Тайна Рохана (гет)

Сквозь тихий рассвет Ривенделла Братство кольца покинуло покровительственные леса, отправляясь в неизвестность, где каждый шаг мог стать последним. Дорога впереди была сурова, переменчива и полна теней, и каждый из них — от храброго Арагорна до мягкосердечного хоббита Сэма — понимал, что пути назад нет.

За несколько дней пути они прошли через Эрегион и обошли заснеженные хребты горы Карадрас, где ледяной ветер пронизывал их до костей. Преодолев бесконечные серые равнины и широкие холмы, откуда виднелись далёкие вершины Мглистых гор, они шли вперёд, поддерживая друг друга в тишине, что иногда нарушал шорох листьев или далёкий крик неведомой птицы.

На пути встречались лишь редкие следы других существ: одинокий олень, испуганный взглядом гнома Гимли, или стая волков, мелькнувшая вдали в предрассветном тумане. Ночи были холодными, а дни — утомительными, и тишина леса словно давила на них, напоминая о надвигающейся тьме Мордора.

Так, преодолев эти препятствия и укрепив силу духа, они подошли к подножию Мглистых гор, к началу старой западной дороги — тропы, вымощенной древними народами, уже почти забытой.

* * *

Они шли медленно, их вымотали холод Карадраса и утомительная дорога, полная опасностей. Даже Мерри и Пиппин, обычно готовые к любым приключениям, потеряли энтузиазм, хотя и не жаловались. Никто не жаловался, но каждый ощущал на себе тяжесть Кольца, особенно те, кто был чуток к его зловещей силе.

— Manen na? Ata?⁽¹⁾ — спросил Арагорн, поравнявшись с остроухим другом. Леголас прищурился и настороженно посмотрел в сторону тропы, пальцами машинально касаясь лука, словно чувствовал что-то неуловимое.

Арагорн тоже заметил всадников: сперва это были обычные встречные звуки, что сопровождали их, когда они только покинули Ривенделл. Тогда этот шум не вызывал подозрений, ведь эти земли ещё не тронула война, а близость к лесам позволяла встретить не только мирных путников, но и волков. Однако с тех пор, как Братство продвигалось всё дальше, Арагорн несколько раз слышал неугомонный топот копыт — и, похоже, тот звук следовал за ними. Только теперь он различал чёткий ритм двух пар копыт, быстро идущих галопом.

Он поделился своими опасениями с Гэндальфом, Гимли и Боромиром, но Леголасу говорить об этом и не было нужды — слух эльфа был настолько острым, что он мог услышать преследователя, не наклоняясь к камням и не прислушиваясь.

— Uin ú-dalath…⁽²⁾ — тихо выдохнул Леголас, не отрывая взгляда от дороги. — Le no minno menna raitha vi rîn.⁽³⁾

Арагорн знал, что эльф прав. Как следопыт, он тоже понимал, что их приближение не останется незамеченным. Вскоре они достигли низины, и было очевидно, что без привала Братство просто не выдержит дальнейшего перехода. Оценив местность, Арагорн громко объявил:

— Господа, привал! Первое дежурство за мной. Хоббиты сегодня не дежурят — отдыхайте, друзья.

Он сказал это, проявив заботу о полуросликах, чья усталость была очевидной, но по взглядам Боромира и Гимли все поняли, что дело тут не только в заботе о хоббитах.

— Дежурим по двое, — отозвался Боромир, бросая внимательный взгляд на окружающую местность. — Места здесь… опасные. Мало ли кого мы встретим.

Братство занялось приготовлениями к привалу. Сон оставался недостижимой роскошью: лишь Сэм задремал, но даже его быстрый отдых был прерван резким движением Леголаса. Эльф вскочил, натянув тетиву своего лука, глаза его сверкали, устремлённые в темноту. Остальные члены Братства тут же приняли боевые позиции. Арагорн, не медля ни мгновения, обнажил меч и встал впереди, защищая хоббитов. Боромир крепко сжал свой щит и вытащил меч, готовясь к отражению удара. Гимли крепче ухватил свою секиру, а Фродо и Мерри инстинктивно спрятались за товарищами, стараясь не привлекать к себе внимание.

Тишина затянулась, когда на тропе показался силуэт всадника. Он двигался медленно, будто каждый шаг давался ему с трудом, а загнанная лошадь, опустив голову, едва переставляла ноги по каменистой дороге. Казалось, и всадник, и животное были доведены до предела. Всадник огляделся, не замечая грозных взглядов, направленных на него, и оружия, готового к атаке.

На миг всё замерло. Арагорн приблизился, поднял меч и опустил его плашмя на плечо всадника. Вздрогнув, тот повернулся, встречаясь с ним взглядом. Глаза его были большие, тёмно-карие, полные испуга и изумления, они смотрели прямо на следопыта, не мигая, с выражением почти детской растерянности. Повинуясь безмолвному приказу, всадник медленно соскользнул с лошади, показав себя в полный рост.

Арагорн взмахнул мечом, сбив с него капюшон, и подставил острие к горлу. Перед ними стоял юноша с коротко остриженной каштановой шевелюрой. На вид ему было не больше двадцати лет. Черты лица были тонкими, но выразительными: высокий лоб, гладкая кожа и чуть приподнятые скулы, намекавшие на молодость и недостаток опыта. Его одеяние было грубым, изношенным, но скрывало большую часть тела, оставляя лишь узкую полоску шеи, покрытую лёгким румянцем, видимым даже в предрассветном свете. В целом, его внешний вид говорил о неопытности и хрупкости.

Увидев своего «преследователя», остальные члены Братства немного расслабились. Гимли что-то пробурчал себе под нос и вернулся на камень, Леголас, однако, всё ещё держал лук наготове, настороженно поглядывая на незнакомца. Боромир, напротив, приблизился к Арагорну, внимательно изучая юношу.

— Кто ты? И почему преследуешь нас? — голос Боромира прозвучал твёрдо, но без угрозы.

В это время Леголас и Гимли снова затеяли перебранку, что на миг отвлекло внимание юноши. Он повернул голову, наблюдая за гномом и эльфом с выражением испуга, перемешанного с любопытством, словно забыл об остром лезвии, упирающемся ему в шею. Арагорн нахмурился и слегка шлёпнул юнца плоской стороной меча по щеке — достаточно, чтобы вернуть его внимание к себе.

— Отвечай! — произнёс Арагорн, и его голос прозвучал почти сдержанно, но твёрдо.

Юноша сглотнул, его карие глаза снова обратились к следопыту, и он приготовился ответить.

— Меня зовут Кай, мой отец был защитником Рохана, — юноша попытался говорить твёрдо, но его голос выдавал лёгкое напряжение, а интонации звучали высоко, словно голос ещё не успел полностью окрепнуть. — Он послал меня на совет… Но я опоздал и вынужден был преследовать вас. Догоняя.

Арагорн и Боромир переглянулись, сомнения явно мелькали на их лицах.

— Что тебе нужно? — с нажимом спросил Арагорн, не убирая меча и пристально вглядываясь в лицо незнакомца, пытаясь понять, что скрывается за этими карими глазами.

— Я хочу пойти с вами… в Мордор, — тихо, но решительно ответил юноша. Его рука потянулась к пазухе, что заставило Арагорна сильнее вжать лезвие в его шею, предупреждая, чтобы тот не совершал резких движений. Юноша тут же замер и поднял руки в знак покорности, показывая, что не собирается причинять вред. Лишь когда напряжение немного спало, он осторожно достал из-за спины оружие, которое небрежно висело на поясе, — полуторный меч.

Это был удивительно изящный клинок, даже неуместно красивый для такого юного воина. Лезвие сверкало холодным серебром, будто бы светилось изнутри, а гарда была искусно украшена резьбой в виде стилизованных лошадиных голов, напоминавших об эмблемах Рохана. Рукоять была обмотана тонкими кожаными ремнями, плотно облегающими её, и казалась чуть длиннее обычного — словно это оружие предназначалось не для обычного солдата, а для более изысканного воина. На верхушке рукояти виднелся камень, обрамлённый в бронзу, что придавало мечу древний, благородный вид.

— Я хочу предложить вам свои услуги, — с дрожью в голосе произнёс Кай, но его взгляд был полон решимости. — Быть десятым.

Эти слова вызвали лёгкое напряжение в Братстве, каждый задумался о предложении юноши. Боромир, нахмурившись, пристально смотрел на него, пытаясь понять, насколько искренни его намерения.

— Ты, юноша, просишь присоединиться к самому опасному походу на свете, — заговорил Гэндальф, наконец выходя вперёд и изучая незнакомца взглядом. — Ты уверен, что знаешь, на что идёшь?

— Да! — уверенно ответил Кай, словно забыв, что острие меча всё ещё упирается ему в шею. Он неосторожно двинулся вперёд, и Арагорн чуть сильнее прижал лезвие, заставляя его остановиться. — Взамен я прошу вас дать слово, что, когда мы вернемся, вы поручитесь за меня, чтобы я мог стать воином достойным своего города.

Эти слова, полные юношеской наивности, вызвали у Боромира громкий смех. Арагорн, сдержанно улыбнувшись, наконец опустил меч, осторожно наблюдая за юношей.

— Услуги придворного служки, — усмехнулся Боромир, оценивающе разглядывая Кая с головы до ног. — Теперь мне уже спокойнее.

Юноша заметно напрягся, и выражение обиды мелькнуло на его лице. Он упрямо посмотрел в глаза гондорцу, чуть приподняв подбородок, явно не собираясь так легко уступать.

— Да будет вам известно, что я дважды участвовал в турнирах, — твёрдо произнёс он, не моргая и продолжая смотреть прямо в глаза Боромиру, словно бросая ему вызов. — И получал флаги за отвагу.

Он перевёл взгляд на Арагорна, как бы ища у него поддержки, надеясь, что хотя бы следопыт заметит в нём нечто большее, чем простое стремление выдать себя за кого-то, кем он, возможно, не является. Арагорн, наблюдая за этим юным упрямцем, почувствовал странное уважение к его рвению и решимости. Пусть Кай выглядел неопытным и порой даже наивным, в его глазах горел огонь, который не часто встретишь у столь юных воинов.

— Это не турнир, юнец, — уже серьёзнее сказал Боромир, глядя на него с нескрываемым раздражением. — Возвращайся к своей маме.

— Это свободная дорога, старик, — саркастично отозвался Кай, дерзко бросив взгляд на гондорца. — Мне не нужно твоё разрешение, чтобы идти по ней.

В самодовольной ухмылке юноши и по тому, как Боромир крепче сжал рукоять меча, Арагорн понял, что дело может принять нехороший оборот. Он положил руку на плечо гондорца, стараясь удержать его.

— Не кипятись, — спокойно выдохнул Арагорн. — Дай парню шанс взять свои слова обратно.

Пауза повисла в воздухе, напряжённая и тягучая. Кай и Боромир сверлили друг друга взглядами, как два упрямых барана, готовых сцепиться в неравном бою. Кай сдался первым, пару раз моргнув и переведя взгляд на Арагорна. Слегка поклонившись, он произнёс в самой сладкой и насмешливой манере:

— Мои искренние извинения.

— Не передо мной, — произнёс Арагорн холодно. — Перед ним.

— Я не могу, — выпрямившись, твёрдо ответил Кай, глядя на Арагорна снизу вверх. Он был невысоким и худым, но ни намёка на страх или смирение в его взгляде не было. — Он первым меня оскорбил.

Боромир, не выдержав дерзости, тихо прошипел:

— Я научу его хорошим манерам, — и, обнажив меч, отступил на свободное место, скинув плащ и легко перекатывая меч из руки в руку. Он не собирался бить исподтишка, но в его движениях читалось желание преподать урок. Кай проследил за его действиями с осторожностью, но, собрав всю свою решимость, тоже снял накидку и вышел на импровизированную арену.

— Полегче, Боромир, — предупредил Арагорн, понимая, что остановить товарища уже не получится. — Нам не нужна его смерть. Просто объясни ему, что к чему. И давай побыстрее.

— С удовольствием, — отозвался Боромир с ухмылкой, приближаясь к юнцу.

Поединок начался. Боромир атаковал с лёгкостью и уверенностью, его удары были точными, мощными, словно он едва сдерживался, чтобы не вложить всю свою силу в каждый выпад. Кай с трудом держал тяжёлый полуторный меч, его движения были неуклюжими, а ударам не хватало мощи. Каждый раз, когда Боромир наносил очередной выпад, Кай едва успевал поднять меч, отбивая удар только благодаря отчаянному упорству. Меч соскальзывал в его руках, но он стиснул зубы, отказываясь уступить даже под явным натиском.

— Неплохо для прислужника, — усмехнулся Боромир, отталкивая Кая, который снова пошатнулся и отступил. — Словно сражаюсь с полуросликом, — с усмешкой бросил он, глядя на его неуклюжие попытки выдержать бой.

Кай, ощутив укол обиды, вдруг изменил тактику. Поняв, что на силу ему не полагаться, он начал использовать ловкость. Вместо того, чтобы встречать удары Боромира лоб в лоб, он стал уклоняться, отступать назад и уворачиваться, используя естественные препятствия вокруг себя. Юркий и гибкий, он перемещался с лёгкостью, которой явно не хватало более массивному Боромиру. Он пригибался под низкими ветками, обходил деревья и один раз даже скользнул под поваленной корягой, оставив гондорца оступившимся на пару шагов. Вновь уклонившись, Кай сумел нанести несколько быстрых ударов — не сильных, но достаточно точных, чтобы застать Боромира врасплох.

— Во имя света Валинора, что ты делаешь? — выругался гондорец, уклоняясь от очередного манёвра Кая. — Встань и дерись, как мужчина, трус несчастный!

Боромир начинал терять самообладание. Он уже не контролировал силу своих ударов, вкладывая в каждый выпад злость и раздражение, но каждый его удар попадал лишь по веткам, камням или воздуху. Кай, чувствуя превосходство в ловкости, продолжал уклоняться, прыгая в стороны и время от времени нанося точные удары, которые Боромир с трудом успевал блокировать.

Однако, перебить одной ловкостью опыт и годы тренировок было невозможно. Юноша начал задыхаться, каждый удар давался ему всё тяжелее. Один раз он даже выронил меч, но быстро подобрал его, теперь уже держа за острие и блокировал гардой удары, что казалось не менее неуклюжим, чем его попытки обращаться с острой стороной. И всё же, в конце концов, Боромир выбил оружие из его рук, заставив Кая упасть на землю, вымотанного и побеждённого.

— Довольно! — раздался голос Гэндальфа, прерывая их схватку ровно в тот момент, когда Боромир вновь наставил клинок на юношу. Кай, тяжело дыша, поднял руки в знак покорности, его лицо было испуганным, но всё же дерзким, когда он посмотрел на Боромира.

Наступила тишина. Оба соперника стояли, тяжело дыша, под пристальными взглядами Братства, которые стали свидетелями их поединка. Первым нарушил тишину Мерри, который, улыбаясь, громко зааплодировал.

Остальные, один за другим, начали расходиться, готовясь к привалу. Напряжение, которое нависало над ними последние несколько дней, как будто растворилось, разрядившись в этой непродолжительной, но напряжённой схватке. Даже напряжение, вызванное Каем, преследовавшим их по пятам, исчезло, словно он внезапно стал частью группы, чего они не осознавали до этого момента. Всем, кроме Боромира, который ещё долго не мог успокоиться, ощущая, что его честь всё ещё была уязвлена.

— И что, Гэндальф считает, что он должен идти с нами?! — недовольно пробормотал Боромир, когда они отошли. — Безумие! Хоббитов нам мало, что ли? Теперь ещё и с этим возиться!

Арагорн вздохнул. Он задавал тот же вопрос, когда Гэндальф усадил Кая у костра. Однако сейчас ему не хотелось ввязываться в спор.

— Всё, что я знаю, это то, что парень устал, — наконец ответил Арагорн. — Отправлять его обратно ночью и с почти издохшей лошадью — безумие. Гуманнее убить его сразу. Пусть отдохнёт, а утром разберёмся. Братство состоит из девяти человек. В любом случае он не связан клятвой, а только своим обещанием.

Боромир что-то недовольно пробормотал, но промолчал, окинув Кая долгим взглядом, словно ещё раз оценивая его и взвешивая свои мысли.

1) Что такое? Опять?

Вернуться к тексту

2) Это не просто путник…

Вернуться к тексту

3) Кто-то идет целенаправленно по нашему следу.

Вернуться к тексту

Уже пятый день, к радости хоббитов, с которыми Кай уже успел подружиться, и к раздражению Боромира и Гимли, юноша продолжил путь вместе с Братством. Боромир кипел от негодования, лишь изредка бросая на Кая тяжёлый взгляд, тогда как Гимли не стеснялся ворчать на всю дорогу, не скрывая своего недовольства.

— Мы не можем запретить ему идти той же дорогой, что и мы, Гимли, — вздохнул Арагорн, пытаясь унять напряжение.

— Это безумие! — пробурчал Гимли, с раздражением бросив взгляд на хрупкую фигуру юноши. — Нужно же так не любить свою жизнь, чтобы с такими-то навыками отправиться туда, куда мы идём! Он и меч-то еле держит.

— По крайней мере, он не делает ничего вредного, — попытался возразить Арагорн, кидая взгляд на Кая. Юноша, не обращая внимания на ворчание и тяжёлую атмосферу, шёл рядом с Мерри и Пиппином. Он изредка улыбался их шуткам, и эта искренняя дружелюбная улыбка, казалось, немного разряжала мрачное настроение хоббитов.

Гэндальф, шедший чуть впереди, хмыкнул, всем своим видом показывая, что слышит весь этот спор, но предпочитает пока не вмешиваться. Боромир стиснул зубы, наблюдая за Каем. Его раздражение всё нарастало, и, наконец, он не выдержал, резко повысив голос.

— Я не думаю, что эта затея принесёт нам что-то, кроме неприятностей, — отрезал он, бросив суровый взгляд на юношу. — Парень явно не понимает, куда мы идём и что нас там ждёт.

Кай, услышав это, замедлил шаг и обернулся, его лицо посерьёзнело, но он старался сохранять спокойствие. Он выдержал тяжёлый взгляд Боромира, и на его лице появилось странное выражение — смесь решимости и обиды.

— Я понимаю больше, чем вам кажется, — тихо, но твёрдо произнёс он, стараясь сдерживать свой голос. — Может, у меня и нет ваших навыков, но я здесь не для того, чтобы быть обузой. Я обещаю, что буду полезен.

Его слова звучали искренне, но раздражение Боромира от этого не утихло. Он лишь хмыкнул, отвернувшись.

— Посмотрим, как долго продержится твоя решимость, — буркнул гондорец, снова устремляя взгляд вперёд.

Мерри и Пиппин переглянулись, бросив на Кая ободряющие взгляды, и тот снова вернулся к разговору с ними, стараясь не замечать недоброжелательные взгляды остальных. Арагорн, наблюдая за юношей, задумчиво покачал головой — он всё ещё сомневался в Кае, но что-то в нём всё же вызывало уважение.

Гэндальф, уловив настроение Братства, ускорил шаг и решил не развивать тему, позволяя каждому из них обдумать свои чувства к новому спутнику.

* * *

День тянулся медленно, мрачное небо нависало над их головами, а путь становился всё труднее. Братство углублялось всё дальше в неприветливые земли, где каждый шаг казался тяжелее предыдущего. Кай изо всех сил старался не отставать, хоть его лицо постепенно бледнело от усталости. Он уже не слушал шутки Мерри и Пиппина с прежним энтузиазмом, но старался держаться бодро, видя, как Боромир и Гимли смотрят на него с очередной долей скептицизма.

Когда солнце клонилось к закату, Арагорн наконец скомандовал привал. Все облегчённо сбросили поклажу, усаживаясь на камни и вытирая пот со лба. Гимли, ворча, принялся развязывать свою сумку, а Боромир с презрением скользнул взглядом по Каю, словно проверяя, не покажет ли тот признаки слабости.

Юноша, понимая, что это его шанс доказать свою стойкость, без слов начал помогать хоббитам разжигать костёр, собирая хворост и подавая Сэму кремень. Он хотел показать, что готов трудиться наравне со всеми, даже если у него ещё не хватает сил и навыков. Сэм с благодарностью принял его помощь, но Кай чувствовал, как остальные продолжают наблюдать за ним, словно оценивая каждое его движение.

Когда костёр наконец запылал, и все уселись вокруг, Кай вдруг посмотрел на Боромира и, собравшись с духом, произнёс:

— Я понимаю, что вы мне не доверяете, — начал он, стараясь говорить спокойно, но его голос выдавал напряжение. — Но если бы вы дали мне шанс… Я могу быть полезен. Я... я могу учиться.

На мгновение наступила тишина. Боромир усмехнулся, бросив взгляд на Арагорна.

— Учиться, значит? — гондорец хмыкнул, поигрывая рукоятью меча. — Ты хочешь, чтобы мы тебя обучали? Думаешь, это так просто? У нас нет времени и сил на таких, как ты.

Гэндальф, заметив очередное нарастающее напряжение, наконец решил вмешаться.

— Все мы когда-то были юнцами, — произнёс он, вглядываясь в лицо Кая. — И не все из нас были искусными воинами с самого начала. Настоящая сила проявляется не в том, насколько мощен твой удар, а в том, насколько ты способен преодолеть свои слабости.

Боромир недовольно фыркнул, но промолчал, оставив Кая под задумчивыми взглядами всех остальных.

В этот момент Леголас, который до сих пор молчал, внимательно наблюдая за разговором, спокойно поднялся.

— Если ты действительно хочешь учиться, — сказал он, глядя прямо на Кая, — то сможешь начать прямо сейчас. Встань и возьми свой меч.

Кай замер, его глаза расширились от неожиданности. Он не ожидал поддержки, тем более от эльфа, чьё мнение для него казалось непоколебимым. Слегка дрожащей рукой он поднялся и достал свой меч, его лицо выражало смесь волнения и благодарности. Боромир, хотя и хмурился, с любопытством наблюдал, что же будет дальше.

Леголас шагнул на поляну, с лёгкостью обнажив свой собственный тонкий эльфийский клинок. Его движения были грациозными и уверенными, словно он просто продолжал своё ежедневное занятие, не придавая ему никакого напряжения. Он жестом пригласил Кая на импровизированный поединок.

— Сначала покажи, как ты держишь меч, — мягко сказал он, но в его голосе чувствовалась твёрдость.

Кай старался повторить движения, но даже ему самому было понятно, что он выглядит неуклюже рядом с Леголасом. Первый удар, который эльф блокировал с легкостью, заставил его отступить на шаг. Леголас лишь слегка усмехнулся и продолжил мягко подталкивать его к новым попыткам, демонстрируя разные приёмы и обучая, как правильно держать баланс.

Каждый его шаг казался тяжёлым и порывистым, тогда как Леголас двигался с легкостью, словно танцуя. Удары эльфа были точными и плавными, каждый жест идеально сбалансированным. В отличие от поединка с Боромиром, который давил на него своей силой и агрессивной манерой боя, Леголас работал мягко, терпеливо, как учитель с неопытным учеником. Эльф не стремился подавить его, напротив, каждое движение словно помогало Каю осознать свои ошибки и найти собственный ритм.

Кай, хотя и запинался и порой едва не терял равновесие, не сдавался. Он вновь и вновь повторял удары, искал баланс, и это напоминало ему, как хрупок он по сравнению с другими воинами Братства. Но именно это чувство не давало ему опустить меч. Он знал, что пока выглядит нелепо, но понимал, что эта тренировка важнее, чем любая другая схватка.

Члены Братства наблюдали за ними с любопытством и лёгким скепсисом. Мерри и Пиппин время от времени переглядывались, их глаза светились азартом, и, казалось, они едва удерживались от того, чтобы выкрикнуть слова поддержки своему новому другу. Арагорн сдержанно наблюдал, его взгляд был сосредоточенным — он оценивал Кая, словно решая, есть ли у него потенциал. Гимли, прищурившись, что-то бурчал под нос, явно не разделяя энтузиазма.

Боромир хмыкнул, глядя на тренировку с явным презрением.

— Самоубийство… — пробормотал он, скрестив руки на груди. В его голосе слышалось пренебрежение. Он повернулся к Арагорну и добавил: — Мы все были когда-то юнцами, но… Сколько ему? Шестнадцать? Меньше? Голос у него всё ещё как у девчонки.

На эти слова Гэндальф, который стоял в стороне, тихо улыбнулся, пряча усмешку в бороде. Его проницательный взгляд скользнул по Каю, и в его глазах вспыхнул отблеск знания. Он давно понял «секрет» юного странника. Внимание старого мага, привычного к тонкостям человеческого поведения, было слишком острым, чтобы упустить такие детали.

С первых дней пути он заметил, как Кай иногда украдкой поправлял свой плащ или небрежно прятал лицо под капюшоном, когда кто-то случайно смотрел на него слишком долго. Его руки — слишком тонкие и хрупкие для юного воина, его черты лица — слишком мягкие и плавные. Гэндальф уловил ещё кое-что — манера речи, то, как Кай интуитивно избегал грубых слов и насмешек, и даже этот высокий голос, который не соответствовал мальчишескому пылу.

Но Гэндальф не собирался раскрывать тайну Кая. Он видел в её поступках силу и настойчивость, которые могли бы раскрыться в нужный момент. Он также понимал, что этот странный, упрямый выбор идти с ними может быть не просто глупой юношеской дерзостью, но попыткой доказать себе и миру что-то гораздо большее. Пока что тайна была надёжно укрыта, и Гэндальф, обдумывая всё это, только удовлетворённо кивнул.

— Было время, Боромир, когда и ты не отличался зрелостью, — произнёс он наконец, едва заметно усмехнувшись. — Возраст — это лишь условность. Главное — сила духа, которая не всегда видна сразу.

Боромир нахмурился, бросив быстрый взгляд на Гэндальфа, но промолчал, переведя взгляд обратно на Кая и Леголаса.

Тем временем Леголас продолжал обучение, мягко указывая Каю на его ошибки, помогая ему найти равновесие и уверенность. Юноша, хоть и выбивался из сил, принимал каждую подсказку, стараясь улучшить свои движения. Наблюдая за ним, Гэндальф заметил, как упрямо Кай держится до последнего, не показывая ни слабости, ни страха. Словно каждая секунда тренировок была её личным вызовом себе и её собственной историей, сокрытой от окружающих.

* * *

Кай с самого утра старался не стоять без дела и быть полезным в любом мелком поручении, которое выпадало Братству. Даже несмотря на ворчание Гимли и недоверие Боромира, юноша упорно выполнял любую работу, стараясь доказать, что он здесь не просто для украшения. Он брался за всё: от разжигания костра до приготовления простых блюд, помогал Сэму с провизией и собирал хворост, если лагерь располагался поблизости от леса.

Когда выпадала его очередь дежурить, он не жаловался, не отказывался, как бы поздно ни было и как бы тяжело ему ни давалось бодрствование после долгого перехода. Сидя у костра, Кай тихо наблюдал за остальными членами Братства, изучая их привычки и повадки. Он старался запоминать, как Арагорн и Гэндальф прислушиваются к каждому звуку в ночной тишине, как Леголас почти без движения замер в темноте, всегда начеку. Каждый их жест, каждый взгляд — всё казалось ему важным уроком.

Юноша всегда был первым, кто предлагал свою помощь. Когда лошадь Братства споткнулась на каменистой тропе, и Сэм тяжело вздохнул, понимая, что придётся вручную нести часть груза, Кай тут же бросился к нему, взвалив на себя сумки с провизией, едва не пошатнувшись под их весом, но упрямо стиснув зубы и стараясь не показывать усталость. Сэм, заметив это, тихо поблагодарил его и предложил помощь, но Кай только покачал головой, показывая, что справится сам.

Когда приходила ночь, Кай всегда был занят чем-то: проверкой снаряжения, сбором накидок и покрывал, чтобы помочь хоббитам, или тихо подбрасывая хворост в угасающий костёр, пока остальные готовились ко сну. Он словно искал любую возможность быть полезным, чтобы никто не мог упрекнуть его в бесполезности. Эта его усердная настойчивость, заметная даже тем, кто поначалу относился к нему скептически, постепенно начала смягчать взгляды Братства.

Арагорн и Гэндальф обменялись несколькими одобрительными взглядами, оценивая рвение юного странника. Даже Гимли, который изначально ворчал громче всех, понемногу стал смягчаться, хотя и продолжал бросать язвительные замечания, особенно если Кай по неосторожности ронял что-то или спотыкался. Но в этих насмешках уже не было той злости, что в начале, а скорее лёгкое раздражение, за которым скрывалось недоумение — как можно быть таким упрямым, не обладая никакими настоящими навыками?

Боромир, напротив, не смягчался так легко. Его взгляд оставался суровым, и он не упускал случая поддеть юношу или указать на его ошибки. Каждый раз, когда Кай предлагал свою помощь, Боромир отпускал резкие комментарии, проверяя его на прочность, ожидая, что тот сдастся и повернёт обратно, признавая, что путь ему не по силам.

Но Кай упрямо выдерживал каждую колкость, каждый взгляд, не отводя глаз и продолжая идти рядом с Братством. Даже после тяжёлых тренировок с Леголасом, когда мышцы ныли, а руки дрожали, он всё равно вставал пораньше, чтобы сделать что-то для группы. Он искренне верил, что каждое маленькое действие — это шаг на пути к его цели. Ему было необходимо доказать себе, что он достоин быть здесь, и ничто не могло сбить его с этого пути.

Дорога к вратам Мории была долгой и изнурительной. Окружающие их горы казались давящими стенами, нависающими над каждым шагом, и темнота сгущалась, становясь почти осязаемой. Братство двигалось молча, каждый шаг отдавался глухим эхом среди скал. Лёгкая тревога витала в воздухе, как будто даже природа чувствовала, что они приближаются к месту, где давно не ступала нога живого существа.

Наконец они вышли к огромным каменным воротам, вырубленным прямо в скале. Их поверхность была тёмной и гладкой, словно отполированный камень, и на ней виднелись древние письмена, слегка подсвечиваемые луной. Гэндальф и Фродо уселись у самой двери, пытаясь разобрать загадку и найти путь внутрь, в то время как остальные разбрелись поблизости.

В стороне от Пиппина и Мерри, которые вовсю кидали камешки в тёмную воду, находился Кай. Он пытался отпустить свою кобылицу и ранее, вот только упрямая лошадь не уходила — теперь же Кай, казалось, старался не обращать на неё внимания, лишь бы животное ушло.

— Не тревожь воду, — прошептал Арагорн, мягко остановив руку Пиппина, прежде чем тот успел запустить ещё один камень. В его голосе слышалась едва уловимая тревога.

