Тайна Рохана (гет)

Братство остановилось на привал у подножия холма Амон Хен, в месте, называемом Парт Гален. Лес вокруг был тёмным и тихим, но не умиротворяющим — скорее, предчувствующим грядущие испытания. Эодред, усталая, но всё ещё бодрствующая, сидела на краю лагеря. Её руки заняты работой: она в который раз расплетала и заново вплетала тонкие кожаные ремешки в пращу, начатую ещё в Лотлориэне. Хотя оружие было давно готово, это привычное действие помогало ей отвлечься от тяжёлых мыслей.

Она наблюдала, как хоббиты бесцельно бродили по берегу — их шаги были лёгкими, но лица выдавали внутреннюю тревогу. Леголас и Арагорн занимались обустройством лагеря с привычной уверенностью, которая успокаивала остальных, хотя Эодред чувствовала, как напряжение следопыта передаётся всей группе. У берега Боромир, явно недовольный возможностью того, что Братство может миновать Гондор, методично укреплял лодки дополнительными верёвками. Эодред едва сдержала усмешку при виде этого — потеряй они лодки, пришлось бы идти через Гондор, как он и желал. Впрочем, она понимала его мотивы: «честь и долг» двигали им так же, как некогда её старшим братом. Окажись это её заботой, она просто отвязала бы лодки ночью, достигнув цели без лишних споров. Впрочем, это не было ее проблемой и она переведя свой взгляд на гнома увидела, что Гимли сидел неподалеку оперевшись о свою секиру, молча и хмуро наблюдая за происходящим, словно предчувствуя беду.

— Я ни разу не слышал, — проговорил Арагорн, прерывая тишину, — чтобы возле Овида появлялись орки. Однако часовой нам всё-таки нужен.

Голос следопыта был тихим, но твёрдым, как у человека, привыкшего рассчитывать на худшее. Его слова разорвали густую тишину, висевшую над лагерем, и заставили Эодред поднять взгляд от работы. Она чувствовала напряжение в его тоне, и это было заразительно.

Её взгляд невольно обратился к лесу, который окружал их. Темнота казалась непроглядной, но каждая тень могла скрывать врага. Она прикусила губу, пытаясь заглушить нарастающее беспокойство.

Когда она наконец позволила себе привал, усталость быстро взяла своё. Сон, как всегда, принёс с собой образы прошлого. Её окружил Гондор, тот, каким она представляла его в детстве, слушая рассказы и видя редких гостей из тех далёких земель.

Она помнила, как иногда гондорцы появлялись в её мире — в месте, где она жила, скрытая от света высоких башен и широких дорог. Среди них были те, кто носил знаки своего происхождения: белоснежную форму с изображением Древа, его ветви, увенчанные звёздами, золотыми нитями расшитыми по плечам и вороту. Теперь, спустя годы, она понимала, что, возможно, не гордость заставляла их оставаться в этих одеждах — просто усталость и тяжесть ответственности делали любые переодевания бессмысленными. Они приходили забыть о боли, и смена одежды была последним, о чём они думали. Их присутствие, даже на окраинах общества, говорило уже не столько о силе их государства, сколько о бремени, которое они несли.

Но были и другие. Те, кто приходил ночью, пряча лица в тени капюшонов, их мундиры заменялись простой одеждой, но манеры и речь выдавали их. Они говорили на общедоступном языке, но с примесью мелодичных, высоких интонаций, характерных для гондорцев. Они почти никогда не смотрели в глаза и никогда не оставались дольше, чем это было нужно.

В её памяти всплывали слова, что порой звучали в углу комнаты — слишком громкие для шёпота: «Белое Древо не защитит тебя в темноте, солдат. Оставь свои тревоги…» Хоть эти слова и не были обращены к ней, они навсегда остались в её памяти, словно далёкое эхо.

Эодред открыла глаза, чувствуя, как тяжёлый сон тянет её обратно, но голоса Арагорна и Фродо не давали ей погрузиться в дремоту.

— Меч… светится… орки… не близко, но всё же близко…

Её пальцы снова потянулись к незаконченной праще.

«Гондор… Каменные башни, белое древо, гордость и страх. Мечты о прошлом не защитят нас,» — подумала она, глядя в темноту леса, и незаметно для себя снова провалилась в беспокойный сон.

