгнать из засорившейся трубы: рывками, толчками, с заторами.

Валерий обернулся.

Облако над огненным столбом теперь было оформленным — большим, плотным, грозовым. И — самое страшное — оно отделилось, как шляпа отделяется от головы, после чего стало медленно опускаться вниз, в ущелье. Туда, где метались люди и кони.

Валерий почувствовал в этом странном облаке приближение смерти.

— Быстрее! — выкрикнул он.

Сотня ускорилась. Испуганные кони кое-как перешли на галоп. Кто-то не удержался в седле — вылетел на камни. Кто-то упал вместе с конём, и в следующий миг по ним пронеслись остальные. Факелы летели в снег, гасли с шипением, и тьма тут же закрывала образовавшуюся пустоту.

Валерий видел впереди парчовую мантию царя — она развевалась за спиной монарха, как знамя, которое уносит ветром. Кипелов ориентировался на неё, стараясь не упустить из виду Ивана Васильевича.

И в этот момент густое облако накрыло всех.

Сначала оно пришло краем — мягко, как дым от костра. Потом сомкнулось плотной стеной. Валерий перестал видеть небо, стены ущелья, людей. Он видел только серую непроглядную дымку, в которой свет факелов мгновенно стал бледным, как свеча в тумане, и тут же исчез.

Наступила внезапная тишина — будто кто-то резко вставил в уши вату.

Криков не было. Даже огненный рокот, который только что давил на череп, пропал.

Осталось только серое молчание и глухое биение собственной крови в висках.

Кипелов изо всех сил вглядывался в густую серую дымку. Ничего. Ни огня факела, ни скалистой породы, ни дрожи людского силуэта. Только туман — плотный, безликий, одинаковый во все стороны, как мокрая вата, набитая в мир.

— Эй! — крикнул он, и голос, ударившись в эту серую стену, будто сразу умер. — Есть кто живой? Вы меня слышите?!

Ответом стала тишина. Не обычная ночная тишина, где слышно, как дышит конь и как где-то далеко капает вода, — а тишина глухая, без всякого эха, без дальности.

Кипелов машинально потянул поводья, ожидая привычного: нервного всхрапа, рывка, попытки коня пойти вбок, «протестовать» против неизвестности. Но вороной был абсолютно спокоен. Не дрожал, не водил ушами, не поджимал хвост. Шёл вперёд неторопливым шагом, будто его ведут по знакомой тропе, и у него нет ни малейших сомнений, что там, впереди, — именно то место, куда следует направляться.

«Вперёд… — мелькнуло у Валерия. — А где теперь вперёд?»

Ущелье ли это ещё? Или облако, накрывшее их перенесло всадника с конём куда-то в сторону — в пустоту среди миров, в чужую щель между временами? Валерий полностью потерял ориентацию: какая сторона была входом к проклятой библиотеке, а какая — выходом из ущелья в лес?

Он снова окликнул — уже не командным криком, а чуть ли не мольбой:

— Есть кто живой?!

И снова тишина. Такая, что собственное дыхание казалось оглушительно громким.

Тогда в голову, как заноза под ноготь, вошла мысль: «А что, если это навсегда?»

Он припоминал похожую историю — полуправду, полумиф, легенду о норфолкском полке, который накрыло странное облако. И больше их никто не видел — ни тел, ни следов, ни вещей.

«Вне времени. Вне пространства. До тех пор, пока голод не победит…» — мозг, заботливый предатель, начал быстро и деловито подсовывать картины: как он бродит кругами по этой дымке, как седло натирает бедро, как вороной, всё такой же спокойный, однажды просто остановится и опустит голову.

Он уже почти собрался крикнуть в третий раз — упрямо, назло — как заметил: дымка вокруг стала… меняться.

Сначала — едва заметно. Серый воздух как будто дрогнул, словно кто-то провёл по нему невидимой ладонью. Потом — резче: вокруг Валерия образовался круг, где туман делался тоньше, прозрачней, будто его оттесняли. И круг этот расширялся.

Секунда, другая — и серое ушло, словно его и не было. Сначала отступило к краям зрения, потом растворилось совсем, оставив лишь обычный зимний воздух, сухой и холодный.

Валерий обнаружил себя… там же. В том самом ущелье, на той же каменной дороге, что вела к фасаду царской библиотеки. Узнаваемые зубцы скал, знакомый уклон, зловещий фасад впереди — всё совпадало.

Но вокруг — ни единой души.

Из облака не вышел ни один стрелец.

Кипелов в недоумении огляделся, поворачивая голову медленно, как поворачивают тяжёлый прожектор.

— Что… произошло? — прошептал он, сам не заметив, что заговорил вслух.

И тут ущелье сотряс громогласный голос — не человеческий крик, а словно сам камень заговорил. Голос шёл со стороны фасада библиотеки, ударялся о стены, множился, возвращался, но при этом не расплывался: звучал ясно, как обращение к одному-единственному слушателю.

— Здравствуй, странник из рек времён. Нам нужно встретиться. С глазу на глаз.

Валерий стиснул зубы так, что в скулах вспыхнула боль. Это имя само выскочило из него, как плевок:

— Бомелиус?! Что ты сделал с остальными?! Где они?!

Голос — всё тот же, сухой, уверенный — ответил спокойно:

— Нам нужно поговорить, странник. Кто-то или что-то мешает мне достучаться до тебя через хрустальный шар. Обстоятельства сложились тяжкие и твой настрой вынуждает меня просить о разговоре в безопасном для себя месте. Заходи внутрь, пока сила моего голоса случайно не обрушила тебе на голову всё ущелье. Такие места не любят громких звуков. Заходи, не бойся.

Валерий не мог колебаться: он не знал, что случилось с царем. Если уйти и ничего не сделать, естественный ход вещей может быть снова сломан, на этот раз безвозвратно. Царь не должен умереть в 35, это слишком рано.

Кипелов подъехал к пустому посту стражи — туда, где ещё недавно должны были толпиться люди, звучать команды, звякать железо. Теперь на коновязи висели лишь обрывки старой верёвки, да в снегу чернел потухший уголь, словно единственный оставшийся след человеческого присутствия.

Валерий привязал вороного. Конь стоял спокойно, как привязанный к дому. Даже мордой не мотнул. Валерий погладил его по шее — коротко, не по-ласковому, а как бойца перед схваткой: «Держись». И пошёл прямо ко входу в библиотеку.

Он миновал колонны и арочный проём — и, шагнув внутрь, словно переступил границу между двумя разными мирами.

Внутри был широкий зал с высоким сводчатым потолком. Всё — от стен до дальних распалубок — искусно расписано библейскими сюжетами: там Моисей разводил воды, там Давид поднимал камень, там Иона уходил в пасть кита. Краски были приглушённые, но живые. Масляные лампы горели в нишах и на цепях, и их света было достаточно, чтобы подчеркнуть величие места. Всё здесь было сделано по вкусу Ивана Васильевича.

Кипелов прошёл дальше, ступая по изысканной плитке, уложенной с идеальным стыком. Затем он вышел из зала через арочный проход — и внезапно остановился, будто упёрся в невидимую стену.

Перед ним был ажурный каменный парапет — детализированный как кружево, но при этом массивный, тяжёлый, сделанный капитально, на века. А за парапетом — небольшой механический разводной мост в поднятом состоянии.

Валерий подошёл ближе и увидел: за парапетом — обрыв. Глубокий, уходящий в бездну, где свет лампад кончался, растворяясь во тьме. Пропасть не имела видимого дна.

Он вгляделся на другую сторону и различил там такой же парапет и аналогичный арочный вход, уходящий вглубь библиотеки. По ту сторону было продолжение пути, продолжение «нутра» этого каменного храма знаний.

Валерий осмотрел разводной мост. Дойти туда можно было только по нему — другой дороги не существовало. Ни бокового уступа, ни обходной галереи, ни лестницы.

Он стал искать взглядом механизм, который приводит мост в движение, — и с досадой обнаружил: с его стороны рычаг и вся машинерия уничтожены. Шестерни разбиты, оплавлены, будто кто-то приложил к ним не огонь и не бердыш, а нечто куда более злое. Металл застыл каплями.

Валерий посмотрел на другую сторону — и увидел: там аналогичный механизм оставался цел. Рычаг был на месте. Цепи висели ровно. Шестерни блестели, как зубы у хищника.

Значит, мост можно опустить только оттуда. А туда ему никак не добраться.

Он продолжал вглядываться в тёмный арочный проход напротив — и в полумраке заметил движение. Невысокая фигура отделилась от тьмы и медленно приблизилась к парапету.

Валерий сразу узнал силуэт Элезиуса Бомелиуса.

Чародей выглядел всё так же отталкивающе, а его наряд был прежний — нелепый и вычурно «волшебный»: остроконечная шляпа с широкими полями, цвета выцветшего апельсина; шёлковая накидка с тем же оранжевым подбоем; костюм чёрный, парчовый, обшитый пятиконечными звёздами, которые в лампадном свете казались то золотыми, то грязно-медными.

Он подошёл вплотную к парапету и облокотился на него локтями так спокойно, словно между ними был не бездонный обрыв, а обычный стол в трактире.

Взгляды Бомелиуса и Кипелова встретились через пропасть.

— Где царь и его люди, колдун? — сдержанно и негромко спросил Валерий, но своды грота многократно усилили его голос.

— Не волнуйся за них, с ними всё в полном порядке, — ответил чародей мягким, примирительным тоном с лёгким вестфальским акцентом. — Я перенёс их обратно, к стенам Александровской слободы. Для них этот путь занял столько же, сколько ты сам находился внутри моего облака.

— Как всё это понимать? — продолжал Кипелов.

— Благими намерениями вымощена дорога в ад, — сказал Бомелиус. — Думаю, эта фраза очень хорошо объединяет тебя и меня. Я сделал то, что считал лучшим исходом для страны, на благо которой я служу... служил долгие годы. И ты сделал тоже самое, только в своём понимании. Я осознаю, что твой выбор был сложен и ему сопутствовала боязнь больше никогда не вернуться в свой мир, в свою эпоху. Однако, наблюдая за тобой в хрустальном шаре, я всё же думаю, что ты сделал этот выбор от чистого сердца, а не из-за желания возвратиться в грядущее.

— Царь, превратившийся в вампира не сулит стране ничего хорошего. — спокойно ответил Валерий. — Я знаю, что ты увидел в шаре пророчество, которое повергло в ужас и тебя и самого Ивана Васильевича. Действительно, финал его правления и его рода… будет весьма печальным. Но видел ли ты то будущее, которое попытался изменить своим «лекарством»? Станет ли оно лучше?

— Хороший вопрос, — кивнув, ответил Бомелиус.

В ответе чародея не было вызова или отрицания. Казалось, что он согласен с Валерием и даже не пытается с ним поспорить.

— Чёткое видение будущих событий — это явление крайне редкое для любого мага. — Хрустальный шар может заглянуть в грядущее, но показать его неясно, в виде множества вероятностей. А вот так, как в ночь того застолья… такого со мной не было никогда. Это был приступ, истинное откровение, которое случается раз в жизни или не случается вовсе. Так что ты прав, я не знаю, как сложилось бы будущее, если бы царь остался вампиром. Но и проигнорировать увиденное я не мог. Пойми… мне было легко сбежать, но я остался. Чтобы попытаться вылечить царя и спасти ту страну, которую я полюбил за эти годы.

— Сделать царя вампиром — слишком радикальный выход, граничащий с безумием. Это не лечение, это проклятие, — также спокойно ответил Кипелов.

— Согласен, лекарство получилось неидеальным. Побочный эффект от крови вампира всё же проявился, хоть и с запозданием. Мне не удалось искоренить его полностью. Но этот исход всё равно казался меньшим из зол. Царь, который сохраняет рассудок днём, а ночью пьёт кровь — лучше безумца, который остаётся чудовищем всегда. Это был холодный расчёт на лучшее.

Бомелиус тяжело вздохнул и продолжил:

— Посуди сам, Валерий. Если в порту стоит корабль и ты точно знаешь, что ему суждено потонуть — разве ты не попытаешься остановить его любыми способами? Какая разница как это изменит грядущее? Быть может, среди пассажиров есть мерзавцы, от которых потом содрогнется весь мир. Никто этого не знает. Но я знаю кто я. Я поступаю с надеждой на лучшее, как и все люди.

— Понимаю тебя, — сказал Валерий. — Но видимо у мироздания было другое мнение на этот счёт.

— Да, — подтвердил Бомелиус. — Это я понял, когда наблюдал через хрустальный шар за твоими разговорами с князем Радомысловым. Ты — живое подтверждение того, что у мироздания действительно есть механизм, который возвращает естественный порядок вещей, если он был изменён при помощи магии и колдовства. Иван Васильевич — одна из ключевых фигур в истории человечества. И кардинально менять его судьбу, видимо, нельзя. Ни в одной из вселенных. Такие действия противоречат замыслу высших сил. Теперь я это понимаю, но мне горько от осознания такой реальности.

Над пропастью возникла тяжёлая пауза.

— Так зачем ты решил встретиться со мной? Неужели просто потому, что захотел объясниться? — нарушил тишину Кипелов.

— Нет, не только, — ответил чародей. — Ты неплохой человек, Валерий. Всё, что с тобой случилось произошло из-за моих благих намерений. Поэтому я бы хотел загладить свою вину и предупредить тебя о князе Радомыслове.

— Мне стоит чего-то опасаться?

— Тебе решать. Этот человек появился на Руси в самом начале правления отца Ивана Васильевича, Василия III. Он был чужаком, знатным человеком из ниоткуда, имевшим в окружении свиту своих людей. По слухам, он чем-то очень сильно помог юному царю, настолько сильно, что получил свой княжеский статус и вотчину. С тех пор прошли десятки лет. Радомыслов стал почтенным старцем. Но потом, после продолжительной поездки, он внезапно вернулся молодым. Это колдовство стало последней каплей для церкви… Думаю, ты уже слышал эту историю более подробно, поэтому я не стану пересказывать.

— Ты прав, мне это известно, — коротко ответил Кипелов.