Фродо и Гэндальф склонились к письменам на двери, сосредоточенно разглядывая их, тогда как Гимли, полный энтузиазма, рассказывал хоббитам, как скоро они смогут увидеть гостеприимство гномов и чудеса, скрытые в глубинах Мории.

Внезапно по глади озера прокатилась странная волна, тёмная и непрерывная. Кай заметил её первым, и его сердце замерло. Лёгкий холодок пробежал по его спине. Арагорн нахмурился и бросил взгляд на воду, настороженно наблюдая за тем, как волны расходятся по поверхности, будто что-то огромное двигалось под тёмной, спокойной гладью. Боромир, заметив его тревогу, подошёл ближе, пристально всматриваясь в озеро.

Тем временем у ворот раздался радостный голос Фродо:

— Это загадка! «Молви друг и войди». Гэндальф, как будет по-эльфийски «друг»?

Гэндальф с одобрением кивнул, и произнёс слово «Меллон». Как только звук эльфийского слова затих, внезапно каменные врата начали двигаться.

В темноту Мории они шагнули, как в пасть огромного, давно позабытого чудовища. Гэндальф шёл первым, держа перед собой посох, из которого разливалось мягкое, серебристое свечение. Свет выхватывал из мрака древние каменные стены и грубо высеченные колонны, уходящие вверх, как стволы исполинских деревьев, что поддерживают невидимый потолок. За ним шагал Гимли, глаза его блестели от волнения и гордости.

— Скоро, мой друг эльф, — с лёгкой усмешкой пробормотал он Леголасу, — ты насладишься сказочным гостеприимством гномов. Шум костров, отменное пиво, сочное жареное мясо! Это, друг мой, дом моего кузена Балина. А они называют это копями… шахтами!

Но его голос эхом отдался в мертвой тишине, и слова прозвучали в ней жутковато. Никакого шума костров, ни звука шагов или эха дружных песен — лишь холод и пустота.

— Это не шахта, — тихо произнёс Боромир, его голос был пропитан тревогой. — Это склеп.

Гимли осекся. Он медленно огляделся, и его взгляд вдруг застыл в ужасе. Каменные стены были покрыты следами сражений, затвердевшими пятнами крови, а у одной из колонн, словно в насмешку над гномьим искусством, покоился скелет в латах, его кости давно истлели, и только ржавый шлем напоминал о том, что когда-то здесь сражался и погиб гном.

— Нет… Нет! — с отчаянием прошептал Гимли, осознав, куда они попали.

Леголас подошёл к одному из тел и вытащил стрелу, давно пробившую грудь погибшего гнома. Он мгновенно распознал происхождение оружия.

— Гоблины, — пробормотал он, отбросив стрелу, словно она была проклята.

В это мгновение все обнажили оружие. Ножны и кожаные ремни громко щёлкнули, когда Братство приготовилось к возможной атаке. Даже Кай, хоть и дрожащими руками, взялся за меч, но его глаза были полны ужаса — перед ним, в холодном свете Гэндальфа, были мёртвые гномы, сражённые прямо у входа в свои родные залы.

Боромир угрюмо огляделся, взгляд его пронизывал темноту.

— Идём через врата Рохана, — тихо проговорил он, снова глядя в мрак. — Не надо было заходить сюда…

Гэндальф оглянулся на всех, глаза его сверкнули решимостью.

— Прочь отсюда. Уходим! — его голос прорезал тишину, повелевая немедленно покинуть это проклятое место.

Они только успели повернуться в сторону выхода, как внезапно раздался крик Фродо. Его ногу сжала громадная щупальца, вынырнувшая из темноты озера, и резко потянула его назад. Сэм был первым, кто бросился на помощь, выхватив меч и яростно вонзив его в плоть чудовища, разрубив щупальцу. Хоббиты, ошеломлённые и напуганные, пытались оттащить Фродо от воды, но, не успев сделать и шага, увидели, как из озера взметнулось ещё несколько длинных, скользких щупалец.

— Странник! Странник! — закричал Сэм, пытаясь привлечь внимание Арагорна, и размахивал мечом, отпугивая новое щупальце, готовое схватить его друга.

Кай, очнувшись от ошеломления, ринулся к Фродо, пытаясь разрубить одно из щупалец. Лезвие его меча вонзилось в плоть чудовища, и оно издало протяжный стон, но, не разжимая хватки, лишь сильнее дернуло Кая, швырнув его в сторону стены. Меч выпал из его рук, когда он ударился, на мгновение лишившись дыхания. От боли в груди и осознания своего бессилия он только и мог, что беспомощно смотреть, как остальные члены Братства бросились на помощь.

Арагорн и Боромир, вооружённые и хладнокровные, начали методично разрубать щупальца одно за другим. Их удары были точны и сильны, лезвия вонзались в плоть чудовища, разрывая её, отбивая щупальца, что всё пытались схватить их. Леголас метко выпускал стрелы, одна за другой они вонзались в щупальца, ослабляя монстра, создавая хоббитам возможность оттащить Фродо к безопасности.

Кай, с усилием поднявшись, не мог оторвать взгляда от битвы — яростные и мощные удары Арагорна и Боромира, точные выстрелы Леголаса, ловкость и сила, с которой они защищали своих товарищей. Он ощутил, как слабость и боль пронзают его тело, и страх от осознания собственной беспомощности накрыл его. Он даже не пытался ринуться в бой снова, будто отказываясь принимать собственное бессилие перед лицом такой опасности.

Наконец, Боромир с отчаянной решимостью схватил Фродо, оторвав его от цепких щупалец, и крикнул:

— В шахту! В укрытие!

Леголас не прекращал стрельбу, прикрывая их отход, выпуская стрелу за стрелой, пока чудовище вздымало новые щупальца. Арагорн, повернувшись, заметил, что Кай всё ещё сидит у стены, и в последний момент буквально вытолкнул его в открытые ворота, пока группа поспешно укрывалась внутри.

Внезапно чудовище с неистовым рычанием обрушило свои щупальца на ворота, громоздкие каменные стены задрожали, и огромный кусок свода рухнул вниз. Вход в Морию был мгновенно завален обломками, погребённый под грудой камней и пыли. Последний ревущий звук чудовища утих, когда глухой удар камней окончательно перекрыл путь наружу.

На мгновение повисла тишина, нарушаемая только их затруднённым дыханием и отголосками битвы, доносящимися из-за завала. Гэндальф медленно повернулся к группе, его лицо было серьёзным и мрачным, но в глазах мелькнуло что-то твердое, решительное.

— Теперь у нас осталась одна дорога, — подытожил он, слегка ударив посохом о каменный пол. — Только вперёд.

Перед ними лежал тёмный, бесконечный путь в глубины древних шахт, и у каждого из них возникло ощущение, будто за ними сомкнулась невидимая дверь, оставив их наедине с тенями прошлого.

Кай, как бы неосознанно провел, или скорее, провела рукой по бинтам на груди, где был спрятан медальон — её последняя память о матери, её связующая нить с домом, который она оставила. Мысли стали тревожными и тяжелыми. Братство продвигалось всё глубже, и каждый шаг, каждый бой давались с невероятным усилием. Меч, с которым она привыкла сражаться в своей деревне, был намного легче того что она сжимала, этот же хоть и был лучше и смертоноснее, оказался почти неподъёмным в реальной битве. Не только страхи и усталость — каждый взмах требовал от неё неимоверной силы, и каждый удар гасил в ней остатки уверенности. Сохранять свою тайну было так же тяжело, как и держать в руках это оружие, созданное не для неё, а для статного, сильного мужчины, как её отец.

Когда Гэндальф объявил привал и отступил вглубь своих мыслей, Кай ощутила облегчение — хотя бы немного времени, чтобы скрыться от испытующего взгляда Боромира и глухого недовольства Гимли. В этот раз ей не хотелось сидеть рядом с хоббитами и не хотелось идти на тренировку с Леголасом. Она забилась в угол, пытаясь раствориться в полумраке, и подперла подбородок руками, погружённая в мысли о том, что их ждёт дальше.

Мысли унесли её обратно к дому. Если она не вернётся, кто-то расстроится? Возможно, братья и сестра… если они ещё вспоминают о ней, старшей, странной. Отец, быть может, был бы зол. Она нервно посмотрела на свой меч — его меч, тяжёлый и непокорный, как и сам её отец. Не выказав ни звука, она вздохнула, едва ощутимо.

— Твой меч слишком тяжёлый, — раздался рядом низкий голос, вырывая её из мыслей. Она вздрогнула и увидела Боромира, который стоял рядом и смотрел на неё с недовольным выражением.

— Простите? — отозвалась она, подняв голову.

— Твой меч, — повторил он, отрывисто указывая на оружие. — Он не подходит под твой рост и комплекцию, поэтому ты устаёшь, когда наносишь удары.

Его слова подействовали на неё неожиданно болезненно. Отец всегда казался ей воплощением силы, и этот меч был символом его мощи и воли, символом дома и цели, ради которой она здесь. Она хотела быть достойной этого оружия, доказать себе и ему, что сможет справиться, что не подведёт. Но Боромир увидел то, что она тщательно прятала за бравадой и усилием: меч действительно был неподъёмным, неподходящим для неё, как бы она ни пыталась справиться.

Слова Боромира оголили её неуверенность. Это было ощущение, словно кто-то увидел в ней слабость, которую она так старалась скрыть. Но прежде чем она успела ответить, он сказал то, что заставило её нахмуриться.

— Не знаю, у кого ты украл это, но в следующий раз выбирай оружие более подходящее…

Её руки сжались в кулаки, и, почувствовав, как её охватывает раздражение, она резко ответила, едва не допустив роковую оговорку.

— Я не кра… — она чуть было не ляпнула «крала», но вовремя поправилась. — Я не крал этот меч! Это меч моего отца!

Её голос задрожал, но не от страха, а от упрямой решимости. Это было первое воспоминание о семье, о её истоках, которым она дорожила больше, чем чем-либо, и даже Боромир не имел права ставить это под сомнение.

Боромир усмехнулся и присел рядом с Каем, внимательно оглядев его, прежде чем взять меч. Кай раздражённо выдохнула, наблюдая за ним, внутренне смиряясь с тем, что сейчас снова придётся слушать его колкости и укоры. Боромир, словно не замечая её взгляда, взял меч в обе руки и начал крутить его, внимательно изучая клинок.

Словно с врождённой грацией, он проверил баланс, держа оружие за гарду и слегка покачивая, позволяя весу равномерно распределяться. Лезвие сверкнуло в тусклом свете факелов, и в этот момент стало очевидно, что меч не обычный. На клинке виднелась тонкая гравировка — рунные символы Рохана, которые играли на свете холодным серебряным блеском, словно оживали от прикосновения. Гарда представляла собой головы двух лошадей склоненных друг к другу, символизирующим величие и стремительность всадников Рохана. Рукоять, обмотанная кожей, была удобна для сильной, привычной к оружию руки, а навершие завершалось выгравированным конём, изображённым в беге — символ королевства Рохана и его гордости.

— Хорошая сталь, прекрасный баланс, — произнёс он, слегка повернув клинок, любуясь его гладкой поверхностью и искусным орнаментом. Он бросил взгляд на Кая, который буравил его взглядом исподлобья, сжимая губы в недовольной гримасе. Боромир усмехнулся. — В Рохане все служки такие носят?

Кай стиснула зубы, в глубине души возмущённая его пренебрежением.

— Я не говорил, что я служка, — холодно произнесла она, вкладывая в слово «служка» всю свою раздражённость. — Это вы сами сделали этот вывод, милорд. Это меч моего отца.

Боромир наклонил голову, приподняв бровь, в его глазах мелькнул интерес.

— И кто же твой отец, парень?

На миг Кай опустила взгляд, словно этот вопрос пробудил в ней что-то глубокое и болезненное.

— Мой отец… — она замялась, и её голос стал чуть тише. — Воин Рохана… Был им.

Короткая тишина повисла между ними. Кай отвернулась, словно пытаясь спрятать что-то в глубине души, и её рука непроизвольно коснулась меча. Этот клинок был единственной памятью об отце, и каждый раз, когда кто-то прикасался к нему или сомневался в её праве его носить, внутри поднималось нечто, похожее на гнев и отчаяние.

— Прости, я не знал, — тихо произнёс Боромир, его голос прозвучал неожиданно мягко, и это прозвучало совсем не похоже на его обычные резкие и язвительные замечания. Он ещё раз окинул меч внимательным взглядом, но теперь в его глазах было не любопытство, а нечто большее, словно он увидел в этом клинке не просто оружие, а часть истории, значимой и весомой. Секундой позже Боромир осторожно положил меч обратно рядом с Каем, с бережностью, которую она не ожидала увидеть от него.

Этот жест застал её врасплох. Боромир нарушил границу, которую она сама выстроила вокруг своих воспоминаний, своей семьи и прошлого. Его взгляд, лишённый привычной надменности и колкости, казалось, проник куда-то глубже, где скрывались её тайны. Кай почувствовала себя странно уязвимой, как будто её тайна стала чуть более явной. И, возможно, именно это заставило её внезапно заговорить, как будто слова сами по себе сорвались с губ.

— Я знаю, что не выгляжу как рохиррим, — тихо произнесла она, чувствуя, как Боромир внимательно смотрит на неё.

Её внешность действительно сильно отличалась от тех, кто обычно служил Рохану. Вместо светлых волос, характерных для большинства жителей её родины, у Кай были тёмные, глубокого каштанового оттенка, унаследованные от матери. Они мягкими волнами обрамляли её лицо, и даже в полумраке блестели, придавая ей почти загадочный облик. Кожа её была светлой, но не обожжённой солнцем, как у воинов Рохана, чья жизнь проходила под открытым небом. Её черты были тонкими, мягкими и в то же время напряжёнными, как будто она изо всех сил пыталась казаться тем, кем не являлась. В ней не было той грубой силы, которой отличались жители её родины; вместо этого было нечто иное — тихая решимость и упрямая стойкость, скрытые за спокойным, но острым взглядом.

Она знала, что её внешность привлекала внимание, вызывала вопросы и недоверие — ей это приходилось слышать не раз.

— Я привык к недоверию и вопросам, — продолжила она с лёгким упрямством, переводя взгляд на меч. — Этот меч я не крал. Но и разрешение не спрашивал. Хотя моему отцу он уже не нужен… — Кай на миг замялась, ощущая лёгкую боль от собственных слов. — А у братьев есть свои.

Боромир молчал, его взгляд оставался серьёзным, но больше не было той привычной насмешки или пренебрежения. Он кивнул, как бы подтверждая, что услышал её слова, и это неожиданное понимание, казалось, пробудило в Кай странное ощущение облегчения. Она привыкла обороняться, возводить невидимые стены и скрывать правду о себе. А сейчас — пусть и не вся правда, — но часть её истории оказалась обнажена. И Боромир… не осудил её.

Некоторое время они сидели в молчании, которое было тяжёлым, но не враждебным, как будто каждый пытался заглянуть в тени прошлого другого, пытаясь найти там что-то знакомое.

— Знаешь, — медленно произнёс Боромир, словно не решаясь нарушить тишину, — все мы тащим с собой какой-то груз. У каждого из нас есть то, что мы не можем оставить, что бы ни случилось. — Он указал на меч. — Этот клинок — твоя ноша. Ты носишь его так, будто он — часть тебя. И это видно.

Кай взглянула на него с удивлением, она не ожидала такого прозрения от гондорца. Её привычное представление о Боромире — как о грубом воине, заносчивом и язвительном, — неожиданно дрогнуло. В его словах была мудрость, которая в этом мгновении заставила её понять, что он тоже носит свой невидимый груз. Возможно, это то, что делает его таким суровым.

— А что носишь ты? — спросила она, и вопрос прозвучал едва слышно, почти шёпотом, словно она не была уверена, что хочет знать ответ.

На секунду на лице Боромира мелькнуло что-то, похожее на боль. Его взгляд потемнел, словно он вспомнил что-то важное и одновременно болезненное. Он не сразу ответил, и когда заговорил, голос его был глухим и чуть более хриплым, чем обычно.

— Долг перед моим народом, перед нашим городом, — тихо ответил он. — И перед моим отцом. Он ждёт, что я… — он запнулся, подбирая слова. — Что я принесу в Гондор надежду и силу, которых так не хватает. Каждый из нас, кто покинул его стены, возвращается с чем-то или… не возвращается вовсе.

Кай слушала его, и впервые в его словах она услышала то, что не смогла бы понять, не зная, что такое бремя ответственности. Они сидели рядом, и в это мгновение она ощутила странное сродство, связующее их — двух людей с разными судьбами, но схожими мечтами и долгами. Кай неожиданно поняла, что Боромир, со всей своей гордостью и суровостью, тоже борется, как и она.

Она хотела сказать что-то, чтобы продолжить разговор, но не нашла подходящих слов. Тишина повисла между ними, не требующая больше никаких объяснений. Кай едва заметно кивнула, и это молчаливое движение было ответом, её признанием в том, что она поняла его.

Боромир выпрямился, взглянув на неё ещё раз, но теперь его взгляд был мягче, словно он перестал видеть в ней просто бесполезного мальчишку. И хотя он ничего не сказал, этот короткий миг словно что-то изменил в их отношениях.

Тишина глубоких тоннелей Мории была холодной и гнетущей. Братство затаилось, оставаясь на месте, словно боясь потревожить древние своды. Несколько долгих минут прошли в напряжённом молчании, которое растянулось в вечность. Тени плясали в свете факелов, а в воздухе повисла тревога.

Внезапно голос Гэндальфа прорезал тишину:

— О! Нам туда! — заявил он, указывая на один из проходов.

Мэрри мгновенно приободрился:

— Он вспомнил!

— Нет… — Гэндальф усмехнулся и повернулся к хоббиту. — …но оттуда повеяло не слишком затхлым воздухом. Когда сомневаешься, Мериадок, доверяй собственному носу.

Они двинулись вперёд, погружаясь в узкие залы, освещённые едва заметным светом посоха Гэндальфа. Когда коридоры начали расширяться, маг остановился.

— Рискну сделать свет поярче, — произнёс он, и пламя на его посохе разгорелось, озаряя стены и потолки. — Дивитесь… Вот она, великая столица подземного царства гномов.

Свет разлетелся по древним колоннам, уходящим вверх на десятки футов, поддерживающим огромный сводчатый потолок. Кай замерла на месте, не в силах оторвать взгляд от грандиозного вида. Глубокие колоннады, украшенные вырезанными в камне сценами, изображавшими древние подвиги гномов, уходили в бесконечную темноту, где свет Гэндальфа едва мог их коснуться. Стены были гладкими, словно их обтёсывали веками, а пол, испещрённый узорами и гравировками, казался бесконечным.

Для неё, которая привыкла считать Эдорас, с его высокими стенами и резными деревянными постройками, вершиной величия, это было откровением. Она едва могла поверить, что люди, её народ, способны на нечто подобное. Внутри поднялось чувство, одновременно захватывающее дух и вызывающее страх. Это место было полным древних тайн, и красота его была мрачной, опасной.

Рядом раздался восторженный голос Боромира:

— Глаза разбегаются, это точно.

Но захватившее их величие вскоре сменилось чем-то другим, когда они добрались до Зала записей. Здесь, среди пыльных томов, сломанных чернильниц и брошенных пергаментов, был гроб Балина, кузена Гимли. Каменная плита, украшенная рунами, лежала в центре, покрытая пылью и заброшенная, как и весь этот мир. Гимли остановился, его плечи поникли, и он замер, будто борясь с нахлынувшим горем.

Гэндальф тихо подошёл к гробнице, затем осторожно взял в руки обветшавшую книгу, вытаскивая её из костлявых пальцев скелета, и развернул её, читая вслух.

— «Они захватили мост и второй чертог. Мы закрыли ворота… но мы не сможем их удержать. Земля трясётся под ногами. Барабаны… барабаны грохочут в глубине. Нам не выбраться отсюда. Во тьме появилась Тень. Нам не выбраться. Они приближаются».

Эти слова прозвучали в полной тишине, словно их читали из самой глубины тьмы. Лицо Гимли потемнело от горя, его взгляд упал на гробницу, и он, опустив голову, тихо застыл перед памятью своего народа.

Но тут тишину разорвал резкий звук. Кай взвизгнула, едва успев зажать рот рукой, когда сердце у неё ушло в пятки. Но внимание всех обратили не на неё, а на Пиппина, который случайно уронил ведро и скелет в пустой колодец. Звук эхом прокатился по залу, зловещим гулом отдаваясь в древних стенах.

Гэндальф резко обернулся, глаза его сверкнули, и он стукнул посохом Пиппина по плечу.

— Глупый Тук! В другой раз прыгай сам, избавишь нас от своей дурости, — буркнул он, стараясь унять раздражение, но было видно, что его собственные нервы были на пределе.

Они затаили дыхание, прислушиваясь, тишину вскоре прорезал зловещий визг из глубины, а затем раздался глухой стук барабанов, грохочущий с нарастающей мощью. От этого звука по спинам пробежал холод, заставляя Кай невольно сжаться, и все мгновенно обнажили оружие.

Внезапно их окружили орки, злобные, с налитыми кровью глазами, выходящие из-за углов и коридоров, словно проснулись от векового сна. Они были везде, чёрные фигуры мелькали в свете факелов, вооружённые грязными клинками и натянутыми луками. Братство сбилось в круг, защищая друг друга.

— С ними пещерный тролль, — пробормотал Боромир, уклоняясь от стрелы, которая просвистела мимо.

Кай было встала рядом с воинами, пытаясь подготовиться к бою, но Боромир остановил её, твёрдо глядя в глаза.

— Нет, стой сзади.

— Но…

Арагорн быстро бросил ей указание, понимая, что сейчас нужно сохранить боевые силы и сконцентрироваться.

— Охраняй хоббитов, Кай, — приказал он с нажимом. — Сделай так, чтобы они остались в безопасности.

Её сердце забилось сильнее от этой задачи. Она едва сдерживала дрожь, но понимала, что не имеет права подвести. Её взгляд встретился с тревожными глазами Мерри и Пиппина, которые, как и она, с трудом скрывали страх. Кай сжала свой меч и встала перед ними, внутренне готовясь встретить любого, кто осмелится подойти к хоббитам.

Битва разгорелась. Тролль, массивный и чудовищный, пронёсся через зал, круша всё на своём пути. Арагорн и Боромир обрушили на него свои мечи, Леголас выпускал стрелу за стрелой, которые вонзались в плоть орков, но их становилось всё больше. Уродливые конечности тролля метались в воздухе, обрушивая на всех мощные удары. Кай, видя, как её товарищи сражаются, почувствовала одновременно страх и решимость.

Сквозь звуки боя, её задача была ясна — защищать хоббитов. В её руках был всё тот же тяжёлый меч, но в этот миг он казался легче, словно память об отце придавала ей сил.

В её голове эхом прозвучали слова матери, так знакомые и родные, как будто доносившиеся из далёких дней, когда жизнь была проще и мир казался безопаснее. "Ты сильная, ты со всем справишься," — уверял её голос, звучавший так тепло и твёрдо, что Кай почувствовала, как страхи и сомнения на миг отступают. "В твоём имени заключена наша сила, наша связь с землёй Рохана. Твоя кровь древняя, её корни уходят в историю наших предков."

Кай вспомнила, как мать с гордостью говорила о её имени, словно разделяя его на части, как будто в них заключалась суть её характера, её судьбы. Первая часть её имени означала защиту и преданность своему народу, указывая на её долг и силу. Вторая же часть была полна надежды и мира, той самой мягкости, что досталась ей от матери, словно напоминая ей, что сила — это не только умение держать меч, но и способность сохранять верность своим близким и самому себе.

«В тебе течёт наша древняя кровь, — слышала она, — Не смей в себе сомневаться! Ты — наследие тех, кто сражался и побеждал, кто защищал Рохан. Ты сильная, и ты пройдёшь свой путь.»

Кай вырвалась из подземной темноты на дневной свет, и яркие лучи солнца ослепили её. Мир перед глазами расплылся — то ли от резкого света, то ли от слёз, жгущих глаза. Она почти ничего не видела, да ей это и не было нужно: тяжесть утраты и так давила на грудь тяжёлой плитой. В голове всё ещё звучал отчаянный крик Гэндальфа, последний призыв мага, разрывающий сердце и эхом отдающийся в её мыслях. Она задыхалась, и не от беготни и изнурения, которые они пережили на мосту Казад-Дум, где её товарищ пал в борьбе с Балрогом, а от болезненных спазмов, сжимавших горло и душу. Ей не было дела до того, как она выглядит, заметит ли кто-то её слёзы или догадается, что перед ними вовсе не мальчишка. Она стояла, прижимая одну руку к груди, где под одеждой прятался медальон матери, а другой сдавливала горло, словно пытаясь вырвать из себя крик или хоть как-то добыть глоток воздуха.

Вокруг неё товарищи тоже жили эту потерю, каждый по-своему, каждый по-своему скорбя. Арагорн стоял рядом, его взгляд был твёрдым, но полным боли, его дыхание было тяжёлым, словно сама скала давила на его грудь, но он не мог позволить себе упасть. Как лидер, он понимал, что должен направить их, должен продолжить путь, но потеря друга и наставника глубоко поразила его. Он крепко сжал плечо Кая, словно пытаясь понять, держится ли она, и продолжил поднимать остальных, опираясь на свою обязанность как на якорь в этом море боли.

— Леголас, поднимай их, — тихо, но твёрдо сказал Арагорн, хотя его голос, казалось, звучал для Кая откуда-то издалека, едва различимый за завесой горя.

— Дай им немного времени! Будь милосерден! — почти со стоном вырвалось у Боромира, и Кай, посмотрев на него, заметила, как его суровый взгляд был полон той же боли, что и у неё, той же невыносимой тяжести, которая сдавливала его горло. Этот сильный и смелый воин, всегда казавшийся незыблемым, сейчас был подавлен утратой.

Арагорн вздохнул, но понимал, что опасность приближается, и времени действительно нет.

— Когда стемнеет, на этих скалах появятся тучи орков, — ответил он, голос его дрогнул, но оставался уверенным. — Нам нужно добраться до Лориэна. Идём, Боромир. Леголас. Гимли, поднимай их.

Он взял хоббитов за плечи, помогая каждому встать на ноги, вырывая их из боли, словно вытягивая из водных глубин. Сэма он почти поднял за шкирку, крепко держа его, пока тот, дрожа, пытался справиться со своими слезами.

— Вставай, Сэм, — тихо сказал он, его голос был полон грусти, но и мягкости, как будто он пытался защитить их, утешить.

Братство продолжало идти, каждый шаг давался тяжело, словно вместе с ними шла сама тень утраты. Когда они наконец добрались до лесных окраин царства эльфов.

Лес Лотлориэна принял их в свои мягкие, зеленоватые тени, и для каждого из них это было облегчением после давящей тьмы Мории. Воздух казался чистым и прохладным, пахнущим свежими листьями и травами, словно здесь время двигалось медленнее, не затронутое внешними тревогами. Но тягость утраты по-прежнему ощущалась. Даже величественные деревья и мягкие звуки леса не могли унять боль, гнездящуюся в их сердцах.

Кай шла молча, чуть позади остальных, всё ещё прижимая руку к груди, где покоился медальон. Время от времени её глаза поднимались к высоким деревьям, словно она искала в их тихом великолепии ответ, утешение. Но утешения не было. Казалось, даже этот светлый лес чувствует их утрату и печально склоняет свои ветви над ними.

Арагорн выбрал место для привала, и они остановились, с трудом сдерживая усталость и эмоции. Боромир сел у подножия большого дерева, прислонившись к стволу, его взгляд был устремлён в пространство, словно он был где-то далеко. На его лице всё ещё виднелась боль, но он молчал, крепко сжимая рукоять своего меча, словно это единственное, что сейчас держит его в реальности.

Леголас тихо смотрел на лес, его глаза блестели от скорби и светлого спокойствия Лориэна, что-то непроизвольно умиротворяло его, хоть тьма ещё не ушла из его души. Он стоял неподвижно, словно пытаясь впитать свет и силу древних деревьев, наполняющих его покоем. Гимли, напротив, сидел опустив голову, его обычно громкий и твёрдый голос молчал, и Кай заметила, как он мрачно покусывал губы, пытаясь не выдать своих чувств.

Хоббиты собрались тесной группой, казалось, они искали утешение друг в друге. Сэм положил руку на плечо Фродо, его лицо было бледным, но твёрдым. Он понимал, что Фродо сейчас, как и все, нуждается в поддержке, и это дало ему сил. Пиппин и Мэрри сидели рядом, прижавшись друг к другу, их глаза ещё покраснели от слёз, и, казалось, они вот-вот снова заплачут, но сдерживались, крепко сжимая друг другу руки.

Кай опустилась рядом с ними, чувствуя себя такой же маленькой и беспомощной, как эти хоббиты. Она по-прежнему ощущала тяжесть потери, навалившуюся на неё и выжимающую все силы. Медальон под рукой казался последней связью с чем-то тёплым, родным, с тем, что помогало ей не утонуть в этом море отчаяния.

Арагорн подошёл к ним, тихий, но с твёрдым, спокойным взглядом, в котором отражалась непоколебимая сила. Он скользнул взглядом по каждому, словно стараясь передать частицу своей решимости.

— Здесь мы сможем немного отдохнуть, — сказал он, его голос звучал уверенно, почти умиротворяюще, словно свет леса наполнил его силой. — Нам дали отсрочку, и мы должны использовать её, чтобы восстановить свои силы.

Сказав это, он указал на себя первым, добавив, что начнёт дежурство, и кивнул Боромиру, чтобы тот сменил его позже. Боромир молча кивнул, устало прикрыв глаза и прислонившись затылком к дереву, его лицо всё ещё хранило следы глубокой усталости и горя. Они все надеялись, что хоть в этом покое Лориэна им удастся найти передышку.

Кай лежала неподвижно, смотря в темноту и чувствуя, как тишина леса Лотлориэна окутывает её. Она пыталась найти в этом покое утешение, но вместо облегчения ощущала лишь глухую боль, растущую внутри. Медальон, который она сжимала через одежду, как напоминание о матери и доме, больше не приносил прежнего успокоения. Что-то грызло её изнутри, не позволяя забыться сном, отягощая тело и мысли.

Сдерживать себя — быть кем-то другим — было труднее, чем она могла признать даже перед собой. Бинты, туго стягивающие грудь, уже казались частью её, врезаясь в кожу и в эти минуты боль от них стала особенно заметной. Она вспомнила, как впервые их наматывала: ткань стягивала ребра, лишая её возможности дышать свободно, сковывая дыхание, как невидимая цепь. С каждым днём они всё сильнее натирали, оставляя красные полосы, порой даже больно царапая, до крови, и от этого хотелось сорвать их и забыть о притворстве. Каждый вздох был напряжённым, каждая попытка двигаться вызывала раздражение. Но ради сохранения тайны, ради своей цели она терпела, уговаривая себя, что это всего лишь временная жертва.