* * *

Утренняя заря напоминала зарево далекого пожара. Космами тёмного дыма клубились на востоке тяжёлые тучи, освещённые снизу тускло мерцающим солнцем, но вскоре солнце выплыло в чистое небо, золотисто высветив резкие контуры Тол-Брандира. Высокий и неприступный, он возвышался стеной отвесных утёсов. По его крутым склонам, выше опорных утёсов, цеплялись дубовые рощицы, а сама вершина — голая и бесплодная — поднималась шпилем к небесам. Над островом кружились птицы. Эодред заметила, как Фродо внимательно вглядывается в окрестности, но других живых существ поблизости, похоже, не было.

После завтрака Арагорн обратился к спутникам:

— Время настало, друзья. Сегодня нам придётся, наконец, решить, куда мы свернём — на запад, в Гондор, чтобы открыто драться с Врагом, или на восток, в страну страха и тьмы. А, возможно, нам предстоит разойтись, чтобы каждый мог выполнить свой собственный долг. Откладывать решение нельзя, ибо за Андуином бродят орки — если они ещё не переправились на этот берег — и задержка может нас погубить.

Его слова повисли в воздухе, и вскоре начался спор. Он был долгим, хоть и тихим, никто не хотел навлечь беду, но доказать свою правоту хотели многие. Слова звучали сдержанно, но напряжённо, словно каждый старался убедить других, не поднимая голос. Большинство поддержали Боромира, утверждая, что путь через Гондор — самый «безопасный» и логичный. Их голоса звучали решительно, даже если в глубине души они тоже сомневались.

Арагорн и Сэм оказались на стороне Фродо. Сэм прямо высказывал свои опасения, защищая хозяина, в то время как Арагорн действовал иначе. Он не говорил открыто, но в его спокойной, но твёрдой манере был скрыт посыл: он доверяет решению хранителя и готов следовать за ним, куда бы тот ни пошёл.

— Мы выйдем к Мордору с севера, — проговорил Арагорн, прикидывая маршрут.

— Да, ну? — буркнул Гимли, его голос был полон сомнения и раздражения. — Легко ли будет найти дорогу через Эмин Муиль? Там тебя ждёт непроходимый каменный лабиринт, острые, как лезвия, скалы. А после…. ещё «лучше» — болота, зловонные и гнилые, которым не видно конца.

Арагорн, кивнув, подошёл к костру, зачерпнул воды и вылил на тлеющие угли, словно подытожив спор. Его спокойствие, казалось, только усилило напряжение в лагере.

— Если таков выбор Хранителя, — произнёс он, пристально глядя на Фродо, — то мы должны следовать ему. Споры больше ни к чему. Отдохните, друзья, и наберитесь сил.

Гимли усмехнулся, пробормотав себе под нос:

— Силы? Гному набраться сил… Ха! — Он бросил взгляд на Пиппина, который, как всегда, слушал вполуха, стоя неподалёку с беззаботным видом.

Эодред тихо хмыкнула, её пальцы продолжали натягивать пряди пращи. Спор давно потерял для неё смысл. Свой выбор она уже сделала. Что бы ни решила группа, она знала: её дорога лежит обратно в Рохан. Её игра затянулась слишком долго, и она уже и так слишком… привязалась к этим людям.

— Мы должны уходить сейчас же, — сдержанно произнёс Леголас. Его взгляд напряжённо скользил по тёмным очертаниям леса на противоположном берегу.

— Нет, на восточном берегу — орки, — возразил Арагорн. — Нам нужно дождаться темноты.

Леголас отрицательно качнул головой, его взгляд был тёмным, полным тревоги.

— Не восточный берег беспокоит меня, — тихо сказал он. — Я чувствую надвигающуюся тень и растущую угрозу. Что-то приближается. Я ощущаю это.

Эти слова заставили Эодред замереть. Она затянула последний узел на праще и осторожно оглядела лагерь, внутренне напрягаясь. Оружие было готово, но это не радовало — маленькая вещица словно издевательски напомнила о себе, намекая, что скоро придется её опробовать. И тут она заметила две вещи, которые её насторожили.

Во-первых, отсутствовал Фродо. Эодред видела, как встревожился Сэм, оглядываясь и ища хозяина. Но было и второе — Боромира нигде не было видно, а его щит остался лежать у костра, оставленный без хозяина. Эти мелочи показались ей тревожными, будто недостающие кусочки, которые складывались в странное предчувствие.

Она подняла взгляд на Арагорна, который тоже уловил её беспокойство. Не произнеся ни слова, она спрятала пращу за пазуху.