— Дело в том, что церковь забеспокоилась не просто так, Валерий, — продолжил Бомелиус. — Ни один маг не может вернуть себе молодость. Это очень могущественное колдовство, такое, которое даже сложно себе представить. Поверь, уж я-то в этом разбираюсь. Наблюдая за вами обоими через хрустальный шар, я пришёл к выводу, что силы князя Радомыслова поражают даже самое смелое воображение. То, что способен делать он, не под силу ни одному другому чародею.

— Возможно так и есть. К чему ты клонишь? — спросил Валерий.

— Радомыслов намекал тебе на то, что не может проникнуть в Александровскую слободу, что его не подпустят к государю, что вся крепость скрыта от его магического взора. Причём скрыта мной. Да, действительно, я наложил защиту от глаз посторонних магов. Но моя завеса просто ерунда по сравнению с могуществом Радомыслова. Он мог бы запросто войти в крепость, вколоть в царя противоядие и выйти обратно без единой царапины. Без особого труда. А ещё абсурдно звучит тот факт, что он якобы не знал о превращении царя в вампира. Это чушь. Мои шоры для него ничего не значат. Он многократно сильнее меня и способен не напрягаясь смотреть сквозь любую магическую защиту… А это его противоядие… как вообще можно вылечить вампира? Что это за зелье такое? Ума не приложу…

— Ты задаёшься вопросом, зачем он помогал мне, когда сам мог решить вопрос за считанные минуты?

— Именно. Ты зачем-то нужен ему. Я не знаю зачем, но нужен. Иначе весь этот спектакль просто не имел бы смысла. Он как будто втирался в доверие, старался стать тебе другом… — Бомелиус на мгновение задумался. — Скажи, ты о чём-нибудь просил его? О какой-либо серьёзной услуге?

— Нет, — вспоминая, ответил Кипелов. — Разве что… он сам пообещал мне помочь вернуться в своё время, как только я смогу вернуть естественный ход вещей.

— Это хорошо, что не просил, — сказал Бомелиус. — Что бы не случилось дальше — не соглашайся ни на какие его предложения и ни о чём его не проси.

— Ты думаешь, что он хочет мне зла? — спросил Валерий.

— Я не думаю, я чую, — уверенным тоном заявил чародей.

Бомелиус засунул руки в складки своей мантии и в следующую секунду достал из неё хрустальный шар. Точно такой же, какой был у Валерия, но с небольшим отличием — внутри него мерцало оранжевое свечение.

— Я попытался увидеть варианты событий, если ты вдруг решишь и в дальнейшем связать свою судьбу дружбой с этим князем, — сказал чародей.

— И какие же там варианты? — спросил Кипелов.

— Как я уже говорил, обычно шар показывает смутные, путанные эпизоды, множество путей развития грядущего. Но в этот раз перед моим взором была лишь бесконечная грозовая даль. Печаль и безысходность. Путь в никуда.

— Но что же мне тогда прикажешь делать? — вновь вопросил Валерий. — Без Радомыслова я вряд ли сумею вернуться назад.

— Тут ты прав. Ни я ни другие маги не способны влиять на время. А он, видимо, может даже это, — сказал Бомелиус и его вид в тот момент показался Валерию апатичным и потерянным.

Хрустальный шар снова скрылся в мантии чародея. Откуда-то сверху послышался приглушённый треск и вниз посыпались мелкие камешки.

— А это ещё что такое? — спросил Кипелов, глядя на падающие осколки.

— Знания, которые хранятся в этом месте, не должны достаться царю. — сказал чародей. — Я этого не допущу. Совсем скоро здесь всё обрушится, поэтому нам пора прощаться… Ты неплохой человек, Валерий. Внемли мне, ради самого же себя: не верь Радомыслову. Будь осторожен. На твоём месте я бы задался тремя вопросами: Чего он хочет? Что он за человек? И самое главное… человек ли он?

На этих словах маг повернулся спиной и скрылся в арке, спешно уходя в глубины царской библиотеки.

Валерий остался один. И в ту же секунду ощутил дрожь под ступнями. Сначала почти незаметную, как если бы где-то далеко, глубоко под камнем, кто-то отбивал ритм крошечными молоточками. Идеально уложенная плитка, которой он ещё минуту назад любовался, едва ощутимо вздрогнула. Стены отозвались мелкой вибрацией, будто в них проснулся невидимый рой.

Вскоре приступ дрожи повторился — уже уверенней. Узоры на парапете дрогнули в глазах. Лампады, подвешенные в нишах, качнулись, и на стенах поплыли тени: Моисей встал криво, Иона попятился к киту, Давид, казалось, промахнулся.

— Нет… — шепнул Валерий, и слово утонуло в каменном объёме.

Дрожь усилилась. Теперь это было не «кажется», а «есть». Каменная утроба библиотеки приходила в движение. С потолка посыпались новые мелкие камешки — крошево, сухая пыль. Они падали не сразу кучей, а отдельными «плевками»: цок — на плитку, цок — по парапету, цок — по наплечнику. Один острый осколок звонко стукнул по рукояти меча.

Валерий резко развернулся.

В зале, откуда он пришёл, лампадный свет придавал стенам загадочной торжественности. Теперь же этот свет стал тревожным: дрожащим, неверным. Пыль в воздухе потемнела. И главное — дрожь уже не ограничивалась полом: колебался воздух, стонали контрфорсы, в глубине грота шло глухое, нарастающее «у-у-у», как будто ущелье решило начать петь басом.

Кипелов спешно пошёл к выходу, но вскоре пришлось перейти на бег.

Землетрясение усилилось так, будто кто-то, разозлившись на медлительность Валерия, дал пинка из подземного мира. С потолка грота целыми кусками начали падать крупные глыбы. Сначала одна ударила где-то впереди и раскололась с сухим громом; затем вторая — уже ближе, осыпав пол осколками. Пламя лампад рванулось от удара воздуха и на миг вытянулось длинными языками.

Бежать по идеальной плитке оказалось предательски трудно: она была красивой, но довольно скользкой. Сверху продолжало падать. Слева — хлестнул по плечу каменный осколок; Валерий охнул, но не остановился. Справа — грохнуло так, что воздух ударил в лицо холодной пылью.

Кипелов изо всех сил стремился к выходу.

Своды ревели. Камень трещал, будто ломали исполинский шкаф. Где-то в глубине — там, за парапетом и пропастью — что-то рухнуло окончательно: звук был такой, словно в бездну уронили хрущёвку.

И вот — спасительный свет проёма. Валерий, не сбавляя хода, вылетел наружу, к лунному свету.

То, что он увидел, было полноценным землетрясением.

Вся теснина «ходила ходуном»: скалы, казавшиеся вечными, дрожали, как больной плечами в ознобе. Сыпались мелкие оползни — не горы разом, а сотни маленьких осколков: камни с шорохом съезжали вниз, шлёпались, подпрыгивали и исчезали в снежной каше. Где-то, выше по стене, треснула целая плита породы и медленно поползла вниз.

И всё это явно шло к одному: сейчас ущелье сложится.

Валерий бросился к коновязи.

Скакун был в панике. Вороной рвал повод, бил копытом, хрипел так, будто хотел выдохнуть весь воздух мира разом. Он дёргался боком, пытаясь вырваться, и в каждом его движении было одно слово: «Бежать!»

— Тихо! — выдохнул Валерий, хотя сам был в настоящей панике.

Он ухватил повод обеими руками, навалился всем телом, пытаясь удержать животное даже не силой мышц, а силой воли. Конь рванул ещё раз. Валерий едва не полетел лицом в снег, но удержался, упёрся сапогом, обнял шею вороного.

— Ну же… ну же… — шептал он, не умея иначе разговаривать с лошадью, кроме как тоном человеческой просьбы.

С трудом — но привычка ямского коня к отчаянным хозяевам сделали своё: вороной перестал метаться в стороны. Всё ещё дрожал, всё ещё бил хвостом, но позволил Валерию вскочить в седло.

Валерий тут же одним движением меча разрубил узел коновязи. Пятки — в бока. И вороной, словно только этого и ждал, рванулся с места.

Галопом — прочь из ущелья.

Земля под копытами ходила, как палуба. Снег подпрыгивал мелкой дрожью. Валерий держался низко, почти лёжа на шее, потому что любое резкое движение животного могло выбросить его из седла.

Он всё же обернулся.

И увидел, как фасад библиотеки складывается, будто карточный домик, который вдруг лишили одной шестёрки с нижнего ряда. Колонны, минуту назад торжественные, провалились, фронтон ушёл вниз, и двуглавый орёл — каменный, высокомерный — на долю секунды завис в воздухе, показывая последний миг своего величия. Потом — грохот, удар, и вся эта царская гордость исчезла под землёй, оставив облако пыли и снега.

Следом, по принципу домино, начали складываться скалистые стены ущелья.

Сначала рухнула дальняя «полка» — как отрезанная ножом. Потом — следующая. Камень валился пластами, ломая деревья, вздымая белые тучи, и звук шёл не позади, а вокруг: ущелье гудело, будто огромный барабан.

— Давай! — выкрикнул Валерий.

Он подгонял вороного, как мог. Конь и сам не нуждался в уговоре — он летел, вытягивая шею, распластывая уши назад, и дыхание его было жарким, с пеной.

Обрушение шло подобно цунами.

Это было самое страшное зрелище: не хаотичное падение камней, а именно волна — как будто сама земля подняла гребень и погнала его вслед. Гребень этот был из камня, из пыли, из снега и корней — и он стремился настигнуть, накрыть, похоронить. Валерий видел, как линия обвала приближается, как «зев» ущелья сужается, как трещины бегут по стенам.

Ещё немного — и их догонят.

Он вжал колени в бока коня, поднял корпус и дал вороному чуть больше свободы. Тот ответил, как отвечает настоящий скакун: прибавил, несмотря на усталость, несмотря на дрожь земли.

И вот — лес.

Ущелье выплюнуло их на лесную дорогу, где плотным строем стояли деревья. Здесь земля тоже дрожала, но уже иначе: слабее, как эхо большого бедствия. Вороной влетел меж тёмных стволов, в запах хвои, и лес принял их, укрыл.

Лишь когда за спиной перестало грохотать так, что хотелось кричать, Валерий осмелился осадить коня.

Вороной остановился не сразу — сделал ещё несколько прыжков, сбавляя, потом встал, широко расставив ноги. Он был весь мокрый от пота, пар валил от него столбом. Грудь ходила мехами. Валерий тоже дышал так, будто сам тащил на себе всадника.

Он спрыгнул, держась за седло, потому что ноги дрожали. Похлопал коня по шее — теперь уже по-настоящему ласково, благодарно.

— Молодец… — прошептал он. — Будем жить.

И только после этого обернулся.

Там, где было ущелье, теперь простирался пологий холм.

Каменистый, серый, будто не природный, а наспех насыпанный гигантской рукой. Никакой теснины, никаких стен, никакого фасада с колоннами — ничего. Лишь свежие осыпи, рваные каменные ребра и тонкая пыль, ещё стоящая в воздухе, как память о бедствии.

Ущелье полностью обрушилось. Сложилось.

Валерий смотрел и понимал: если это всё смог сделать царский маг — то какой же силой обладает князь Радомыслов, которого Бомелиус посчитал гораздо более могущественным?

Дорога — если это вообще можно было назвать дорогой — извивалась меж стволов, то ныряя в тень, то выходя на редкие прогалины, где ветер выглаживал наст до стеклянного блеска. Валерий держался в седле, устало прислушиваясь к тяжёлой тишине, которая наступила после громкой катастрофы. Вороной переставлял ноги неспешно, но уверенно, и подковы тихо похрустывали по насту.

Адреналиновый прилив от бешенной скачки наконец-то спал. И в этой сдержанной, почти церковной тишине тревожные мысли начали терзать утомлённое, полусонное сознание Кипелова.

Слова Бомелиуса, сказанные над пропастью, теперь звучали громче любого землетрясения. «Не верь Радомыслову… человек ли он?» — обрывки фраз цеплялась за нервы, как репей за шерсть. Но стоило Валерию ухватиться за них, как тут же всплывали другие эпизоды: он снова увидел перед собой тот миг в ущелье: каменный двуглавый орёл и огненный столб над ним. Но ярче всего в памяти стояло не пламя. Стояло лицо царя, когда он увидел могущество придворного мага.

У Ивана Васильевича в тот момент случился искренний испуг, с которым он спросил: «Ты… ты знаешь, что это?!»

Отсюда вытекал логичный вывод: царь до этой ночи не видел, чтобы Бомелиус колдовал всерьёз, мощно и разрушительно. При дворе маг держался осторожно, словно музыкант, который играет только те мелодии, что нравятся хозяину.

И Валерий понимал почему. Показать монарху истинную силу — значит немедленно стать для него угрозой. А уж для царя, у которого подозрительность родилась вперёд него, любой человек с реальным могуществом превращался в потенциального врага. Потому Бомелиус и существовал при дворе в удобной маске: врач-алхимик, тонкий знаток трав, иногда — «звездочёт», а также вежливый собеседник, который умеет дать дельный совет, но никак не способен противостоять сотне верных бердышей. Управляемый. Полезный.

И, надо признать, эта стратегия работала — Бомелиус находился в очень привилегированном положении — до последних событий.

Странно было другое: при всей своей отталкивающей наружности в разговоре чародей показался Валерию мягким, усталым человеком. Таким, что искренне жалеет о своей досадной неудаче. Он говорил как врач, который хотел поступить по совести, искоренить хвори, которые постепенно сводят царя с ума и тянут страну в пучину хаоса.

Но так ли он чист? Стоит ли верить его зловещему предупреждению о князе Радомыслове? Валерий не знал.

Эта ночь запутала его окончательно. Он не мог оценить свой поступок: да, он излечил царя противоядием. И этим спас множество людей от ночного хищника. Но вместе с тем он, возможно, похоронил последнюю надежду Ивана Васильевича на «лучшее будущее», мечту о сильном наследнике, процветающей стране. Но если бы он не вмешался... как бы исказилось с годами представление царя-кровопийцы о добре и всеобщем благе?