Сейчас, в этом тихом лесу, эта необходимость казалась особенно ничтожной и абсурдной. Потеря Гэндальфа, тяжесть утраты и усталость делали её притворство бессмысленным, слабым. Она задумалась, стоит ли ей скрывать, кто она на самом деле. Должна ли она продолжать терпеть, сдавливая своё тело, когда её душа едва не рвётся наружу от боли? Она ощутила, как стягивающая ткань становится символом не только её тайны, но и всего того, что она носит в себе — страха, одиночества, тоски по дому и той жизни, которую она оставила позади.

Не выдержав, она осторожно, чтобы не разбудить никого, просунула пальцы под рубашку и достала медальон. Холодный металл прикоснулся к её коже, и она почувствовала как отголосок далёкого тепла, исходящего от родных мест. В этот момент её сердце сжалось, и слёзы, накопившиеся за весь этот путь, вырвались наружу.

— Ты ранен? — раздался рядом голос, и она вздрогнула, поспешно запахивая рубашку и проглатывая ком из слез. Кай мельком взглянула на Боромира, её пальцы судорожно сомкнулись на ткани. В теории их можно было бы объяснить как повязки от раны, но на практике — у неё пересохло в горле, и слова застряли на языке.

Боромир наклонился ближе, взгляд его был серьёзен, но без следов подозрения.

— Ты держишься за грудь всю дорогу, — продолжил он, внимательно разглядывая её. — Если ранен, не скрывай. В этом нет слабости.

Она почувствовала, как напряжение отступает, когда осознала, что он ничего не заметил и просто обеспокоен её поведением. Он не знал ни про бинты, ни про медальон, спрятанный у неё под одеждой. Она тихо выдохнула, но ответ всё ещё казался неясным.

— Всё в порядке… просто… — начала она, но голос её дрогнул. Как объяснить дальше? Внезапно она задумалась: разве воин делится такими вещами? О чём вообще говорят мужчины?

Кай росла среди воинов и пастухов Рохана, и их разговоры были совсем иными, простыми и прямолинейными. Её братья постоянно обсуждали лошадей и боевые тактики, рассказывали о дальних походах, спорили, чей конь сильнее и выносливее, или кто сможет оседлать дикого мустанга. Они делились своими успехами и провалами на турнирах, рассказывали истории о столкновениях с дикими зверями или о тяжёлых ночных дежурствах на границе.

Боромир и Арагорн были совершенно другими. В их словах чувствовался опыт и груз ответственности, а их разговоры касались не только воинских дел, но и политики, долга, будущего. Боромир рассказывал о Гондоре и своём отце с гордостью, и иногда в его голосе проскальзывало сожаление о неудачах. Арагорн, напротив, говорил редко, его слова всегда были обдуманными, а за ним ощущалось скрытое знание и глубокая забота о судьбе всех свободных народов. Гимли и Леголас — их разговоры были наполнены древними легендами и загадочными рассказами о своих народах. Они спорили о подземных чертогах и лесах, о том, кто больше предан своему делу и где истинная красота. Эти разговоры казались Кай далекими от тех, что вели её родные братья, чужими и величественными.

Она нервно прижала медальон, словно ища в этом жесте поддержку, и попыталась подобрать слова, которые объяснили бы её поведение, не раскрывая слишком много.

Кай осторожно села, продолжая сжимать медальон одной рукой и крепко прижимая ворот рубашки другой, чтобы скрыть свои бинты. Боромир, заметив этот жест, едва заметно улыбнулся, видимо принимая медальон за какой-то символический подарок.

— Это твоей невесты? — спросил он с лёгкой усмешкой, пытаясь разрядить атмосферу.

— Мамин, — спокойно ответила Кай, её голос звучал мягче, чем обычно, когда она вспоминала мать.

— Мамин… — эхом повторил он, его улыбка стала серьёзней. — Она ждёт тебя.

— Она умерла, — сказала Кай, и в этих словах, произнесённых ровно, без дрожи, заключалась вся тяжесть, которую она несла в себе.

Боромир шумно выдохнул, опустив взгляд и проведя рукой по волосам, будто эти слова пробудили в нём нечто болезненное и знакомое.

— Прости, друг, я, похоже, второй раз наступаю тебе на больной мозоль, — сказал он, глядя на неё с извиняющейся улыбкой. Его глаза были грустными, но удивительно тёплыми, и Кай ощутила, что за этой улыбкой скрывается что-то большее, словно эта беседа дала ему шанс на мгновение забыть о тяжести их пути.

— Ничего, это было давно, — ответила она, стараясь говорить спокойно. — До того, как тьма пришла на земли Рохана. Она умерла… мирно.

Боромир кивнул.

— Моя тоже… умерла, — сказал он, и его голос стал тише. — Я был ещё ребёнком, а мой брат Фарамир и того младше. — На мгновение он замолчал, словно вернувшись к тем далёким воспоминаниям. — Ты говорил, у тебя есть братья?

— И сестра, — кивнула Кай.

— Старшие?

— Один старший, другой младший. И сестра тоже младшая.

Боромир взглянул на неё, его глаза выражали понимание, которого она не ожидала. Он знал, что такое семья, которая осталась где-то далеко, и знал, что значит нести их воспоминания, даже когда между ними и тобой встала огромная, непреодолимая пропасть.

— Скучаешь, — тихо сказал он, не спрашивая, но утверждая, словно это было очевидно.

Кай сдержанно кивнула, опуская взгляд и поглаживая медальон.

— Очень… но боюсь, это чувство не взаимно.

Эти слова проскользнули с её губ так тихо, что Боромир едва уловил их, но они оставили в воздухе печальный отзвук. Она знала, что её братья и сестра, возможно, почти забыли её, поглощённые своими заботами и войной. Но память о них жила в ней, как тлеющая искра, которую она старалась нести с собой.

Боромир, похоже, понял, что сейчас не стоит углубляться в её раны. Вместо этого он молча передал ей свой бурдюк, предлагая разделить с ним глоток хмельного напитка. Кай, почувствовав себя немного раскованнее рядом с ним, сделала осторожный глоток. Напиток оказался крепким — настолько, что горло сразу обожгло огненной волной, и она закашлялась, склонившись вперёд, чтобы не выдать свою неожиданность.

— Тише, тише, — рассмеялся Боромир, отобрав у неё бурдюк. — А я слышал, что в Рохане устраивают пиры, где эль льётся рекой, а люди напиваются до беспамятства. Неужели врут?

— Не… — прохрипела Кай, чувствуя, как обжигающий напиток ещё колет её горло, но затем снова выпрямилась и усмехнулась. — Нет, не врут. У нас шумные и долгие праздники, и по какой-то причине мои братья часто просыпаются в конюшне. Наверное, там просто ближе до воды.

Боромир засмеялся, представляя себе картину: роханские всадники, славящиеся своей гордостью и воинской доблестью, валяются на соломе в конюшне после долгих пиров. Этот образ был таким неожиданным и весёлым, что даже мрачная тень, окутавшая их всех после потери Гэндальфа, на мгновение стала не такой тяжёлой.

— Видимо, и у вас есть свои ритуалы, — подмигнул он, и в его улыбке была тёплая добродушность, которой так не хватало в последнее время.

Боромир снова сделал глоток из бурдюка, взглянул на Кая, и в его глазах мелькнул лёгкий оттенок шутливого любопытства. Он, казалось, размышлял о чём-то, прежде чем заговорить, будто пытаясь подступиться к чему-то, что обычно оставалось под покровом разговоров о славных битвах и похождениях.

— Значит, и у тебя есть братья, — начал он задумчиво, возвращаясь к их прежней теме. — А что насчёт сестры? С её-то возрастом, наверное, ей уже подыскивают достойного жениха?

Кай вздрогнула, её улыбка стала натянутой. Разговор о женитьбе и невестах был чем-то совершенно чуждым ей, и она не могла вспомнить, чтобы кто-то в Рохане говорил с ней об этом так… небрежно. Она пожала плечами, пытаясь унять странное чувство неловкости.

— Возможно, — ответила она, избегая прямого взгляда. — Но у нас всё не так формально. Понимаешь, Рохан — это земля, где каждый день может быть последним. И люди там живут страстно. Жениться или выходить замуж — это выбор, и он бывает неожиданным. Мои братья, я думаю, скорее сами свяжут свои судьбы, чем позволят кому-то выбрать за них.

Боромир усмехнулся, но взгляд его стал задумчивым.

— Это понятно. В Гондоре, особенно среди тех, кто… — он замолчал на мгновение, подбирая слова, — кто принадлежит к нашему роду, всё иначе. Там это вопрос традиций, наследия. Для моего отца важно, чтобы мы, я и Фарамир, нашли подходящих жён. Думаю, это одна из причин, по которой он так давит на нас обоих. Особенно на меня, как на старшего.

Кай посмотрела на него с интересом, его откровение заставило её увидеть Боромира в новом свете.

— И… тебе уже нашли невесту? — с легкой усмешкой спросила Кай, надеясь отвлечь его от тяжёлых мыслей, но Боромир лишь хмыкнул, и в его взгляде мелькнула тень грусти.

— Нет. Не думаю, что кто-то подходит мне в роли жены, если честно. — Он ненадолго замолчал, будто собираясь с мыслями. — Да и не об этом мне думать сейчас. Я больше про долг и честь. Если и жениться, то разве что ради политики, но… — он вздохнул и отвел взгляд. — Сейчас не то время для политических браков, понимаешь? Наша оборона трещит по швам. Люди голодают, а я… я ничего не могу сделать.

Кай внимательно слушала, заметив, как его обычно твёрдый голос звучал тихо и с горечью. Она молча кивнула, чувствуя, что Боромир переживает за Гондор не только как за крепость, а как за родной дом, который рушится у него на глазах.

— Хотя, — вдруг добавил он, усмехнувшись, словно вспоминая что-то, — меня сватали за одну из ваших знатных дам. Племянницу короля. Эовин Роханскую.

Кай слегка подняла бровь.

— К счастью, всё сорвалось, — продолжил он, глотнув ещё из бурдюка.

— К счастью? — переспросила она с удивлением. — И почему же?

Боромир опустил бурдюк и усмехнулся, посмотрев на неё со смесью иронии и скрытой усталости.

— То, что я слышал, не очень подходит под описание хорошей жены, — с хитрым блеском в глазах ответил он, явно ожидая её реакции.

Кай почувствовала странное, глухое беспокойство и, как бы небрежно, но сдержанно спросила:

— И что же ты слышал?

— Говорили, что она слишком вспыльчива и свободолюбива, чтобы быть послушной женой. Её дух вечно рвётся на волю, — Боромир покачал головой, но в его голосе не было пренебрежения, скорее лёгкое восхищение. — Я думаю, даже стальные оковы её не удержат. К таким людям нужен особый подход, а у меня, видишь ли, хватит хлопот и без дополнительных сложностей.

Кай тихо рассмеялась, но в её смехе прозвучала неискренность. Образ, который описывал Боромир, был ей до боли знаком.

— Я слышал, она отличный воин, — сказала она, стараясь звучать невозмутимо, но мысли её невольно возвращались к этой девушке, к тому чувству родства, которое сейчас казалось почти осязаемым.

Боромир недовольно фыркнул, взгляд его стал холоднее.

— Это ей чести не делает, — ответил он резко. — Женщинам не место на войне. У них иная судьба.

Его слова словно пронзили её, неожиданно напоминая голос её младшего брата, который тоже так считал, хоть и не говорил об этом так уверенно. Кай невольно напряглась.

— Наши женщины издавна воины, — ответила она твёрдо, приподнимая подбородок. — Мы знаем, как обращаться с мечом!

Брови Боромира удивлённо приподнялись, он посмотрел на неё с любопытством и лёгкой насмешкой.

— Мы? — переспросил он, явно заинтригованный её словами. — Мы… это кто? Не знал, что ты лично проверял, как там наши дамы справляются с оружием.

Кай замерла, осознавая, что загнала себя в ловушку. Она поняла, что ответ, который только что сорвался с её губ, был слишком близок к правде, слишком откровенен. На секунду она задержала дыхание, обдумывая, как выкрутиться.

— Мы… рохирримы, — выдавила она с осторожностью, делая вид, что произнесла это со всей уверенной небрежностью.

Боромир слегка прищурился, пристально изучая её лицо, словно пытаясь уловить что-то едва заметное в её словах и выражении. Его взгляд был цепким и внимательным, как у охотника, подмечающего мельчайшие детали в поведении добычи. Кай почувствовала, как напряжение поднялось у неё в груди. Бинты, стягивающие её, вдруг показались особенно тугими, будто пытались сдержать не только её тело, но и всю её тайну, которая могла вырваться наружу в любой момент.

— Значит, рохирримы… — протянул он, словно смакуя это слово, обдумывая его смысл. — Храбрый народ, известный своей преданностью и смелостью. Я всегда восхищался тем, как они защищают свои земли. Даже женщины, выходит?

Кай кивнула, стараясь выглядеть уверенно.

— Да, — сказала она, поднимая подбородок, чтобы скрыть нервозность. — Женщины Рохана привыкли к сражениям. Мы защищаем свои семьи, свою землю, когда это необходимо. Я… слышал, что когда все мужчины в отряде ранены или погибли, женщины сами встают в ряды, чтобы защитить тех, кто им дорог.

Боромир усмехнулся, но его взгляд оставался внимательным, словно он всё ещё пытался разобраться в её словах.

— В Гондоре такое редко встретишь, — задумчиво сказал он, продолжая смотреть на неё. — Там считают, что женщина должна хранить дом, быть тылом. Хотя… думаю, твой меч подходит тебе не больше, чем их бравым защитницам. Тебе нужен более лёгкий клинок, раз уж придётся пройти через Рохан. Храни этот меч как память, но он будет только мешать тебе.

Кай почувствовала, как её губы непроизвольно сжались. Он был прав: меч был тяжёлым, неподходящим для неё, но мысль о том, чтобы заказывать другой в Рохане, пугала её. Ей пришлось бы явиться к кузнецу, где её могли узнать, где любая случайная встреча могла раскрыть её тайну. Она невольно вздрогнула от одной мысли об этом.

Боромир заметил её смущение, но вместо того, чтобы настаивать, снова сменил тему.

— Что-то не так? Мысль о новом оружии не отвлекла тебя от мыслей о доме, да? — Его голос стал мягче, почти дружеским. — Ты ведь хочешь когда-нибудь вернуться в Рохан? Найти кого-то, с кем можно было бы разделить будущее, осесть там…

Кай замерла, его слова заставили её задуматься о том, что когда-то она и вправду мечтала о подобном будущем. Дом, семья, любовь — всё это казалось сейчас далёким, почти невозможным, словно воспоминания из другой жизни. Но в словах Боромира было что-то, что заставило её на мгновение увидеть эту картину, почувствовать тепло очага, ощутить связь с домом. Несмотря на всё, сердце её всё ещё принадлежало Рохану.

— Возможно, — тихо ответила она, отворачиваясь. — Когда-нибудь. Но если бы я выбрал, то не из-за политики… хотя не думаю, что мне это грозит.

Боромир приподнял бровь, в его глазах мелькнул любопытство, в котором появилась новая, настороженная нотка.

— Отчего же? Судя по твоему мечу, ты из богатого рода… если, конечно, не украл его. Прости, но обычно юноши обучены намного лучше: у тебя же больше сноровки в том, чтобы таскать бревна и бегать, чем стоять в боевой стойке. — Он внимательно осмотрел её руки.

— Мозоли… но не от меча. Кто ты?

Кай почувствовала, как её дыхание замерло. Его слова прозвучали, как удар, разорвавший тонкую ткань её притворства. Она стиснула губы, пытаясь придумать ответ, но Боромир продолжал смотреть, ожидая, что она скажет, и его взгляд был неумолимым, проникающим в самую её суть.

Тишина повисла между ними, такая плотная, что казалось, воздух стал неподвижным.

Тепло чадящих факелов заливало просторный холл, мягкий свет которых струился по стенам, украшая их причудливым орнаментом. Стены, некогда ярко раскрашенные, теперь потускнели. Краска растрескались, расшелушилась, словно кожа больного каростой. Сколько гостей повидали эти стены сложно было счесть. Мебель в холле — кресла с бархатной обивкой и круглые столики с резными ножками — выглядела богато, но была поцарапана и потерта, как старый корабль, который слишком долго бороздил штормовые воды.

Холл находился на первом этаже большого здания, одиноко стоящего на пересечении нескольких дорог. Этот дом, когда-то величественный и вызывающий интерес у проезжих, теперь казался полуопустевшем, словно пряча свою былую роскошь от прохожих. Издали это здание можно было бы принять за постоялый двор или небольшую гостиницу, но ни вывесок, ни следов постоянных гостей здесь не было — лишь далекий звук колокольчика, который иногда раздавался где-то в коридорах, и легкий запах благовоний, едва заметно уловимый в воздухе.

Юная девочка лет двенадцати стояла в центре холла, неуверенно сжимая в руках ткань, теребя ее, надеясь, что она сможет ей помочь. Сегодня не был приёмный день — никто из клиентов не переступал порог этого места, и коридоры и залы были почти безмолвны. В этом странном спокойствии было что-то тревожное. В воздухе всё ещё витали разговоры, отголоски их шума, оставленные прошлыми вечерами, когда всё здесь гудело и наполнялось голосами, смехом и запахами благовоний.

Последние дни стали особенно шумными, и застывшие в ожидании, девушки шептались между собой. Они видели, как вокруг меняется мир.

«Война на пороге», — часто говорили они, тревожно глядя друг на друга. — «В прошлый раз было так же».

Но сегодня здесь было пусто. Уходящее эхо затихших разговоров не принесло облегчения девочке, сжимающей платок. В её душе не было ни страха, ни тревоги, ни желания двигаться вперёд — только пустота. Она стояла в нерешительности, глядя на дверь, за которой находилась её мать.

* * *

Обычно в это время она была в деревушке неподалёку, стараясь найти хоть какое-то занятие, которое могло бы принести пару монет. С раннего утра девочка бродила по улицам, порой помогая местным торговцам — кто-то разрешал ей носить тяжёлые корзины с фруктами или складывать товары на прилавках. За это платили мало, но она не жаловалась, зная, что даже крошечная плата могла помочь им с матерью продержаться ещё день-другой.

Девочка никогда не чуралась любой работы: когда удавалось, она подрабатывала в маленькой пекарне, где ей поручали перемалывать муку или убирать золу из печи. Порой она даже занималась грубой мужской работой — рубила дрова для старика, чей дом был почти на краю деревни. Её вид с топором и в грязной одежде вызывал насмешки у соседских мальчишек, но она не обращала на это внимания.

Когда работы не находилось, она пыталась сама продать то, что могла собрать в полях или у дороги — травы, ягоды, порой дикорастущие цветы. Она сплетала маленькие букетики и стояла у края дороги, предлагая их редким проезжающим в надежде, что хоть кто-то купит. Всё это давалось тяжело и порой совсем не приносило денег, но девочка не позволяла себе остановиться или раскиснуть.

Этот небольшой заработок она тщательно хранила и всегда приносила домой, стараясь сделать вид, что не слишком устала, чтобы не тревожить мать. Даже если всё, что удавалось заработать, было несколько медяков, для неё они были драгоценными, потому что означали один лишний день сытого хлеба или чашку горячего чая для матери.

Когда девочка, сияя, протягивала несколько заработанных монет, мать лишь улыбалась и нежно проводила ладонью по её грязным щёчкам, отмахиваясь от денег. В её взгляде, полном нежности, была скрытая боль, которую девочка предпочитала не замечать, как будто от этого мать могла бы чудесным образом выздороветь.

— Ах, моя булочка, — тихо шептала женщина, смахивая со щёк дочери следы копоти и грязи платком, смоченным в прохладной воде. — Смотри, вся перепачкалась! Разве так должна выглядеть благородная дама? На кого ты только похожа! — Её улыбка была нежной, но глаза, тем не менее, выдавали усталость.

— Опять помогала Тордредуимя с роханскими корнями, где "Тор" символизирует гору или природную мощь, а "Дред" связано с трепетом и страхом. В переводе можно трактовать как "Тот, кто вызывает страх" или "Грозный защитник".? — спросила мать, улыбаясь чуть шире, словно воображая, как её дочь трудится в кузнице.

Девочка кивнула, её лицо просияло, и она с детским воодушевлением попыталась рассказать о своих мечтах, выложить наивные, но дорогие сердцу надежды.

— Он хороший. Сказал, что если я буду так работать дальше, то смогу… смогу выковать себе меч, — её голос едва не сорвался, когда она добавила: — И тогда… мы сможем… Ты сможешь…

Она остановилась, не решаясь произнести заветное желание, надеясь, что оно останется в воздухе, что мать поймёт её без слов. Девочка хотела избавить её от всего этого, от её прежней жизни и необходимости идти на унизительные жертвы ради куска хлеба. Ей хотелось видеть её свободной, гордой, без тяжкого бремени прошлого.

Мать тихо улыбнулась, и, хотя её глаза стали чуть печальнее, она крепко обняла дочь, словно желая отгородить её от всех печалей.

— Булочка, — мягко проговорила она, стараясь придать голосу твёрдость, но голос всё равно звучал устало. — Ты же знаешь, я теперь работаю на кухне. Не стоит за меня переживать. Всё это в прошлом.

Она знала, что дочь хочет её вырвать из цепких оков старой жизни, но здоровье её стремительно угасало. Работать на кухне она была вынуждена только потому, что болезнь иссушала её силы, лишая даже возможности принять посетителей. Место на кухне ей оставили из жалости, давая возможность хоть немного заработать, но она никогда бы не открыла дочери всю правду, оберегая её сердце от лишних забот.

* * *

Девочка, всё ещё ощущая тепло материнских рук на своих щеках, стояла в холе вспоминая как кожа матери становилась всё более бледной и холодной. Ей хотелось остаться так навсегда, держась за это хрупкое мгновение, за ощущение, что всё ещё в порядке, что её мать рядом, несмотря на слабость, несмотря на прошлое.

Она бы ещё долго стояла там, погружённая в свои мысли, если бы её не отвлекла тихая поступь и мягкий, но решительный голос:

— Девочка, поднимайся. — Полная пожилая дама с внушительным и строгим видом подошла к ней и внимательно посмотрела на неё, приподняв бровь. — Твоя мать зовёт тебя. Идём.

Это была Леди Фреяимя с древними корнями, связанное с идеями свободы, мира и благородства. В Средиземье оно может трактоваться как "Плодородная хозяйка" — женщина, которая здесь всех держала в строгости, но с которой девушки чувствовали себя в безопасности. Её внешняя строгость лишь прикрывала заботу, которую она всегда проявляла к каждой из них. Даже самые мелкие детали в её взгляде и голосе говорили о внимательности и заботе, словно она, по-своему, старалась быть для них опорой.

— Миледи, — девочка чуть поклонилась, а Фрея кивнула ей в ответ, глаза её смягчились, словно она понимала, что нужно сказать именно сейчас, чтобы поддержать.

— Я понимаю, малышка. Ты сильная девочка, но матери нужно сейчас больше, чем просто присутствие. Идём, не заставляй её ждать, — Леди Фрея положила тёплую ладонь на её плечо и слегка подтолкнула её вперёд, указав дорогу к материнской комнате.

Девочка медленно вошла в полутемную комнату, ощущая, как сердце сжимается от боли и страха перед неизбежным. Её мать лежала на постели, кожа бледная и тонкая, как пергамент, глаза казались ярче в полумраке, а дыхание было хриплым и прерывистым. Она слабо улыбнулась дочери, когда та подошла и присела рядом, бережно взяв её за руку.

— Моя булочка, — прошептала мать, глядя на неё с нежностью. — Я хотела бы оставить тебе нечто важное.

Она дрожащими пальцами потянулась к шкатулке, стоящей у её постели, и достала оттуда медальон, потемневший от времени, но всё ещё сияющий величественной красотой. Он был крупным, с массивным золотым обрамлением, в центре которого была выгравирована тонкая, изящная лошадь, вставшая на дыбы, символизирующая дух свободы. Гравировка была искусно выполнена, каждый её штрих говорил о мастерстве, и медальон казался древним артефактом, хранящим в себе целую историю.

— Этот медальон… — прошептала мать, поднося его к груди дочери. — Его когда-то подарил мне твой отец.

Девочка молча взяла медальон, ощущая, как его холодный металл обжигает её пальцы. Этот предмет связывал её с кем-то, кого она никогда не знала, с частицей её прошлого, о котором она почти ничего не слышала.

— И ещё одно, — продолжила мать, протягивая письмо, сложенное и перевязанное тонкой лентой. — Если захочешь узнать правду… — она указала на письмо, и в её глазах сверкнуло что-то, похожее на надежду.

Девочка кивнула, не в силах произнести ни слова, её голос затихал под гнётом мыслей. Она перевела взгляд на медальон, который лежал у неё на ладони, и сердце замерло от предчувствия, что её ждёт нечто большее, чем жизнь в этом месте.

Мать слабо сжала её руку, пальцы её дрожали, но в них ещё оставалась сила.

— Твоя кровь древняя, — прошептала она, словно бы усиливая слова тёплым, умирающим светом своей души, — её корни уходят в историю наших предков. Не держись за это место… уходи, твой отец… он благородный человек. Он тебя примет. Тебе нужна защита и… надежда на будущее.

— Мама, — едва слышно сказала девочка, и её голос дрогнул.

— В твоём имени… в твоём имени заключена наша сила, наша связь с землёй Рохана, — мать говорила медленно, её дыхание становилось всё слабее, но в словах слышалась уверенность, спокойная сила, которую она передавала дочери, как последний дар.

Девочка опустила голову, не желая смотреть на лицо матери, слишком живое в этот момент, чтобы принять скорый уход. Её глаза затуманились слезами, и она почувствовала, как всё внутри разрывается от боли.

— Я буду с тобой всегда… — прошептала мать, её голос был почти не слышен, но глаза всё ещё сияли мягким светом. Она прижала ладонь к груди дочери, касаясь сердца, но промахнулась и задела медальон. — Я буду с тобой… Эодред…

Это были её последние слова. Рука матери безвольно опустилась, и комната погрузилась в пронзительную тишину, оставив девочку в этом тихом, умирающем мире, наедине с медальоном и письмом, и болью утраты.

Эодред сидела в тишине, чувствуя, как её мир медленно распадается на осколки. Её мать, её единственная опора, её тепло и свет, была теперь лишь холодной оболочкой. Комната, ещё мгновение назад казавшаяся живой и наполненной её теплом, теперь словно погрузилась в ледяную пустоту. В воздухе витала едва уловимая тишина, такая глухая, что казалось, она обволакивает всё вокруг.

Эодред крепко сжимала медальон в одной руке, а письмо, которое мать передала ей в последние минуты, было прижато к груди. Она вцепилась в эти два предмета, словно надеясь, что они смогут вернуть ей утраченное тепло. Но тёплая жизнь, которая была в матери, ушла, и с каждым мгновением реальность снова подступала к ней, пробуждая её к осознанию неизбежного.

За окном едва слышно шептался ветер, играя с занавесками и принося с собой холод, который теперь казался таким чуждым и беспокойным. Она знала, что не может остаться здесь, в этой комнате, захваченной печалью и горем, но страх перед тем, что ждёт её за порогом, был так же силён, как и боль. Этот мир без матери казался ей чужим, нестерпимо пустым.

Внезапно раздался тихий стук, и Леди Фрея осторожно вошла, мягко прикрыв за собой дверь. Её строгий взгляд смягчился, заметив лицо девочки, по которому можно было прочитать всё, что произошло.

— Малышка, — тихо сказала она, её голос был наполнен нежностью, которую она редко позволяла себе проявить. — Твоя мама… теперь она больше не страдает. Она гордилась тобой, и ты знаешь это.

Эодред молча кивнула, стараясь скрыть свою вину за все невыраженные слова, не заданные вовремя вопросы. Эти вопросы, которые теперь потеряли смысл, словно растворились в пустоте, и ей оставалось только держать то, что осталось — письмо и медальон.

Леди Фрея, заметив, как она вцепилась в эти предметы, вздохнула.

— Не нужно тут сидеть. Иди наверх, я всё сделаю сама…

— Нет! — резко ответила Эодред, не желая, чтобы кто-то другой касался тела её матери. — Нет… Я… сама. Это должен делать родственник. Я обмою её. Пожалуйста… выйдите.

Леди Фрея внимательно посмотрела на неё, и в её взгляде мелькнуло понимание. Она, казалось, хотела возразить, но увидела решимость в глазах Эодред и кивнула. Вздохнув, Фрея положила руку на её плечо ещё раз, на этот раз дольше и сильнее, словно стараясь передать ей всю свою поддержку, и, не произнеся больше ни слова, вышла из комнаты, оставив её одну.

Когда Фрея закрыла за собой дверь, тишина снова наполнила комнату, но на этот раз Эодред была готова её принять. Она ещё немного посидела рядом с матерью, словно прощаясь, а затем, наконец, выпрямилась и глубоко вздохнула. Она сунула письмо за пазуху, туда же, где уже лежал медальон, будто желая сохранить эти последние кусочки её жизни и надежды поближе к сердцу.

С трудом поднимаясь, она набрала в кувшин воды и смочила чистую ткань, готовясь к ритуалу, который по обычаю должен был исполнить родственник. Её руки дрожали, но она заставила себя быть спокойной. Сначала она осторожно, с трепетом, сняла с матери старое одеяние, которое за годы стало выцветшим и поношенным, но всё ещё бережно хранилось, и положила его в сторону. Её мать теперь была лишена мирских забот, и, сдерживая слёзы, Эодред смоченной тканью начала осторожно протирать её лицо, стирая следы печали и боли, которую та носила на себе долгие годы.

Она промыла ей руки, медленно и осторожно, сглаживая огрубевшие от работы пальцы. У каждой линии, каждой морщинки на лице и руках матери была своя история, и она почти видела их, прощаясь с каждой деталью, которую так любила. Её сердце сжималось, когда она видела, как исчезают последние следы того, что делало её живой.

Эодред продолжала ритуал, стараясь удерживать дрожь в руках. Её прикосновения были мягкими и осторожными, как будто она боялась потревожить покой матери. Она смочила ткань ещё раз и аккуратно омыла её лоб, стирая все следы усталости и горя, оставленные жизнью. Её движения были неспешными, будто каждый жест позволял ей удержать на миг воспоминания, каждую улыбку и каждое слово, сказанное за все годы. Это прощание, простое, но исполненное любви, было её последним даром.