— Где Фродо? — спросил Арагорн, его голос был тихим, но в нём звучала напряжённая нотка.

Сэм, сжимая и разжимая руки, огляделся, словно пытаясь подавить растущее волнение.

— Он был здесь минуту назад… — пробормотал он, едва доверяя собственному голосу. — Я… я не знаю, куда он делся…

Пиппин, стоявший чуть поодаль, словно окаменел, устремив взгляд в пустоту. По выражению его лица Эодред безошибочно поняла, что хоббит только что осознал всю серьёзность ситуации. В его растерянности она узнала ту же уязвимость, что проскользнула вчера в лодке, когда скорбь по Гэндальфу сделала его таким же беззащитным.

Наблюдая за Пиппином и Мерри, Эодред ощутила щемящее чувство материнской заботы — такое же, какое испытывала к мальчишкам у себя в деревне. Она тихо встала с камня и направилась к Арагорну и Сэму, но в голове уже корила себя: как можно было снова забыть, что Фродо, несмотря на свой рост, далеко не ребёнок? Он — опытный, почти пятидесятилетний хоббит, способный постоять за себя. Или нет?..

— Я пойду на восток, — проговорила она напряжённо, тщательно взвешивая каждое слово.

Арагорн кивнул в ответ, но во взгляде его мелькнула тень тревоги:

— Будь осторожна. Не лезь на рожон, если…

Он замолчал. В тот же миг взгляд Эодред скользнул к щиту Боромира, лежавшему возле их скромного скарба. Одинокая громада щита у костра будто бывалая рана на теле отряда, и от этой картины у неё по коже пробежали мурашки. Она с трудом подавила дрожь.

— Ты думаешь… — её голос оборвался на полуслове, и она с мольбой посмотрела на Арагорна. Он только вздохнул поглубже и ответил ей коротким мрачным взглядом, в котором сквозило беспокойство.

Воцарилась зловещая тишина. Даже ветер, шевеля листву, звучал теперь, как предостерегающий шёпот.

Эодред, стараясь действовать тихо, скользнула в подлесок. Её шаги оставались лёгкими, но быстрыми. Ветви то и дело цеплялись за рукава и подол плаща, но она упрямо продолжала путь вперёд. Где-то в памяти звучал голос Арагорна: «Осторожнее…» Но в этот миг тревожное предчувствие душило её сильнее любых слов.

Она сбавила шаг, напряжённо прислушиваясь к каждому шороху. Лес словно вымер, даже птицы притихли, словно почувствовав неладное. Эодред опустилась на одно колено, разглядывая влажную землю. В почве отчётливо виднелись две цепочки следов: лёгкие босые отпечатки, наверняка принадлежащие Фродо, и глубокие, тяжёлые шаги человека в сапогах — Боромира. Но их траектории не совпадали.

«Значит, он не преследовал его, а… наоборот?» — Эодред озадаченно нахмурилась. «Фродо следует за Боромиром. Зачем? По своей воле или нет?»

В груди у неё отозвалось облегчение при мысли, что, возможно, Боромир не угрожал хоббиту. Но облегчение растаяло мгновенно — где-то вдалеке вдруг раздался нечленораздельный вопль. Его отголосок, прокатившись эхом, заставил её сердце сжаться в холодном страхе.

Склонив голову, Эодред уловила обрывки слов, но все еще не поняла их смысл или не захотела понять. И тут они прорвались сквозь жуткую, давящую тишину, словно рассекая сам воздух:

— Будь ты проклят! Будь прокляты все полурослики!

Она вздрогнула, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Этот голос, полный ярости и отчаяния, бесспорно принадлежал Боромиру. Не колеблясь ни секунды, она бросилась вперёд, уже не в силах совладать с охватившим её порывом. В голове звучало лишь одно: «Найти их. Сейчас. Пока не поздно!»

С каждым шагом лес всё сильнее обступал её со всех сторон. Крик больше не повторялся — сменился бормотанием, прерываемым тихими стонами. Голос звучал так, словно человек говорил сам с собой, выплёскивая наружу горечь, что душила его изнутри. Эодред напрягала слух, но улавливала лишь обрывки болезненных слов, разбиваемых ветром.

Она остановилась, услышав в голосе Боромира такую бездну скорби, что у самой защемило сердце. Что-то внутреннее подсказывало: не стоит торопиться и показываться раньше времени. Возможно, всему виной предчувствие или инстинкт выживания.