Доведя себя до болезненной тяжести в висках, Кипелов смирился с мыслью: царя вовсе нельзя спасти. Его судьба стать великим собирателем русских земель, а затем совершить ряд досадных ошибок. После него придёт слабый наследник, а затем наступит смутное время, которое Россия переживёт, чтобы вновь воспрянуть словно феникс из пепла. Так задумано и того не изменить. Не потому, что Валерий вдруг стал фаталистом. А потому, что он понял механизм — грубый, страшный, но работающий: мироздание возвращает «как надо», если слишком борзо увести реку истории в сторону.

И как бы ни было гадко от этой мысли, в ней была и странная опора: значит, его миссия выполнена. Он вернул естественный ход вещей — тот самый ход, нарушение которого могло перекосить всю дальнейшую историю человечества.

Если следовать этой странной логике, теперь «реки времён» должны вернуть его назад. По крайней мере, Валерий надеялся на это. Но надежда была зыбкой, безосновательной — она держалась буквально на пустоте. Где написано, что его вернут в своё время? Кто ему это обещал? Никто.

Кроме князя Радомыслова.

Но и тут имелась опасная оговорка: помочь — не значит довести дело до конца. Никаких гарантий успеха князь не давал. Он говорил так, как говорят опытные люди: достаточно уверенно, чтобы тебе стало легче, и достаточно расплывчато, чтобы потом нельзя было предъявить претензии.

Теперь Валерий уже не мог доверять опальному князю. Бомелиус очень умело посеял в нём зёрна сомнения — и они, зараза, тут же проросли. Каждое воспоминание о Радомыслове теперь обрастало вторым смыслом: зачем он так легко решился помочь? Что он получает, помогая? Лгал ли он?

От этого тревожного роя мыслей лёгкое недомогание в висках переросло в полноценную головную боль. Кипелов выругался про себя — без слов, одним дыханием — и на эмоциях развязал поясную сумку. Пальцы на морозе слушались хуже, чем обычно: кожа на них будто стала чужой, деревянной.

Он достал хрустальный шар.

Сфера лежала в ладонях тяжело и холодно, как кусок льда, только лед этот жил: внутри, в глубине стекла, едва заметно переливалось слабое фиолетовое мерцание — будто там бушевала крошечная гроза. Валерий несколько мгновений смотрел на шар, не решаясь заговорить. Смешно: он, человек сцены, умеющий говорить перед тысячами, сейчас подбирал слова для стеклянного изделия.

А что, если получится вернуться без помощи Радомыслова? — подумал он. — Можно попробовать вообще больше не связываться ни с кем из этой тёмной эпохи. Что если попросить о помощи только его — хрустальный шар?

Он поднёс сферу к губам и произнёс тихо, но отчётливо:

— Я выполнил своё предназначение, я вернул естественный порядок вещей. Верни меня назад!

Шар вспыхнул фиолетовым заревом — ярко, неожиданно, до рези в глазах. Мерцание внутри разлилось, закрутилось, и в глубинах стекла начал проявляться пейзаж: утро, снег, светлеющее небо. Валерий увидел самого себя — зябнущего в олимпийке поверх мериносового свитера. Увидел, как он подходит к краю взгорья и смотрит вниз на Москву шестнадцатого века. Тот самый первый шок: город, которого быть не должно, ушедшая эпоха, в которую невозможно попасть, и чувство, что тебя вырвали из собственной жизни.

— Ты не понял меня, — сказал он уже жёстче. — Мне нужно не в начало пути, а домой. В мой приток. В моё время.

Шар мигнул фиолетовым — один раз, коротко. И погас, оставшись лишь едва заметно мерцать.

Это мерцание словно говорило: «Ничем не могу помочь».

У Валерия было желание разозлиться — по-настоящему, до крика. Швырнуть шар далеко в чащу, чтобы он ушёл в снег, в корни, в темноту, и больше никогда не видеть ни фиолетового света, ни этих игр с судьбой. А потом — вдавить пятки и мчать куда глаза глядят, лишь бы освободиться от этой тягостной тревоги.

Но он был артистом слишком долго, чтобы позволять эмоциям вылезать наружу. Сцена учит простому: ты можешь умирать внутри, но лицо должно держать роль. И Валерий, стиснув зубы, воспротивился сиюминутному порыву ярости.

Он снова поднёс шар к лицу и произнёс:

— Князь Радомыслов, услышь меня!

В самой глубине хрустального шара пошёл тонкий фиолетовый дымок. Привычное мерцание дрогнуло, потянулось, сплёлось в овал — и внезапно у шара появилось лицо.

Князь Радомыслов смотрел прямо на Валерия, так, будто стоял рядом, в двух шагах, только вместо воздуха между ними была хрустальная толща.

— Валерий, — произнёс князь и даже чуть кивнул, будто приветствуя знакомого в прихожей, а не разговаривая через кусок магического минерала. — Доброй ночи. Хотя, конечно, в нынешних обстоятельствах «доброй» её назвать затруднительно.

Валерий открыл рот, собираясь высыпать на него весь мешок накопившихся вопросов, но Радомыслов поднял ладонь, и жест этот был категоричным, не терпящим пререканий.

— Я знаю, — спокойно сказал он. — Знаю, что ты видел, что слышал и куда ходил. Не удивляйся: я наблюдал за происходящим через шар. Всё, что с тобой случилось прошло передо мной как на ладони.

Слова прозвучали так буднично, словно речь шла о погоде: «вчера было пасмурно, сегодня яснее».

Валерий сжал шар сильнее. В груди возникло премерзкое ощущение, будто тебя не просто ведут, а ещё и разглядывают, как экземпляр в кунсткамере.

— Значит… ты видел и разговор с Бомелиусом, — с трудом выговорил он.

Лицо в шаре на миг потемнело: не от злости — от раздражения, которое князь явно не считал нужным прятать.

— Бомелиуса? — повторил Радомыслов с таким оттенком, будто говорил про надоедливую муху. — Да. И потому прошу: не верь ему. Он говорит убедительно — это его призвание. Он привык, что его слушают и боятся. А теперь он зол. Зол не на тебя и даже не на меня — на жизнь. Его «кормушка» при царе рухнула, и он ищет, на кого бы повесить собственное унижение. Оттого и выдумывает, путает причинно-следственные связи, и трактует всё так, чтобы самому казаться жертвой.

Радомыслов произнёс «кормушка» с лёгким презрением — словно брезгливо коснулся грязной монеты на рынке.

— Но он сказал… — начал Валерий и осёкся, поймав взгляд князя: тот будто бы заранее знал, какие именно «он сказал» сейчас прозвучат.

— Он много чего сказал, — оборвал Радомыслов. — И часть даже будет похожа на правду. Это самый опасный сорт лжи: когда в ней достаточно истины, чтобы додумать остальное и заставить уверовать.

Лицо в шаре сделалось тверже, собраннее.

— Впрочем, — добавил князь уже ровнее, — я не намерен вести эту беседу через стекло. Разговор будет долгий. Тебе нужны ответы, мне — чтобы ты понял: что происходит и что мы можем сделать дальше. Я всё объясню при личной встрече.

Он чуть наклонил голову, как человек, делающий окончательный вывод.

— Встретимся там же, где и в прошлый раз.

Кипелов кивнул и промолчал. В груди поднималась тяжёлая, липкая недоверчивость: слишком мало ясности. И всё же трезвая мысль пробилась сквозь эмоции: у него действительно нет выбора. Если он хочет вернуться в своё время — а это желание не тускнело ни на минуту — ему всё равно придётся идти к Радомыслову. Другого пути он не знал.

Валерий поднял глаза на тёмный лес, на холодный месяц, висящий над чёрными кронами, и заставил голос звучать ровно.

— Я приду, князь, — сказал он, стараясь, чтобы слова не выдали ни сомнений, ни внутреннего сопротивления. — Но… я совершенно дезориентирован после ночной вылазки. Лес здесь одинаковый, дороги путаются. Как мне добраться до той речки? Я не уверен, что найду место…

— Не тревожься, — ответил князь. — На этот раз я позабочусь о твоём пути.

В глубине шара шевельнулся фиолетовый отсвет — как будто чары коснулись не только стекла, но и самой ночи вокруг.

— Дай коню волю, Валерий. Не тяни повод. Не командуй. Он сам принесёт тебя куда нужно. Это недалеко.

Сказано было так, словно речь шла о привычной ямской хитрости — «лошадь дорогу знает», — но в этой простоте чувствовалась магическая уверенность: не «может быть», а «так и будет».

Валерий коротко кивнул.

— До скорого, князь.

— До скорого, — отозвался Радомыслов.

И лицо его растаяло, распавшись на фиолетовые прожилки, после чего в шаре вновь оказалось уже привычное мерцание.

Валерий убрал хрустальную сферу в сумку и продолжил сидеть в седле, не делая ни единого движения, нервно ожидая от коня любой выходки. Вороной же стоял спокойно, дышал ровно, и озирался на пар, который облачками выходил из его ноздрей. Минуту ничего не происходило. Лес молчал.

И вдруг конь сам подался вперёд.

Не резко — сначала шагом, уверенным, деловым. Потом рысью. А ещё через несколько мгновений вороной ускорился так, что Валерий вынужден был глубже сесть в седло и инстинктивно обхватить шею животного. Конь нёсся сам, будто кто-то незримый держал перед ним путеводную нить, а он следовал.

Тропы извивались, как змеи под снегом. Вороной выбирал повороты без колебаний: налево — где темнее, направо — где наст крепче, в обход бурелома — и снова вниз, по узкой колее, которая человеческому глазу показалась бы просто случайной вмятиной.

Валерий озирался: мимо проносились скрюченные ветви, пересекающие холодный месяц в небе, как чёрные царапины на стекле. Иногда ветки звонко били по кованным наплечникам: природа напоминала, что человек здесь — гость, да ещё и не самый желанный.

И вот — едва прошла минута, может две — в разуме у Кипелова проснулось узнавание. Здесь он уже был. Вот этот косой пень у обочины. Вот эта сломанная сосна, похожая на поднятую руку. И — главное — дорога пошла вниз, под гору, туда, где должна быть мелкая речка.

Деревья начали расступаться, словно раздвигали занавес перед сценой. Тьма поредела. Впереди обозначилась опушка — место, где лес обрывается и воздух становится шире.

И Валерий увидел знакомую картину: узкая речушка, схваченная тонким льдом. Слева у самого бережка распластался вековой дуб — широченный, морщинистый, как древний колосс, который пережил не одну власть и не одну зиму. Рядом, наискось перекидываясь через русло, лежал простой дощатый мост — без изящества, зато с упрямой надёжностью.

Конь сбавил ход сам — так же уверенно, как набирал скорость, — и остановился у опушки, будто выполнил приказ и теперь ждал дальнейших распоряжений.

У дуба уже был человек.

Облокотившись на шершавый ствол, стоял князь Радомыслов — тёмная фигура на белом снегу. Он выглядел расслаблено, но в каждом его жесте, том как он себя несёт, чувствовалась естественная уверенность, как у хозяина в своём имении.

Увидев Валерия, князь выпрямился и вышел навстречу. Ладонь поднялась в приветственном жесте — спокойном, почти дружеском, но с особым, аристократическим достоинством. Кипелов также молча поприветствовал его в ответ.

Валерий спешился, мягко соскользнув с седла, и, взяв повод, подвёл коня к ближайшей сосне. Несколько раз обернув ремень вокруг шершавого ствола, он привязал животное и погладил его по шее, успокаивая после ночной дороги.

Оглянувшись в сторону речки, Кипелов заметил, что близится утро: тонкие перистые облака почти растворились в бледнеющем небе, и месяц, еще недавно такой яркий, теперь едва угадывался на посветлевшем фоне. А высоко впереди, словно прямо над головой князя, уже довлела своим холодным светом крупная утренняя звезда.

— Я чувствую в тебе противоречивые мысли, — произнёс князь. — Заверяю тебя: буду честен и отвечу на все вопросы. Теперь у меня нет причин что-то умалчивать.

Валерия несколько напрягал расслабленный и одновременно уверенный тон Радомыслова. Но, тем не менее, он попытался подстроиться и спросил, полушутя, полусерьёзно, лишь бы рассеять тягучую неловкость:

— Сколько тебе лет, князь, если не секрет? Только честно.

— С каких пор считать? С тех пор как я выступил под именем Владимира Радомыслова? Или с самого начала? — тон князя продолжал быть весёлым. Почему-то казалось, что он собирается отпустить шутку, но в его ясных глазах не было ни задора, ни радости. Валерий не понимал его посыла и не знал, чего сегодня стоит от него ожидать.

— С самого начала, — ответил Кипелов.

— Ты знаешь, Валерий, — заговорил князь, вдруг став почти серьёзным, — я и сам не знаю. Не потому, что не умею считать, а потому, что не понимаю, с какого места начинать счёт. Здесь я живу под именем, которое тебе известно. Но есть и другие места, где я тоже есть — под иными лицами, под иными именами. И в твоём веке тоже. В разных странах, в разных краях. Почти в каждой эпохе у меня есть своё имя, своё лицо. Таких имён — сотни. И меня будто сотни. Но каждый из них… это всё равно я один. Цельный. С едиными мыслями, с одной памятью. Я как… как…

Радомыслов задумчиво защёлкал пальцами, пытаясь подобрать подходящее слово.

— Как целый легион, — помрачнев, закончил за него Кипелов.

— Точно, — широко улыбнувшись, подтвердил Радомыслов, — Как целый легион. Я один, но при этом меня много. И вот как тут можно посчитать время, Валерий, скажи на милость? Например, прямо сейчас я успешный адвокат в солнечной Калифорнии летом 1976 года. Приятнейшее место. А ещё, точно в этот час я тружусь в типографии, тоже в будущем 1708-году. Делаю великое дело: создаю первый в России печатный календарь. Увлекательнейшее и полезное занятие, не находишь?