Когда она закончила обмывание, Эодред принесла простую белую ткань, ту, что хранили для подобных случаев. Стараясь не смотреть на её лицо, она осторожно завернула её в полотно, закрыв всё, кроме лица. Теперь это была не её мать, а тело, хранящее последние отголоски её присутствия.

* * *

Похороны прошли скромно, в тишине, лишь несколько девушек и Леди Фрея простились с её матерью. Эодред не могла плакать, её слёзы высохли, оставив в сердце пустоту, заполненную решимостью. После похорон она вернулась к их комнате, молча собрала свои скромные пожитки и готовилась уйти, унося с собой медальон и письмо. Теперь, когда её мать ушла, это место стало чужим и лишённым смысла, и ей нечего было здесь больше делать.

Когда она уже стояла у двери, в её сторону неожиданно раздался уверенный голос:

— Куда ты? — Леди Фрея стояла чуть позади, скрестив руки на груди и с тревогой глядя на неё.

Эодред вздохнула, пытаясь подобрать слова, которые бы убедили её не останавливать её.

— Малышка, не глупи, — Леди Фрея поджала губы, но в её взгляде светилась забота. — Он не знал тебя все эти годы и…

— Я иду не к отцу, — ответила Эодред, твёрдо глядя в сторону, избегая её взгляда.

— А куда? — Леди Фрея вздохнула, её голос стал более мягким, но с оттенком тревоги. — Тракт небезопасен, одна ты не сможешь…

Эодред невольно сжала ремень, к которому был пристёгнут меч, её взгляд стал чуть упрямее.

— У меня теперь есть меч, — отрезала она, с вызовом взглянув на Леди Фрею.

— Булочка… — вздохнула Фрея, глядя на неё с нежностью, смешанной с беспокойством.

Эодред попыталась улыбнуться, её сердце сжималось от мысли о разлуке с этим домом, с Леди Фреей, которая была для неё чем-то большим, чем просто хозяйкой.

— Не беспокойтесь за меня, — сказала она, стараясь звучать уверенно. — Я…

Леди Фрея подошла ближе, её суровое выражение сменилось на тёплое, и она мягко обняла Эодред, прижимая её к себе.

— Ты сильная девочка, как и твоя мама, — прошептала она, и Эодред не выдержала, ощущая, как тепло этой женщины наполняет её, растапливая холод пустоты. Она обняла её в ответ, уткнувшись в её плечо, и на секунду позволила себе забыться, ощутив покой.

Фрея ещё крепче прижала её, а потом, наконец, отпустила, проведя рукой по её волосам.

— Если когда-нибудь тебе понадобится приют, мои двери всегда будут открыты, — тихо сказала она, с заботой глядя на девочку.

— Миледи, я… — Эодред не знала, что ответить, её голос едва не задрожал и она едва смогла сдержаться чтобы не нахмуриться.

— Не волнуйся, работать заставлять тебя я не буду, — улыбнулась Леди Фрея, и в её взгляде промелькнуло что-то наподобие лёгкой насмешки.

Эодред почувствовала, как горло сжимает боль утраты, но вместе с тем ей стало легче. Она кивнула, с трудом выдавив слова благодарности, и, последний раз взглянув на Леди Фрею, шагнула за порог, унося с собой медальон, письмо и все свои воспоминания.

Братство продолжало свой путь через древний лес Лотлориэна. Деревья, доходившие до самых небес, были покрыты серебристыми листьями, а свет, пробивавшийся сквозь их ветви, напоминал лунное сияние, хотя на самом деле это были лучи дня. Казалось, воздух в этом месте поглощал все звуки, и тишина становилась почти осязаемой. Магия и тайны пронизывали эльфийский лес, и даже хоббиты шли настороженно, понимая, что оказались там, где у каждого дерева, словно, есть глаза.

Они рассчитывали добраться до сторожевых флет эльфов до наступления вечера. Леголас говорил, что там они смогут найти безопасное место для ночлега, хотя никто, кроме него, не знал, как выглядят эти таинственные жилища на деревьях. Путники старались идти быстрее, понимая, что ночь в этом лесу может таить неведомые опасности.

Гимли шагал с серьёзным, почти мрачным видом, то и дело бросая взгляды по сторонам, будто ожидая увидеть нечто пугающее. Подойдя ближе к хоббитам, он заговорил низким голосом, в котором звучала тревога:

— Говорят, здесь живёт великая чародейка, — бормотал он, стараясь сдержать дрожь. — Эльфийская колдунья… страшно могущественная. Стоит только посмотреть на неё — и ты уже в её сетях.

Мерри и Пиппин переглянулись, то ли удивлённые, то ли испуганные, а Сэм выглядел удручённым. Фродо же задумчиво смотрел вперёд, словно уже чувствовал присутствие этой таинственной силы.

В то же время Боромир всё ещё пытался разобраться в своих подозрениях относительно Кая. Он шёл рядом с Арагорном, время от времени откидывал голову, словно подставлял лицо не только мерцающему свету леса, но и собственным тревожным мыслям. Кай шёл чуть впереди, напряжённый не от страха, а будто старался что-то скрыть.

— Арагорн, что-то с этим юнцом не так, — пробормотал Боромир, не поворачивая головы, будто опасался показать свою озабоченность.

Арагорн бросил короткий взгляд в сторону Кая, но лицо его оставалось спокойным, будто разговор не заслуживал особого внимания.

— У каждого есть свои тайны, Боромир, — ответил он ровным голосом. — Не стоит судить поспешно.

— Тайны… — повторил Боромир задумчиво, и в его голосе слышались сомнения, копившиеся с того момента, как они вышли в путь. За десять дней он многое видел в этом странном юноше. Тот то вызывал раздражение своей мягкостью и нерешительностью, то внезапно проявлял отвагу в бою. Манеры Кая говорили о благородном воспитании, но в них сквозила какая-то искусственность, словно заученная. Однако, когда он терял осторожность в минуты опасности или волнения, его движения становились дикими и порывистыми — не воина, а скорее человека, привыкшего полагаться на хитрость и скорость, а не на грубую силу. Этот контраст, да ещё и изящный меч, явно не созданный для простого солдата, всё вместе складывалось в странную картину.

— Он не похож на обычного юнца, — продолжал гондорец, бросая взгляд на Кая. — Я видел, как он держит меч. Это не та хватка, которой учат воинов. И двигается он странно — будто сам боится своего оружия. А потом, когда начинается бой… — Боромир осёкся, вспоминая недавнюю стычку с орками. Там Кай сражался смело и решительно, словно забывая про всякие страхи. — В нём есть то, чего я не могу понять.

Арагорн на миг улыбнулся — мягко, но непреклонно.

— Ты слишком увлёкся мыслями о нём, — проговорил он. — Может, паренёк всего лишь ищет своё место. Обрати внимание, как он помогает хоббитам. Как старается быть полезным. Путь меняет каждого из нас.

— Я не осуждаю его, — возразил Боромир с нахмуренным лицом. — Но не могу не замечать. Он… — Тут он запнулся, словно не мог озвучить собственные мысли. — Он иногда напоминает мне… — Боромир осекся прогоняя «слабые» мысли, недостойные ума Капитана Гондора. Но все же он не мог отрицать, что в юноше было что-то неуловимо знакомое, что-то, что напоминало ему дом. Младшего брата.

Особенно после их беседы у границы леса, когда Кай рассказывал ему о своих братьях. «Я не знаю, почему меня это так злит — потому ли, что он раздражает меня, или потому что я не могу унять тоску по своему Фарамиру.» — подумал он опуская взор.

Арагорн лишь мельком взглянул на Боромира, украдкой вздохнул и отвёл взгляд вглубь Лотлориэна. Сквозь серебристые листья деревьев пробивался рассеянный свет, и в этой зыбкой полутьме мысли самого Арагорна текли куда свободнее, чем на открытом просторе. Он прекрасно понимал, что ранит Боромира и почему тот пытается найти объяснение странностям Кая. Но для следопыта всё уже давно встало на свои места.

«Загадка ли это?» — подумал он, осторожно переступая между корнями могущественного дерева, чей ствол вздымался ввысь, словно сторожевая башня.

Арагорн и сам когда-то не понимал многих тонкостей — пока долгие годы не провёл в Ривенделле, среди мудрых эльфов. Он припомнил, как, будучи совсем юным, часами смотрел на тренировки эльфийки, чьё имя из вежливости и трепета не хотел бы называть сейчас даже мысленно, чтобы не тревожить воспоминания. О её миловидном лице, о том, как мягко ложились тени от листвы на её чёрные волосы, о её сияющих глазах. И о том, как она двигалась, держа меч.

«Стойка… женская. Я узнал эти плавные переходы и манеру поворачивать запястье, основанную на гибкости и скорости, а не грубой силе.».

Он припомнил, как упрямо и гордо тренировалась та эльфийка — элегантная, сильная, ловкая. И в движениях Кая виделось нечто похожее: такая же лёгкость, такая же опасная грация. У Боромира, воспитанного в военном стане Гондора, подобная техника должна была показаться несуразной. Для капитана, привыкшего к рубящим ударам и надёжным защитным стойкам, изящные повороты Кая выглядели бы почти… странно.

Но Арагорн видел дальше. Он замечал и то, как иногда рука Кая будто невольно уходит к ножнам и опирается на рукоять меча точно так, как делают женщины во время отдыха между сериями ударов. Видел и мягкие, едва уловимые повадки, которые не выдавали сразу, но наводили на мысль, что «юноша» вовсе не юноша — по крайней мере, не в обычном понимании этого слова. И дело было не только в манере держать клинок: в жестикуляции, в улыбке, во взгляде — в каждом движении сквозило другое воспитание, чуждое суровым школам людей.

Арагорн бросил последний взгляд на Боромира, что шагал рядом, с каждым шагом погружаясь всё глубже в свои печали и тревоги. Следопыт понимал, что гондорцу сейчас нелегко: тревога за родину, тяжесть опасной миссии, а тут ещё и этот Кай… чужой, порой раздражающий, а вместе с тем до странности вызывающий неясное чувство родства.

* * *

Тем временем Эодред шла рядом с Леголасом. Держаться ближе к эльфу казалось ей самым естественным выбором — его спокойствие будто подавляло тревожный шёпот леса, который эхом отзывался в её мыслях. Но даже в присутствии эльфа сердце девушки сжималось от странного предчувствия. Каждый шаг в этом лесу был как будто шагом вглубь чужой, живой души.

— Ты боишься Лотлориэна? — спросил Леголас, не поворачивая головы. Его голос был мягким, но в нем звучало тихое любопытство.

Эодред замялась, чувствуя, что слова застревают в горле, как колючки. Наконец, она тихо ответила:

— Я… не знаю. Этот лес… он слишком… — Она искала подходящее слово, глядя на серебристые листья, колышущиеся от невидимого ветра. — …он слишком живой. Как будто он смотрит на нас. На меня.

Леголас слегка повернул голову, и его профиль с тонкими чертами лица напомнил ей о тех грациозных статуях, что иногда видела в сказаниях о былых временах.

— Не бойся, друг мой, — произнес он с легкой улыбкой. — Леди Галадриэль следит за этим лесом. Её сила — как свет звёзд: она проникает повсюду, но никогда не ослепляет. Она видит то, что скрыто, но не осуждает.

Его голос стал тише, и он продолжил, словно рассказывая легенду:

— Галадриэль — последняя из великих владык древнего мира. Она сильнее, чем ты можешь представить, но её сила — не в оружии или власти. Она — сама мудрость, сама природа. Она говорит с деревьями, с водой, с землёй. И каждое существо, вошедшее в её владения, чувствует на себе её взгляд. Но этот взгляд не для того, чтобы тебя судить, — он для того, чтобы понять. Даже мы, эльфы почитаем её как высшую из нас, ибо её свет — это свет самой Эндор, земли, где мы живём.

Эодред молчала, обдумывая его слова. Она хотела бы поверить, но что-то внутри продолжало шептать ей о том, что её секреты, её ложь и её выборы — всё это словно записано невидимыми чернилами, которые здесь могут стать видимыми.

— Просто гномы и эльфы с незапамятных времён не находили общего языка, — внезапно заговорил Леголас, кивая в сторону Гимли, который всё ещё хмурился, озираясь на каждую тень. — Гномы считают, что мы презираем их за любовь к камням и золоту, а эльфы думают, что гномы забыли о красоте природы. Но я надеюсь, что когда-нибудь эти старые распри забудутся.

Эодред поймала себя на том, что улыбается. Леголас говорил так спокойно, будто весь мир был ему близким и понятным. Её взгляд скользнул к Гимли, который мрачно пробормотал что-то себе под нос, и она едва удержалась от того, чтобы не рассмеяться.

— А ты? — спросила она, внезапно почувствовав необходимость продолжить разговор. — Ты не считаешь его врагом?

— Врагом? Нет, — мягко ответил Леголас, покачав головой. — Гимли горяч, но его сердце чисто. Я знаю это. И чем больше времени мы проводим вместе, тем больше я убеждаюсь, что за его бравадой скрывается верность и честь, которые я уважаю.

Эодред снова замолчала. Она вдруг почувствовала, что рядом с Леголасом её тревоги начинают растворяться, как утренний туман под лучами солнца. И всё же, мысль о Галадриэли и её всевидящем взгляде заставляла её сердце замирать.

— Значит, она увидит всё? — наконец спросила Эодред почти шёпотом, больше себя, чем Леголаса.

Эльф кивнул, не глядя на неё.

— Да. Но это не значит, что она отвернётся.

Эодред не успела осмыслить слова эльфа, не успела подумать, видел ли он её тайну, не успела усомниться, как в её нос буквально уткнулся натянутый лук с серебряной стрелой. Древко лука держал эльф в сверкающих доспехах, которые, казалось, были выточены из самого света звёзд. Его черты были резкими и безупречно правильными, словно высеченными из мрамора. На его лице застыло выражение надменной настороженности, глаза, цвета северного неба были пронизывающими, будто он видел её насквозь.

В одно мгновение они оказались окружены. Тихие, словно тени, эльфы появились со всех сторон, словно материализовались из самого леса. Луки были направлены на каждого из них, а изящные клинки, прикрытые декоративными ножнами, мерцали из-за спин воинов. Леголас, хоть и выглядел спокойным, шагнул чуть вперёд, прикрывая собой ближайших хоббитов. Но это не помогло: серебряные наконечники стрел не дрогнули, указывая на каждого члена Братства.

— Гном так громко пыхтит, что его можно и в темноте подстрелить, — раздался мелодичный голос позади неё. Эодред медленно повернула голову и увидела ещё одного эльфа.

Он двигался грациозно, словно сам воздух расступался перед ним. Халдир, так звали командира эльфов, шагнул вперёд, и Эодред поймала себя на том, что невольно сравнивает его с теми эльфами, которых видела в Ривенделле. Он был совершенно другим: его черты лица были острее, взгляд — холоднее, будто он привык видеть мир только через призму своей миссии. Если эльфы Ривенделла излучали тепло и мудрость, то Халдир выглядел строгим и непоколебимым. Его броня блестела серебром, а каждый жест был полон власти.

— Друг мой, — услышала Эодред рядом голос Арагорна. Она обернулась и увидела, как странник медленно поднимает руки вверх, подходя к Халдиру. Его шаги были уверенными, но осторожными, словно он пытался не потревожить невидимые струны напряжения, что держали их в кольце натянутых луков.

Рука Боромира замерла на эфесе меча, но не касалась рукояти — он, хоть и с трудом, но сдерживал себя. А вот Гимли, напротив, вцепился в свою секиру так крепко, что пальцы его побелели. Казалось, он был готов броситься на стражей, не дожидаясь приказа. Эодред даже не потянулась к мечу. Она знала, что те, кто держит оружие с такой непринуждённой уверенностью, уже рассчитали каждый возможный исход — и любая попытка противостоять им будет не только безрезультатной, но и губительной. Опыт подсказывал ей бежать, а вот разум требовал сохранять спокойствие. И всё же, её рука невольно дрогнула, когда один из эльфийских воинов шагнул ближе, его серебряные доспехи тихо звякнули в напряжённой тишине.

Арагорн заговорил на эльфийском, его голос был спокоен и уверен. Эодред не понимала слов, но чувствовала, как напряжение в воздухе постепенно ослабевает. Она видела, как Халдир внимательно смотрит на следопыта, затем коротко кивает и жестом приказывает своим людям опустить оружие. Луки медленно опустились, стрелы вернулись в колчаны.

— Гному придётся идти с завязанными глазами, — сухо произнёс Халдир, его голос был твёрдым, как сталь. — Эльфы Лотлориэна не доверяют гномам и не позволяют им видеть пути, ведущие к нашим обителям.

Гимли побагровел от ярости и сделал шаг вперёд, сжимая секиру так, будто она могла донести его гнев лучше всяких слов.

— Ни за что! — прорычал он, его голос был громче, чем того требовало место, и каждый слог будто отдавался эхом в деревьях. — Я, сын Глоина, не позволю, чтобы меня вели, как слепца, словно я какой-то пленник!

— Это несправедливо, — холодно заметил Леголас. Его взгляд был прикован к Халдиру, и в нём светилась явная обида. — Гимли — часть нашего Братства. Мы не можем позволить, чтобы с ним так обращались.

— Тогда пусть все мы пойдём с завязанными глазами, — спокойно предложил Арагорн. Его голос звучал дипломатично, но твёрдо. — Это снимет подозрения ваших воинов и сохранит честь нашего друга.

Эодред едва сдержала удивление, видя, как этот простой, но уместный компромисс вызвал у эльфийского командира лёгкую тень уважения. Халдир, хоть и медлил, всё же кивнул.

— Пусть будет так, — согласился он, и в его голосе на мгновение мелькнуло что-то похожее на одобрение.

Эодред молча стояла, когда к ней подошёл один из эльфов. Его движения были плавными, почти невидимыми, но в руках он держал тонкую полоску ткани, белую, как свет луны, переливающуюся в серебре. Сердце девушки забилось быстрее. Она знала, что сейчас ей завяжут глаза, и это знание внезапно накрыло её волной тревоги. В такие моменты сознание словно отказывалось помнить, что всё это часть пути, часть их задачи. Вместо этого её мысли возвращались к воспоминаниям, когда ей уже приходилось сталкиваться с чужими приказами, со стражей, с угрозой.

Когда ткань коснулась её лица, она сжалась, но не отпрянула. Её дыхание участилось, и она почувствовала, как пальцы эльфа аккуратно завязывают узел на затылке. Свет пропал, оставив только тьму. Это было неправильно, неестественно. Даже в самых мрачных лесах Рохана глаза привыкали к теням. Но сейчас она ничего не видела. Ничего.

Она слышала приглушённые звуки вокруг: тихую речь эльфов, шелест листьев и шаги своих спутников. Страх, знакомый и неприятный, вновь подкрался к ней, и она инстинктивно сделала шаг назад, чтобы обрести хоть какую-то опору. Но вместо того, чтобы встретить пустоту, она натолкнулась на что-то тёплое и твёрдое. Вернее, на кого-то.

— Тише, — раздался низкий, уверенный голос позади. Это был Боромир. — Не говори, что ты ещё и темноты боишься.

Эодред удивлённо улыбнулась. Его слова, хоть и с явной насмешкой, прозвучали мягче, чем обычно. Она невольно вспомнила своего младшего брата — вспыльчивого, но благородного юношу, который всегда старался её защитить, хоть они и не были особенно близки. Он так же подначивал её, когда она чего-то боялась или у неё что-то не получалось, словно пытаясь своей насмешливой заботой сократить ту дистанцию, что выросла между ними за годы раздельных тренировок и разных обязанностей. Это был его способ сказать: «Я рядом. Не бойся».

— Нет, не боюсь, — ответила она тихо, чуть приподняв подбородок. — А ты?

— Нет, — сказал он почти небрежно, но через секунду добавил с горькой усмешкой: — К сожалению, она слишком близко к моему городу.

Мордор. Эодред молча слушала, чувствуя, как эти слова повисли между ними. Шутливый тон едва скрывал боль и горечь, что прозвучали в его голосе. Она замерла, чувствуя эту тяжесть, но сказать ничего не успела. Боромир неуверенно протянул руку в темноте, пытаясь определить, где она находится. Его пальцы неловко коснулись её плеч. Этот жест был неожиданным, но его тепло, казалось, проникало сквозь ткань плаща, заполняя её странным чувством спокойствия. Его рука ненадолго задержалась, а затем слегка сжала плечо — сильнее, чем следовало, но достаточно, чтобы дать понять, что она не одна.

— Вот ты где, — сказал он чуть громче, и в его голосе прозвучала нотка упрямой заботы. — Иди вперёд, а то я о тебя споткнусь.

Эодред едва заметно улыбнулась. Даже в этой полной тьме, окружённая недоверием эльфов и собственными страхами, она вдруг почувствовала, что не одна. Этот краткий, почти неуловимый момент поддержки оставил в её сердце слабое, но тёплое воспоминание. Она двинулась вперёд, следуя за мягким шелестом шагов своих спутников, чувствуя за спиной надёжное присутствие Боромира.

Они стояли перед ней — Леди Галадриэль, владычицей Лотлориэна. Её присутствие заполняло пространство вокруг, словно сама природа стала её частью. Высокая, с изящной осанкой, она выглядела почти нереально. Её длинные светлые волосы спадали мягкими волнами, словно отражая мерцающий свет, что окружал её фигуру. Глаза, глубокие, как звёздное небо, смотрели на каждого из них, и казалось, что она видит больше, чем можно выразить словами. Платье, сотканное из тончайшей ткани, переливалось серебром и светом, напоминая о магии и вечности её народа.

Вокруг простирались бесконечные ряды деревьев, соединённых мостами и лестницами, их стволы сияли мягким золотым светом, а высоко в кронах виднелись флеты — жилища эльфов. Лотлориэн напоминал мир, где время утратило своё значение, где ночь и день сливались в единый поток света и тишины.

Эодред не могла отвести глаз от Галадриэль. Казалось, её голос звучал прямо внутри головы, мягкий, проникающий в самую душу. «Ты многое скрываешь» — будто прошептал он, хотя её губы не шевельнулись. Девушка вздрогнула, но не смогла определить, был ли это настоящий голос или лишь отголосок её собственных мыслей. Она заметила, как Галадриэль смотрит на каждого из них, и видела, как её взгляд меняет их.

Арагорн стоял с опущенной головой, будто признавая её величие. Его лицо выражало спокойствие, но в этом спокойствии было что-то почти болезненное, словно он вспоминал что-то слишком важное и личное. Хоббиты, прижавшись друг к другу, выглядели как детёныши, ищущие защиты под крылом матери. Их глаза расширились от смеси благоговения и страха, но тепло, что исходило от Леди, будто успокаивало их.

Даже Гимли, обычно вспыльчивый и громкий, стоял молча, опустив взгляд. Его секира безвольно висела в руке, а пальцы, обычно сжимавшие оружие с уверенностью, теперь слегка дрожали, будто от тяжести этого момента. Он казался маленьким, не физически, но душой, словно только сейчас осознал, насколько древним и могущественным является эльфийский народ.

И наконец, её взгляд упал на Боромира. Эодред заметила, как губы гондорца подрагивают, как он делает короткие, неровные вдохи, стараясь не выдать себя. Его лицо было полно противоречий: гордость, боль, желание, отчаяние. Слёзы грозили вот-вот вырваться из глаз, но он упрямо сжимал челюсти, удерживая себя на краю. Она узнала этот взгляд — видела его прежде, у старшего брата.

Тогда её брат, сильный и надёжный, не выдержал. Эодред случайно застала его в конюшне, где он сидел рядом со своим конём, обхватив голову руками. Его губы подрагивали точно так же, как сейчас у Боромира, а в глазах стояла пелена — пустота, полная боли. Он взвозил на свои плечи слишком тяжёлый груз, когда их отец "заболел". Брат был опорой для всех, но в тот момент он сломался, пусть ненадолго.

Сейчас Боромир выглядел так же, и она поняла, что и он несёт груз, который кажется непосильным. Она хотела что-то сказать, но слова застряли у неё в горле.

Леди Галадриэль, казалось, замечала всё, что происходит в их сердцах. Её голос, наконец, раздался вслух — мягкий, но наполненный мощью.

— Каждый из вас пришёл сюда со своим страхом, своей болью и своей надеждой. Лотлориэн видит всё. Но помните, что свет не осуждает. Он лишь показывает то, что вы скрываете от самих себя.

Её слова эхом разнеслись в воздухе, будто само пространство вторило её речи. Эодред почувствовала, как её руки дрогнули. Галадриэль видела её тайну, это было очевидно. Но, к её удивлению, вместо осуждения в глазах эльфийской владычицы она заметила что-то иное — понимание и принятие.

Эодред отвела взгляд, чувствуя, как её страх отступает перед этим странным, почти материнским теплом, что исходило от Галадриэль. Но в то же время сердце болело за Боромира, который стоял, борясь со своими демонами. Ей хотелось подойти к нему, сказать то же, что когда-то сказала своему брату: «Ты не один». Но она знала, что сейчас это будет неуместно.

Галадриэль подошла ближе, её платье, переливающееся, как вода, скользило по ступеням. Она протянула руку, и каждый в этот момент ощутил что-то своё. Боромир, казалось, застыл, когда её свет коснулся его души. Его лицо исказилось, но он выдержал взгляд владычицы, хотя и стоило ему невероятных усилий.

— Ступайте с миром, — сказала Леди наконец, и её голос был мягким, но окончательным, как звук замыкающейся двери. — Пусть свет звёзд освещает ваш путь.

И, словно по сигналу, воздух в лесу стал легче, напряжение спало. Но Эодред знала: в сердце каждого из них эта встреча оставила след, который они понесут с собой до самого конца пути.

Где-то в отдалении послышался шорох листьев, принесённый лёгким ветром, и тихое пение эльфов, доносящееся из глубины леса. Этот момент казался застывшим во времени, словно сам Лотлориэн не хотел отпускать их, храня в своих объятиях ещё немного дольше. В воздухе всё ещё витало эхо слов Галадриэль, наполняя каждого своей особой мудростью.

— Идём, — раздался мягкий голос Леголаса, прерывая тишину, в которой каждый из них осознавал своё место в этом древнем мире.

Эодред подняла глаза и посмотрела на эльфа. Его взгляд стал глубже, движения — мягче, будто сама её мудрость и сила проникли в его душу. Он стоял чуть впереди, словно проводник, готовый показать путь.

Эодред медленно двинулась следом за ним. Его уверенность вела её, словно свет маяка, но когда она обернулась, внутри неё зазвучал голос — не извне, а в самом сердце, подобно эху. Это была Леди Галадриэль.

«Не бойся быть собой, дитя. Твои страхи — лишь тень от света. Ты ищешь путь, но уже давно стоишь на нём. Эодред.»

Эодред замерла на месте. Она обернулась, пытаясь понять — был ли это настоящий голос или игра воображения. Галадриэль стояла в центре, окружённая мягким сиянием, и её взгляд, несмотря на расстояние, был устремлён прямо на Эодред. В этот момент все страхи и сомнения девушки всплыли наружу. Ей казалось, что лес шепчет её тайну, что сама земля видит её ложь. Но Галадриэль ничего не сказала. Она задержалась на мгновение, не в силах оторвать взгляда от Леди, а затем услышала, как Леголас мягко повторил:

— Идём.

Эодред глубоко вдохнула и повернулась обратно к принцу Лихолесья. Но голос Леди продолжал звучать в её мыслях, словно напоминание, что теперь она не сможет просто спрятаться за своим страхом. Каждый шаг вперёд был шагом навстречу свету, который всё видит.

* * *

Этой ночью сон не пришёл к Эодред, как бы она ни старалась. В тишине лагеря звучали печальные голоса эльфов, поющие древние песни о Гэндальфе, зовущем его то Митрандиром, то Олорином. Слова текли, как мерцающая река, наполненная светом и тоской. Где-то среди певцов был и Леголас — его голос, казалось, сливался с самим лесом, обволакивая всё вокруг мягкой, но непреодолимой грустью. Хоббиты, сидя у костра, пытались сложить строки на Общем наречии, но вскоре замолкли, чувствуя, что их слова не могут сравниться с древней гармонией эльфийской речи.

Но Эодред была глуха к этой песне. Она слышала другой голос — не физический, но внутренний, отзвучавший в её сознании после встречи с Галадриэль. Это был тихий, зовущий шёпот, как лёгкий ветер, касающийся души. Его источник оставался неясным, но он пробуждал в ней что-то давнее, почти забытое. Видения и обрывки воспоминаний мелькали перед её мысленным взором: роханские равнины, лица из прошлого, голос отца, полный тяжести и силы, королевский зал Медусельда с золотым троном… и образ самой Галадриэль, её глаза, проникающие в самое сердце.

Эодред лежала на жёсткой подстилке, глядя на звёзды сквозь трепещущие ветви деревьев. Ночной воздух казался слишком холодным, как будто нес с собой некую истину, от которой невозможно убежать. Она перевернулась на бок, пытаясь заглушить мысли, но голос в её голове, спокойный, но настойчивый, звучал вновь и вновь, напоминая: «Ты должна сделать выбор». Какой — она не знала.

Ближе к рассвету, не выдержав, Эодред тихо встала, стараясь не разбудить остальных, и направилась прочь от лагеря. Она не знала, куда идёт, но ноги сами вели её вперёд, прочь от эльфийских песен и от взгляда Галадриэль, который до сих пор чувствовался у неё на коже. Пройдя через несколько серебристых деревьев, она вдруг остановилась, чувствуя, как в горле подкатывает комок. Слёзы, которые она так долго сдерживала, неожиданно хлынули, и она прижалась к стволу дерева, обхватив его руками, словно ища опоры.

Эодред плакала молча, но рыдания сотрясали её плечи. Это был выплеск всего: страха, сомнений, воспоминаний о доме, чувства вины за ложь и осознания, что тайны всё равно догонят её, куда бы она ни бежала. Она не заметила, как из тени деревьев вышел Леголас.

Эльф двигался тихо, как всегда, и остановился, увидев её в слезах. На его лице не было осуждения или удивления — лишь спокойная задумчивость. Он постоял несколько мгновений, а затем, не выдавая своих шагов, подошёл ближе.

— Ты далеко ушёл от лагеря, — мягко произнёс он. Его голос был почти шёпотом, но в нём звучала поддержка.

Эодред резко обернулась, стараясь вытереть лицо рукавом, но Леголас уже всё видел. Она отвернулась, чувствуя, как сердце колотится быстрее, чем хотелось бы.

— Я… просто хотел побыть один, — сказала она хриплым голосом, стараясь, чтобы он звучал твёрдо.