Время потекло как густой мёд: липко, медленно, безжалостно. Лес словно застыл, выжидая, когда напряжение достигнет наивысшей точки. Каждый шорох листьев, каждый вздох ветра казался громче, чем обычно. Эодред ощутила, как в висках стучит кровь, а дыхание становится резким, но держалась неподвижно, словно скульптура, слепленная из страха и решимости.

Вдруг тишину вновь разорвал надрывный крик, похожий на далёкое эхо в горах, которое, приближаясь, наполнялось болью:

— Фродо, прости меня! Фродо?!

С горлом, сжатым тревогой, Эодред ускорила шаги, приближаясь на зов. Голос Боромира полнился таким отчаянием, будто он кричал не только для Фродо, но и пытаясь заглушить собственную вину, разъедающую его сердце.

Пробираясь через чащу, Эодред наконец увидела фигуру воина на небольшой полянке. Она остановилась на самом краю, приникла к дереву и застыла, наблюдая за Боромиром. Перед ней предстал не гордый наследник Гондора с горящим взором и непоколебимой решимостью, а сгорбленный, потерянный человек. В его волосах запутались листья, а плащ был перепачкан в земле и траве. Казалось, что он, лишённый сил и возложенной на него миссии, канул в бездну отчаяния.

Она осторожно шагнула вперёд, стараясь не издать ни звука. Взгляд её метался между воином и пустотой перед ним. Боромир стоял на коленях, наклонившись вперёд, будто сам воздух вокруг него стал тяжёлым и непреодолимым.

— Фродо… — голос его дрожал, разбиваясь на шёпот. — Прости… Я не хотел…

Эодред, с трудом отогнав сомнения, сделала ещё один осторожный шаг к Боромиру и несмело положила ладони на его плечи. Она надеялась хоть немного унять эту бурю, клокотавшую в нём, — остановить разрушительную воронку ярости и вины. Но стоило её рукам коснуться его, как он вздрогнул, словно обжёгшись. Боромир резко обернулся: в его глазах Эодред увидела дикой сплав боли, отчаяния и страха. Щёки были влажны от слёз, а в каждой слезинке читался стыд, вина и горькое разочарование.

— Это ты… — пробормотал он, будто не сразу узнал её. На миг его взгляд смягчился, но тут же снова захлопнулся в скорлупу стыда и самоедства. Он отвёл глаза, сжал виски рукой, словно голова раскалывалась от невыносимых мыслей.

Эодред протянула руку, чтобы помочь ему встать, но Боромир, чья честь и гордость были уязвлены, оттолкнул её с отчаянной решимостью.

— Уйди! — вскрикнул он, и в его голосе прорезалась грубая, натянутая нотка. Резкость толчка застала Эодред врасплох: она пошатнулась, споткнулась о рассыпанные поленья и упала на влажный мох, больно ударившись ладонями.

— Что тебе от меня нужно?! — взорвался Боромир, пронзая её взглядом, от которого веяло болью и бессилием. — От тебя толку нет! Ты вор и лжец! Ты никому не нужен, как и твои жалкие попытки помочь!

Слова ударяли, как плети, и на миг Эодред перехватило дыхание. Она так и осталась сидеть на земле, медленно приходя в себя. Сердце сжалось от его грубых обвинений, но она не отвела взгляда. За всей этой жёсткой бранью она видела человека, которого пожирает страх и стыд, и понимала: гнев его направлен не столько на неё, сколько на него самого.

Эодред встала, тщательно отряхнув колени и ладони, — краткая пауза, позволившая ей совладать с собой. Тем временем Боромир, шатаясь, тоже поднялся на ноги, будто в его теле то и дело гасли последние силы. Он дышал тяжело, как после изнурительного боя, а глаза его метались в поисках спасительной лазейки, которой не было. Он избегал встречаться с ней взглядом — словно боялся увидеть там осуждение. Но в том, как он сжимал кулаки, какая-то часть Эодред узнала родственную отчаянность: он боролся с собственным внутренним мраком.

— Можешь ненавидеть меня, Боромир, — тихо сказала она, её голос звучал мягко и спокойно, как если бы она говорила со своим братом, а не с гордым воином, — но это не спасёт тебя. И не спасёт Фродо.

Лицо Боромира исказилось в тени нового порыва злости и стыда. Он резко шагнул вперёд, глаза его пылали — в них смешались горечь, отчаяние и какая-то свирепая мольба.