Радомыслов улыбнулся ещё шире и в этой улыбке промелькнула издевательская нотка. Впервые за всё время своего путешествия Кипелов испытал страх. Но вовсе не тот страх, который был во время схватки, погони или сражения. Это был страх иной, липкий и по-настоящему «стрёмный», как в детстве, когда ночью боишься посмотреть в темнеющий дверной проём спальни. Как ни странно, он не испытывал такого отвратительного чувства, даже когда выслеживал демона возле кровати ребёнка. Но здесь, в этом синеватом свете на стыке ночи и утра, Кипелов видел в князе вовсе не рычащего уродливого демона, а кого-то гораздо более сложного, древнего и могущественного. Того, о чьём истинном имени он даже страшился подумать, не хотел подпустить эту мысль, изо всех сил избегал этой мысли, хотя подсознательно уже понимал с кем ему довелось общаться.

— Я понял каков ты, — едва слышно, с пересохшим горлом заговорил Валерий. — Получается, ты действительно с самого начала знал о том, что произошло с царем?

— Да, знал, — непринуждённо улыбнувшись, ответил князь. — Но реки времён выбрали для этого дела именно тебя, и именно тебе суждено было исправить ход вещей. Я бы мог пойти вместе с тобой, но есть одна загвоздка…

Радомыслов поёжился, словно опять подбирая подходящие слова, а затем продолжил:

— Понимаешь, Валерий… — произнёс он и его тон вновь стал более серьёзным. — Если объяснять словами, понятными в твоей православной культуре, то любой настоящий царь — это «божий помазанник». Иными словами, его власть дарована высшими силами, замыслом мироздания. Это не значит, что он хороший человек, или — пуще того — святой. Нет. Ни в коем случае. Просто он одна из тех фигур, которые творят историю человечества. Он как ключевой персонаж в большой игре…

— И? — вопросил Валерий, когда Радомыслов замолк. — В чём загвоздка?

Князь тяжело вздохнул, будто устал от этих расспросов и нехотя продолжил:

— Не буду вдаваться в подробности почему так вышло, но ни я, ни моя свита не могут напрямую влиять на законных правителей. Это очень старая, древняя договорённость.

— Договорённость? Договорённость… с кем? — переспросил Валерий, чувствуя, как ужас из подсознания пытается пробиться к его разуму. Сердце всё ещё билось ровно, но будто работало в холодных тисках. Он старался держать себя в руках.

Радомыслов лишь располагающе улыбнулся, словно говоря: это не относится к нашему разговору.

— Я хотел бы сбросить груз с твоих плеч, Валерий, — вновь начал князь, меняя тему. — Ты поступил абсолютно правильно, избавив царя от вампирской сущности. Бомелиус мог тебя запутать, но он лишь смертный ворожей, которому случайно открылась ясная картина будущего. В отличие от него, мне известно то, что могло случиться, оставь ты царя вампиром.

— И что же? — выдавил Кипелов сквозь зубы.

— Представь: законный правитель огромной страны, вопреки высшему замыслу, становится нежитью и при этом остаётся на троне. Это такой поворот истории, который ломает и меняет всё. Само по себе подобное событие настолько чудовищно, что тянет за собой целую цепь новых — ещё более ужасных. Не стану пускаться в богословские рассуждения и скажу прямо: ты разрушил идеальные условия для рождения наследника — того, кто стал бы… м-м… антихристом. По крайней мере, именно так его называют в твоей православной культуре.

Кипелов схватился за голову, пытаясь оставаться в конструктивном русле, но куда там:

— Что конкретно ты видел? — спросил Валерий.

— Кажется, я слишком много обрушил на тебя сразу, — сказал князь. — Объясню проще, как всё должно было пойти дальше. Монарх-вампир и его законная жена, Мария Темрюковна, дали бы стране плод своей странной любви — наследника, которому при обычном ходе вещей суждено было умереть во младенчестве, не прожив и двух месяцев. Но природа, наполовину вампирская, наполовину человеческая, не позволила бы царевичу умереть. Василий вырос бы, взошёл на трон и правил бы, поначалу даже хорошо. Три года. А потом совершил бы то, что в твоей православной традиции зовётся началом апокалипсиса. Со всеми последующими бедствиями. И, к несчастью, апокалипсис не остался бы в пределах одного этого притока времени — он разлился бы дальше и поглотил все реки. Но… не теперь. Ты всё исправил. Так что ни к чему предаваться скорби и тревоге. Повторю ещё раз: ты поступил правильно.

Валерий старался осознать сказанное, но поверить и «уложить» в разуме такое было сложно даже после всего пережитого.

— Должен признаться тебе, Валерий — мрачнея, продолжал Радомыслов, уставившись в сторону леса. — В моей помощи был некий… как бы это сказать… корыстный интерес… Такой ранний конец человечества мне совсем, совсем невыгоден. Случись он в столь дремучей эпохе, то следующие века просто бы не начались. Всё бы прервалось: не родились будущие поколения, не погибли, не умерли от старости…

Радомыслов перевёл взгляд на Кипелова и сказал, не сводя глаз:

— А это значит, что души новых грешников не достались бы мне, — сухо и мрачно подытожил князь. — Ты вылечил царя и этим совершил огромное, невероятно важное доброе дело. Но ты одновременно послужил и моим интересам. Если выражаться поэтически, так уж вышло, что это тот случай, когда небеса и преисподняя вместе поют рок-н-ролл. Столь ранний конец никому не нужен.

Поднялся резкий холодный ветер. Он возник внезапно, будто из ниоткуда, как по кнопке «включить». Потоки воздуха со снегом растрепали волосы Валерия, закололи глаза, которые не смели моргнуть. Где-то вдалеке встрепенулась и взмыла ввысь тёмная стая каркающих птиц, чей покой так бесцеремонно нарушила зимняя стихия. Птицы кружились, постепенно расширяя круг, и через секунду начало казаться, что ими усыпано всё тёмно-синее небо.

Не отрывая взгляд от Радомыслова, Кипелов нащупал верхнюю гарду меча, затем схватился за рукоятку и с лязгом выхватил оружие из ножен.

— Изыди, — хрипло выдавил из себя Валерий, но его голос потонул в ветре и утробном карканье зимних птиц.

— Ох, вот только не надо этих эмоциональных сцен, — закатив глаза, воскликнул Радомыслов. — Что ты собираешься делать этим ножичком? Не смеши. Бороться со мной — как сражаться с тенью. Уничтожишь её — и останешься один под беспощадным солнцем. Ты зря тревожишься, Валерий.

Впервые в жизни Кипелов старался не встречаться взглядом с собеседником. Он замкнулся и инстинктивно попятился на безопасное расстояние.

— Понятно, — вкрадчиво и холодно ответил он князю. — Приму к сведению. Однако я здесь не для задушевных бесед. Мне удалось выполнить то, чего хотели от меня реки. И теперь, как ты говорил, они должны вернуть меня обратно. Мне нужно знать: как это будет? И когда? Что сделать, чтобы этот момент наступил?

— Да, ты блистательно выдержал испытание, посланное тебе реками времён. И будь уверен, я выполню обещание помочь тебе вернуться домой. Однако перед этим я прошу тебя трезво и внимательно выслушать моё предложение.

— Мне не нужны никакие предложения. Я здесь, чтобы узнать, как вернуться в своё время. И только, — сухо и напряжённо сказал Валерий.

— Тем не менее, выслушай, — мягко настоял Радомыслов. — Ты не единственный, кого призывали реки. В разных притоках и в различных веках иногда происходят события, требующие возвращения естественного порядка вещей. Для этого дела избираются лучшие из лучших, те, кому благоволит удача, те, кто награждён талантом. Переход происходит также, как и в твоём случае — в кризисный для избранного момент.

Князь замолчал, многозначительно взглянув на Кипелова, застывшего в позе, готовой занести меч для удара.

— Дойдя до конца, эти избранные крайне редко отказывались от моего предложения, — продолжил мысль Радомыслов. — Так вот: я даю тебе возможность присоединиться к моей свите. Стать больше, чем просто человек.

— Звучит сомнительно, — с нескрываемой неприязнью ответил Валерий. — Кем же я буду, примкнув к этой самой свите?

— Ты сам волен решать, кем себя считать, — сказал князь, пожимая плечами. — Можешь драматично и простодушно думать, что стал верным сыном зла. Но я не зло, а часть равновесия. Ты обознался в своих догадках, Валерий: я вовсе не тот ужасный персонаж, о котором в твоём веке снимают пугающие фильмы. Молва обо мне скиталась по миру тысячелетиями — из уст в уста, из предания в предание. Её переписывали в рукописях, пересказывали шёпотом у огня, пока со временем она не исказилась почти до неузнаваемости. Я был лишь прототипом для сказателей древности. Тем самым, чей след остался в каждой культуре, но был описан по-разному. Если будешь мыслить шире, отринешь догмы, то поймёшь: моё предложение — это логичный, единственно верный выбор. Ты обретёшь истинную свободу, доступную лишь избранным и самым достойным личностям. Освободишься от человеческих оков: старости и смертности… Только представь каково это: шагать через время, перепрыгивать годы, выбирать любые времена. Чувствовать дыхание деревьев, впитывать силу звёзд и понимать непостижимый смысл волчьей молитвы, что обращена к полной луне.

— Не хочу представлять. Однако мне интересно: кто же эти достойные личности, которые согласились на твоё щедрое предложение?

— Лучшие из лучших. Некоторые из них сейчас со мной, помогают мне после исхода из вотчины. Они могут быть здесь, и одновременно жить свои жизни там… в других притоках времени. Выбирать самые приятные годы, перебирать пути развития собственной судьбы, проходя её снова и снова.

Пальцы князя издали сухой щелчок, и лесная опушка ожила. Тени между стволами пришли в движение, отделяясь от ночи. Сперва Кипелов решил, что ему видится игра света, но вскоре сумрак проступил человеческими фигурами. Они выходили из черноты, окружая поляну: кто-то направился к могучему дубу, кто-то застыл на месте, а несколько теней шагнули дальше, встав за спиной Радомыслова. Двое же, будто наиболее смелых, подошли ещё ближе — по обе стороны от князя.

Кипелов разглядел коротко стриженную девушку, что заняла место справа от Радомыслова. Он не знал её имени, но абсолютно точно видел её когда-то давно, в каком-то старом чёрно-белом фильме. Он смутно помнил сюжет: что-то про сбежавшую принцессу и пронырливого журналиста. Вскоре удалось разглядеть и мужчину, приближающегося слева.

Увидев лицо, Кипелов не смог скрыть изумления. Не смотря на длинную боярскую шубу и отсутствия бриолина, Элвис был бесспорно узнаваем — будто ожившая картинка с классического постера.

Князь развёл руки в стороны, словно представляя Кипелову всех собравшихся:

— В каком бы возрасте они ни приняли моё предложение, с этого мгновения им навсегда остаётся двадцать семь. Ни старше, ни младше. Я давно пришёл к мысли, что для человека это совершенный возраст. Почему именно так — уволь, не стану утомлять тебя подробностями… Но ответь откровенно: разве ты сам не захотел бы вновь обрести здоровье двадцатисемилетнего?

— Здоровье двадцатисемилетнего это хорошо, — задумчиво потирая подбородок, ответил Валерий. — Но ведь в этом предложении есть и твоя выгода, верно? Почему такие хорошие условия? Тебе недостаточно душ других почивших грешников?

— Ты не так понял, — возразил князь. — Это дар не для каждого. Он уготован лишь тем, кому благоволят реки времён. Тем, кто отмечен немыслимой удачей свыше. Держать при себе таких людей — значит приумножить и свои дела, и свою силу. Соглашайся, Валерий. Ты зря страшишься. Я не потребую бумаг, подписанных кровью. Это всё выдумки. Поступим по старой русской традиции — широко поклонись мне — и получишь все богатства, новый уровень мышления и существования. Сможешь быть в сотнях мест и времён одновременно, испытывать разные судьбы, жить как не жил никогда. Это дар для самых достойных. Возможность избежать конца. Ни смерти, ни старости, ни ограничений! Все, кого ты здесь видишь, однажды поверили, что есть такая свобода. Свобода истинная. И теперь они вечны. Поверь и ты…

Ветер стих, обнажив тишину. Даже карканье мельтешивших в небе воронов стало каким-то глухим, бесконечно далёким. Кипелов молчал и тёмные фигуры вокруг него застыли в ожидании.

— Ответь же мне, Валерий. Ты веришь, что есть свобода? — нарушил безмолвие Радомыслов.

Странное дежавю не отпускало Валерия: сквозь речь князя проступали мотивы, до боли близкие его собственным, когда-то спетым песням. Эти фантомные отголоски преследовали его с первого дня погружения в этот мрачный век. Оглядываясь на пройденный путь, он видел их судьбоносными знаками, тонкими нитями, что выводили из тупиков. И сейчас, прислушиваясь к себе, Кипелов вновь ощущал их незримую помощь — словно сами реки времён подсказывали путь.

— Я верю, что есть свобода, — медленно ответил Валерий, припоминая давние слова. — Она есть, пока жива мечта. А я смотрю на твою свиту и вижу лишь серые тени с вечно молодыми лицами, словно застывшими в воске. Они явились к тебе по одному щелчку пальцев, как послушные псы, готовые припасть к ногам хозяина. В них нет свободы. Нет настоящей жизни. Нет мечты. Это видно по их глазам… Прости, но я вынужден отказаться от твоего щедрого предложения. Я слишком старый пёс, чтобы поддаться такой дрессировке.

Снова воцарилось безмолвие на фоне далёкого карканья. Кипелов сильнее обхватил рукоять меча, готовый к абсолютно любому развитию событий. Сюр был доведён до абсолюта и теперь мог сорваться во что угодно, даже в кровавое месиво.

Но реакция князя была на удивление спокойной:

— Ну не ты первый, не ты последний. Что тут поделаешь? Однако я разочарован, — произнёс Радомыслов с таким будничным спокойствием, словно ему подали дурной кофе. — Ты отвергаешь великий дар, отвергаешь возможности, за которые всякий был бы готов отдать что угодно. И называешь это свободой? Нет. В тебе нет свободы воли, ты слаб и пленён рабскими догмами.