Леголас не отвечал. Он остановился на небольшом расстоянии, но так, чтобы она видела его присутствие. Его взгляд был спокойным, но глубоким, как озеро, способное отражать больше, чем хотелось бы.

— Иногда лучше не пытаться скрывать слёзы, — сказал он спустя мгновение. — Лотлориэн видит нас такими, какие мы есть. Здесь нельзя спрятаться ни от леса, ни от самого себя.

Эодред попыталась что-то ответить, но её голос оборвался. Она чувствовала, что он видит больше, чем хотел показать. Его взгляд был слишком мягким, слишком понимающим, и в нём мелькнуло что-то такое, что говорило ей: он знает. Но Леголас не сделал ни одного жеста, ни одного намёка, который бы выдал его знание. Он продолжал играть её игру, будто ничего не изменилось.

— Я просто устал, — наконец сказала она, отворачиваясь.

— Ты несёшь больше, чем кажется, — тихо ответил Леголас, но не стал задавать вопросов. Вместо этого он шагнул ближе и, к её удивлению, осторожно коснулся её плеча. Этот жест был почти невесомым, но она почувствовала в нём поддержку, словно он передавал ей частичку своей уверенности.

— Возвращайся, — мягко сказал Леголас. — Утро скоро, а впереди нас ждёт тяжёлый путь. Нужно отдохнуть.

Эодред кивнула, но слова, которые она собиралась сказать, застряли в горле. Её взгляд скользнул вниз, на серебристую землю Лориэна, но перед глазами вставали образы совсем иные: дом, равнины Рохана, её семья. Мысли путались, становились всё тяжелее, пока не казалось, что сердце вот-вот разорвётся от их веса.

— Я… не думаю, что смогу… — тихо прошептала она. Её голос прозвучал хрипло, будто каждое слово обжигало изнутри.

Она закрыла глаза, и на мгновение перед её мысленным взором вновь вспыхнули образы прошлого. Когда она покидала Рохан, в сердце было столько надежды, столько решимости! Она хотела доказать, что способна быть полезной, что может бороться наравне с мужчинами, что её место — не только среди женской половины Медусельда. Но теперь, когда Мория оставила незаживающую рану в их сердцах, а свет Гэндальфа угас, она не могла понять, зачем она здесь.

Она опустила руки, чувствуя, как её горло сжимается.

— Боромир прав… — произнесла она, не поднимая глаз. — Я обуза для всех вас.

Её слова прозвучали резко, как удар молота, и повисли в воздухе. Тишина была гнетущей, и Эодред ощутила, как сердце заколотилось ещё сильнее. Но Леголас не ответил сразу. Он стоял неподвижно, и в этой паузе Эодред услышала лишь его лёгкий вдох. Она приготовилась услышать осуждение, но вместо этого последовал спокойный, ровный голос.

— Ты так думаешь? — спросил он мягко, без укора. Только мягкий интерес, словно он хотел, чтобы она сама подумала над этим.

Эодред кивнула, хотя её дыхание стало прерывистым. Она ожидала всего, только не этого.

— Ты ошибаешься, — произнёс он, шагнув ближе. — Ты видишь только свои слабости и забываешь о том, что уже сделал.

Леголас на мгновение замолчал, будто собирая мысли. Его взгляд был спокойным, но проницательным.

— Я видел, как ты шел за нами после Карадраса. — Его голос стал чуть ниже, мягче. — Помню, как ты взял меч, который был слишком тяжёл для тебя, но всё равно продолжал тренироваться. Ты не отступил, даже когда твои руки дрожали от усталости, а в глазах стояло сомнение. Ты тренировался упорно, без жалоб. И в Мории, когда меч оказался в твоих руках, ты сражался. Пусть не так, как Арагорн или Боромир, но ты стоял рядом с нами. Это важно.

— Меч только мешает, — усмехнулась она, опуская голову. — Я не привы… — Она осеклась, чуть не выдав себя. — Не привык с ним обращаться.

Леголас прищурился, заметив её замешательство, но не подал виду.

— А с чем привык?

Эодред замерла. Ей было странно и трудно признаться, но ещё труднее было придумать ложь.

— С… пращой, — наконец вымолвила она, замявшись. — Это такое…

— Я знаю, что это такое, — кивнул Леголас, его взгляд стал немного теплее. — В Лихолесье молодые эльфы учатся владеть пращой, прежде чем взять в руки лук. Это оружие требует точности, терпения и сильной руки.

Эодред удивлённо взглянула на него, поражённая тем, что он не только знал о её умении, но и, кажется, уважал его. Её губы дрогнули, словно она хотела что-то сказать, но вместо этого лишь пожала плечами.

— Это объясняет многое, — сказал он тихо, будто больше себе, чем ей. — Я видел, как ты следишь за целью, выбираешь момент для удара. Ты думаешь, прежде чем действовать, и это редкое качество.

Эодред покачала головой, горько улыбаясь.

— Но разве это помогает сейчас? Орки не остановятся, если я кину в них камень, — горько усмехнулась Эодред, отворачиваясь.

Леголас посмотрел на неё внимательно, как будто изучая её слова, но не стал спорить. Вместо этого он выдержал короткую паузу, прежде чем мягко сказать:

— Мы не выбираем, чем сражаемся. Главное — то, что мы готовы это сделать.

Эти слова прозвучали с неожиданной силой, заставив Эодред замереть. Она опустила голову, чувствуя, как тепло его голоса эхом разливается в груди, наполняя её странным покоем. Это было не просто утешение — в его словах была правда, которой она до сих пор боялась поверить.

— Возвращайся, — повторил он. — Отдохни. Завтра будет новый день, и у нас ещё будет время отточить твои навыки.

Он сделал паузу, будто что-то обдумывая, а затем добавил с лёгкой улыбкой:

— Если ты так искусен с пращой, почему бы не попробовать дальний бой? Где, как не в царстве эльфов, учиться этому искусству? Скажи, тебя когда-нибудь обучали стрельбе из лука?

Эодред поджала губы и покачала головой.

— Нет, — призналась она после короткого молчания. — Лук… не был моим оружием.

Леголас кивнул, его глаза блеснули интересом.

— Тогда это будет новым началом, — сказал он, и в его голосе звучала уверенность, способная передаться даже самому неуверенному ученику. — Лук требует терпения, как и праща. Но он даст тебе больше силы. А пока… отдыхай. Утро принесёт новые вызовы.

Эодред кивнула, чувствуя, что спорить бессмысленно. Она развернулась, сделала несколько шагов, но остановилась. Не оборачиваясь, она тихо произнесла:

— Спасибо, Леголас.

Ответа не последовало, но она знала, что он слышал. Вернувшись в лагерь, она заметила, что остальные уже спали. Печальные эльфийские песни сменились тишиной, наполненной мягким светом звёзд. Эодред легла на свою подстилку и закрыла глаза. Шёпот Галадриэль всё ещё звучал где-то глубоко внутри, но слова Леголаса помогли ей найти небольшой островок покоя.

Эта ночь не принесла ей полного отдыха, но утро встретило её более ясными мыслями. Она встала с первыми лучами солнца, готовая идти вперёд. Её шаги, хоть и неуверенные, были теперь снова наполнены решимостью. Тайны прошлого ещё не раскрыты, её место в Братстве всё ещё под вопросом, но она знала: пока она идёт, у неё есть шанс найти ответы.

Прошла неделя с тех пор, как Братство нашло убежище в Лотлориэне. Здесь время текло иначе, словно серебристый свет леса и мягкая тишина скрывали его течение. Для одних Лотлориэн стал островком спокойствия, местом, где можно было перевести дух. Для других же он превратился в зеркало, обнажающее их страхи, сомнения и тяготы.

Эодред чувствовала это особенно остро. Она избегала Леди Галадриэль всеми возможными способами. Её мягкое, всевидящее присутствие не давало Эодред покоя. Леди не произнесла больше ни слова, но тот единственный взгляд, их единственная встреча, оставили в её душе след, который она не могла стереть. Каждый раз, когда Галадриэль появлялась поблизости, Эодред находила предлог уйти. Она уходила в тренировочный круг, где Леголас без устали совершенствовал её навыки, или пряталась в тени деревьев, наблюдая за эльфами, занятыми своей загадочной работой.

— Ты слишком напряжён, — замечал Леголас, наблюдая, как она снова и снова повторяет одну и ту же ошибку, задыхаясь от усталости. — Лук требует не силы, а точности. Расслабься.

Но как тут было расслабиться, когда внутри все кипело? Каждая тренировка превращалась не только в борьбу с оружием, но и в попытку заглушить голос, звучавший в её голове с той самой ночи, когда Галадриэль впервые заговорила с ней без слов. Её слова и образы, намёки на неведомое будущее, переплетались с воспоминаниями о доме, о прошлом, об отце. Это было мучительно, но в то же время помогало отвлечься от другой угрозы — Кольца.

Фродо, как она заметила, тоже испытывал его влияние. Он стал тише, его глаза, раньше сияющие добротой и любопытством, наполнились глубиной, от которой ей становилось не по себе. Иногда он уходил вглубь леса, чтобы побыть в одиночестве. Эодред замечала, как он время от времени касался груди, где под рубашкой скрывалось Кольцо. Его лицо становилось в такие моменты бледным, отрешённым, словно он находился на грани двух миров.

Она знала, что миссия, возложенная на него, не просто опасна. Она была почти невыполнима. Ещё в Ривенделле эльфы шёпотом рассказывали о могуществе Кольца, о том, как оно искушает и ломает даже самых сильных. Его сила была пугающей и обманчиво красивой.

Эодред помнила, как в первые дни пути, ночуя рядом с хоббитами, ей приснился странный сон. Это был сон, но он ощущался настолько реальным, что она проснулась с дрожью. Она видела своего отца, здорового, сильного, таким, каким никогда не видела его в жизни. Его лицо было добрым, но голос, раздавшийся из тьмы, был холодным, но одновременно чарующим, как ласковый обман.

Голос обещал ей всё: мир в Рохане, здоровье отца, покой для её души. Он говорил, что она сможет быть полезной, что её жертва не будет напрасной, если она только возьмёт силу, которая всегда была рядом. Это звучало так правдоподобно, так заманчиво… и оставило внутри её горечь, от которой она проснулась, дрожа и хватая ртом воздух.

Она не могла забыть этот сон. И хотя Кольцо больше не обращалось к ней напрямую, она всё равно чувствовала его присутствие, словно тень, которую невозможно стряхнуть. Его влияние было не таким явным, но все же цеплялось за её сомнения, её страхи, за мысль, что, возможно, она недостаточно сильна, чтобы справиться с этим миром.

И всё же, что бы оно ни предлагало, её путь не лежал в сторону власти или долга. Она никогда не искала их, и даже в те моменты, когда голос Кольца звучал в её разуме, обещая всё, она чувствовала, что это не то, чего она хочет. Власть не могла исцелить её отца. Сила не могла сделать её кем-то иным.

Но Кольцо знало её слабости, и каждое его слово, каждый шёпот оставляли след. Оно не отпускало её, но и не захватывало полностью. Оно было рядом, постоянно напоминая о себе. И каждый раз, когда этот голос звучал, Эодред бросала себя в очередной тренировочный бой, стараясь унять пульсирующую боль и сосредоточиться на том, что она может контролировать. На том, что, как она надеялась, поможет ей остаться собой.

Правда не все так успешно справлялись с влиянием Кольца. Казалось, те, кто были самыми стойкими, самыми сильными, те, чьё чувство долга и стремление защитить других превозмогали их собственные страхи, становились его самыми лёгкими жертвами. Чем сильнее была их вера в свои способности, тем ярче Кольцо отражало их сомнения. Оно превращало их добродетели в слабости, раздувало их желания до болезненной неутолимости и вызывало тени там, где прежде был свет.

Боромир… Он казался ей особенно уязвимым. Если раньше он мог позволить себе улыбнуться, пошутить или приободрить других, то теперь его угрюмость становилась всё заметнее. Он ходил из угла в угол, словно пойманный в клетку, и его взгляд, казалось, никогда не задерживался на чём-то кроме Фродо. Каждый раз, когда хоббит оказывался рядом, Эодред замечала, как глаза Боромира притягиваются к его шее, к тонкой цепочке, на которой висело Кольцо. Его пальцы невольно сжимались в кулаки, губы подрагивали, будто он сдерживал что-то, что готово было вырваться наружу.

Ей хотелось подойти к нему, но что она могла сказать? Она видела, что за Боромиром следил не только она. Арагорн, словно невидимый страж, всегда находился поблизости, его глаза насторожённо наблюдали за каждым движением гондорца. Эта напряжённость, как тяжёлая тень, висела над всем Братством, и даже магия Лотлориэна не могла её рассеять.

Эодред не знала, что мучает Боромира больше: сила Кольца или его собственное чувство долга. В его глазах переплетались решимость и сомнение, а в каждом его шаге ощущалась тяжесть выбора, который ему предстояло сделать.

— Отдохни, — мягко произнёс Арагорн, положив руку на его плечо. — Эти границы хорошо охраняются. Мы в безопасности.

Боромир вздохнул, не отрывая взгляда от леса. Его голос, обычно уверенный, прозвучал с дрожью, как будто воспоминания и страхи терзали его изнутри.

— Не будет мне здесь покоя, — проговорил он, не поднимая головы. — Я слышу внутри её голос. Она говорит о моём отце и о падении Гондора. Она говорит мне: «Даже сейчас ещё есть надежда». Но я не вижу её. У нас давно надежды не было. Мой отец — благородный человек, но он теряет власть. А наш народ... теряет веру. Он надеется, что я всё исправлю, и я бы сделал это. Я хотел бы вернуть Гондору славу.

Эодред слушала, затаив дыхание, оставаясь в тени. Её учили быть незаметной, но как можно оставаться сторонним наблюдателем, когда перед тобой человек, чьи крепкие руки дрожат, а в глазах стоят слёзы, которых он не может сдержать?

— Ты видел его, Арагорн? — продолжил Боромир, его голос звучал глухо, но в нём пробивалась тоска. — Белые башни Эктелиона, сверкающие как жемчужно-серебряная игла. Высоко на вершине утренний бриз развивает знамёна. Ты возвращался домой по зову серебряных труб когда-нибудь?

Арагорн слегка кивнул, и его взгляд помрачнел.

— Я видел Белый Город… давно, — ответил он тихо.

Боромир смотрел вдаль, его глаза блестели надеждой и тоской, и его голос прозвучал почти шёпотом:

— Однажды дороги приведут нас туда. И страж на башне возвестит: «Властители Гондора вернулись».

Эти слова отозвались в Эодред, затронув что-то болезненное. Она стояла, прижав руку к медальону на своей груди, пытаясь подавить воспоминания о семье. Но это было невозможно. Если не Галадриэль, то сами обстоятельства заставляли её возвращаться мыслями к тому, что она покинула.

Братство напоминало ей о доме даже больше, чем она ожидала. Она невольно вспомнила своего брата — их первую встречу. Ей было шестнадцать, а ему двадцать девять. Тогда она была никем: бедной, изголодавшейся девчонкой, скитавшейся по дорогам. Она знала, кто он, но уж точно не догадывалась, что он её брат.

Они встретились, когда она пыталась украсть еду на рынке. Он поймал её за руку прежде, чем она успела скрыться. Она ожидала гнева, наказания, но вместо этого он отпустил её и помог избежать неприятностей. Его взгляд был пронизывающим, но не осуждающим. В нём было что-то странно знакомое, будто он видел в ней часть себя, которую она тогда ещё не понимала.

Только спустя время Эодред узнала правду. Когда выяснилось, что у них общая кровь, его отношение переменилось. Воин, привязавшийся к ней, как к младшей сестре, ещё до того, как узнал правду, теперь стал более сдержанным. Братская забота осталась, но теперь в ней чувствовалась отстранённая осторожность. Он помогал ей, заботился о ней, но сдерживался, словно боялся, что привязанность сделает его слабее. Однако в его глазах было что-то, что говорило, что она для него не просто долг. Его забота была искренней, хоть и строго выверенной долгом и формальностями.

Младший брат был совсем иным — горячим, вспыльчивым и суровым. В его взгляде часто читалось молчаливое осуждение, и Эодред не могла понять, кого он больше осуждал: её или самого себя. Он не скрывал своей неприязни, и их общение редко обходилось без напряжения. Она чувствовала, что он не видел в ней равного и, возможно, никогда не примет её как часть семьи.

А вот сестра была другой. Живая, бесстрашная, с характером, который невозможно было подчинить, она стала для Эодред тёплым и настоящим светом в этой семье. Её свободолюбие и смелость, так похожие на её собственные, делали их связь особенно крепкой. Они могли понимать друг друга без слов, словно на ином, глубоком уровне. Сестра смотрела на Эодред как на старшую наставницу и защитницу, но одновременно как на партнёршу в авантюрах. Часто их близость становилась причиной новых неприятностей, в которые они попадали вместе, но и выручали друг друга безоговорочно.

Эти мысли всколыхнули в Эодред боль, которую она так старалась заглушить. Голос, который она слышала в своей голове с тех пор, как они вошли в Лотлориэн, вновь зазвучал тихо и мягко, словно шелест листьев на ветру: «Он делает лишь то, что должен. И любит тебя по-своему…»

Слова прозвучали с мудростью и пониманием, но в них было нечто, пробудившее в ней образ того, ради кого она отправилась в это опасное путешествие. Отец… человек, узнавший о её существовании слишком поздно. Он относился к ней с уважением, как к своему ребёнку, пусть и незаконному. Но в его глазах не было тепла. Она не чувствовала себя его дочерью, скорее, незначительной частью его жизни, промахом, которому он был обязан покровительствовать. Каждый раз, когда она ловила его взгляд, ей казалось, что между ними стоит невидимая стена отчуждения.

Эодред невольно прикрыла глаза, сердце сжалось от боли, и она, словно говоря самой себе, прошептала:

— Они… они в порядке? Моя… семья?

Ответа не последовало. Только лёгкий ветерок коснулся её щеки, как будто лес хотел утешить её. Она почувствовала, как этот нежный порыв словно обнимал её, но внутренний холод не отступил.

Эодред вздрогнула, услышав рядом тихий, но удивительно ясный голос.

— Идём, дитя, — произнесла Галадриэль, вдруг возникшая рядом с ней. Её глаза, сияющие, как звёзды, смотрели на Эодред с теплотой, будто проникая в самую её душу. В её лице было всё: мудрость, сострадание и покой.

Эодред сделала шаг назад, её взгляд метался, но голос Леди был таким же мягким, как шёпот её мыслей:

— Идём, Эодред, — повторила Галадриэль. — Не бойся света. В нём нет осуждения, только правда.

Эодред медленно кивнула, её ноги сами сделали первый шаг, а сердце, вопреки страху, откликнулось на зов. Лес вокруг неё словно затих, уступая место теплу, исходящему от Владычицы Лотлориэна. В тот момент она поняла: пути назад нет, как и больше нет смысла бежать от себя.

Не задавая вопросов, словно во сне, Эодред следовала за Галадриэль, чувствуя, как её сердце учащённо бьётся в ожидании чего-то большего, чем просто разговор. Лес вокруг был тихим, но эта тишина не была пустой — в ней скрывалось нечто живое, словно сам Лотлориэн слушал каждое их слово, каждое движение.

Галадриэль вела её по узкой тропинке, петлявшей среди высоких деревьев, где солнечные лучи едва касались земли, растворяясь в серебристом свете. Магия Лотлориэна была здесь особенно сильна. Воздух, казалось, насыщен чем-то неуловимым, как будто каждый шаг приближал их к самому сердцу леса, к самой сути того, что искала Эодред, даже если она не могла этого понять.

Когда они дошли до скрытого водоёма, обрамлённого древними деревьями, чьи кроны, казалось, охраняли это место, Эодред остановилась. Вода была тёмной, но её поверхность отражала свет звёзд, несмотря на дневное время. Здесь всё дышало вечностью и тайной.

Галадриэль остановилась у самого края водоёма и обернулась к ней. В её глазах была мягкость, но и неумолимая сила, взгляд, от которого невозможно было скрыться. Эодред чувствовала, как внутри неё всплывает всё, что она так старательно прятала, словно этот лес видел её насквозь.

— Вы ведь знаете, — вырвалось у неё, прежде чем она успела сдержаться. Её голос дрожал, но она продолжала, глядя прямо в глаза Галадриэль. — Знаете, кто я… что я скрываю. Знаете, почему я должна это делать.

Она замолчала, взглядом остановившись на бинтах, стягивающих её грудь. На мгновение ей показалось, что эти бинты стали тяжелее, что они душат её, как цепи.

— Да, дитя, я знаю, — мягко ответила Галадриэль, её голос звучал в тишине, как эхо звёздного света. — Но это ли твой путь? Ты живёшь с тяжестью, которую сама на себя наложила. Долг, кровь, тайна… Это не твоя ноша, не твоя цепь. Помнишь ли ты, почему отправилась в это путешествие?

Эодред смотрела на неё, не в силах отвести взгляд. Внутри неё бушевала буря. Все её страхи, её ложь, её боль — всё всплыло на поверхность. Она пыталась заглушить их, но они стали слишком громкими.

— Я… — начала она, но голос дрогнул. Она закрыла глаза, пытаясь взять себя в руки. Но слова вырвались раньше, чем она смогла их обдумать. — Я думала, что это единственный путь. Что так я смогу быть полезной… Что, скрывая себя, я защищаю и себя, и тех, кто рядом.

Галадриэль слегка наклонила голову. Её глаза оставались мягкими, но в них вспыхнула печаль, словно она видела всю тяжесть, что несла Эодред.

— А ты уверена, что это так? Или это лишь страх перед тем, что другие отвергнут твою истинную суть? — произнесла она, её голос прозвучал мягко, но эти слова были как кинжал, разящий в самое сердце.

Эодред ощутила, как её грудь сжала боль. Она глубоко вдохнула, но это не помогло.

— Вы не понимаете, — её голос внезапно стал жёстким, и на мгновение проступила та сталь, что годами закалялась в ней. — Я научилась играть роль. Быть тем, кого хотят видеть. — Она усмехнулась, и в этой усмешке промелькнуло что-то хищное, но тут же исчезло, словно маска вернулась на место. — Когда люди узнавали правду… — её голос снова стал мягким, неуверенным, — им это не нравилось. И я… я ничего не могу с этим поделать.

Слёзы, появившиеся в её глазах, были настоящими, но они были не от слабости — от ярости на саму себя за то, что позволила этой маске треснуть.

Галадриэль протянула руку и коснулась её щеки, так, как это могла сделать только мать. Это было утешение, которого Эодред не знала так давно, что оно казалось почти чужим.

— Твоё прошлое — это лишь тень, — мягко сказала она. — Но тень всегда следует за светом. Ты сильнее, чем думаешь, дитя. И однажды ты увидишь это сама.

Эодред грустно усмехнулась, опустив голову.

— Мой отец… он был сильнейшим мужем которого я знала. И все же ослаб под гнетом мрака, как я могу надеяться, что справлюсь с этим лучше? Как мне быть сильнее, если он… пал?

Галадриэль улыбнулась и протянула руку, осторожно коснувшись её щеки. Это прикосновение было мягким, тёплым, как материнское. Эодред почувствовала, как её колени едва не подогнулись, но она выстояла, затаив дыхание.

— Ты рассчитывала на помощь Митрандира? — тихо спросила Владычица и после паузы добавила мягче: — Мага? — Её голос был проникновенным, словно шёпот самого леса, и в нём слышалось понимание того, что со смертью Серого Странника угасла последняя надежда на исцеление.

Эодред кивнула, не в силах ответить словами. Она так надеялась, что Гэндальф сможет помочь её отцу — победить болезнь, подтачивающую его силу, вернуть былое величие. Но теперь, когда маг пал, рассчитывать было не на кого. Её надежды рухнули вместе с ним, оставив её один на один с этой тьмой.

— Я хотела бы… чтобы он помог, — прошептала она наконец. — Чтобы вернул ему то, что у него было. Чтобы он снова стал сильным.

Галадриэль наклонилась ближе, её взгляд был полон понимания.

— Но ты знаешь, дитя, — мягко сказала она, — сила, которую ты ищешь, не во мне, не в нём и не в других. Она в тебе. Ты знаешь, кто ты, и ты должна помнить, зачем отправилась в этот путь. Не для отца, не для других. Для себя.

Эти слова отозвались в самой глубине её души. Эодред стояла молча, чувствуя, как её сердце наполняется тёплым светом, который вытеснял страх и сомнения. Она закрыла глаза, позволяя словам Владычицы проникнуть ещё глубже.

— А сейчас, — продолжила Галадриэль, и хотя голос её оставался мягким, в нём звенела сила, — я хочу, чтобы ты освободила себя. Вода очистит и исцелит тебя, как и этот лес вокруг. Здесь твоё убежище, и тебе не нужно бояться быть собой. Позволь себе отдохнуть, дитя, и стань той, кем ты являешься на самом деле.

Она подняла руку, указывая на воду, её светлые глаза задержались на Эодред ещё на мгновение, прежде чем Владычица отступила. Её движения были плавными, и вскоре фигура Галадриэль словно растворилась среди деревьев. Но даже когда она исчезла, её слова остались, звуча внутри, как эхо.

И вместе с этим эхом, в сознании Эодред всплыли до боли знакомые слова, будто из другого времени и другого места. Голоса, смешиваясь, образовали гармонию, в которой звучал не только голос Владычицы, но и её матери, той, что так рано покинула её.

«Смотри, вся перепачкалась! Разве так должна выглядеть благородная дама?»

Эодред вздрогнула, услышав эти слова. Они отозвались в её сердце, как звон хрупкого стекла. Она помнила этот голос — строгий, но добрый, и нежный смех, который следовал за этими словами. Это было воспоминание из далёкого детства, которое она почти утратила. Оно вернулось сейчас, наполнив её грудь странной, щемящей теплотой.

Она глубоко вдохнула, её взгляд устремился на воду перед ней. Её поверхность была гладкой, как зеркало, и казалась одновременно зовущей и пугающей.

«Освободись,» — раздался шёпот внутри неё. Голос был почти незаметным, но она услышала его. Он звучал, как сочетание голосов Галадриэль и её матери, сливаясь в единую мелодию.

Эодред тяжело выдохнула, словно готовилась к чему-то неизбежному. Её руки поднялись к бинтам, которые туго стягивали её грудь. Они казались такими привычными, такими необходимыми. И всё же сейчас они были её цепями, удерживающими её в страхе. Она замерла на мгновение, но потом, собрав всю свою решимость, начала развязывать их.

Руки её дрожали, когда она осторожно снимала тугие полосы ткани, одну за другой. Каждый оборот казался маленьким шагом к свободе, но также открывал её страхи и уязвимость. Её дыхание стало рваным, но с каждым оборотом оно углублялось, становилось чуть легче, словно она, наконец, позволяла себе вдохнуть полной грудью.

Когда последний бинт упал на землю, Эодред замерла. Она почувствовала себя обнажённой, не только физически, но и душевно. Воздух коснулся её кожи, и по телу пробежали мурашки. Это была не только реакция на прохладу, но и осознание, что перед ней не просто вода, а очищение, которого она так долго избегала.

Она шагнула ближе к водоёму, не сводя взгляда с его поверхности. Шёпот внутри становился громче, вторя её мыслям: «Освободись.»

Эодред сделала ещё один шаг вперёд и окунула руку в воду. Её поверхность была прохладной, но в этой прохладе не было отторжения. Она смотрела на свои руки, которые теперь казались ей чужими и одновременно новыми. Её тело покрылось мурашками, но страх исчез. Перед ней была не просто вода, а очищение, которое она откладывала слишком долго.

Она села на колени у воды, её голова склонилась, и она позволила себе плакать. Это были не слёзы горечи и даже не ярости, а слёзы освобождения. Пусть не перед друзьями, пусть только здесь, в этом месте, но она, наконец, стала собой. На эти мгновения, на эти недели, она была свободной.

И вода под её руками, отражающая звёзды и свет луны, приняла её такой, какой она есть.

Река Андуин мягко несла их лодки прочь от берегов Лотлориэна, и каждый в Братстве ощущал, что прощание с этим местом — это не просто прощание с лесом, но и с тихой передышкой, дарованной им перед тяжёлым путём. Лес с его серебристыми деревьями и мелодией вечно поющих листьев оставался позади, но свет, который он даровал, всё ещё жил в сердцах и подарках Галадриэль.

Арагорн стоял в первой лодке, крепко сжимая в руках весло. Его движения были ритмичными и уверенными, словно он направлял не только лодку, но и весь их путь. В его лодке находились Фродо и Сэм. Фродо сидел тихо, крепко сжимая фиал Галадриэль, наполненный светом звезды Эарендиля. Маленький кристальный флакон мерцал тихо и успокаивающе даже при ярком утреннем солнце. Фродо держал его так, словно этот свет мог защитить его от всех ужасов, что могли встретиться на их пути. Сэм, напротив, осторожно прижимал к себе коробочку с землёй из Лотлориэна. Его взгляд то и дело уходил к берегу, словно он уже мечтал о том, как посадит семя в Шире и увидит, как всё снова зацветёт.

Во второй лодке Леголас уверенно грёб, его движения были лёгкими, почти бесшумными, словно он был частью самой реки. За его спиной был закреплен новый эльфийский лук, длиннее и легче прежнего — его древесина сияла мягким серебряным оттенком, словно впитала свет Лориэна. Рядом сидел Гимли, который явно не привык к подобным путешествиям. Его внимание было сосредоточено на небольшой сумке, в которой лежали три пряди волос Галадриэль. Его лицо светилось почти детским счастьем, а шёпот:

— Три! Даже три! — то и дело вырывался из его уст.

Эодред сидела в той же лодке, вглядываясь в гладь воды. Пальцы сами нашли рукоять одноручного клинка — дара Галадриэль. Меч был новым, но лёгким и безупречно сбалансированным: он лёг в ладонь так, будто она держала его всегда.

— Тебе, Кай, сын Рохана, я вверяю оружие, достойное твоего мастерства, — звучали в её памяти слова Владычицы. — Пусть этот клинок служит тебе верно и напоминает о свете Лотлориэна в самые тёмные часы.

Она уже ощутила, как новый клинок облегчил её движения, избавив от тяжести прежнего неудобного меча. Но больше всего её мысли занимал другой дар Галадриэль — небольшое зеркало, почти незаметное среди остальных подарков, но несущее куда более глубокий смысл.