— Что тебе знать?! — выплеснул он через силу, слова резали воздух, словно клинки. — Ты не видел, как умирают твои люди, как собственный отец гниёт без надежды! Не знаешь, как это — несчётное число раз чувствовать своё бессилие, когда тебе кричат о помощи, а у тебя в руках… пусто!

Сжав кулаки до хруста в суставах, он внезапно сник: словно подрубленное дерево, опустился на колени, сжимая голову руками. В этом движении не было гордого воина из Гондора — только измученный человек, перемолотый собственными страхами и сожалением.

Эодред сделала к нему шаг, двигаясь осторожно, чтобы не спугнуть его отчаяние. Она опустилась рядом на корточки, словно стараясь показать, что не собирается ни командовать, ни жалеть. В её глазах мелькнула нежность:

— Я знаю больше, чем тебе кажется, — прошептала она, и в её тихом голосе чувствовалась странная уверенность. — Знаю, каково это — смотреть на того, кто был опорой, и видеть, как тьма день за днём крадёт его душу. И понимать, что ты ничего не можешь с этим поделать.

Она нервно сглотнула, подняла руки, но не коснулась Боромира — словно повторяя когда-то увиденный жест, призванный успокоить взволнованного человека. Эодред стояла в терпеливом ожидании, давая ему время осознать её присутствие и решить, впускать ли её дальше в свой мир боли. Так когда-то поступала её мать, и теперь, действуя похожим образом, она чувствовала себя достойной дочерью этой женщины.

— Я знаю, что это за пытка — видеть отца живым, а всё же погибающим на глазах, — продолжила она, и голос её дрогнул. — Когда разум, некогда ясный и сильный, медленно меркнет под тяжестью тьмы…

После этих слов она осторожно коснулась его плеча. Боромир вздрогнул, но не отстранился. Его напряжённые мышцы всё ещё источали готовность к схватке, однако в этом едва заметном мгновении он словно позволил ей приблизиться к своей растревоженной душе.

— Ты… говорил, что твой отец пал, — прошептал он, будто не смея поверить в её слова.

Эодред мрачно опустила взгляд:

— Порой я думаю, что если бы он действительно пал в бою, это было бы легче, — призналась она, и голос её охрип от горечи. — Но нет. Тьма закралась в его сердце и высасывает из него всё живое. Он бродит по залам, как бледная тень… а я вынуждена смотреть на это, не в силах ничем помочь.

Она подняла глаза, и слёзы блеснули на ресницах: от сочувствия к нему и от собственной душевной боли.

— Поверь, ты не один. Каждый из нас несёт на себе ношу, которая тяжела едва ли не до невозможности. Но ведь именно ради этого мы и держимся вместе, чтобы помогать друг другу, — тихо добавила Эодред.

Увлечённая своим откровением, сама не заметила, как перешла на истинный, мягкий голос женщины. В этот момент её маска юного воина Кая была полностью отброшена, и она говорила от своего собственного лица — от лица Эодред, дочери Рохана, не сдерживая больше ту боль и горечь, что копились в её душе. Её голос звучал мягко, почти нежно, выдавая истинную суть.

Она медленно подняла руку к груди, куда спрятала медальон, чтобы не потерять в лесах, когда они причалили к берегу. Хотела было показать ему этот символ своей родины, своей крови и веры. В этот момент она поняла, что больше не хочет прятаться. Не от него. Может быть, узнав правду о том, кто она на самом деле — благородная дочь Рохана, чей отец тоже поддался тьме — Боромир поймёт, что не одинок в своей борьбе. Хотелось разделить с ним узы потерь и горя — дать понять, что их судьбы, хотя и разные, таят в себе общую боль. Но рука наткнулась на пустоту. Эодред растерянно нахмурилась, лихорадочно шаря по складкам одежды. Маленький кинжал, праща, кожаный кошель с травами и зеркальце, подаренное Леди Галадриэль, но ни цепочки, ни тёплого металла медальона она не нащупала. Паника накрыла её, словно ледяная волна. Медальон пропал.

— Нет… — вырвалось у неё, полным неверия шёпотом. — Он был здесь. Должен был быть…

Боромир приподнял голову и нахмурился, заметив смятение на её лице. В следующий миг он резко вскинулся, напряжённо выпрямился, словно уловив далёкий звук или почувствовав новую угрозу.