— Называй это как хочешь, — ответил Кипелов.

Напряжённая пауза возникла вновь.

— И… что дальше? — испытывая дикое напряжение, нервно спросил Валерий. — Ты убьёшь меня или сначала превратишься в ужасного монстра? Или сделаешь что-то ещё более чудовищное?

Радомыслов хмыкнул.

— Ты ждёшь какого-то огненного представления? — недоуменно вопросил он. — Зачем мне тебя убивать? Ты сам себя убил, когда отказался. Длина твоего существования смехотворна. В моих представлениях ты как подёнка, которая живёт сутки. Собственно, как и любой другой человек. Смысл убивать подёнку, которая в своей зашоренности даже не способна осознать великую щедрость моего предложения?

Кипелову хотелось ответить хлёстко. На языке вертелись слова о том, что он не предаст свои взгляды и свою веру, что ни за какие дары не станет частью тёмной свиты, что силен не тот, кто может себе многое позволить, а тот, кто может от многого отказаться. Он желал высказаться, но не стал. Не смотря на происходящее безумие, Валерий всё ещё надеялся отправится домой, увидеть родных, встретиться с друзьями. И возможность разозлить древнее могущественное существо явно не увеличивало его шансы на возвращение. Кипелов выбрал разумную и сдержанную дипломатичность. Максимализм никогда не был чертой его характера, даже в юности.

— Что-ж, надо как-то заканчивать это дело, — вздохнул Радомыслов. — Осталось поставить на место последнюю деталь, чтобы всё пришло к естественному порядку вещей. Ты должен вернуться в своё время.

Радомыслов хлопнул себя по местам, где обычно бывают карманы, и не обнаружив их, спросил у окружающих:

— Кто-то прихватил с собой часы?

Ответом было молчание.

— За что не люблю эту эпоху — ни у кого нет часов, — произнёс князь, будто смутившись. — Но не беда, выход всегда есть.

Князь медленно обернулся к речке, будто увидел в ней решение и направился к самому берегу. На ходу князь чуть шевельнул кистью — не приказал, не позвал, а именно пригласил: ленивым, мягким движением, каким хозяин дома предлагает гостю проследовать в соседнюю комнату, где его ждёт нечто важное.

Валерий остался стоять ещё на одно короткое мгновение. Меч в руке уже не казался ни защитой, ни угрозой, а выглядел глупым и посторонним предметом — театральным реквизитом, вынесенным на сцену не в той пьесе. С тяжёлым внутренним сопротивлением Кипелов двинулся за князем.

Тёмные фигуры у берега расступились бесшумно, точно раздвигаемая ветром занавесь. Валерий изо всех сил старался не смотреть на них. После всего увиденного ему уже не хотелось лишних подтверждений тому, что происходящее окончательно вышло за пределы человеческой меры. Он держал взгляд на спине Радомыслова, на широких складках его тёмно-фиолетовой одежды, на белёсой полоске снега у кромки замершей воды. Но боковое зрение — предательское, злое — всё же выхватывало отдельные лица, и от этого становилось не по себе.

Кому принадлежали эти черты? Откуда в памяти всплывало это болезненное узнавание? Один профиль — сухой, орлиный — напоминал изображения с учебников, другой, с характерным тяжёлым подбородком, походил на какую-то старую кинохронику, третье лицо, женское, слишком правильное и слишком спокойное, будто сошло с пожелтевшей фотографии из журнала прошлого века. Валерий не желал проверять себя. Он лишь крепче стиснул зубы и отвёл взгляд к речке, ощущая то дрожь под лопатками, то дурную, почти похмельную апатию.

Радомыслов подошёл к самому берегу замёрзшей речушки и остановился. Здесь лёд был тонок, сиз, матов, как дешёвое оконное стекло. Под ним угадывалась неподвижная вода, тёмная до черноты. Князь стоял задумчиво, чуть наклонив голову, словно вслушивался не в лес, а в нечто гораздо более дальнее, за пределами человеческого слуха. Потом он перевёл взгляд на небо.

Орды воронов ещё были там. Князь долго всматривался в это мрачное мельтешение, а затем поднял руку и указал пальцем вверх.

— Иди сюда, мой хороший, помоги мне, — сказал он ласково, почти нежно, тем голосом, каким иной человек подзывает любимую собаку или ребёнка.

Из мельтешащей стаи немедля отделилась одна птица. Она сорвалась вниз так быстро, что Валерий сперва увидел не самого ворона, а лишь чёрную черту, падавшую с неба. В следующую секунду черта стала птицей: крупной, лоснящейся, с тяжёлым клювом и жёсткими, как металлические пластины, крыльями. Ворон летел прямо к Радомыслову, без всякой опаски, будто не подлетал к человеку, а возвращался на законное место.

Он сел князю на плечо аккуратно, даже почтительно, только едва качнув ткань одежды когтями. Крылья сложились. Чёрная голова повернулась сперва к хозяину, потом — к Валерию. В маленьком блестящем глазу не было птичьей туповатости; напротив, там мелькнуло что-то деловитое, понимающее и до неприятного осмысленное.

Радомыслов слегка склонил голову к птице.

— Подай голос и разбей этот лёд на реке, он мне мешает.

Ворон раскрыл клюв.

Крик его оказался вовсе не похож на обычное карканье. Звук вышел короткий, утробный, но такой силы, что ударил по слуху, как выстрел в тесном каменном своде. Валерий невольно зажал ладонями уши и скривился. То же сделали и несколько фигур из свиты; даже самые дальние из них дрогнули. Один лишь Радомыслов остался недвижим, как будто это оглушительное рявканье было для него тихой домашней музыкой.

Ворон крикнул во второй раз.

Теперь Валерий уже видел следствие этого крика. По тонкому льду, покрывавшему речку, пошли трещины — сперва одна, тонкая, будто процарапанная иглой, потом ещё, и ещё. Они разбегались от берега к берегу с пугающей поспешностью, образуя белёсую сеть.

Третий крик был сильнее прежних.

Лёд не выдержал. Он лопнул от сокрушительной звуковой волны. Тонкие пласты с хрустом осели, провалились, разошлись в стороны. Обнажилась вода — чёрная, спокойная, отражавшая тёмное небо и медленный вальс вороньей стаи. От речушки дохнуло сыростью и тиной, запахом глубины, которую слишком долго держали под студёной крышкой.

— Когда-то давно на этом месте стояла старая водяная мельница, — сказал князь, не отрывая взгляда от воды. — Той мельницы давно уже нет, но колесо от неё всё ещё лежит на дне этой речушки. Оно-то нам и поможет.

Он сделал рукой вальяжный, почти ленивый пас снизу вверх, будто приподнимал невидимую штору.

Вода откликнулась сразу. По ней прошла волна, затем другая. В тихом русле, где ещё мгновение назад была одна неподвижность, началось тяжёлое бурление. Из глубины поднялась муть, вспухли пузыри, и вдруг что-то огромное, тёмное, бесформенное толкнулось снизу. Ещё секунда — и речка вытолкнула наружу старое мельничное колесо.

Оно всплыло вертикально, неестественно, словно мёртвый исполин медленно поднимался на ноги со дна. Над водой показался полукруг обода, вторая половина скрывалась в реке. Колесо было громадно. Дерево почти сгнило, всё покрылось тиной, склизкими водорослями и чёрными нитями донной грязи. От лопастей мало что осталось — обломки, труха, жалкие, растрёпанные рёбра. И всё же в его плачевном облике сохранялось что-то упрямое, гордое: вещь давно перестала служить человеку, но ещё не согласилась вернуться в лоно природы.

Валерий смотрел на колесо со странной смесью тревоги и сонной отрешённости. Всё происходящее так далеко ушло от привычного мира, что перестало ужасать по-человечески и начало восприниматься как дурной, чрезмерно яркий сон, где чудовищное и нелепое существуют рядом, не требуя объяснений. Он уже не пытался искать рациональную опору. Внутри было пусто и гулко, как в каменном доме после пожара.

Радомыслов поднял обе руки и стал медленно делать ими круговые движения. Колесо в воде повиновалось: сперва дёрнулось, затем тяжело, нехотя пошло против часовой стрелки. Старая древесина стонала и скрипела. Вода бурлила вокруг. Одна из сгнивших спиц внезапно хрустнула, отломилась и, вместо того чтобы упасть, стала крутиться сама по себе в противоположную сторону — в своём движении она напоминала некое подобие часовой стрелки.

Всё это длилось недолго, но показалось Валерию бесконечным. Колесо ворочалось, спица-стрелка бежала ему наперекор, и от этого зрелища веяло не старой мельницей, не рекой и не русским лесом, а чем-то совсем иным — каким-то чудовищным подобием часов, заведённых не человеком, а ошибкой мироздания.

И вдруг — всё остановилось. Разом, резко. Колесо застыло, спица тоже. Вода вокруг ещё несколько мгновений дрожала кругами, потом и она успокоилась. Только где-то высоко продолжали каркать вороны.

Князь смотрел на колесо и «стрелку» пристально, почти сердито. Сначала в его лице отразилось недоумение, потом оно потемнело, брови сошлись. На лице Радомыслова возникло не превосходство, не насмешка и не снисходительность, а настоящая, искренняя озадаченность.

— Ничего не понимаю… — проговорил он медленно. — Часы показывают мне не на твой век, а на то утро, когда ты впервые появился в этой эпохе. Так быть не должно. Так… никогда ещё не было.

— Хочешь сказать, что даже у тебя не выходит вернуть меня назад? — спросил Кипелов.

— Чушь! — воскликнул Радомыслов и на его лице впервые проявился гнев, — Вспоминай то утро! Часы не могут просто так указывать на него. Что ты видел? Может было нечто странное?

— Да всё было странное! — вспылил Валерий в ответ. — Всё произошедшее это сплошное «странное». Сначала этот чёрный всадник, который вывел меня из леса. Потом вид на древнюю Москву…

— Постой-ка! — перебил его Радомыслов. — Какой ещё черный всадник?

— Когда я поднялся и начал звать на помощь, мне навстречу вышел человек в чёрной мантии, с капюшоном, на вороном коне. Он и вывел меня к взгорью, где я увидел город. — коротко объяснил Кипелов.

На лице Радомыслова отразилось искреннее удивление.

— Валерий, я наблюдал за тобой через шар с самого начала. Там не было никакого чёрного всадника. Ты шёл, покачивался, что-то кричал, а затем вышел к границе леса, — сказал князь.

— Я видел то, что видел, — уверенно заявил Кипелов.

Радомыслов на мгновение замолчал, глядя на одежду Валерия, а затем расплылся в широкой улыбке:

— Как интересно! Как интересно! — восторженно протянул он.

Князь на секунду прервался, будто собираясь с мыслями, после чего продолжил:

— Реки времён дарили тебе удивительную удачу, и потому ты выходил целым из любой беды. Но даже они не могли придумать, как вывести человека из глухого безлюдного леса — человека растерянного, сбившегося с пути и одетого совсем не по погоде. Откуда в таком гиблом месте мог явиться знак, способный указать путь к спасению?

— Я не понимаю… — ответил Кипелов.

Князь снова заулыбался.

— Часы показывают на то самое утро, потому что реки времён просят спасти тебя, — Радомыслов взялся за край вороной накидки Кипелова, словно демонстрируя её владельцу. — Ты и есть тот чёрный всадник, Валерий. Это казус времени, поворот петли, который наступает прямо сейчас. В лесу я не видел никого, кроме тебя, потому что там и не было никого другого. Был только ты. В двух ипостасях.

— Выходит… мне нужно вернуться в то утро и показать самому себе путь из леса? — спросил Кипелов не столько для ясности, сколько пытаясь уложить эту мысль у себя в голове. — И… что потом?

— Потом случится великая случайность, — ответил князь. — Событие, через которое реки времён вернут тебя домой. Но запомни: всё должно произойти именно так, как ты это помнишь. И не дай себе прежнему узнать тебя. Это может обернуться непредсказуемыми последствиями. В тёмном лесу собственный двойник страшнее даже чёрного всадника. Потому надвинь капюшон ниже.

— Я понял, — коротко и сухо ответил Валерий. — Что делать дальше?

— Оседлай коня и иди к воде, — сказал Радомыслов, жестом указывая на речку. — Твой скакун должен ступить в воду и омочить копыта. Дальше мы поможем.

Валерий не ответил. Только коротко кивнул — не князю даже, а самому себе, как кивают перед тем, как войти на сцену в последнем акте, где уже поздно спорить с замыслом пьесы. Меч он медленно опустил, ещё миг подержал в руке, потом, стараясь не делать резких движений, вложил в ножны. Сталь ушла в кожаное лоно с сухим, неприятным шорохом.

После этого он повернулся и пошёл обратно к сосне, где ждал конь. Ему вновь пришлось пройти мимо людей из свиты Радомыслова. Хотя людьми он их считал очень условно.

Приспешники князя стояли не кругом и не строем, а как-то особенно — словно нарочно держались в тени деревьев и тяжёлых, нависающих ветвей. Одни прятались у сосновых стволов, другие замерли на краю светлеющей поляны, и бледный предутренний свет лишь слегка касался их лиц, отчего они казались не живыми людьми, а старинными изваяниями.

Валерий упорно не смотрел на них.

Он чувствовал их присутствие, взгляд вечно молодых мертвецов. Ему казалось, что стоит только повернуть голову, задержать взор хотя бы на секунду, и он непременно узнает ещё кого-нибудь. Увидит лицо, которое знает весь мир, лицо из винтажных афиш, книг, хроник, школьных учебников, старых виниловых обложек. Кипелову не хотелось думать о том, что многие кумиры его молодости могли согласиться на такую сомнительную сделку. Это знание разбивало сердце.

Он смотрел только вперёд: на вороного, на сосну, на тёмное пятно седла.

Конь стоял смирно, но беспокойно поводил ушами, кося глазом в сторону речки. Белый пар размеренно выходил из его ноздрей. На крупе и на шее ещё блестели мелкие снежинки, не успевшие растаять.