В последний момент перед отплытием она вновь услышала в своём сознании голос Галадриэль, мудрый и проницательный: «В этом зеркале ты увидишь истинное отражение себя — твои силы и слабости. Оно поможет тебе обрести уверенность в своей истинной сущности. Помни, кто ты, Эодред.» Теперь эти слова не пугали её, а наполняли силой. В них таились не только мудрость, но и обещание — обещание, что однажды она сможет принять себя такой, какая она есть.

Эодред провела пальцами по гладкой поверхности зеркала, спрятанного под плащом, и позволила себе лёгкую улыбку. Начало было положено — бинты она больше не затягивала так туго, лишь настолько, чтобы поддерживать необходимую маскировку. Она научилась находить баланс между сокрытием своей истинной природы и возможностью дышать свободно. Её хрупкая, невысокая фигура, прежде вызывавшая насмешки, теперь казалась благословением. Плащ скрывал её тело, а лёгкость движений и свобода, обретённые в Лотлориэне, придавали ей уверенность.

В последней лодке Боромир грёб в такт течению, его сильные руки уверенно вели судно. В лодке с ним сидели Мерри и Пиппин, которые выглядели почти торжественно, касаясь своих серебряных поясов, украшенных эльфийскими узорами. Эти пояса были символом чести и признания их важности в Братстве. Несмотря на свою обычную жизнерадостность, хоббиты сейчас молчали, погружённые в свои мысли.

Боромир выглядел сосредоточенным, но тень всё ещё лежала на его душе. Золотой пояс, вручённый Галадриэль, был символом уважения и чести, но он напоминал ему о тяжести ответственности, которая лежала на его плечах. Его движения были чуть напряжённее, чем хотелось бы, словно он боролся не только с веслом, но и с собственными мыслями.

Лодки молча скользили по реке, их движения нарушали только ритмичные всплески вёсел. Вода вокруг блестела, отражая солнечный свет, и лес вдали исчезал, но его тень всё ещё оставалась с ними. Каждый из них уносил с собой частицу Лотлориэна — не только дары, но и свет, который теперь был частью их самих.

Эодред снова взглянула на воду, вспоминая, как именно водоем в лесу подарил ей ощущение свободы. Теперь, хоть бинты и были повязаны чуть свободнее, она чувствовала, как дни в Лотлориэне изменили её. Пусть эта свобода оказалась недолгой, но она надеялась сохранить это чувство даже после того, как лес и водоем останутся позади. Однако сейчас река напоминала ей и о других, более насущных вещах.

Внезапно Эодред вздрогнула от звука воды. Лёгкая струя, ударяющаяся о реку — такой привычный в пути звук — поначалу не вызвала у неё тревоги. В Мории она часто слышала его, когда каменные стены разносили эхо на километры. Этот звук всегда напоминал ей о её «особенности». Она давно научилась находить укромные места и придумывать предлоги, чтобы уединиться для естественных нужд, не привлекая внимания. Но сейчас…

Её взгляд метнулся к воде, и вдруг осознание поразило её: «О Эру, мы плывём! И тут негде спрятаться!»

Эта мысль, такая простая, но абсолютно устрашающая, отразилась на её лице так явно, что оглушающий хохот Перегрина Тука разорвал тишину.

— Кого ты там увидел, Кай? Неужели друзей, которых ты высматривал в глади воды в Лориэне? — Пиппин, всё ещё хихикая, весело подмигнул ей, его глаза светились озорством, которого не смогли лишить даже тени Мории.

Эодред, обычно не склонная к смущению, почувствовала, как её уши, торчащие из-под отрастающих коротких волос, предательски покраснели, что только сильнее раззадорило молодого хоббита.

Пиппин, несмотря на всё пережитое, оставался собой. Он был тем светом, который напоминал ей, как смеяться. Тук часто подшучивал над ней, как и сейчас, но не с целью задеть, а скорее, чтобы вернуть её из собственных мыслей обратно в мир. В Лотлориэне, когда она часами смотрела в гладь воды, надеясь увидеть там то, что видела Галадриэль, он часто находил способ отвлечь её.

— Ты знаешь, если долго смотреть на воду, можно придумать имя каждому отражению, — сказал он однажды, с серьёзным видом наклонившись к воде рядом с ней. — Уверен, Леди Галадриэль это уже сделала.

Эодред тогда не удержалась от улыбки, хотя и закатила глаза. Пиппин напоминал ей… себя. Не ту, кем она стала, скрываясь за чужим именем и образом, а ту, кем была когда-то. Весёлого ребёнка, который любил мечтать, смеяться и поддразнивать соседских мальчишек. Тук был особенным. Он напоминал ей тех наследников великих домов, которых изначально никто не воспринимает всерьёз. Таких, как она.

Они оба сталкивались с недооценкой. Оба стремились доказать свою ценность, пусть и разными путями. Он — шутками и лёгким нравом, она — упорством и тенью маскировки. Но в этом было их сходство.

— Ох, не смотри на меня так! — рассмеялся Пиппин, вытирая слёзы. — Клянусь, Кай, твои выражения лица — это золото. Даже Леголасу не нужен лук, чтобы поразить цель, если рядом ты!

Правда, сейчас Эодред почувствовала, как разговор становится всё более неловким для неё и отвернулась к воде, пытаясь сосредоточиться на волнах. Но это только ухудшило положение: стоило ей снова взглянуть на воду, как мысли о возможных неудобствах стали невыносимыми. Ей казалось, что чем больше она думала об этом, тем сильнее становилось её желание найти уединённый уголок, который, увы, был недоступен в открытой лодке.

В попытке отвлечься, Эодред вспомнила игру, которую они придумали с Пиппином ещё в Лотлориэне. «Кого ты видишь в отражении?» — простая, почти детская забава, начавшаяся как обсуждение их страхов и сомнений. Но быстро она превратилась в милое и безобидное развлечение, которое помогало забыть обо всех тревогах.

— Эй, Пип? — заставила себя произнести она, пытаясь звучать как можно более непринуждённо. — Кого ты видишь сегодня? — спросила она, пересаживаясь ближе к корме, чтобы лучше видеть его.

Пиппин важно выпрямился, балансируя на качающейся лодке, поставив руки в бока, и, стараясь выглядеть максимально героично, нарочито выставил вперёд свой эльфийский пояс.

— Герой всех времён! Великий Перегрин Тук! — торжественно провозгласил он, топнув ногой на слове «Тук» с таким пафосом, что лодка опасно качнулась.

Пиппин чуть не упал, но крепкая рука Боромира вовремя схватила его за шкирку.

— Пиппин! — прошипел Мерри, хватаясь за борт лодки, которая всё ещё покачивалась.

— Ну ладно, может, просто «Пиппин», — скромно добавил Тук, усаживаясь обратно. — А ты, Кай? Ты же не оставишь своё отражение без имени?

Эодред, стараясь скрыть своё внутреннее беспокойство, пожала плечами.

— Вероятно, я буду, Кай — парень, который уже устал от качки и с нетерпением ждёт, когда мы сойдём на берег, — ответила она, бросив взгляд на Арагорна, который как раз обернулся в сторону беседы. Её немой вопрос был очевиден: «Сколько ещё?»

Арагорн, хмыкнув продолжил грести снова отворачиваясь, но ответил ровным голосом, в котором слышалась усталость, смешанная с доброжелательностью:

— Мы остановимся на ночь, но не раньше. Слишком опасно останавливаться сейчас. Терпи.

Эодред тяжело выдохнула, стараясь скрыть своё разочарование. Она перевела взгляд на Пиппина и Мерри, которые, казалось, не заметили напряжения и уже переместились ближе к носу лодки.

— Ты ведь, наверное, никогда не катался на лодке в пруду, загорая под солнцем и поедая пироги, да? — спросил Пиппин с неподдельным любопытством. — В Рохане много воды?

— Достаточно, но нет, такого удовольствия не имел, — ответила она, стараясь говорить спокойно, хотя в её голове мысли о грядущих днях превращались в нарастающий вихрь тревог.

— Тогда в Шире для тебя всегда найдётся место на нашей самой большой лодке, — бодро сказал он, кивая на друга. — Мы с Мерри будем грести, а ты сможешь просто сидеть и есть пироги.

Эти слова вызвали у неё невольную улыбку. Простая, но искренняя мечта Тука на мгновение заставила её почувствовать себя ближе к миру хоббитов, к их лёгкости и теплу. Однако, едва улыбка появилась, в её сердце закралось сомнение: «А будут ли они рады видеть не Кая, а Эодред?»

В этот момент слова Арагорна: «Терпи» — снова прозвучали в её голове. Простая фраза, сказанная без особого подтекста, теперь приобрела новый, тяжёлый смысл. Её тревога, которая сначала была лишь лёгким шёпотом в голове, теперь нарастала с каждой минутой, превращаясь в неумолимый звон. Ведь даже самые простые нужды стали для неё испытанием и внутренний голос упрямо нашёптывал: «Он знает, кто я. Он знает.»

Эодред сжала рукоять нового клинка, но его холодная сталь не могла вернуть ей уверенность. Она пыталась отвлечься, сосредоточиться на том, что происходило вокруг. Впереди, в первой лодке, Фродо и Сэм тихо переговаривались, обсуждая, какие пути им предстоит пройти. Пиппин и Мерри оживлённо спорили, обсуждая, что именно Кай должен увидеть, когда, наконец, попадёт в Шир. Мерри настаивал, что Бредивайн и его окрестности должны стать первой остановкой в их будущем путешествии, а Пиппин утверждал, что Великие Смиалы куда интереснее.

Леголас, гребя в её лодке, молчаливо следил за берегами, а Гимли, не переставая, рассказывал ему о красотах подземных чертогов. Но даже эти голоса, полные жизни и надежды, не могли заглушить её внутренний диалог. Что, если Арагорн действительно понял её тайну? Что, если его «терпи» было не просто утешением, а предупреждением?

Она украдкой бросала взгляды на следопыта, который уверенно вёл лодку. Каждый раз, когда их глаза встречались, её сердце начинало биться быстрее. Ей казалось, что его взгляд проникает вглубь её души, видит то, что она так отчаянно старалась скрыть.

Эодред инстинктивно сжала медальон на своей шее. Когда она надела его в Лотлориэне, он вновь казался ей лёгким и родным, как обещание новой силы. Но сейчас, посреди этой реки, медальон налился свинцом, холодный и тяжёлый, словно её тайна.

Слова Галадриэль вновь всплыли в её памяти: «Освободись. Не прячься. Прими себя такой, какая ты есть.» Но эти слова звучали теперь как горькая насмешка. Она всё ещё пряталась, всё ещё скрывала правду. И этот груз казался ей тяжелее, чем когда-либо.

Её мысли снова вернулись к телу, которое она так отчаянно пыталась скрыть. Бинты, которые несколько минут назад казались ей достаточными, теперь стягивали её грудь недостаточно крепко. Ей казалось, что каждый взгляд, брошенный в её сторону, становится чуть дольше, чуть внимательнее. Что каждый шёпот среди хоббитов или даже лёгкая улыбка Леголаса — это подозрение.

Эодред поправила плащ, стараясь сделать это как можно незаметнее. Но движение всё равно привлекло внимание Боромира, сидевшего в лодке позади. Его взгляд скользнул по ней, и сердце Эодред на мгновение замерло. Но Боромир, видимо, был слишком занят своими мыслями: он лишь мельком взглянул на неё, как на что-то незначительное, и вернулся к наблюдению за горизонтом.

Эодред тяжело выдохнула, позволив себе расслабиться хоть на миг. Но тревога не отпускала её. Она чувствовала, что тайна, которую она так старательно охраняла, становилась всё более хрупкой, как ледяная корка, готовая треснуть под тяжестью реки их пути.

* * *

Дождаться ночи, когда лодка причалит, было одной проблемой. Не выдать себя слишком быстро, покидая её, — другой. Но самое главное было вновь обрести покой, зная, что её «игра» рушится, как карточный домик под сильным ветром. Что она сможет сделать, если больше не будет прятаться?

Эти мысли преследовали её, пока она смотрела на тёмные воды Андуина. Возможно, правда была единственным путём к свободе, но каждый шаг к ней казался шагом в пропасть. Нужно было отдохнуть, набраться сил перед долгим днём пути. К счастью, качка не располагала к приёму пищи или питью, и она могла откладывать свои «нужды». Никогда прежде она не была так благодарна тошноте. Но и на суше отдых найти было трудно.

Уснуть она всё равно не смогла, но, возможно, это было и к лучшему. Уже вторую ночь подряд Братство лишь ненадолго причаливало к берегу, чтобы сменить гребцов: река Андуин не позволяла долгих остановок — течение было сильным, а путь предстоял долгий и он продолжался даже не смотря на приходящую тьму ночи.

Те, кто грёб днем, теперь могли позволить себе отдых, но сон их был неглубоким и тревожным — прямо в лодках, свернувшись в плащах между мешками с эльфийскими дарами и своими скромными пожитками. Вес судов приходилось постоянно перераспределять, менять расположение сидящих в лодках, следя за равновесием: усталость брала своё, да и необходимо было обеспечить для новых гребцов посильную им нагрузку.

Ночная гребля превращалась скорее в ленивый контроль за течением, чем в полноценную работу. Вёсла погружались в воду лишь изредка, больше для того, чтобы подправить курс, чем для разгона. Тишину нарушало только мерное журчание воды и негромкий плеск, когда лодки мягко скользили по реке, подчиняясь её воле.

Так и проходила первая ночь.

Арагорн, измученный после нескольких дней практически непрерывного управления лодкой, передал весло Сэму. Лёгкий по весу Леголас пересел к хоббитам, чтобы облегчить задачу новому гребцу. Сам Арагорн оказался в одной лодке с Эодред и Боромиром, когда тот передал управление Гимли. Так в её лодке тихо дремали два воина, два сына Гондора.

Эодред, направляя лодку по бурному течению вдоль высоких утёсов Эмин Муила, наблюдала за своими спутниками в предрассветных сумерках. Боромир, прислонившись к борту, казался непривычно умиротворённым, хотя даже во сне его лицо выдавало внутреннее беспокойство — глубокие морщины на лбу говорили о тяжести его дум. Рядом дремал Арагорн, чьё тело отдыхало, но руки, лежащие на коленях, оставались напряжёнными, готовые в любой момент схватиться за рукоять меча — даже во сне следопыт оставался настороже.

Но для Эодред это было не время покоя. Это был момент истины.

Она тихо выдохнула, чувствуя, как дрожь пробегает по телу. Лотлориэн, со своим светом и поддержкой, остался позади, а вместе с ним — и её мнимая уверенность. Теперь вокруг была только река, тьма и её собственные сомнения. Она знала, что должна сказать правду, но слова словно прилипли к горлу, отказываясь вырваться наружу.

Эодред наклонилась ближе к Арагорну, стараясь разбудить его так, чтобы не потревожить Боромира.

— Я должна сказать тебе правду… — прошептала она, её голос дрожал. Её взгляд на мгновение метнулся к другим лодкам — Сэм и Гимли, сидящие в соседних судах, были слишком далеко, чтобы услышать их. Это было безопасное время.

Арагорн медленно открыл глаза. Его взгляд сразу стал сосредоточенным, словно он и не спал. Серые глаза, как отражение звёздного света в реке, пристально смотрели на неё, ожидая.

Эодред отвела взгляд, пытаясь найти силы продолжить. Она сжала медальон на своей шее, как будто он мог дать ей уверенность. Холодная цепочка впилась в пальцы, но это только усилило ощущение тяжести.

— Моё имя… Моё настоящее имя — не Кай, — выдохнула она наконец. — Я… Я…

Она замерла, наблюдая за его реакцией. На лице Арагорна не было ни удивления, ни осуждения. Его взгляд скользнул к её руке, всё ещё сжимающей медальон.

— Не нужно, я знаю, — тихо ответил он. Его голос был низким, спокойным, но полным силы. — Ты дочь Рохана. Это не секрет. Как тебя зовут на самом деле?

Эти слова ударили её, словно молния. Она чувствовала, как её сердце то замирало, то билось слишком быстро. Как он мог знать? Откуда? Её секрет, который она так тщательно оберегала, теперь казался очевидным.

— Ты… ты давно знаешь, — прошептала она, удивление и облегчение смешались в её голосе. — Но как?

Арагорн отвёл взгляд к реке, которая тихо несла их вперёд, под звёздным небом. Он говорил с лёгкой задумчивостью, но его слова проникали в самую глубину её души.

— Мы шли вместе слишком долго, чтобы я не заметил. Твои движения, манеры, даже то, как ты держишь клинок. Всё это… говорит само за себя. — Он вновь посмотрел на неё. — Я ждал, когда ты сама будешь готова. Тебе не нужно ничего объяснять, если ты не хочешь. Но знай: твоё решение рассказать мне говорит о твоей силе. Не слабости.

Эодред почувствовала, как тяжесть, сковывавшая её сердце, наконец-то начала отступать. Он знал всё это время, но не раскрыл её тайну, давая ей самой прийти к этому моменту. Это не было осуждением или разоблачением, это была поддержка — именно то, что ей было так нужно.

Однако, она не могла удержаться от слабой, горьковатой улыбки. Даже теперь, когда её тайна была почти раскрыта, страх всё ещё шептал на ухо, что, возможно, она делает ошибку. Эодред сглотнула, но медлила произнести своё имя. Если слухи о её происхождении дошли до Ривенделла, то почему бы и Арагорн не знал о ней? Ведь он странник, человек, который знает больше, чем говорит. И всё же, казалось, он ждал этого момента, чтобы услышать правду от неё самой.

— Это… всё изменит, — прошептала она, её голос был едва слышен, но в ночной тишине он звучал громче крика. — Моё имя… всё изменит.

Арагорн слегка кивнул, его лицо оставалось спокойным.

— Ты можешь остаться Каем. Если хочешь. Не обязательно называть своё имя сейчас.

Его слова, такие простые и мягкие, позволили ей сделать глубокий вдох. Она поняла, что её тайна больше не является таким тяжёлым бременем — по крайней мере, перед ним. На мгновение она ощутила лёгкость, но это чувство быстро сменилось тревогой, когда её взгляд упал на Боромира.

Он спал, откинувшись на борт лодки. Его лицо выглядело расслабленным, но на лбу остались глубокие морщины, словно даже во сне его терзали сомнения и тревоги. Он что-то бормотал, а его пальцы непроизвольно сжимались, как будто он держал невидимый меч. Для Эодред он был, возможно, самым опасным — не из-за подозрений, а из-за его собственного внутреннего конфликта. Если он узнает правду, сможет ли он принять её, или это станет для него ещё одним поводом для сомнений и гнева?

Арагорн, уловив её беспокойство, заговорил, не открывая глаз:

— Он не знает, — сказал Арагорн с лёгкой усмешкой. — Его больше беспокоит твоя манера держаться — слишком прямая для простолюдина и недостаточно изящная для придворного. Но у него нет недостающего куска головоломки.

Эодред вздрогнула, её вновь пальцы сжали медальон, висевший на её шее.

— Какого куска? — спросила она с искренним любопытством, пытаясь понять, где её тщательно отточенная маскировка дала трещину.

Повисла тяжёлая пауза. Тихий плеск воды о борт лодки казался оглушительным в этой тишине, пока Эодред ждала ответа, сжимая медальон до боли в пальцах.

— Твоя стойка, — сказал он потирая глаза, видимо понимая что их разговор затянулся дольше, чем он рассчитывал. — Тебя учили сражаться определённым образом, не так ли?

Эодред кивнула, её голос дрожал, когда она ответила:

— Да… Меня обучали. — Она запнулась, вспоминая те редкие моменты, когда её учитель, Кадир, старый воин, пытался научить её основам боя, хотя было нелегко избавиться от привычек, приобретенных в уличных драках. — Недолго.

Арагорн посмотрел на реку, его взгляд блуждал, словно он вспоминал что-то из прошлого.

— Я видел эту стойку раньше. Видел её у одной из лучших воинов, которых я знал. — Он вновь повернулся к ней, его глаза светились теплотой. — Ты сражаешься, как дочь своего народа. Как женщина, которую учили защищать, но не убивать.

Эти слова пронзили её словно клинок. Она осознала, что её секрет никогда не был таким надёжным, как она думала. Как она могла быть так слепа? И как могла позволить своим страхам помешать ей сделать то, что следовало сделать давно?

— Арвен… — внезапно сорвалось с её губ.

Имя, как казалось, больно резануло Арагорна. Его взгляд стал серьёзным, но в нём не было упрёка. Он выпрямился, словно ждал продолжения.

— Прости меня, Арагорн, — сказала она тихо, её голос был полон раскаяния и это не было игрой или притворством. — Мне следовало сделать это раньше. Но страх застилал мне глаза.

Она быстро достала из своих пожитков небольшое письмо, завёрнутое в эльфийскую ленту, и протянула его Арагорну. Он взял его, не говоря ни слова, и некоторое время просто смотрел на аккуратно сложенную бумагу.

Эодред глубоко вдохнула, собирая всю свою храбрость, и наконец сказала:

— Моё настоящее имя… Эодред.

Арагорн склонил голову в глубоком поклоне, в его движениях читалось искреннее почтение, без тени сомнения или снисходительности к её происхождению.

— Спасибо, Эодред, — произнёс он тихо, но с глубоким уважением. — Твоя тайна со мной в безопасности.

Затем он мягко добавил, заметив тени усталости под её глазами и понимая, что именно тяжесть тайны не давала ей спать все эти ночи:

— Позволь мне сменить тебя. Тебе нужно отдохнуть, а мне… мне нужно время в тишине.

Эодред почувствовала, как к ней возвращается та лёгкость, которую она обрела в Лотлориэне и которую, казалось, потеряла за эти два дня тяжёлых раздумий. В глазах Арагорна она видела то уважение, которого всегда страшилась не заслужить. Когда она уступила ему место, его рука на мгновение коснулась письма, спрятанного у сердца, и она поняла — сегодня каждому из них предстоит встретиться со своей правдой в одиночестве.

После холодной ночи и моросящего дождя под утро, Эодред устроилась в замыкающей лодке, накрытой кожаным фартуком. Прошла без малого неделя с того разговора с Арагорном, и она почти перестала притворяться скромным юнцом Каем. Теперь она чаще проводила время с Мерри и Пиппином, делясь с ними историями о Рохане и даже показывая некоторые боевые приёмы. Её смех стал звонче, движения — свободнее, а голос уже не срывался на нарочито низкие ноты. В её доме, в ее новом доме, даже за малейшую вольность в поведении она удостаивалась косых взглядов и шёпота за спиной. Но здесь, в образе юного рохиррима Кая, она словно заново открыла ту беззаботность, которую знала лишь в далёком детстве, когда была просто Эодред — или, как её ласково называли «булочкой» за пухлые детские щёчки — свободной от условностей и правил.

Братство списывало изменения в её поведении на то, что она просто освоилась среди них, но Арагорн знал правду. Может быть, это близость к родным землям делала своё дело, а может, та откровенная беседа со Странником на рассвете того дня.

Сегодня весла отложили, позволяя лодкам плыть по течению сквозь дождевую кисею. Пиппин, которому доверили управление их лодкой, с облегчением принял это решение, хотя до этого с гордостью уверял всех, что справится с веслом лучше прежнего.

За несколько дней сплава по реке она уже привыкла к новым трудностям — приходилось ограничивать себя в питье, ведь в отличие от остальных, она не могла позволить себе справлять нужду прямо с лодки, не выдав своего секрета. Но зато мерное покачивание на волнах больше не вызывало тошноты, а наоборот, убаюкивало, и Эодред решила, что можно позволить себе немного подремать в пути.

Она позволила себе закрыть глаза, положив голову на край лодки, как это делали и другие путники, пользуясь редкими минутами покоя в пути. Утро близилось к концу, дождь усиливался, но под защитой кожаного фартука было относительно сухо. Вода мягко плескалась, а голоса товарищей становились всё тише, сливаясь с шумом дождя. Её веки сомкнулись, и тело расслабилось, но сон оказался недолгим. Сквозь дрему она услышала тихую, но сердитую ругань.

— Болван Тук! Вечно ты всё портишь. Глупый! Глупый!

Эодред вздрогнула, открывая глаза. Сначала ей показалось, что это был сон, но потом она услышала снова:

— Глупый полурослик, глупее не бывает!

Она приподнялась, оглядываясь, и услышала тихий, но полный отчаяния голос Пиппина. Он склонился над гладью воды, его лицо выглядело непривычно серьёзным. Лодка слегка покачивалась от его движений, и Мерри недовольно пробормотал что-то во сне, но так и не проснулся.

Эодред тихо подвинулась ближе, её голос прозвучал мягко, чтобы не напугать его:

— Пип, ты чего?..

Он вздрогнул и обернулся, на его лице появилась глуповатая усмешка, но она быстро исчезла, уступая место замешательству.

— О, это ты... — пробормотал он, пытаясь улыбнуться сквозь капли дождя, стекающие по лицу. Он снова посмотрел на рябь на воде и тихо произнес: — Хочешь поиграть в «Что ты видишь?»

Он не ждал её ответа, но махнул рукой, приглашая её подсесть ближе. Эодред села рядом, всматриваясь в подёрнутую дождевой рябью поверхность воды, где их размытые отражения словно сливались воедино — оба с усталыми глазами.

— Я, например, вижу... — продолжил Пиппин, его голос едва различался сквозь шум дождя. — Очень глупого, никчёмного полурослика.

Эти слова больно резанули её. Она знала это чувство слишком хорошо. Она помнила, как в своё время чувствовала себя такой же ненужной, как Пиппин сейчас, как боролась с внутренними демонами, пытаясь убедить себя в собственной ценности, даже скрывая своё истинное "я".

— Странно, — сказала она, слегка толкнув его плечом. Стоя в лодке, он был почти одного роста с ней, когда она сидела на коленях рядом. — Я ничего такого не вижу. Знаешь, что я вижу? Храброго хоббита, который помогает нам всем не упасть в пропасть отчаяния. Того, кто заставляет нас смеяться, когда кажется, что это невозможно. И того, кто без колебаний отправился в это путешествие, хотя мог остаться дома, как и другие.

Пиппин хмыкнул и отмахнулся, но в его глазах мелькнуло лёгкое замешательство, словно её слова пробудили в нём что-то важное.

— Ну и усталого роханца тоже вижу, — добавила она с усмешкой, наклоняясь к его отражению. — Ты и я, мы вроде как пара усталых путников, правда?

— Да брось, Кай, — пробормотал он, снова глядя на воду. — Ты пытаешься меня приободрить, но я всё равно знаю, какой из меня герой.

— Нет, Пип, правда. Подожди… — Эодред внезапно замерла, её рука потянулась за пазуху, и она достала маленькое зеркало, которое ей подарила Галадриэль. Серебристая поверхность сияла даже в слабом свете звёзд, а изящная оправа казалась почти живой, переливаясь в свете ночи. — Смотри. Я никому не рассказывал, но Белая Леди сделала мне ещё один подарок. Взгляни.

Пиппин смотрел на зеркало с любопытством, но его лицо оставалось настороженным.

— Что это? — спросил он, слегка наклонившись. — Очередная эльфийская магия?

— Что-то вроде, — ответила Эодред, улыбаясь. — Она сказала, что это зеркало покажет тебе не просто твоё отражение, а то, кем ты можешь быть, если поверишь в себя.

Пиппин, поколебавшись, взял зеркало и медленно поднял его к лицу. На мгновение он выглядел так, словно ожидал увидеть что-то пугающее или обличающее, но затем его глаза округлились.

— Я… — начал он, но замолчал, пристально вглядываясь в отражение. Его лицо исказилось, наполнилось болью, словно зеркало вытащило наружу его самые мрачные мысли.

Эодред нахмурилась, обеспокоенная его молчанием.

— Что ты видишь? — нахмурившись спросила она, её голос прозвучал осторожно, как если бы она боялась услышать ответ.

— Всё ещё глупого хоббита, — выдохнул он через рваный вздох. — Глупость которого столько раз подводила товарищей. Глупость которого... убила Гэндальфа.

Эти слова вышли из него, как давно подавленный крик. Его плечи опустились, а он сам, словно не выдерживая веса своей вины, уткнулся лицом в рукав. Беззвучные рыдания сотрясали его тело, а из уст вырывались отрывистые слова:

— Если бы не я... если бы я не сбросил тот камень в колодец... всё было бы иначе.

Эодред почувствовала, как её сердце болезненно сжалось. Она наклонилась ближе и, тяжело вздохнув, обняла его, прижимая к себе.

— О, Пип... — тихо сказала она, её голос был полон мягкости и понимания. Она гладила его по спине, чувствуя, как его дрожь передавалась ей через руки. Пиппин всё ещё рыдал, его слова путались, перемежаясь с тихими всхлипами.

В глубине души она корила себя. В первый день после выхода из Мории она тоже мысленно обвиняла его. Её горе и злость тогда нашли в нём лёгкую цель. "Если бы не этот недоумок со своим любопытством, если бы он не швырнул этот треклятый камень... Серый Странник был бы жив! Он бы помог отцу... он бы всё исправил..." Эти мысли крутились в её голове, отражая её собственную скорбь. Но по мере того как дни шли, она видела, как он замыкается в себе, как избегает чужих взглядов, как его плечи сутулятся всё больше. Она видела, что его собственная вина куда сильнее, чем любые её обвинения. За это время их дружба окрепла — два путника, которые нашли друг в друге утешение и понимание. Ведь оба знали, каково это — чувствовать себя лишним, недостойным. И её злость сменилась не просто раскаянием, но и желанием защитить того, кто стал ей так близок. Она поклялась, что никогда не скажет ему о своих первых мыслях.

— Пиппин... Послушай меня. Гэндальф сделал свой выбор. Он знал, что может случиться. Ты же сам видел, как он... — она запнулась, но собралась с духом. — Как он боролся. Он не винил тебя. И никто из нас не винит.

— Но если бы я не сбросил тот камень, — прошептал он, его голос дрожал. — Если бы я не вызвал этих орков...

— Орки всё равно пришли бы, — уверенно ответила она, её голос был тихим, но твёрдым. — Это не была твоя вина. Гэндальф спас нас, потому что это было его решением. Он бы поступил так снова, чтобы защитить нас. Ты был для него не обузой, Пип. Ты был его другом. Мы все были.

Пиппин немного успокоился, его дыхание стало ровнее, но он всё ещё не поднимал головы.

— Ты ведь… ты ведь не знаешь, что такое быть глупым хоббитом, — бормотал он. — Зачем мы вообще пошли в этот поход? Мы ведь ничего не можем… Какие воины из хоббитов? Полурослики… В Рохане нас, наверное, посчитали бы детьми.

Эодред грустно улыбнулась, осторожно убирая за ухо выбившуюся прядь его волос.

— Так и есть, — сказала она. — В Рохане мало кто слышал о хоббитах. И, знаешь, даже я, когда впервые встретил вас, сначала относился к вам как к детям.