— Тихо, — проговорил Боромир, и в его голосе сквозили сталь и сосредоточенность. Он стремительно поднялся на ноги, рука сама собой легла на рукоять меча. — Ты слышал?

Эодред, всё ещё лихорадочно пытавшаяся нащупать исчезнувший медальон, тотчас насторожилась и вскинула голову. Лес огласил слабый, но чёткий звон металла, перемежавшийся глухими криками боли — явные отголоски сражения.

— Это… бой?.. — сухо констатировала она, мгновенно принимая воинский облик. Привычным движением Эодред выхватила свой эльфийский клинок. — Орки?

Боромир застыл всего на миг, и в этом коротком мгновении отразились его внутренние колебания: желание спасти тех, кто мог быть в опасности, и страх снова поддаться тьме, что терзала его душу. Но в следующий миг он решительно кивнул и рванул вперёд, туда, откуда доносились звуки боя. Эодред, преодолев сковывающую тревогу, поспешила следом, сжимая клинок.

Неожиданно Боромир остановился и обернулся к ней. В его взгляде вспыхнула решимость человека, принявшего неизбежное решение:

— Ты идёшь в лагерь и предупреждаешь остальных, — коротко бросил он, выхватывая меч из ножен. В его глазах читалась привычная ярость воина, перемешанная с отчаянной решимостью. Спорить с ним казалось бесполезно: он был готов идти на всё, лишь бы не обречь других на опасность.

Эодред, подчиняясь скорее по привычке, сделала шаг назад. Но природное упрямство и непокорность, те самые качества, что всегда отличали её от других, взяли верх. Мысль о том, что она позволит кому-то указывать, где ей быть в момент опасности, вспыхнула яростным протестом. Повинуясь этому порыву, она резко развернулась и бросилась обратно.

— Я не отпущу тебя одного! — выкрикнула она, переполняемая тревогой и упрямством, сжав рукоять клинка до хруста. На миг её голос вернулся к мальчишескому тембру, который она использовала, выдавая себя за юного воина, — но в глазах читалась искренняя решимость женщины, готовой сражаться бок о бок.

Боромир нахмурился, разглядывая её с досадой и непониманием.

— Это не обсуждается! Возвращайся в лагерь, Кай! — в его тоне прозвучала новая нотка отчаяния, словно он всерьёз боялся за её жизнь. Он напряжённо озирался, стараясь не терять драгоценные секунды, пока в лесу продолжала звучать тревожная какофония стали.

— Это свободная дорога, друг мой, — отчеканила Эодред, почти настигнув его, — и у меня всё ещё есть преимущество.

Боромир остановился, нахмурившись, будто не сразу понял, о чём она.

— Какое ещё преимущество?

Эодред вскинула подбородок, и в её улыбке засверкала та самая смелость, которая отличала её от многих других. Глаза озорно блеснули — в этот миг она словно снова стала непокорной девчонкой из Рохана, готовой бросить вызов всему свету.

— Я быстрее тебя, — пояснила она, её голос звучал вызывающе, но в нём улавливалась забота, мягкая и едва заметная.

Не дожидаясь его ответа, Эодред ускорилась и с лёгкостью обогнала его, оставляя позади. Её движения были стремительными и уверенными, как у человека, который привык полагаться на скорость и ловкость больше, чем на грубую силу. Боромир, хоть и был опытным воином, замешкался, поражённый её резвостью.

На миг её сердце охватило странное чувство весёлого вызова, которое она давно не испытывала. Это было похоже на те дни в Эдорасе, когда ей приходилось убегать от стражников у рынка. Тогда её лёгкие ноги и ловкость всегда выручали, позволяя скрыться в лабиринте улиц или раствориться в толпе. Она даже обернулась через плечо, чтобы мельком взглянуть на Боромира, чей суровый облик словно напоминал тех стражей: тяжёлый дорожный плащ с глубоким капюшоном и кольчугой, прикрытой бордовым камзолом и взгляд, полный решимости. Только теперь ей не нужно было убегать. Теперь она была на шаг впереди, чтобы защитить его.

— Догоняй, если сможешь! — крикнула она, её голос прозвенел задорно, как бы перекликаясь с её юным, бесшабашным прошлым, и на короткий миг можно было забыть о надвигающейся схватке и зловещих звуках боя.

Боромир стиснул зубы, бросившись следом, но она уже была далеко впереди, прорываясь сквозь подлесок к месту, откуда доносились крики и звон стали.