— Ну что, брат, — пробормотал Валерий, и собственный голос показался ему чужим, сипловатым. — Пора идти дальше.

Пальцы, озябшие и неуклюжие, с первого раза не послушались. Верёвка, которой повод был обвит вокруг сосны, будто нарочно затянулась туже. Валерий стиснул зубы, поддел узел ногтем, потом рванул сильнее — и, наконец, отвязал коня.

Он проверил подпругу, подтянул ремень, пригладил ладонью сбившуюся попону. Затем положил руку вороному на шею — просто на миг, без всякой цели. Под жёсткой шерстью перекатывалось тёплое, сильное тело, настоящее, живое. Это ощущение неожиданно подействовало успокаивающе.

Сев верхом, Валерий пустил коня к речке.

На берегу по-прежнему стоял князь Радомыслов — неподвижный, как человек, которому незачем торопиться, ибо время для него не течёт, а лежит раскрытой книгой. За ним, полукольцом, серели фигуры свиты. Они будто сливались с утренним сумраком, составляя с ним единое вещество.

Валерий чуть поторопил коня.

И тогда он услышал шёпот.

Сперва ему показалось, что это ветер, цепляющийся за сосновые иглы. Потом — что шумит собственная кровь в висках. Но нет: звук шёл оттуда, из полутени, где стояли те, кто собрался вокруг Радомыслова. Не громкий, не внятный, даже не хор, а какое-то едва уловимое перешёптывание множества голосов, лишённых возраста, пола, дыхания.

— Иди к воде... — шелестело справа.

— Иди к воде... — повторяло слева.

— Иди к воде... Иди к воде... Иди к воде... — тянулось впереди, будто сама тьма у берега училась говорить человеческими словами.

Кипелов невольно передёрнул плечами. Он не поднял глаз, не посмотрел на шепчущих, но от этого было ещё хуже: когда не видишь источник звука, воображение неизменно дорисовывает лишнее. Ему чудилось, что губы у этих силуэтов почти не движутся, что слова выползают сами собой из теней под их ногами, из складок одежды, из утреннего инея на ветках деревьев.

Он крепче взял повод и повёл коня дальше.

До берега оставалось несколько шагов. Вороной замедлил ход, осторожно опуская копыта на подтаявшую, вязкую кромку.

Конь фыркнул, почуяв сырость.

— Ну, ну, — тихо сказал Валерий.

И конь шагнул в воду.

Скакун тотчас дёрнул ушами и недовольно, с обиженной хрипотцой, фыркнул ещё раз: вода у берега была ледяной, и тёмная рябь разошлась вокруг передних ног животного. В тот же миг в речке что-то тяжело, скрипуче шевельнулось.

Прогнившее мельничное колесо, до сих пор недвижно торчавшее из воды, снова пришло в движение.

Сперва медленно — так медленно, что можно было подумать, будто это зрительный обман, игра полусвета на сгнившем дереве. Но нет: одна жалкая, почерневшая лопасть с явным усилием пошла вниз, другая поднялась наверх. Колесо вертелось против часовой стрелки, как и прежде, и от самого этого направления в движении веяло чем-то глубоко неправильным, нарушающим ритм самой природы.

Вода вокруг него забурлила, замутилась. На поверхность пошли пузыри, донная грязь поднялась серыми клубами, словно река начала вспоминать всё, что веками держала в себе.

Колесо ускорялось.

Сначала это выражалось лишь в том, что скрип сделался непрерывным. Потом уцелевшие части лопастей начали хлестать воду резче, с сухой яростью. Из-под почерневших, обросших слизью обломков во все стороны полетели брызги. Они выстреливали короткими дугами, как искры от огромного точильного камня, только искры были водяные, серебристо-серые в сумрачном свете.

Валерий зажмурился на миг, когда одна холодная капля ударила его в щёку.

Но, открыв глаза, он увидел нечто ещё более странное: брызги больше не падали обратно в реку. Они висели в воздухе.

Сотни крошечных капель — мельчайшая водяная пыль — остановились на полпути, словно кто-то взял и отменил для них земное тяготение. Они дрожали, мерцали, ловя слабый свет предутреннего неба, и медленно плыли, сбиваясь в странные подвижные узоры.

Одна капля проплыла у самого лица Валерия. Он даже успел увидеть в ней, в её крошечной округлой выпуклости, перевёрнутый мир: тёмное небо, белёсую полоску берега, собственное искажённое лицо под капюшоном.

Капли начали приближаться.

Сперва неторопливо — будто с любопытством. Они тянулись к нему со всех сторон, описывая ленивые окружности, как рой насекомых в тёплый вечер. Затем их движение стало согласованным. Вода закружилась вокруг Валерия, вокруг его головы, плеч, конской шеи, образуя прозрачное, шевелящееся кольцо.

Вороной занервничал, затоптался, снова резко фыркнул, но не дёрнулся. Казалось, и животное, и человек попали в тот предел, где испуг уже бесполезен и остаётся только наблюдать.

Капель становилось всё больше.

Они слетались к нему со всей речки, от взбаламученного колеса, от чёрной поверхности воды, даже, кажется, из сырого воздуха над берегом. Скоро Валерий уже видел не отдельные брызги, а целые водяные нити, прозрачные спирали, вихри. Они полностью окружили его и закрутились быстрее, быстрее, быстрее — в каком-то бешеном, лишённом музыки вальсе.

Он перестал различать берег.

Исчез Радомыслов.

Пропали фигуры его свиты.

Не стало леса.

Перед глазами было одно лишь непрерывное мельтешение воды — светлой, тёмной, серебристой, чёрной, как если бы кто-то взболтал в исполинском хрустальном шаре целую реку и теперь эта река носилась вокруг, ища выход.

Звуки тоже начали уходить.

Сначала пропало карканье воронов — словно его отрезали ножом. Затем исчез шёпот свиты. Последним отступил даже скрип старого колеса. Остался только шум воды — какой-то всеобъемлющий, яростный, как из обрушившейся плотины.

Слабый предутренний свет ещё пробивался сквозь этот бешеный хоровод. Вода дробила его, резала, комкала в серые клочья.

Потом и света стало меньше.

Воды сделалось так много, что она уже не выглядела прозрачной. Она уплотнилась, почернела, превратилась в движущуюся мглу. Валерий больше не видел даже собственных рук. Не понимал, открыты ли у него глаза. Не различал, стоит ли ещё конь под ним или оба они давно сорвались в бездонную глубину.

Шум нарастал, тьма сгущалась. И вскоре мечущихся брызг стало столько, что они заслонили собою всё сущее.

Наступила абсолютная тьма.

Тьма вокруг Кипелова лопнула, словно пузырь изнутри. Просто в одно мгновение вокруг не стало ни черноты, ни водяного гула, ни того бесплотного чувства падения, которое, казалось, длилось целую вечность. Всё сразу обрело форму, тяжесть и скорость. Ледяной воздух хлестнул в лицо. Конь нёс его вперёд по широкой лесной просеке так стремительно, что Валерий не сразу понял: мир опять существует, и мир этот движется.

Он инстинктивно вцепился в поводья, но тут же ослабил хватку: скакун и без того держал ход уверенно, ровно, как будто прекрасно знал дорогу и не нуждался в человеческом уме, который в такие минуты только мешает.

Над верхушками елей нависало тёмное небо, уже тронутое алым. Не заря ещё, а только её предвестие — тот осторожный багрянец, который сперва касается дальнего края небосклона, а уж потом начинает исподволь разъедать ночь.

Где он?

Валерий не знал.

Более того — он не знал даже, когда он. После всего, что ему довелось увидеть нынешней ночью, слово «когда» стало не менее вещественным, чем «где». Можно заблудиться не только в лесу, но и во времени; и второе, как он уже успел убедиться, куда неприятнее.

Импровизированные водяные часы князя Радомыслова могли и впрямь перебросить его в нужное утро — в то самое, когда его, дремлющего в старом автобусе, так бесцеремонно выдрали из полусна, вытолкнули из привычной реальности, швырнули в снег, в чащу, в шестнадцатый век. А могли и не перебросить.

Однако уже через несколько секунд Валерий ощутил первое узнавание. Здесь было теплее, чем у речки, откуда он переместился. Мороз держался слабый, терпимый, из тех, что щиплют щёки, но не пробирают до костей. Как раз такой и стоял в то самое утро. И, разумеется, шёл снег, который вот-вот должен был закончиться.

Неужели сработало? Валерий очень хотел верить, что да.

Он поднял голову, стараясь сориентироваться. Вглядывался вперёд, в сереющий просвет дороги, в сторону, где между стволов мог бы открыться склон или знакомый излом местности. Но видимость оставалась слабой. Он различал только тёмные верхушки елей и молочную дымку, которая бывает перед рассветом зимой.

Просека вскоре пошла под уклон, затем стала извиваться и перешла в ложбину с пологими склонами.

И тут случилось первое настоящее узнавание. Вот она, эта дорога. Именно здесь, именно по ней, чуть позже проедет санная повозка крестьянина — того самого, который потом согласится подвезти сбитого с толку певца до Москвы. Но до этого момента ещё было время.

Он пустил коня дальше.

Ложбина шла вперёд, а склон слева начинал уходить вверх, сперва плавно, потом всё круче, поднимаясь в высокое взгорье. Валерий стиснул зубы: вот оно, то самое место. Именно отсюда его «прежняя версия» должна будет вскоре спуститься к дороге и встретить ту самую крестьянскую повозку.

Валерий потянул повод влево, направляя коня на подъём.

Скакун упрямо всхрапнул. Склон был довольно крутым, снег под копытами местами осыпался. Однако конь был из государевых — выученный, крепкий. Он пошёл вверх тяжело, шаг за шагом, но всё же поднялся.

На вершине Валерий не дал ему передохнуть. Повернул вдоль кромки леса и поехал медленно, выискивая ту самую узкую звериную тропу, где едва мог пройти всадник.

Пока конь мерно брёл вдоль линии деревьев, Валерий пытался вспомнить свою прежнюю погоню за чёрным всадником. Как именно всё тогда происходило? Под каким углом открылась взору поляна?

Память упрямо прятала нужные детали.

— Ну давай же, — пробормотал Валерий.

И вскоре он увидел ту самую тропку.

Она была именно такой, какой и должна быть звериная дорога: узкий проход между деревьями, едва заметные следы животных в снегу, тёмный коридор под скрестившимися ветвями деревьев.

Кипелов обернулся в сторону города и рассмотрел вдали маковки церквей. Они уже были различимы и поблескивали в алом отсвете восхода.

Москва готовилась встретить солнце.

Валерий почувствовал, как внутри всё стянулось в узел. Действовать нужно было немедленно. Он надвинул капюшон ниже, поправил плащ так, чтобы он сомкнулся спереди, а затем стремительно направил коня по узкой лесной тропе. Ветки плотно стоящих деревьев резво захлестали по бокам, царапая ткань накидки.

Тропа вывела его к густым елям. Ещё пару шагов и деревья разом расступились.

Перед ним открылась просторная поляна.

На другой её стороне стоял он сам.

Без доспехов. В мериносовом свитере и олимпийке. Съёжившийся от холода, растерянный, с оцарапанной рукой.

Валерий почувствовал неприятный укол внутри.

Он понял, что дальше нужно действовать строго по памяти. И в этот миг «двойник» его заметил.

Валерий плавным движением руки подал знак следовать за ним.

Убедившись, что расстояние между ними остаётся приличным, он развернул коня и неторопливо направил его обратно между елями, к узкой лесной тропе.

— Кто ты?! — донёсся сзади крик.

Валерий невольно поёжился. Слышать собственный живой голос со стороны было странно и неприятно.

Ему хотелось пришпорить коня и уйти быстрее. Но память диктовала иное: «двойник» должен следовать за ним до конца тропы. Нельзя допустить ни малейшей вероятности того, что он заблудится и не выйдет к границе леса.

Поэтому Валерий пустил коня медленным шагом.

Вскоре позади послышался хруст снега под ботинками.

«Двойник» добрался до тропы.

Хруст стал чаще.

Валерий слегка пришпорил коня.

Сзади уже бежали.

— Стойте! Мне нужна помощь, автобус попал в аварию! — раздался голос.

Валерий стиснул челюсти. Останавливаться было нельзя. Конь ускорился, но всё ещё сохранял плавную, почти бесшумную поступь.

— Услышьте меня! Автобус… авария… люди остались там! — донёсся новый крик.

Валерий не обернулся.

Он смотрел только вперёд — на просвет, где тропа должна была закончиться.

Лесной коридор оборвался и справа открылся путь вдоль кромки леса. Валерий повернул туда и аккуратно пришпорил коня.

Вороной рванулся вперёд и быстро пошёл возле края крутого взгорья, в сторону безопасного склона.

Кипелов старался не переводить коня в галоп — он помнил, что в то утро всадник исчез почти бесшумно. Но также нужно было не допустить того, чтобы «двойник» успел заметить его на склоне. Валерий не оглядывался. Он только крепче вжался в седло и надеялся, что память не подвела и всё произошло именно так, как должно было произойти.

Ещё несколько мгновений — и тропа выплюнула его из теснины на более широкий, пологий ход, ведущий в сторону большой дороги. Здесь можно было уже не бояться, что «прежний» Валерий увидит его и успеет разглядеть лицо. Всё было сделано как надо. Петля сомкнулась. Чёрный всадник перестал быть загадкой и сделался воспоминанием, которому, по странной милости мироздания, было велено самому себя породить.

От этого открытия не стало легче.

Наоборот — в груди возникла неприятная, почти физическая пустота. Валерию было нелегко осознать, что одно из самых пугающих событий его жизни было устроено им самим. В подобных знаниях нет торжества. Есть лишь мерзкое чувство, будто тебя на минуту подпустили к самой машинерии мира, показали, как движутся скрытые шестерни, — и тут же велели отвернуться, пока не сошёл с ума.

Валерий достиг большой дороги и, придерживаясь близко к склону, чтобы его не было видно со взгорья, направил коня дальше, в противоположную сторону от стен Москвы.