Пиппин хмыкнул сквозь слёзы и наконец поднял голову.

— Ну вот…

— Только в первый день, — добавила она с улыбкой, надеясь, что её слова принесут ему хотя бы немного утешения.

— Ага, а потом ты, конечно, пригляделся к мистеру Фродо. Или к Мерри, — он замялся, но видимо, разговор начал его отвлекать. — Он ведь не просто наследник Баклбери. Он всегда был самым умным из нас, знаешь? Ещё до всего этого... он даже знал о Кольце, когда никто из нас и не догадывался. А он организовал "тайную организацию", чтобы помогать Фродо.

Эодред кивнула, взглянув на спящего рядом Мерриадока.

— Знаю, — сказала она. — Но ты тоже многое сделал.

Он снова опустил глаза, его рыдания почти прекратились, но голос всё ещё дрожал.

— А я всего лишь болван Тук.

— Нет, ты не болван, — мягко возразила она. — Пип, ты храбрее, чем думаешь. Ты дошёл так далеко, хотя мог остаться дома в Шире, пить эль и петь песни. Но ты выбрал быть здесь. Ты выбрал идти с нами, хотя знал, что это будет трудно. Ты заставляешь нас помнить, что даже в самой тёмной тьме есть место для света.

Он посмотрел на неё, и в его глазах появились первые проблески надежды.

— Ты правда так думаешь?

— Знаю, — твёрдо сказала она. — Ты не просто важен, Пип. Ты — свет. Даже когда тебе самому кажется, что ты заблудился.

Он глубоко вдохнул и, наконец, позволил себе расслабиться, снова облокотившись на борт лодки.

— Ночь приносит много страха, Перегрин, — добавила она, накрывая его руку своей. — Но когда этот туман рассеется и дождь прекратится, снова появится солнце, и ты вновь станешь великим героем Туком. Вот увидишь.

Пиппин тихо усмехнулся, его губы дрогнули в слабой, но искренней улыбке.

— Герой Тук… — он снова взглянул на зеркало, потом протянул его ей. — Хороший подарок, но знаешь? Давай лучше играть с отражением в воде. Зеркало, конечно, магическое, но вода… Вода не лжёт. Она просто показывает тебя таким, какой ты есть. И знаешь, там я, наверное, всё-таки не болван.

Эодред рассмеялась и покачала головой.

— Хорошо, как скажешь, великий Тук. Но сейчас ложись спать. Я тебя сменю.

— Да я не усну уже, — покачал головой Пиппин, его взгляд блуждал по темнеющим берегам. — Слишком много всего…

— Я тоже, — тихо ответила Эодред, чувствуя, как её собственные мысли роятся, не давая покоя. — Давай тогда посидим тут?

Они устроились под её плащом, укрываясь от затихающего дождя. Капли мягко стучали по ткани, словно напевая свою тихую песню. Андуин мягко нес лодку вперёд, а вдали виднелись темнеющие силуэты скал. Они играли в «Что ты видишь?», разглядывая отражения в воде. Игра казалась детской и простой, но в эти моменты она дарила им редкое чувство спокойствия. Пиппин иногда смеялся, а Эодред улыбалась ему в ответ, и, казалось, не было ни ужасов Мории, ни прощания с Лориэном, ни долгой дороги по угрюмой реке.

— Смотри, а здесь, в отражении, я вижу упрямого хоббита, который, несмотря ни на что, становится героем, — сказала Эодред, указывая на его отражение.

— А я вижу роханца, который… — Пиппин на миг задумался, но тут же улыбнулся. — Который умеет поддерживать меня даже в самые страшные моменты.

Эодред слегка подтолкнула его плечом, притворно фыркая:

— Это я так выгляжу? Наверное, мне стоит пересмотреть свои приоритеты.

Их тихий смех растворялся в звуках реки и мягком стуке капель. Они не замечали ни спящих товарищей, ни того, как первые лучи солнца окрасили небо в нежно-розовые тона. Только утренний ветерок, коснувшийся их лиц, напомнил о наступающем дне.

Солнце пробивалось сквозь остатки ночной тьмы, играя бликами на поверхности воды. Даже стремительное течение Андуина, несущее их лодку вперёд, не могло оторвать их от игры. Они всё вглядывались в отражения на воде, отыскивая забавные формы и фигуры, пока впереди не показались тёмные вершины Эмин Майл, чьи тени временами заслоняли солнце, погружая реку в сумрак.

Но не только сумрак привлёк их внимание. Они услышали сначала шёпот, а затем восторженные возгласы проснувшихся товарищей.

Все замерли, и на мгновение на реке воцарилась оглушающая тишина. Лишь течение лодок нарушало её мягким плеском, но вдруг раздался низкий, протяжный звук — гул ветра, пронёсшийся между гигантскими каменными исполинами, словно их древние голоса ожили. Это напоминало далёкий рёв, отголосок ушедших времён, что теперь обитали только в камне.

Перед глазами предстали исполинские фигуры, высеченные в скалах по обе стороны реки. Их руки, поднятые в жесте предостережения, словно говорили: «Стой! Здесь граница!» Лица их были строгими, изрезанными глубокими морщинами, будто тысячи лет они взирали на эту землю и охраняли её. На одном из исполинов была высечена корона, его черты излучали царственность и власть. На другом — шлем, его суровый взгляд выражал готовность к защите. Их фигуры были обветшалыми, покрытыми трещинами и мхом, но их дух оставался нерушимым.

Эодред не могла оторвать взгляда от этих древних монументов. Её сердце замерло на мгновение, а затем забилось быстрее. Она чувствовала трепет перед этой древней силой, перед памятью о тех, кто правил когда-то.

— Они смотрят прямо на нас, — прошептал Пиппин став вдруг серьезным.

Но она не смогла ничего вымолвить в ответ.

“Они, должно быть, были великими. Но почему эти величественные лица заставляют меня чувствовать не вдохновение, а холод?” — подумала Эодред, крепче сжимая край лодки, её руки невольно дрожали. Её сердце сжималось от непонятного чувства — восхищения, смешанного с трепетом. Она не знала, боится ли этих древних лиц или чувствует их осуждающий взгляд, но её мысли уносились далеко, к дому, к Рохану.

Она почувствовала, как юный Тук прижался к ней сильнее, его маленькие руки инстинктивно искали поддержки. Собственно, и Мерри, видимо, тоже не выдержал этого трепета: он перебрался ближе к носу лодки, накренив её вперёд. Лодка слегка пошатнулась, но этого никто не заметил — все были поглощены видом древних статуй.

На лицах Фродо и Сэма застыло потрясение. Фродо, вновь осознав весь вес ответственности, что лежал на его плечах, опустился на дно лодки и закрыл глаза, словно хотел скрыться от всего мира. Сэм, напротив, бормотал что-то под нос, слова о том, что он больше никогда не полезет в лодку, перемешивались с тихими молитвами к Эру.

Даже Боромир, чья душа была полна тревог, не мог скрыть своего благоговения. Он слегка склонил голову, пока лёгкие серые лодки проплывали в тени гигантов, а его глаза наполнились чем-то, что можно было принять за печаль.

— Не надо бояться! — внезапно раздался зычный голос.

Эодред вздрогнула, её взгляд метнулся к первой лодке, откуда доносились слова. Это был не голос усталого следопыта, вечно озабоченного странника из Пустоземья. Это был голос Арагорна, сына Араторна. Он стоял на корме лодки, гордо выпрямившись, его тёмные волосы развевались на ветру, а в глазах горел свет. Он выглядел как настоящий наследник, как тот, кого древние королей, как те которые увековечены на Аргонате могли бы признать своим.

“Это его предки…” — подумала Эодред, украдкой взглянув на величественные статуи. Она знала, что Арагорн скрывает многое в своей душе, но сейчас он выглядел так, словно тени прошлого больше не страшили его.

Она снова перевела взгляд на каменных королей.

“Гондор возвёл своих королей в камень, чтобы помнить их навсегда. А в Рохане нас помнят только в песнях…”

Её сердце болезненно сжалось при этой мысли. Каменные исполины казались недосягаемыми, непоколебимыми. Она опустила взгляд на воду, видя в её глади своё отражение, но прежде чем успела рассмотреть то, что отзывалось слишком большой болью в её сердце, отвернулась, не выдержав. Вода слишком напоминала ей о доме, о прошлом, которого уже не вернуть.

Эодред заставила свои мысли пойти в другое русло, стараясь отвлечь себя от тягостной тоски по дому и семье. Она глубоко вдохнула, чувствуя прохладный воздух реки, и обратила внимание на окружающих. Взгляд невольно упёрся в Боромира. Он сидел неподвижно, словно застывшая скала, его глаза были устремлены на величественные статуи.

"Что ты чувствуешь, глядя на них?" — подумала она, наблюдая за ним.

Её голова чуть склонилась вбок, когда она начала размышлять, стараясь понять его состояние. Как её учили, она пыталась "зрить в корень", искать не только внешние проявления, но и глубинные мотивы.

"Вероятно, ты так же, как и я, хочешь спасти кого-то?" — её мысли неумолимо тянулись к его внутреннему миру. — "Нет, не кого-то… Целую страну. Гондор. Твой народ. Благороднее ли это моих целей?… Или ты всего лишь человек, испуганный, как и я, как и все мы?"

Она невольно вспомнила свой разговор с Элрондом в Ривенделле и то, как сформулировала тогда своё намерение. С тех пор кое-что изменилось, однако это не коснулось её убеждений и той цели, что вела её вперёд. Но надежда угасла: Серый Странник унёс её с собой, оставив навсегда в Мории.

"Какая теперь разница?" — тихо шепнул её внутренний голос, отравляя её мысли. — "Что мы можем сделать, если величие принадлежит лишь каменным стражам, а людям достаётся только боль?"

Она отвела взгляд от Боромира и посмотрела на горизонт. Тёмная вода безмолвно несла их лодки дальше, в будущее, которое казалось таким же неопределённым, как и её собственный путь. Эодред хотела верить, что за горизонтом найдётся хоть что-то, что придаст её шагам смысл, но сейчас это казалось слишком сложным.

Лодка мягко покачивалась, а тишина снова окутала их, нарушаемая лишь плеском весёл. Даже величественные статуи Аргоната, охранявшие проход, не могли дать ей ответов. Она опустила взгляд, чувствуя, как её рука машинально тянется к медальону, висящему на груди. Пальцы коснулись холодного металла, и она тяжело вздохнула, стараясь найти хоть какое-то утешение.

"Металл лучше камня,"— подумала она, сжимая медальон."Мы, народ Рохана, находим свою силу в металле. Наши мечи и доспехи не просто защищают — они живут вместе с нами, принимают форму своих владельцев. В то время как камень остаётся холодным и неизменным, металл хранит тепло рук своих создателей, становится продолжением каждого воина. Даже Хельмова Падь, при всём своём величии, лишь укрывает нас, но истинную защиту мы находим в том, что можем взять с собой в бой. Металл верен нам, как мы верны друг другу — не застывший памятником, а живой и изменчивый."

Она смотрела на гладь воды, её отражение колебалось, словно смутный призрак, но на мгновение в нём вспыхнуло что-то другое. Ей вспомнились песни Рохана, древние слова, что воспевали подвиги и память, живущую в сердцах, а не в камне.

“Гондор вырезал своё величие в скалах, а в Рохане оно живёт в нас. Неважно, есть ли памятники. Мы помним.”

Эодред отпустила медальон и подняла голову, прогоняя мрачные мысли. Великие статуи остались позади, но её путь лежал только вперёд.

“Даже если надежда угасает, я буду помнить. А память сильнее камня.”

Братство остановилось на привал у подножия холма Амон Хен, в месте, называемом Парт Гален. Лес вокруг был тёмным и тихим, но не умиротворяющим — скорее, предчувствующим грядущие испытания. Эодред, усталая, но всё ещё бодрствующая, сидела на краю лагеря. Её руки заняты работой: она в который раз расплетала и заново вплетала тонкие кожаные ремешки в пращу, начатую ещё в Лотлориэне. Хотя оружие было давно готово, это привычное действие помогало ей отвлечься от тяжёлых мыслей.

Она наблюдала, как хоббиты бесцельно бродили по берегу — их шаги были лёгкими, но лица выдавали внутреннюю тревогу. Леголас и Арагорн занимались обустройством лагеря с привычной уверенностью, которая успокаивала остальных, хотя Эодред чувствовала, как напряжение следопыта передаётся всей группе. У берега Боромир, явно недовольный возможностью того, что Братство может миновать Гондор, методично укреплял лодки дополнительными верёвками. Эодред едва сдержала усмешку при виде этого — потеряй они лодки, пришлось бы идти через Гондор, как он и желал. Впрочем, она понимала его мотивы: «честь и долг» двигали им так же, как некогда её старшим братом. Окажись это её заботой, она просто отвязала бы лодки ночью, достигнув цели без лишних споров. Впрочем, это не было ее проблемой и она переведя свой взгляд на гнома увидела, что Гимли сидел неподалеку оперевшись о свою секиру, молча и хмуро наблюдая за происходящим, словно предчувствуя беду.

— Я ни разу не слышал, — проговорил Арагорн, прерывая тишину, — чтобы возле Овида появлялись орки. Однако часовой нам всё-таки нужен.

Голос следопыта был тихим, но твёрдым, как у человека, привыкшего рассчитывать на худшее. Его слова разорвали густую тишину, висевшую над лагерем, и заставили Эодред поднять взгляд от работы. Она чувствовала напряжение в его тоне, и это было заразительно.

Её взгляд невольно обратился к лесу, который окружал их. Темнота казалась непроглядной, но каждая тень могла скрывать врага. Она прикусила губу, пытаясь заглушить нарастающее беспокойство.

Когда она наконец позволила себе привал, усталость быстро взяла своё. Сон, как всегда, принёс с собой образы прошлого. Её окружил Гондор, тот, каким она представляла его в детстве, слушая рассказы и видя редких гостей из тех далёких земель.

Она помнила, как иногда гондорцы появлялись в её мире — в месте, где она жила, скрытая от света высоких башен и широких дорог. Среди них были те, кто носил знаки своего происхождения: белоснежную форму с изображением Древа, его ветви, увенчанные звёздами, золотыми нитями расшитыми по плечам и вороту. Теперь, спустя годы, она понимала, что, возможно, не гордость заставляла их оставаться в этих одеждах — просто усталость и тяжесть ответственности делали любые переодевания бессмысленными. Они приходили забыть о боли, и смена одежды была последним, о чём они думали. Их присутствие, даже на окраинах общества, говорило уже не столько о силе их государства, сколько о бремени, которое они несли.

Но были и другие. Те, кто приходил ночью, пряча лица в тени капюшонов, их мундиры заменялись простой одеждой, но манеры и речь выдавали их. Они говорили на общедоступном языке, но с примесью мелодичных, высоких интонаций, характерных для гондорцев. Они почти никогда не смотрели в глаза и никогда не оставались дольше, чем это было нужно.

В её памяти всплывали слова, что порой звучали в углу комнаты — слишком громкие для шёпота: «Белое Древо не защитит тебя в темноте, солдат. Оставь свои тревоги…» Хоть эти слова и не были обращены к ней, они навсегда остались в её памяти, словно далёкое эхо.

Эодред открыла глаза, чувствуя, как тяжёлый сон тянет её обратно, но голоса Арагорна и Фродо не давали ей погрузиться в дремоту.

— Меч… светится… орки… не близко, но всё же близко…

Её пальцы снова потянулись к незаконченной праще.

«Гондор… Каменные башни, белое древо, гордость и страх. Мечты о прошлом не защитят нас,» — подумала она, глядя в темноту леса, и незаметно для себя снова провалилась в беспокойный сон.

* * *

Утренняя заря напоминала зарево далекого пожара. Космами тёмного дыма клубились на востоке тяжёлые тучи, освещённые снизу тускло мерцающим солнцем, но вскоре солнце выплыло в чистое небо, золотисто высветив резкие контуры Тол-Брандира. Высокий и неприступный, он возвышался стеной отвесных утёсов. По его крутым склонам, выше опорных утёсов, цеплялись дубовые рощицы, а сама вершина — голая и бесплодная — поднималась шпилем к небесам. Над островом кружились птицы. Эодред заметила, как Фродо внимательно вглядывается в окрестности, но других живых существ поблизости, похоже, не было.

После завтрака Арагорн обратился к спутникам:

— Время настало, друзья. Сегодня нам придётся, наконец, решить, куда мы свернём — на запад, в Гондор, чтобы открыто драться с Врагом, или на восток, в страну страха и тьмы. А, возможно, нам предстоит разойтись, чтобы каждый мог выполнить свой собственный долг. Откладывать решение нельзя, ибо за Андуином бродят орки — если они ещё не переправились на этот берег — и задержка может нас погубить.

Его слова повисли в воздухе, и вскоре начался спор. Он был долгим, хоть и тихим, никто не хотел навлечь беду, но доказать свою правоту хотели многие. Слова звучали сдержанно, но напряжённо, словно каждый старался убедить других, не поднимая голос. Большинство поддержали Боромира, утверждая, что путь через Гондор — самый «безопасный» и логичный. Их голоса звучали решительно, даже если в глубине души они тоже сомневались.

Арагорн и Сэм оказались на стороне Фродо. Сэм прямо высказывал свои опасения, защищая хозяина, в то время как Арагорн действовал иначе. Он не говорил открыто, но в его спокойной, но твёрдой манере был скрыт посыл: он доверяет решению хранителя и готов следовать за ним, куда бы тот ни пошёл.

— Мы выйдем к Мордору с севера, — проговорил Арагорн, прикидывая маршрут.

— Да, ну? — буркнул Гимли, его голос был полон сомнения и раздражения. — Легко ли будет найти дорогу через Эмин Муиль? Там тебя ждёт непроходимый каменный лабиринт, острые, как лезвия, скалы. А после…. ещё «лучше» — болота, зловонные и гнилые, которым не видно конца.

Арагорн, кивнув, подошёл к костру, зачерпнул воды и вылил на тлеющие угли, словно подытожив спор. Его спокойствие, казалось, только усилило напряжение в лагере.

— Если таков выбор Хранителя, — произнёс он, пристально глядя на Фродо, — то мы должны следовать ему. Споры больше ни к чему. Отдохните, друзья, и наберитесь сил.

Гимли усмехнулся, пробормотав себе под нос:

— Силы? Гному набраться сил… Ха! — Он бросил взгляд на Пиппина, который, как всегда, слушал вполуха, стоя неподалёку с беззаботным видом.

Эодред тихо хмыкнула, её пальцы продолжали натягивать пряди пращи. Спор давно потерял для неё смысл. Свой выбор она уже сделала. Что бы ни решила группа, она знала: её дорога лежит обратно в Рохан. Её игра затянулась слишком долго, и она уже и так слишком… привязалась к этим людям.

— Мы должны уходить сейчас же, — сдержанно произнёс Леголас. Его взгляд напряжённо скользил по тёмным очертаниям леса на противоположном берегу.

— Нет, на восточном берегу — орки, — возразил Арагорн. — Нам нужно дождаться темноты.

Леголас отрицательно качнул головой, его взгляд был тёмным, полным тревоги.

— Не восточный берег беспокоит меня, — тихо сказал он. — Я чувствую надвигающуюся тень и растущую угрозу. Что-то приближается. Я ощущаю это.

Эти слова заставили Эодред замереть. Она затянула последний узел на праще и осторожно оглядела лагерь, внутренне напрягаясь. Оружие было готово, но это не радовало — маленькая вещица словно издевательски напомнила о себе, намекая, что скоро придется её опробовать. И тут она заметила две вещи, которые её насторожили.

Во-первых, отсутствовал Фродо. Эодред видела, как встревожился Сэм, оглядываясь и ища хозяина. Но было и второе — Боромира нигде не было видно, а его щит остался лежать у костра, оставленный без хозяина. Эти мелочи показались ей тревожными, будто недостающие кусочки, которые складывались в странное предчувствие.

Она подняла взгляд на Арагорна, который тоже уловил её беспокойство. Не произнеся ни слова, она спрятала пращу за пазуху.

— Где Фродо? — спросил Арагорн, его голос был тихим, но в нём звучала напряжённая нотка.

Сэм, сжимая и разжимая руки, огляделся, словно пытаясь подавить растущее волнение.

— Он был здесь минуту назад… — пробормотал он, едва доверяя собственному голосу. — Я… я не знаю, куда он делся…

Пиппин, стоявший чуть поодаль, словно окаменел, устремив взгляд в пустоту. По выражению его лица Эодред безошибочно поняла, что хоббит только что осознал всю серьёзность ситуации. В его растерянности она узнала ту же уязвимость, что проскользнула вчера в лодке, когда скорбь по Гэндальфу сделала его таким же беззащитным.

Наблюдая за Пиппином и Мерри, Эодред ощутила щемящее чувство материнской заботы — такое же, какое испытывала к мальчишкам у себя в деревне. Она тихо встала с камня и направилась к Арагорну и Сэму, но в голове уже корила себя: как можно было снова забыть, что Фродо, несмотря на свой рост, далеко не ребёнок? Он — опытный, почти пятидесятилетний хоббит, способный постоять за себя. Или нет?..

— Я пойду на восток, — проговорила она напряжённо, тщательно взвешивая каждое слово.

Арагорн кивнул в ответ, но во взгляде его мелькнула тень тревоги:

— Будь осторожна. Не лезь на рожон, если…

Он замолчал. В тот же миг взгляд Эодред скользнул к щиту Боромира, лежавшему возле их скромного скарба. Одинокая громада щита у костра будто бывалая рана на теле отряда, и от этой картины у неё по коже пробежали мурашки. Она с трудом подавила дрожь.

— Ты думаешь… — её голос оборвался на полуслове, и она с мольбой посмотрела на Арагорна. Он только вздохнул поглубже и ответил ей коротким мрачным взглядом, в котором сквозило беспокойство.

Воцарилась зловещая тишина. Даже ветер, шевеля листву, звучал теперь, как предостерегающий шёпот.

Эодред, стараясь действовать тихо, скользнула в подлесок. Её шаги оставались лёгкими, но быстрыми. Ветви то и дело цеплялись за рукава и подол плаща, но она упрямо продолжала путь вперёд. Где-то в памяти звучал голос Арагорна: «Осторожнее…» Но в этот миг тревожное предчувствие душило её сильнее любых слов.

Она сбавила шаг, напряжённо прислушиваясь к каждому шороху. Лес словно вымер, даже птицы притихли, словно почувствовав неладное. Эодред опустилась на одно колено, разглядывая влажную землю. В почве отчётливо виднелись две цепочки следов: лёгкие босые отпечатки, наверняка принадлежащие Фродо, и глубокие, тяжёлые шаги человека в сапогах — Боромира. Но их траектории не совпадали.

«Значит, он не преследовал его, а… наоборот?» — Эодред озадаченно нахмурилась. «Фродо следует за Боромиром. Зачем? По своей воле или нет?»

В груди у неё отозвалось облегчение при мысли, что, возможно, Боромир не угрожал хоббиту. Но облегчение растаяло мгновенно — где-то вдалеке вдруг раздался нечленораздельный вопль. Его отголосок, прокатившись эхом, заставил её сердце сжаться в холодном страхе.

Склонив голову, Эодред уловила обрывки слов, но все еще не поняла их смысл или не захотела понять. И тут они прорвались сквозь жуткую, давящую тишину, словно рассекая сам воздух:

— Будь ты проклят! Будь прокляты все полурослики!

Она вздрогнула, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Этот голос, полный ярости и отчаяния, бесспорно принадлежал Боромиру. Не колеблясь ни секунды, она бросилась вперёд, уже не в силах совладать с охватившим её порывом. В голове звучало лишь одно: «Найти их. Сейчас. Пока не поздно!»

С каждым шагом лес всё сильнее обступал её со всех сторон. Крик больше не повторялся — сменился бормотанием, прерываемым тихими стонами. Голос звучал так, словно человек говорил сам с собой, выплёскивая наружу горечь, что душила его изнутри. Эодред напрягала слух, но улавливала лишь обрывки болезненных слов, разбиваемых ветром.

Она остановилась, услышав в голосе Боромира такую бездну скорби, что у самой защемило сердце. Что-то внутреннее подсказывало: не стоит торопиться и показываться раньше времени. Возможно, всему виной предчувствие или инстинкт выживания.

Время потекло как густой мёд: липко, медленно, безжалостно. Лес словно застыл, выжидая, когда напряжение достигнет наивысшей точки. Каждый шорох листьев, каждый вздох ветра казался громче, чем обычно. Эодред ощутила, как в висках стучит кровь, а дыхание становится резким, но держалась неподвижно, словно скульптура, слепленная из страха и решимости.

Вдруг тишину вновь разорвал надрывный крик, похожий на далёкое эхо в горах, которое, приближаясь, наполнялось болью:

— Фродо, прости меня! Фродо?!

С горлом, сжатым тревогой, Эодред ускорила шаги, приближаясь на зов. Голос Боромира полнился таким отчаянием, будто он кричал не только для Фродо, но и пытаясь заглушить собственную вину, разъедающую его сердце.

Пробираясь через чащу, Эодред наконец увидела фигуру воина на небольшой полянке. Она остановилась на самом краю, приникла к дереву и застыла, наблюдая за Боромиром. Перед ней предстал не гордый наследник Гондора с горящим взором и непоколебимой решимостью, а сгорбленный, потерянный человек. В его волосах запутались листья, а плащ был перепачкан в земле и траве. Казалось, что он, лишённый сил и возложенной на него миссии, канул в бездну отчаяния.

Она осторожно шагнула вперёд, стараясь не издать ни звука. Взгляд её метался между воином и пустотой перед ним. Боромир стоял на коленях, наклонившись вперёд, будто сам воздух вокруг него стал тяжёлым и непреодолимым.

— Фродо… — голос его дрожал, разбиваясь на шёпот. — Прости… Я не хотел…

Эодред, с трудом отогнав сомнения, сделала ещё один осторожный шаг к Боромиру и несмело положила ладони на его плечи. Она надеялась хоть немного унять эту бурю, клокотавшую в нём, — остановить разрушительную воронку ярости и вины. Но стоило её рукам коснуться его, как он вздрогнул, словно обжёгшись. Боромир резко обернулся: в его глазах Эодред увидела дикой сплав боли, отчаяния и страха. Щёки были влажны от слёз, а в каждой слезинке читался стыд, вина и горькое разочарование.

— Это ты… — пробормотал он, будто не сразу узнал её. На миг его взгляд смягчился, но тут же снова захлопнулся в скорлупу стыда и самоедства. Он отвёл глаза, сжал виски рукой, словно голова раскалывалась от невыносимых мыслей.

Эодред протянула руку, чтобы помочь ему встать, но Боромир, чья честь и гордость были уязвлены, оттолкнул её с отчаянной решимостью.

— Уйди! — вскрикнул он, и в его голосе прорезалась грубая, натянутая нотка. Резкость толчка застала Эодред врасплох: она пошатнулась, споткнулась о рассыпанные поленья и упала на влажный мох, больно ударившись ладонями.

— Что тебе от меня нужно?! — взорвался Боромир, пронзая её взглядом, от которого веяло болью и бессилием. — От тебя толку нет! Ты вор и лжец! Ты никому не нужен, как и твои жалкие попытки помочь!

Слова ударяли, как плети, и на миг Эодред перехватило дыхание. Она так и осталась сидеть на земле, медленно приходя в себя. Сердце сжалось от его грубых обвинений, но она не отвела взгляда. За всей этой жёсткой бранью она видела человека, которого пожирает страх и стыд, и понимала: гнев его направлен не столько на неё, сколько на него самого.

Эодред встала, тщательно отряхнув колени и ладони, — краткая пауза, позволившая ей совладать с собой. Тем временем Боромир, шатаясь, тоже поднялся на ноги, будто в его теле то и дело гасли последние силы. Он дышал тяжело, как после изнурительного боя, а глаза его метались в поисках спасительной лазейки, которой не было. Он избегал встречаться с ней взглядом — словно боялся увидеть там осуждение. Но в том, как он сжимал кулаки, какая-то часть Эодред узнала родственную отчаянность: он боролся с собственным внутренним мраком.

— Можешь ненавидеть меня, Боромир, — тихо сказала она, её голос звучал мягко и спокойно, как если бы она говорила со своим братом, а не с гордым воином, — но это не спасёт тебя. И не спасёт Фродо.

Лицо Боромира исказилось в тени нового порыва злости и стыда. Он резко шагнул вперёд, глаза его пылали — в них смешались горечь, отчаяние и какая-то свирепая мольба.

— Что тебе знать?! — выплеснул он через силу, слова резали воздух, словно клинки. — Ты не видел, как умирают твои люди, как собственный отец гниёт без надежды! Не знаешь, как это — несчётное число раз чувствовать своё бессилие, когда тебе кричат о помощи, а у тебя в руках… пусто!

Сжав кулаки до хруста в суставах, он внезапно сник: словно подрубленное дерево, опустился на колени, сжимая голову руками. В этом движении не было гордого воина из Гондора — только измученный человек, перемолотый собственными страхами и сожалением.

Эодред сделала к нему шаг, двигаясь осторожно, чтобы не спугнуть его отчаяние. Она опустилась рядом на корточки, словно стараясь показать, что не собирается ни командовать, ни жалеть. В её глазах мелькнула нежность:

— Я знаю больше, чем тебе кажется, — прошептала она, и в её тихом голосе чувствовалась странная уверенность. — Знаю, каково это — смотреть на того, кто был опорой, и видеть, как тьма день за днём крадёт его душу. И понимать, что ты ничего не можешь с этим поделать.

Она нервно сглотнула, подняла руки, но не коснулась Боромира — словно повторяя когда-то увиденный жест, призванный успокоить взволнованного человека. Эодред стояла в терпеливом ожидании, давая ему время осознать её присутствие и решить, впускать ли её дальше в свой мир боли. Так когда-то поступала её мать, и теперь, действуя похожим образом, она чувствовала себя достойной дочерью этой женщины.

— Я знаю, что это за пытка — видеть отца живым, а всё же погибающим на глазах, — продолжила она, и голос её дрогнул. — Когда разум, некогда ясный и сильный, медленно меркнет под тяжестью тьмы…

После этих слов она осторожно коснулась его плеча. Боромир вздрогнул, но не отстранился. Его напряжённые мышцы всё ещё источали готовность к схватке, однако в этом едва заметном мгновении он словно позволил ей приблизиться к своей растревоженной душе.

— Ты… говорил, что твой отец пал, — прошептал он, будто не смея поверить в её слова.