Было уже совсем светло. Небо на востоке, ещё недавно румяное, теперь стало бледно-золотистым, холодным, как старое церковное серебро. Снег на открытых местах уже выдал свою дневную сущность: сероватую, слежавшуюся, с корочкой жёсткого наста поверху. Валерию совсем не хотелось оставаться на широкой дороге и привлекать чьё-либо нежелательное внимание.

Он свернул на первом же повороте.

Ответвление было узким, с глубокими колеями. По обеим сторонам дороги поднимались сосны — стройные, высокие, с медными стволами и тёмными гребнями хвои. Под ними было тихо и глухо.

Здесь Валерий остановил коня и, спешившись, дал передышку и себе, и животному.

Вороной тотчас низко опустил голову, тяжело дыша. Белый пар валил из его ноздрей густыми толчками.

— Потерпи, брат, — сказал Валерий шёпотом.

Он отошёл на несколько шагов и взглянул на взгорье с безопасного расстояния.

Там, у самого обрыва, виднелась крошечная тёмная фигурка — он сам, завороженный видом древнего города.

Валерий отвернулся. Дело было сделано.

Но что же дальше?

Валерий вернулся в седло, чуть пришпорил коня, и тот медленно двинулся вперёд по неизвестной дороге.

Стремительно наступал день. Минуты тянулись за минутами, но ничего не происходило. Когда же случится та самая «великая случайность», о которой говорил Радомыслов? В какой момент реки времён вернут его назад? И вернут ли?

Ожидание продолжалось.

Конь всё также медленно нёс Валерия по дороге, разделяя усталость и сонливость хозяина. Навстречу шли немногочисленные обозы — вполне безобидные. Валерий даже сумел ненадолго впасть в полудрёму, прямо верхом на лошади, но его болезненное забытье вскоре прервал строгий голос:

— Стой! Чей человек? Откуда едешь?

Валерий открыл глаза и мысленно выругался. Перед ним, на разъезде стояла пятёрка всадников. Это были не стрельцы, но явно люди служивые. Он не разбирался кто именно, возможно губные сыщики, что искали на дорогах беглых разбойников, а возможно и кто-то ещё. На них были ладные коричневые тегиляи стёганые частыми полосами и почти одинаковые меховые шапки. На поясе виднелись лёгкие сабли, характерные для конницы.

Валерий обратил внимание на их коней — они были не теми измученными животными, которых использовали тати. Эти скакуны выглядели здоровыми, готовыми к долгой погоне. Удрать от них будет очень не просто, учитывая, что его собственный конь давно не отдыхал.

— Еду из Тулы в Москву по княжьему делу. Заплутал малость, — после недолгой паузы ответил Валерий первое, что пришло в голову.

— Грамоту покажи, а то видали мы таких, с делами княжьими, — холодно и грубо сказал молодой всадник, что был чуть ближе остальных.

Старший, зрелый всадник, восседавший за ним, положил ему руку на плечо:

— Ты давай-ка не дерзи, Гришка. Смотри какой у него богатый доспех, я сроду таких не видал. Ясное дело — человек важный.

Гришка сначала поморщился, а затем повторил просьбу куда более вежливо:

— Покажи грамоту, добрый человек.

Валерий сразу понял: положение скверное. Нужно было выиграть хоть немного времени, чтобы привести мысли в порядок и прикинуть пути отхода. Он неторопливо полез в поясную сумку — там по-прежнему лежала та самая дорожная грамота, искусно подделанная Лукием. Разумеется, ни по датам, ни по месту она не сходилась с действительностью, но могла, по крайней мере, на миг отвлечь служивых и дать ему шанс скрыться.

— Возьмите, смотрите. Мне скрывать нечего, — протягивая бумагу, сказал Кипелов.

Гришка принял грамоту, развернул её и, сдвинув брови, углубился в строки. Этой доли мгновения Валерию хватило. Он резко дал по шпорам — и вороной сорвался с места, унося его наискосок, вправо от разъезда. Куда вела эта дорога, он не знал; зато знал иное: в темницу ему не хочется.

За спиной Валерия лязгнули ножны. Звук был сухой, металлический, неприятно деловитый. В этом лязге не было ни ярости, ни бахвальства. Так вынимают оружие те, кому не впервой догонять и вязать беглецов.

И в ту же секунду всадники пустились в погоню.

Вороной, словно и сам почуяв перемену, вскинул голову, коротко и зло всхрапнул, ударил копытами наст и понёсся во всю прыть. Валерий едва успел податься корпусом вперёд, чтобы не быть выброшенным из седла первым же рывком. Дорога, и без того узкая, теперь сделалась как будто ещё уже; она извивалась между сосен, то сжимаясь до теснины, то вновь раскрываясь на несколько саженей, и от этой бешеной скачки казалось, что вот-вот какой-нибудь скрытый под снегом корень, выбоина или каменный выступ подведут, конь споткнётся, и они вместе полетят вбок, ломая руки, ноги и, возможно, шею.

Но пока вороной держал ход.

Дорога шла с уклоном вниз, и это, с одной стороны, было спасением. Коню легко было нести себя и всадника под гору; тяжесть словно сама толкала их вперёд. Однако та же самая милость склона оказывалась милостью и для преследователей. Служивые не только не отставали — они, казалось, набирали ход ещё увереннее, потому что люди эти сидели в седлах крепко, по-военному ловко, и не тратили ни одного лишнего движения.

Позади слышался раздельный, частый грохот множества копыт, будто по мерзлой земле били деревянные молоты.

— Стой, собака!

— Живьём брать!

Гневные оклики доносились так близко, что временами Валерию чудилось: ещё немного — и кто-нибудь ухватит его за плащ или полоснёт саблей по плечу. Ветер рвал слова, смешивал их, но общий смысл был более чем ясен. Никакой пощады. Никакой снисходительности к «заплутавшему княжьему человеку». Теперь он был беглец, а беглец в такие времена быстро превращался в татя — сперва в глазах погони, а уж потом, по необходимости, и в глазах скорого суда.

Валерий оглянулся.

Разрыв был метров пять, не больше.

Он даже различил лицо переднего преследователя — молодого, того самого Гришки. Лицо это сделалось острым, злым, вытянутым ветром и азартом. Шапка съехала набок, на скуле белел тонкий рубец, а глаза блестели почти весело: в таких людях погоня будит особую, охотничью радость.

Валерий резко повернул голову вперёд — и обомлел.

Наперерез, сверху, по сходящейся дороге, двигалось ещё шестеро всадников.

Они появились так внезапно, словно материализовались из воздуха. Нет, конечно, они не возникли из ниоткуда — просто поворот, ельник и складка местности до последней секунды скрывали их. Но от этого зрелище было не менее ошеломляющим. Шестеро. Стройно.

Вот тут Валерий окончательно понял, что явно недооценил служивых.

Перед ним действовал конный разъезд, устроенный ладно, со знанием дела, с заранее намеченными дорогами перехвата и, надо полагать, с условленными местами засады. Кто бы ни командовал этими людьми, он знал окрестность хорошо и мыслил не хуже опытного егеря. Просто быстро ускакать было плохой идеей. Очень плохой.

Встречные всадники стремительно приближались.

На миг Валерию пришла в голову почти безумная мысль: выхватить меч, пробиться насквозь, всадить шпоры, бросить коня в просвет между двумя лошадьми.

Ещё быстрее, ещё проще — пистоль. Один выстрел и строй дрогнет, смешается…

Но эта мысль исчезла так же быстро, как возникла.

Он не хотел никого поранить. Или, не дай бог, убить. Все эти мужчины были для него не абстрактными фигурами в некой игре, а живыми, тёплыми, смертными людьми — пусть грубыми, пусть чужими, пусть готовыми схватить его и, возможно, отдать на пытку. Меч и пистоль использовать было недопустимо. После всего, что он уже видел в этом веке, Валерий слишком хорошо понимал цену крови. Тут, в шестнадцатом столетии, человеческая жизнь и без того обрывалась с пугающей лёгкостью. Добавлять к этому счёту ещё и себя в роли палача он не желал.

Встречные были уже совсем близко. Он видел мокрую пену на губах их коней, видел, как один из служивых поднял руку, указывая на него. Время на раздумье истаяло.

И тогда он крикнул:

— Пусть будет то, чего не может быть!

Слова вырвались хрипло, почти на срыве, но мир, кажется, услышал.

Морозная точка холодного огня тут же возникла на кончике пальца.

Едва увидев эту точку, Валерий направил руку в сторону встречных всадников и почти инстинктивно отпустил холодный огонь под ноги их коней.

Не было ни треска, ни удара, ни громовой вспышки. Всё произошло быстро.

То, что ниже колен коней, моментально покрылось инеем. Передние ноги одного коня подломились сразу; другой попытался взвиться, но копыта скользнули по ставшему ледяным насту; третий рухнул так тяжело, что всадника швырнуло через шею прямо в снег.

Кони попадали. Всадники вместе с ними.

Раздался дикий, вовсе не героический шум — короткие крики, глухие удары тел о мёрзлую дорогу, ржанье, проклятия. Один из упавших успел выставить руку и тут же взвыл: ладонь, видимо, пришлась под бок лошади. Другого придавило так, что он только судорожно дёргал ногой, пытаясь выбраться.

Упавшие мгновенно создали препятствие. Дорога впереди захлопнулась, словно капкан, но Валерий был готов и резко сжал колени. Вороной под ним вздрогнул всем телом, будто от передавшегося через седло приказа, собрался, вытянул шею. Ещё шаг — и земля вдруг провалилась.

Вороной рванулся вверх.

На одно кратчайшее мгновение всё стихло. Исчез и топот, и крик, и ветер — остался только свист воздуха в ушах и странное ощущение подвешенности между небом и землёй. Под ними, прямо под копытами, мелькнули чёрные меховые шапки, серые от мороза лица, блеск выпавшей сабли. Один из лежавших всадников с ужасом посмотрел прямо на Кипелова и встретился с ним взглядом.

Миг — и они уже перепрыгнули.

Копыта глухо ударили снег по ту сторону завала. Удар вышел тяжёлый, неровный. Вороной споткнулся, его передние ноги ушли в наст глубже, чем нужно было, круп резко мотнуло влево, и у Валерия оборвалось сердце: сейчас рухнет. Но конь удержался. Каким-то чудом, силой натренированных мышц и упрямой звериной воли он выправился и тотчас же пошёл в галоп, словно сам понимал, что второго такого спасения ему уже не выпадет.

Позади остались крики и лязг оружия.

Кто-то бранился. Кто-то командовал, но в голосе уже слышалось раздражённое бессилие. Валерий оглянулся на скаку и увидел: служивые сзади действительно остановились. Перепрыгивать через своих никто не рискнул. Их строй сбился в груду, кони били копытами, взвивая снег. Надолго ли? Нужно было удирать дальше.

Он повернул голову вперёд — и вздрогнул.

Дорога обрывалась крутым берегом реки.

Это произошло так неожиданно, что разум сперва отказался принимать увиденное. Ещё секунду назад дорога казалась просто более светлой впереди, словно там прогалина. Теперь же стало ясно: никакой прогалины. Обрыв. Речной берег, срезанный почти отвесно. Внизу тускло белела ледяная ширь, перечёркнутая тёмными трещинами и полосами наледи.

Валерий сел глубоко в седло, потянул на себя повод и резко выкрикнул:

— Тпру!

Конь услышал, но услышал уже на самом краю. Вороной испуганно заржал, взвился на передних ногах и резко стал у самого обрыва, так близко, что срезавшийся из-под копыт снег посыпался вниз.

Удержать коня на крутом берегу всё-таки получилось, но самого Валерия это не спасло. Резкая остановка, после бешеного галопа, перекинула его через голову коня с такой лёгкостью, будто он был не человек в доспехах, а пустой мешок. Он успел увидеть перед собой чёрную гриву, клочья пара у ноздрей — и затем мир круто перевернулся.

Он полетел в реку.

Металлические доспехи моментально пробили тонкую корку льда, затянутую сверху рыхлым снегом, и Валерия дёрнуло вниз так резко, что из груди выбило весь воздух. Ледяная вода сомкнулась над ним. Мгновение назад мир был полон криков, скачки, ветра; теперь не стало ничего, кроме густого, мертвенного холода.

Доспехи быстро потянули его на дно.

В первое мгновение Валерий ещё пытался действовать рассудочно: расправить руки, оттолкнуться, рвануться вверх, где мутным пятном должен был белеть пролом льда. Но тело в ледяной воде мгновенно дубеет. Суставы словно делаются чужими, пальцы не слушаются, мозг цепенеет от холода, и все движения становятся медленными, бессмысленными, сонными.

Он открыл глаза под водой.

Речная муть была зеленовато-серая, тяжёлая. В ней мелькал сор: какие-то тёмные травинки, щепки, мелкие пузырьки воздуха, сорванные течением кусочки льда. Всё это вращалось вокруг него в ленивом, однако властном водовороте. И вдруг Валерию показалось, что его тянет вниз не один только собственный вес.

Нет.

Там было ещё что-то. Нечто более сильное, более древнее. Словно сама река ухватила его и теперь, не торопясь, уверенно тащила к себе в глубину.

Среди мутной воды мелькнуло странное пульсирующее фиолетовое свечение. Оно исходило как будто не от какого-то предмета, а от самой реки — от её толщи, от донной тьмы, от той неведомой глубины, где вода перестаёт быть водой и становится чем-то иным: гиблой пропастью, дверью, ведущей за грань.

Свечение дрогнуло раз, другой, будто сердце, бьющееся подо льдом. Река держала, окутывала холодом, уносила вниз, в темноту.

 

Валерий открыл глаза — и тотчас же зажмурился. Свет ударил в лицо так резко, так безжалостно, словно кто-то поднёс к лицу огромный софит. После речной мути, после вязкой подводной тьмы, где всё было зелено, серо и мертво, этот блеск дня показался почти нестерпимым. Кипелов инстинктивно дёрнул головой в сторону, хотел заслониться рукой, но рука поднялась вяло, будто чужая.

Первым осознанным ощущением был вдох.

Воздух вошёл в грудь легко, без хрипа, без того режущего ужаса, которым обычно сопровождается возвращение утопленника к жизни. Воздух был чист, свеж, прозрачен до невозможности. В нём не чувствовалось ни речной сырости, ни запаха тины, ни крови, ни пота, ни конского духа. Он пах камнем, холодной водой и чем-то ещё — едва уловимым, как пахнет раннее утро после дождя.

Валерий сделал второй вдох, третий.

Сознание возвращалось неохотно, рывками. Мысли не складывались. Они болтались в голове разрозненными клочьями: падение, лёд, тёмная вода, фиолетовое свечение… Потом провал.

Может быть, он на какое-то время терял сознание?

Где он теперь?

Как выбрался из реки?

Да и выбрался ли вообще?

Он осторожно приоткрыл глаза, щурясь сквозь ресницы. Перед ним, далеко впереди, сияло нечто ослепительное — яркий проём, арка с размытыми краями, точно отверстие в конце длинного коридора. Свет лился оттуда потоком, прямым и ослепительным.

Валерий опять моргнул и, не в силах терпеть этот блеск, опустил голову.

Так было легче.

Свет уже не бил прямо в лицо. Валерий некоторое время сидел неподвижно, слушая собственное дыхание и ещё какой-то звук — мерный, влажный, повторяющийся. Сначала он не понял, что это. Потом распознал: плеск вёсел.

Зрение понемногу обрело резкость.

Он увидел под собой тёмные доски — старые, гладко стёртые, местами рассохшиеся, но крепкие. Понял, что сидит не на земле, а в деревянном челне — длинном, узком, невзрачном, точно выдолбленном когда-то из одного ствола, а потом уж подправленном досками и железными скрепами. Челн был прост до убожества, без резьбы, без украшений, без всякого намёка на человеческое тщеславие. Такие суда не делают для красоты. Такие служат переходу.

От этой мысли у Валерия внутри ничего не дрогнуло.

Он только медленно поднял голову.

На другой стороне челна, спиной к носовой части и лицом к нему, сидел князь Радомыслов. Он держал в руках вёсла и грёб неторопливо, ровно, без малейшего усилия, будто лодка шла сама, а он лишь соблюдал древний, никому уже не ведомый порядок.

Никакой тревоги и никакой мрачности. Никакого торжества. Одно лишь умиротворение.

Валерий быстро взглянул по сторонам.

Челн плыл по узкому каменному тоннелю. Стены его были сложены из громадных, грубо обтёсанных блоков, влажных, тёмных, местами заросших белёсым налётом. Кладка уходила высоко вверх, образуя правильный свод.

Конец тоннеля был уже близко. Там, в глубине этого света слышался отдалённый рёв падающей воды.

Арка сияла так ярко, что казалась не выходом наружу, а чем-то иным — прорехой в мире, за которой нет ни формы, ни времени, ни твёрдой земли.

Осознав всё это, Валерий с удивлением заметил, что не испытывает ужаса. Вероятно, потому, что для ужаса в нём уже не осталось места.

За последние дни, а может, годы, кто теперь разберёт — он пережил столько, что внутренняя чаша была переполнена до краёв. Всё новое лишь подходило к этому переполненному сосуду, заглядывало в него — и, не найдя свободного места, отступало.

Поэтому, когда он заговорил, в голосе не было ни страха, ни надежды, ни даже живого любопытства.

Только усталость. Пепел вместо чувства.

— Где я? — спросил он. — В загробном мире?

Князь продолжал грести.

Лицо его не переменилось.

— Не совсем, — ответил он спокойно. — На грани.

И снова повисла тишина.

Она была долгой, но не тягостной. Скорее такой, какая устанавливается между людьми, которым не нужно спешить с объяснениями, ибо всё главное уже произошло, а всё второстепенное не стоит поспешного слова.

Челн скользил вперёд. Свет приближался.

По каменным стенам начинали играть блики, и влажная кладка то вспыхивала, то тускнела, словно под сводом шевелилось чьё-то незримое дыхание.

— Что это за лодка? Куда ты меня везёшь?

Князь чуть наклонил одно весло, поправляя ход и в этот миг челн достиг конца тоннеля. Лодка выплыла наружу — и свет, ещё мгновение назад похожий на ослепительную рану в камне, развернулся во весь мир.

Валерий невольно сощурился, но глаз от увиденного уже не отвёл.

Из неподвижной воды наполовину поднималось огромное колесо — не то гнилое, которое вытягивал со дна реки Радомыслов. Нет, это было другим, тяжёлым, словно обломок гигантского непостижимого механизма. Казалось, ещё миг — и оно тронется, застонет под бременем веков, начнёт медленно вращаться, перемалывая не воду, а само течение времени.

Вдали, за широкой завесой низвергающейся воды, сиял город — белокаменный, почти неземной. Его стены и башни поднимались из золотистого тумана, как видение, как мираж, рождённый на границе сна и памяти. В самом центре высился величественный дворец, устремлённый в небо, и в его вершину бил ослепительный разряд молнии, соединяя землю и высь. Но та молния была не сиюминутной вспышкой, она жила и двигалась постоянно, даже не думая исчезать. Свет от этой чистой энергии разливался по облакам, по водяной пыли, по колоннадам и аркам, и весь город казался не построенным руками людей, а вызванным из иного мира чьей-то могущественной волей.

Небо над этой картиной жило своей тревожной жизнью: густое, дымчатое, с холодными переливами синевы и серебра, оно хранило в себе и бурю, и ясный день. В нём было что-то космическое, беспредельное, как будто за облачной завесой скрывались иные пространства, иные эпохи.

Выгоревшие эмоции снова встрепенулись, заставив утомлённое сознание Кипелова испытать восторг и изумление. Глядя на всё это Валерий осознал, что перед ним оживший пейзаж с обложки альбома «Реки времён».

Радомыслов прервал молчание:

— Многие одарённые люди видят это место в своих снах. Но каждому оно является по-своему. Для одного это был изумрудный город, к которому ведёт дорога из жёлтого кирпича. Другой видел высокую башню в поле, усеянном розами. Неизменно одно: это… скажем так… центр мироздания. Место, где не идёт время.

— Зачем же я здесь? — спросил Валерий.

Радомыслов показал рукой в сторону огромного каменного колеса и коротко сказал:

— Тебе нужно коснуться его.

— И что потом? — снова спросил Валерий. Он уже не опасался последствий, просто хотел знать.

— Одно из двух, — сказал князь, пожимая плечами. — Всё зависит от твоего подсознания. Если в тебе ещё живёт жажда новых вершин, новых свершений, то ты вернёшься в своё время, в тот самый момент, из которого был выдернут реками времён. А вот если ничего этого в тебе не осталось… тогда ты просто исчезнешь. Это будет не больно. Как сон без сновидений.

— Я так понимаю, иного пути нет? — вздохнул Кипелов.

Радомыслов театрально посмотрел сначала влево, потом вправо, а затем с издёвкой развёл руками:

— Ну можешь нырнуть и поискать, я подожду.

— Понятно… Будь что будет, я коснусь этого колеса, — твёрдо подытожил Валерий.

— Ещё не поздно согласиться на моё предложение, — напомнил князь.

Кипелов промолчал.

— Ну что-ж, — ответил Радомыслов и заработал вёслами.

Вскоре лодка приблизилась к огромному колесу так близко, что его серая, влажная поверхность оказалась от Валерия на расстоянии вытянутой руки. От громадины веяло холодом — глубинным, древним; таким холодом дышат подземные воды, не видевшие солнца со дня сотворения мира.

Лодка ткнулась бортом о невидимую в воде преграду и замерла. Валерию невольно подумалось: вот, собственно, и всё. Прибыл.

Он не спешил. Рука не поднялась сразу.

Инстинкт самосохранения, старый, упрямый, восстал вдруг с неожиданной силой. До сих пор Валерий двигался, спорил, бежал, дрался, нырял, спасался — словом, жил действием. А теперь от него требовалось нечто куда более страшное: добровольное согласие на страшную лотерею. Согласие прикоснуться к неведомому механизму, который, быть может, отбросит его назад, а быть может, безвозвратно сотрёт.

Он смотрел на колесо и медлил.

Казалось бы, после всего пережитого бояться уже смешно. Но именно в такие минуты человек и понимает, как жадно тело держится за своё право существовать. Ноги ещё помнят землю, грудь — воздух, глаза — свет; и пока всё это при тебе, расстаться с ним почти невозможно, даже если разум уже всё решил.

Однако была и другая сторона. Валерий зверски устал. Усталость накопилась во всём: в мыслях, в мускулах, в сердце. Он словно прожил за эти безумные дни несколько чужих жизней подряд, и каждая оставила на нём свой налёт. Молодой человек, пожалуй, испугался бы сильнее. Молодой ещё слишком крепко связан обещаниями будущего. Возраст же, помимо всех утрат и насмешек, даёт человеку одно немаловажное преимущество: он уже многое успел. Не всё, конечно, не столько, сколько мечталось в двадцать, но всё-таки многое. Он знал славу. Знал триумф сцены. Знал цену дружбе, предательству, вдохновению, разочарованию. И потому внезапный конец уже не казался ему такой уж нестерпимой несправедливостью. В некотором смысле Валерий даже чувствовал странное, почти постыдное спокойствие: что ж, если на этом всё и кончится — значит, кончится не на пустом месте.

Он медленно набрал полную грудь воздуха. Потом закрыл глаза, будто собирался не коснуться колеса, а войти в ледяную воду, и, вытянув руку, дотронулся до холодной поверхности.

В тот же миг в его уши ударил бешеный грохот гитарных риффов.

Звук был такой силы и такой грубой, такой непристойно земной внезапности, что Валерий дёрнулся всем телом и почти в панике схватился за голову. Под пальцами обнаружилось нечто маленькое, гладкое, знакомое до отвращения: беспроводные наушники-затычки.

Он резко вырвал их, тут же выронил, и только потом распахнул глаза.

Салон автобуса.

Макушки сонных музыкантов на сиденьях впереди.

Тусклые огни приборной панели.

Снежная ночь за окнами, размазанная по стеклу редкими жёлтыми бликами фонарей.

— Почти приехали! — откуда-то спереди воскликнул менеджер.

Валерий сидел, не двигаясь.

Он медленно огляделся, стараясь унять дикое сердцебиение, вызванное чудовищно внезапной сменой обстановки. Только что — лодка, каменный свод, сияющий город, колоссальное колесо в воде. И сразу — салон турового автобуса.

Он вернулся. Вот же он, автобус! Вот же он, снег за окном! Вот же она Москва — та самая, родная, зимняя, угрюмая, со своими кольцевыми дорогами, рекламными щитами и бессонной электрической жизнью.

Москва XXI века. Дом.

Но что же это было? Сон? Или всё взаправду?

Сознание требовало немедленного ответа, потому что без ответа начинал шататься рассудок. Если это сон — тогда откуда такая настоящая, тяжёлая память?

От избытка смешанных чувств у Валерия пересохло в горле. Ему зверски захотелось воды. Он обернулся на свободное заднее сиденье, где валялся его рюкзак. Валерий помнил, что внутри должна быть бутылка минералки. Он потянулся назад, взял рюкзак, расстегнул молнию — и вздрогнул.

Из глубины, из самого дна рюкзака шло знакомое фиолетовое мерцание. Не яркое, не слепящее, а ровное, пульсирующее, будто внутри кто-то очень спокойно дышал светом.

На дне лежал хрустальный шар.

Тот самый.

Валерий торопливо застегнул молнию, так резко, что бегунок едва не закусил ткань, и быстро поднял глаза.

Никто, кажется, ничего не заметил.

Музыканты впереди дремали, кто с запрокинутой головой, кто уткнувшись лбом в стекло. Менеджер возился в проходе с телефоном, что-то сердито печатая большим пальцем. Водитель, отделённый мутной перегородкой, был виден лишь краем плеча.

Валерий осторожно положил рюкзак себе на колени и накрыл ладонью.

Что делать с шаром? Избавиться?

Первая мысль была именно такой — короткой, здравой, трусливой и потому очень человеческой. Выкинуть к чёртовой матери. Утопить. Разбить. Оставить где-нибудь в сугробе, чтобы больше никогда не видеть этой фиолетовой пульсации.

Но уже через секунду он понял: нет.

Никак нельзя.

Да, шар дал ему князь Радомыслов — сущность, чью природу, быть может, и впрямь никому из смертных не дано до конца осмыслить. Да, всё, что было связано с этим предметом, пахло бедой, безумием и нарушением естественного порядка вещей. Однако шар уже давно перестал быть чужим подарком. Валерий это чувствовал с той ясностью, которая не нуждается в доказательствах. После всего пережитого между ним и этой волшебной вещью установилась иная связь — не хозяйская даже, а почти родственная. Он наполнил её своей волей, своим страхом, своим упрямством, своими надеждами, своей собственной силой.

И эта сила теперь служила только ему.

— Вот же засада! — донёсся спереди голос менеджера, бесцеремонно прорвавшись сквозь целый ворох мыслей. — Рейс из-за погоды задерживают на пять часов! Что будем делать после регистрации, Валер?

Кипелов поднял голову.

Сердце всё ещё билось неровно, но разум уже начал собираться в привычный порядок. Автобус. Аэропорт. Задержанный рейс. Москва. Пять часов. Обычная жизнь не спрашивает, готов ли ты к её возвращению. Она просто наваливается всей своей банальностью и требует, чтобы ты немедленно продолжал играть прежнюю роль.

Он чуть сжал ладонью рюкзак, чувствуя под тканью твёрдую округлость шара, и ответил, не сразу, но твёрдо, с отеческим задором:

— Будем жить.

 

С великим уважением к тем песням, которые всегда будили и продолжают будить во мне светлый полёт фантазии.

Вальдемар Леонин aka Владимир Леонтьев aka Хранитель Склепа.

Казань, ноябрь 2024 — март 2026.