Эодред мрачно опустила взгляд:

— Порой я думаю, что если бы он действительно пал в бою, это было бы легче, — призналась она, и голос её охрип от горечи. — Но нет. Тьма закралась в его сердце и высасывает из него всё живое. Он бродит по залам, как бледная тень… а я вынуждена смотреть на это, не в силах ничем помочь.

Она подняла глаза, и слёзы блеснули на ресницах: от сочувствия к нему и от собственной душевной боли.

— Поверь, ты не один. Каждый из нас несёт на себе ношу, которая тяжела едва ли не до невозможности. Но ведь именно ради этого мы и держимся вместе, чтобы помогать друг другу, — тихо добавила Эодред.

Увлечённая своим откровением, сама не заметила, как перешла на истинный, мягкий голос женщины. В этот момент её маска юного воина Кая была полностью отброшена, и она говорила от своего собственного лица — от лица Эодред, дочери Рохана, не сдерживая больше ту боль и горечь, что копились в её душе. Её голос звучал мягко, почти нежно, выдавая истинную суть.

Она медленно подняла руку к груди, куда спрятала медальон, чтобы не потерять в лесах, когда они причалили к берегу. Хотела было показать ему этот символ своей родины, своей крови и веры. В этот момент она поняла, что больше не хочет прятаться. Не от него. Может быть, узнав правду о том, кто она на самом деле — благородная дочь Рохана, чей отец тоже поддался тьме — Боромир поймёт, что не одинок в своей борьбе. Хотелось разделить с ним узы потерь и горя — дать понять, что их судьбы, хотя и разные, таят в себе общую боль. Но рука наткнулась на пустоту. Эодред растерянно нахмурилась, лихорадочно шаря по складкам одежды. Маленький кинжал, праща, кожаный кошель с травами и зеркальце, подаренное Леди Галадриэль, но ни цепочки, ни тёплого металла медальона она не нащупала. Паника накрыла её, словно ледяная волна. Медальон пропал.

— Нет… — вырвалось у неё, полным неверия шёпотом. — Он был здесь. Должен был быть…

Боромир приподнял голову и нахмурился, заметив смятение на её лице. В следующий миг он резко вскинулся, напряжённо выпрямился, словно уловив далёкий звук или почувствовав новую угрозу.

— Тихо, — проговорил Боромир, и в его голосе сквозили сталь и сосредоточенность. Он стремительно поднялся на ноги, рука сама собой легла на рукоять меча. — Ты слышал?

Эодред, всё ещё лихорадочно пытавшаяся нащупать исчезнувший медальон, тотчас насторожилась и вскинула голову. Лес огласил слабый, но чёткий звон металла, перемежавшийся глухими криками боли — явные отголоски сражения.

— Это… бой?.. — сухо констатировала она, мгновенно принимая воинский облик. Привычным движением Эодред выхватила свой эльфийский клинок. — Орки?

Боромир застыл всего на миг, и в этом коротком мгновении отразились его внутренние колебания: желание спасти тех, кто мог быть в опасности, и страх снова поддаться тьме, что терзала его душу. Но в следующий миг он решительно кивнул и рванул вперёд, туда, откуда доносились звуки боя. Эодред, преодолев сковывающую тревогу, поспешила следом, сжимая клинок.

Неожиданно Боромир остановился и обернулся к ней. В его взгляде вспыхнула решимость человека, принявшего неизбежное решение:

— Ты идёшь в лагерь и предупреждаешь остальных, — коротко бросил он, выхватывая меч из ножен. В его глазах читалась привычная ярость воина, перемешанная с отчаянной решимостью. Спорить с ним казалось бесполезно: он был готов идти на всё, лишь бы не обречь других на опасность.

Эодред, подчиняясь скорее по привычке, сделала шаг назад. Но природное упрямство и непокорность, те самые качества, что всегда отличали её от других, взяли верх. Мысль о том, что она позволит кому-то указывать, где ей быть в момент опасности, вспыхнула яростным протестом. Повинуясь этому порыву, она резко развернулась и бросилась обратно.

— Я не отпущу тебя одного! — выкрикнула она, переполняемая тревогой и упрямством, сжав рукоять клинка до хруста. На миг её голос вернулся к мальчишескому тембру, который она использовала, выдавая себя за юного воина, — но в глазах читалась искренняя решимость женщины, готовой сражаться бок о бок.

Боромир нахмурился, разглядывая её с досадой и непониманием.

— Это не обсуждается! Возвращайся в лагерь, Кай! — в его тоне прозвучала новая нотка отчаяния, словно он всерьёз боялся за её жизнь. Он напряжённо озирался, стараясь не терять драгоценные секунды, пока в лесу продолжала звучать тревожная какофония стали.

— Это свободная дорога, друг мой, — отчеканила Эодред, почти настигнув его, — и у меня всё ещё есть преимущество.

Боромир остановился, нахмурившись, будто не сразу понял, о чём она.

— Какое ещё преимущество?

Эодред вскинула подбородок, и в её улыбке засверкала та самая смелость, которая отличала её от многих других. Глаза озорно блеснули — в этот миг она словно снова стала непокорной девчонкой из Рохана, готовой бросить вызов всему свету.

— Я быстрее тебя, — пояснила она, её голос звучал вызывающе, но в нём улавливалась забота, мягкая и едва заметная.

Не дожидаясь его ответа, Эодред ускорилась и с лёгкостью обогнала его, оставляя позади. Её движения были стремительными и уверенными, как у человека, который привык полагаться на скорость и ловкость больше, чем на грубую силу. Боромир, хоть и был опытным воином, замешкался, поражённый её резвостью.

На миг её сердце охватило странное чувство весёлого вызова, которое она давно не испытывала. Это было похоже на те дни в Эдорасе, когда ей приходилось убегать от стражников у рынка. Тогда её лёгкие ноги и ловкость всегда выручали, позволяя скрыться в лабиринте улиц или раствориться в толпе. Она даже обернулась через плечо, чтобы мельком взглянуть на Боромира, чей суровый облик словно напоминал тех стражей: тяжёлый дорожный плащ с глубоким капюшоном и кольчугой, прикрытой бордовым камзолом и взгляд, полный решимости. Только теперь ей не нужно было убегать. Теперь она была на шаг впереди, чтобы защитить его.

— Догоняй, если сможешь! — крикнула она, её голос прозвенел задорно, как бы перекликаясь с её юным, бесшабашным прошлым, и на короткий миг можно было забыть о надвигающейся схватке и зловещих звуках боя.

Боромир стиснул зубы, бросившись следом, но она уже была далеко впереди, прорываясь сквозь подлесок к месту, откуда доносились крики и звон стали.

Эодред влетела в гущу леса, ощущая, как её сердце бьётся так громко, что казалось, его могли услышать даже враги, скрытые за ближайшими деревьями. Густые заросли обнимали её со всех сторон, ветки нещадно хлестали по лицу, оставляя тонкие царапины. Но эти мелкие физические неприятности были ничем по сравнению с холодным, парализующим страхом, что расползался внутри, сковывая её движения. Это был страх, который всегда подстерегал её перед сражением. Она помнила, как наблюдала за битвами, оставаясь в тени, не способная переступить грань, где заканчивались слова и начинались звуки стали.

Она замерла, тяжело дыша, и прижалась спиной к дереву. Сердце бешено колотилось, как крыло птицы, пойманной в клетку. Впереди, в низине, она увидела хоббитов. Мерри и Пиппин были окружены орками. Те были отвратительны: грязные, с узловатыми телами, их жёлтые глаза горели жаждой крови. В руках они сжимали ржавое, но смертоносное оружие. Орки хохотали, издевательски отталкивая хоббитов, словно забавляясь перед неизбежной расправой.

Страх медленно заползал в её разум, размывая ясность мыслей. Она прижала клинок к груди, но он казался бесполезным. «Что я могу сделать? Это не стражник из Эдораса, которого можно провести, не орки из Мории — слабые, медленные, их можно было одолеть хитростью и быстрым ударом. Но эти...»

Её пальцы непроизвольно сжали рукоять меча, но внезапно что-то мощное ударило её сбоку. Эодред отлетела и упала на землю, болезненно ударившись боком. Звёзды замелькали перед глазами. Несколько секунд она лежала неподвижно, лихорадочно пытаясь прийти в себя. В голове шумело, земля казалась зыбкой.

Когда она наконец подняла голову, её взгляд встретился с тёмной фигурой, что двигалась к ней. Это был не орк. Его уродливая, покрытая отметинами кожа, широкие плечи и устрашающий шлем с белой дланью на "лице" сделали его сразу узнаваемым. Урук-хай.

Она вспомнила рассказы братьев, как эти создания появлялись на поле боя. Гибриды, выведенные Белым Магом, — они были сильнее и быстрее обычных орков, лишённые страха и подпитывающиеся безусловной жестокостью. В Рохане трупы таких тварей оставались на поле битвы ещё долго, их жуткие шлемы и грязные клинки были молчаливым напоминанием о неумолимой угрозе. Она вспомнила, как стояла среди павших, чувствуя горечь беспомощности, и как братья рассказывали ей, что против них нет простых побед.

Её страх прорвался наружу, ледяной волной затопив её сознание. Она застыла, забыв про меч. В её ушах грохотало только одно слово: «Беги!» Она поползла назад, прижимаясь к земле, как зверёк, загнанный в угол.

Фигура приближалась. Её дыхание перехватило, когда огромный клинок уродца поднялся в воздух. В этот миг она услышала свист — не клинка, а чего-то другого. Голова твари отделилась от туловища с устрашающим хрустом и с глухим звуком упала на землю. Она заморгала, ошеломлённая происходящим. Она медленно повернула голову, но увидеть нападавшего не успела.

Её разум едва успевал осознавать, что только что произошло.

Эодред резко подняли с земли, словно она весила меньше пуха. Её ноги с трудом находили опору, пока её не поставили на них. Перед глазами мелькнуло лицо, исполненное решимости и хмурой сосредоточенности. Это был Боромир. Его глаза, светящиеся холодной яростью, скользнули по её фигуре лишь на мгновение, и он уже потащил её прочь.

Всё ещё держа её за запястье, он быстрым шагом направился к тактически верной позиции, прикрывая её своей фигурой. Её взгляд метался, следя за его движениями. Она не могла понять, что именно чувствовала: страх, благодарность или стыд за то, как бессильно отползала, забыв про оружие. Боромир не оборачивался. Его решительность была настолько явной, что она сама почувствовала, как её страх немного угасает, уступая месту чему-то новому — тому, что она пока не могла описать.

Эодред всё ещё чувствовала, как её запястье пульсирует от силы, с которой Боромир поднял её на ноги. Когда он отпустил её, её мышцы, казалось, действовали сами по себе: пальцы крепче сжали рукоять эльфийского клинка. Это было автоматическое движение, диктуемое не разумом, а инстинктом. Однако она всё ещё стояла неподвижно, словно её ноги приросли к земле.

Она смотрела на него. Его лицо, сосредоточенное и полное решимости, будто принадлежало другому миру, где не существовало страха. Боромир держал свой полуторный меч двумя руками, а щит остался где-то позади, в лагере. Его хват изменился: теперь он был свободным, но уверенным, словно меч стал продолжением его самого. Каждый взмах меча разрезал воздух со свистом, его клинок сверкал в тусклом свете леса, как молния, а каждый удар находил цель. Орки падали один за другим, не успевая уклониться от смертоносного танца.

Эодред видела, как орки отступали на миг, но тут же окружали его снова, точно волки, выжидающие момент для броска. Боромир не останавливался. Его движения были слаженными, будто заранее продуманными, а ярость, что вспыхивала в его глазах, казалась неиссякаемой. Его фигура заслоняла собой хоббитов, оставляя их позади и принимая на себя всё, что пыталось прорваться.

Эодред не сразу поняла, что она стоит так близко к самой гуще сражения. Урук-хай бросались вперёд, но Боромир отражал удары, защищая не только себя, но и её. Он держал линию, словно мощная стена, принимая каждый выпад и отвечая неистовством.

Её разум был парализован страхом, но тело помнило, как держать оружие. И всё же она не могла заставить себя двигаться, её взгляд был прикован к тому, как Боромир отбивал атаки. Каждый взмах его меча был похож на хореографию, где ошибки недопустимы. Его лицо горело напряжением, но в нём не было ни тени сомнения.

И вдруг время будто снова запустилось. Эодред заморгала и увидела, как один из урук-хаев приближается слишком близко. Она не успела подумать, но её рука действовала сама. Клинок метнулся вперёд, пронзая тёмную плоть твари. Чёрная кровь брызнула на её руку, а уродливый зверь взвыл от боли и упал на колено.

Боромир бросил на неё быстрый взгляд. В его глазах промелькнули удивление и благодарность, но он тут же вернул внимание к бою. Он не ожидал такой решимости от "Кая", юного напарника, которого считал неопытным. Эодред почувствовала, как её сердце бьётся в груди уже с другой силой, не от страха, а от адреналина.

Но времени на осмысление этого не было. Орки снова напирали, и Боромир продолжил сражаться, его лицо теперь сияло решимостью и горело от напряжения. Эодред впервые почувствовала, как странная смесь страха и восхищения заполняет её. И впервые она поняла, что может быть частью этого сражения, открытого боя, а не просто зрителем.

Однако, что могли сделать двое против целого отряда? Они могли только выиграть время. Эодред это понимала, но её тело продолжало двигаться, выполняя одно лишь задание — защищать себя и тех, кто был рядом. С каждым ударом она видела, как её спутник, Боромир, сражается, будто это последний бой в его жизни. Его удары, поначалу стремительные и мощные, начинали замедляться. Он задерживал дыхание перед каждым выпадом, и его клинок, хоть всё ещё летал со смертельной точностью, больше не двигался так свободно, как в начале.

Эодред ощущала ноющую боль в правой руке. Её ладонь была липкой, но она не могла понять, чья это кровь. Её ли, врага или самого Боромира? Она лишь стиснула зубы, не позволив себе остановиться, но её мышцы словно сопротивлялись, горя от перенапряжения.

Боромир продолжал сражаться, его лицо было маской решимости. Но Эодред видела, что его силы убывают. «Он выложится до конца,» — подумала она. Это была его природа. И всё же она чувствовала страх, потому что знала: если он падёт, она не сможет продержаться одна.

Внезапно лес огласил низкий, протяжный звук рога. Она услышала его, как будто издалека, и обернулась краем глаза, чтобы увидеть Боромира. Он успел сделать несколько шагов назад, прислонив рог к губам. Его грудь тяжело вздымалась, но он нашёл силы трубить изо всех сил. Звук разлетался эхом, призывая помощь.

Но успеют ли их друзья? Или им суждено здесь пасть? Двое воинов, соседи, сын Гондора и дочь Рохана, могли бы стать легендой. Доблестная смерть. Эодред поймала себя на мысли, что подобное не должно быть их судьбой. Не сейчас.

И тут глухой удар о шлем урук-хая заставил одного из них отступить. Это не был смертельный удар. Какой урон мог нанести простой камень, брошенный в закалённую броню? Но орк отступил, оглядываясь в поисках нового врага, и эта секундная заминка дала Эодред шанс. Она не раздумывала — её клинок молниеносно вонзился в бок твари, разрывая плоть и вспарывая брюхо, орк взвыл и упал на землю.

Она замерла, пытаясь понять, откуда прилетел камень. И тут заметила движение сбоку. В тени деревьев мелькнули две маленькие фигуры. Мерри и Пиппин. Они ловко хватали камни с земли и бросали их с неожиданной меткостью.

Ещё один камень просвистел мимо её плеча, ударив в руку ближайшего орка, заставляя его дезориентироваться. «Лучше, чем моя праща...» — невольно подумала Эодред, глядя на хоббитов. Их действия были смелыми и отчаянными, но все же недостаточными, чтобы переломить ход схватки. Однако это было лучше, чем ничего.

Она не успела сказать ни слова. Ещё один камень пролетел в сторону врагов, сбивая их с толку, и её клинок снова нашёл свою цель. Теперь они сражались вчетвером. Боромир, пусть из последних сил, разил врагов, защищая их всех, а хоббиты своим неожиданным оружием помогали удерживать натиск.

К сожалению, позитивное укрепление их сил оказалось лишь минутной передышкой, мгновением, которое позволило им вдохнуть, но не больше. Эодред сражалась, не замечая времени, пока её внимание не привлекло движение у края поляны. Она повернула голову и увидела, как из-за деревьев появляется еще один урук-хай. Лучник. Его массивный чёрный лук казался непропорционально большим даже в его уродливых руках. Красные глаза горели злобой, и тетива лука натянулась с угрожающей точностью.

Орк целился прямо в Боромира.

Свист стрелы разорвал воздух, как укус змеи, и пронзительный глухой звук вонзился ей в грудь вместе с осознанием того, что она не успела. Стрела поразила Боромира в грудь, едва не сбив его с ног. Гондорец пошатнулся, но не упал. Он медленно опустил взгляд на торчащую из его тела стрелу, и на его лице не было боли, только короткое замешательство.

Эодред сделала шаг вперёд, инстинктивно пытаясь добраться до него, но её движения прервал Урук-хай, на которого она налетела. Его грубая фигура отшвырнула её, и она упала на землю. Её пальцы крепче сжали меч, и когда тварь двинулась к ней, она подняла клинок. Орк, будто сам, рухнул на острие, и его массивное тело повалилось на неё, придавливая своим весом. Смрадное дыхание смерти, исходящее от твари, заставило её задержать дыхание.

Возглас хоббитов и глухой стон Боромира вернули её к реальности. Она не видела, но уже знала, что вторая стрела достигла цели. Поднимать орка с клинка было слишком долго, поэтому она просто сбросила его с себя и тяжело поднялась, оглядываясь.

На краю поляны тот же орк натягивал тетиву ещё раз. Его лицо было перекошено в злобной ухмылке, предвкушающей лёгкую добычу. Эодред обернулась, понимая, что он целится в них, но в кого именно — понять было невозможно. Её взгляд метнулся к Боромиру.

Он стоял, хотя из его груди торчали две стрелы. Одна, кажется, пробила "доспех" насквозь, но он продолжал держать обломок меча в руке. Эодред замерла, увидев этот обломок. Лезвие было сломано почти у самой рукояти, оставляя ему лишь короткий кусок стали, который вряд ли мог послужить настоящим оружием. Её грудь сжалась от осознания — это было не оружие в руках опытного воина, а символ, последний крик его упорства, гордости и решимости. Даже с этим жалким обломком он не сдавался.

Она видела, как он попытался поднять рог к губам. Его лицо, напряжённое и перекошенное болью, выражало лишь одно: он хотел позвать на помощь или вдохновить их продолжать сражаться, несмотря ни на что. Но прежде чем он успел поднести рог к губам, тварь с чем то на подобии меча, двигавшаяся быстрее, чем можно было ожидать от такой массивной фигуры, нанесла мощный удар. Орудие с ужасающим треском обрушилась на рог, разрубив его пополам, и обломки с глухим звуком упали на землю.

Взгляд Эодред был прикован к тому, как Боромир остался стоять, тяжело дыша, с пустыми руками. Всё его оружие теперь — сломанный меч и его невероятная воля. Она чувствовала, как что-то дрожит внутри неё, словно та тонкая грань, которая удерживала её от отчаяния, вот-вот оборвётся.

Эодред почувствовала, как отчаяние захватывает её, но это длилось лишь миг. Её пальцы нащупали то, что бывало в её руках чаще, чем меч. Праща. Это движение было естественным, как дыхание. Камень уже был вложен и закручен в ремне прежде, чем она успела осознать, что делает.

Её взгляд был сосредоточен на орке, а движения были быстрыми и точными. Камень сорвался с пращи и полетел в уродливую голову урук-хая. Он достиг цели ровно в тот момент, когда тетива отпустилась. Голова орка дёрнулась, он сделал шаг назад, но стрела уже была выпущена.

Эодред услышала свист стрелы, который, казалось, прошёл прямо рядом с её ухом. Следом — глухой звук, который эхом отозвался в её груди. Она замерла, моргнув, и оглянулась.

Боромир всё ещё стоял. В его груди были те же две стрелы, что и раньше. Третья стрела вонзилась в дерево позади него, дрожа от силы удара. Эодред почувствовала, как её колени подогнулись, но она осталась на ногах, наблюдая за гондорцем, который, несмотря на всё, продолжал сражаться.

Боль, жгучая и резкая боль, полоснула её ладонь которая сжимала клинок, заставив её на мгновение потерять связь с реальностью. Эодред резко подняла взгляд и увидела перед собой другого урук-хая, который занёс своё оружие для нового удара. Его рубящее движение сверху вниз обрушилось на неё с такой скоростью, что её разум даже не успел отреагировать. Только тело — тело, ведомое инстинктами, — заставило её отпрыгнуть в сторону, избегая смертельного удара, но облегчая рану. Клинок твари лишь вскользь разорвал её плоть, оставляя жгучую, кровавую полосу.

Она схватилась за рану, чувствуя, как под пальцами растекается влажность. Боль вновь накатила, но её разум не мог полностью воспринять её. Шум и гул в ушах, словно от далёкого грома, перекрывали всё остальное. Она пыталась сфокусироваться, но тварь уже шла вперёд, занося клинок для следующего удара.

Камешки больше не летели. Хоббиты, похоже, были далеко. Эодред подняла взгляд и замерла — тот самый орк, что стоял раньше вдалеке и выпустил три стрелы в Боромира, теперь оказался совсем рядом, сбоку от неё. Как он преодолел это расстояние так быстро и незаметно, она не знала. Его длинный лук снова угрожающе натягивался. Её сердце сжалось от страха, когда она осознала, что орк даже не смотрит на неё. Его взгляд был устремлён на Боромира.

Эодред увидела, как лук орка натянулся до предела, и поняла: расстояние, отделяющее тварь от Боромира, было ничтожным. Орк целился почти в упор. Её сердце сжалось от ужаса. Он был прямо за её спиной, а это значило, что никакой доспех или броня не могли спасти гондорца от столь близкого выстрела.

Эта мысль захватила всё её сознание. Она больше не ощущала боли, не помнила про рану или про приближающегося урук-хая, чья ухмылка предвещала её скорую смерть. Лишь дыхание звучало в её голове — её или Боромира, она не могла сказать.

Где-то далеко раздавался слабый, отчаянный крик. Мерри и Пиппин. Их голоса тонули в звуках битвы, постепенно отдаляясь. В пылу сражения она даже не заметила, как большая часть урук-хай исчезла, унося с собой полуросликов. Осталось только четверо: она, Боромир и два урук-хая, каждый из которых готовился нанести смертельный удар.

Её взгляд скользнул к Боромиру. Воин стоял на коленях, измождённый битвой, из-под одной из стрел медленно сочилась кровь. Он всё ещё сжимал обломок меча в руке и, рвано дыша, словно предвидя скорую гибель, не выпускал его. Его взгляд был устремлён куда-то в пустоту перед собой, он не мог найти в себе сил поднять голову, словно тяжесть всего мира давила на его плечи.

Эодред почувствовала, как её собственные силы покидают её. Дрожащая рука, недавно державшая меч, теперь была залита алой словно осенний закат, а боль от раны жгла грудь и живот, разрастаясь, как огонь. Она опустила глаза, признавая поражение. Их судьба была ясна. Здесь, на этой поляне, они встретят свой конец.

И тут она услышала звук. Низкий, натужный скрип лука и хруст натягиваемой тетивы. Её сердце остановилось, когда она подняла взгляд на стоящего перед ней урук-хая. Его глаза горели злобой, он уже занёс клинок для удара, но что-то нарушило её внимание. В этот момент лес прорезал пронзительный свист. Это была стрела, выпущенная с потрясающей точностью. Она не поняла, откуда она прилетела, но увидела, как тварь напротив неё застыла, а затем упала на колени. Из её горла торчала длинная, изящная стрела с белым оперением. Орк сражённо рухнул на землю.

Эодред замерла, дыхание перехватило. Она подняла взгляд в поисках того, кто выпустил стрелу. И в этот момент поняла: это не был выстрел урук-хая. Это была стрела эльфийской работы. Она обернулась, чтобы посмотреть на Боромира. Гондорец всё ещё стоял на коленях, его взгляд был отрешённым, а лицо всё так же обращено вперёд, как будто он тоже принял свою гибель и даже не осознавал, что спасение уже рядом.

В её поле зрения появился Арагорн. Словно грозный вихрь, он вступил в схватку с оставшимся лучником урук-хаем. Его меч был поднят, а движения были быстрыми, как у атакующего хищника. Он отбил стрелу, которую урук-хай успел только натянуть, и бросился на врага, заставляя его вступить с ним в смертный бой.

Леголас выскочил из-за деревьев с другой стороны, его лук был вновь натянут, готовый поразить следующую цель. Его лицо оставалось спокойным, но взгляд был сосредоточен, а руки двигались с точностью, отточенной годами.

Эодред не могла поверить своим глазам. Спасение пришло. Она не осознавала, сколько прошло времени. Она не видела когда на поляну вышел запыхавшийся гном, который прибежал слишком поздно, ведь лучник уруй-хай уже был обезглавлен Арагоном, а часть тварей, которые не сбежали с основной группой и похищенными полуросликами, были поражены эльфийскими стрелами выпущенными из лука Леголаса. Всё казалось затуманенным, будто она двигалась через дымку, где не было места ни звукам, ни мыслям. Как она оказалась сидящей на земле, она не понимала. Пальцы машинально запахивали рассечённую рубашку, словно это был стыд или страх. Из неё, как жалкие лоскуты, свисали бинты, пропитанные свежей кровью. Бинты, которыми она перевязывала грудь, чтобы скрыть, что она — женщина. Словно эта тайна могла иметь значение здесь и сейчас, среди ран, смерти и ужаса.

Она тяжело дышала, пытаясь собрать силы, когда услышала голоса.

— Они… Они… схватили полуросликов, — прохрипел Боромир. Его голос был слабым, каждое слово давалось ему с усилием, словно ему не хватало воздуха.

— Не шевелись, — отозвался Арагорн, его тон был твёрдым, властным, но в нём звучала забота.

— Фродо... Где Фродо? — Боромир попытался подняться, но сил у него почти не осталось. Из его руки едва выпал обломки меча из за слабой хватки, но он не выпускал его.

— Я отпустил Фродо, — тихо сказал Арагорн, и в его голосе была горечь.

Боромир горько усмехнулся, но это было скорее печальное движение губ, чем настоящая усмешка.

— Значит ты сделал то, что не смог я, — хрипло произнёс он. В его глазах застыла боль, не только физическая, но и душевная. — Я пытался забрать у него Кольцо...

— Кольцо теперь недоступно для нас, — мягко ответил Арагорн, опускаясь на одно колено рядом с ним. Его руки осторожно потянулись к одной из стрел, и он внимательно осмотрел грудь гондорца.

Боромир горько вздохнул, лицо его исказилось от отчаяния.

— Прости меня... Я не понимал. Я подвёл вас всех.

Арагорн, сжимая основание стрелы, ответил, его голос был мягким, но напряжённым:

— Нет, Боромир. Ты отважно сражался. Ты сберёг свою честь.

Гондорец поднял руку, останавливая его.

— Оставь... — выдохнул он, прижимая ладонь к груди. Его лицо стало сосредоточенным. — Это… не плоть.

Он сам потянул за стрелу, и, напрягаясь от усилия, извлёк её. Стрела вышла с тяжёлым звуком, словно пронзила что-то твёрдое. Боромир отбросил её в сторону и перевёл дыхание, после чего что-то выпало из-под его кольчуги.

Это был медальон. Украшение, некогда изящное и драгоценное, теперь было погнуто, его поверхность повреждена. Гравировка стала почти неразличимой, а в центре, в металле, застрял обломанный наконечник чёрной стрелы. Медальон, украшенный благородной резьбой и явно принадлежавший древним мастерам, принял на себя весь удар стрелы. Лёгкая кольчуга не смогла бы остановить такой выстрел, но реликвия спасла жизнь гондорцу.

Эодред смотрела на медальон в руках Боромира, её глаза расширились от удивления и облегчения.

— Медальон... — пробормотала она, чувствуя, как странная волна осознания охватывает её. Это был её медальон, подарок матери. То чем когда то расплатился с ней отец. И он только что спас жизнь.

Боромир посмотрел на неё, его лицо было осунувшимся, но в глазах вспыхнуло нечто похожее на благодарность.

— Ты обронил его… — произнёс он, но его слова прервал стон, когда Арагорн извлёк единственную стрелу, которая действительно поразила тело. Гондорец напрягся, его челюсть сжалась, а затем он продолжил: — … в лодке. Он спас мне жизнь.

Эодред хотела что-то ответить, но вдруг почувствовала лёгкое прикосновение к своему плечу. Она вздрогнула, оборачиваясь, и увидела Леголаса. Его лицо оставалось спокойным, но взгляд, полный тепла и настойчивости, проникал до самой сути.

— Ты ранена, — прошептал эльф так тихо, что его слова не могли услышать остальные. — Сильно?

Её сердце заколотилось сильнее. Она инстинктивно пересела назад, подальше от Леголаса, сильнее запахивая разорванную рубашку, словно этот жест мог защитить её тайну. Она оказалась так близко к Арагорну, что почти касалась его плеча. Он продолжал работать с раной Боромира, проверяя её, промывая рану водой из фляги и аккуратно прижимая ткань к повреждению, чтобы остановить кровотечение.

Эодред обернулась к нему, взгляд её был умоляющим, безмолвно прося Арагорна вмешаться, остановить остальных, спасти её от дальнейших вопросов. Но Арагорн лишь мягко улыбнулся. В его глазах был лёгкий оттенок жалости, но и уважение за её стойкость.

— Твоя рана нуждается в обработке, — сказал он тихо, но твёрдо, не оставляя места возражениям.

— Ты знаешь, почему... — начала Эодред, но голос её дрогнул. Она отвернулась, делая вид, что поправляет бинты, пытаясь унять дрожь в руках.

Леголас опустился рядом с лёгкостью, присущей эльфам. Он наклонился, пытаясь поймать её взгляд. Его голос оставался мягким, но в нём звучала непоколебимая решимость:

— Всё хорошо. Ты можешь довериться нам.

Эодред прижала ладонь к ране. Новая волна боли накатила, но она лишь мотнула головой, пытаясь отмахнуться и от боли, и от слов эльфа. Зря она думала, что тихий шёпот Леголаса выдал её тайну, совершенно забыв, как сама недавно говорила с Боромиром от лица дочери Рохана. Мужчины были не глупы, и теперь, сложив всё воедино, первым озвучил догадку Гимли.

— Девчонка?! — буркнул гном, не скрывая изумления.

Эодред зажмурилась, готовясь к потоку осуждения или насмешек. Но вместо этого услышала мягкий, тёплый голос Леголаса:

— Эта девчонка двигается тише и быстрее тебя, друг мой.

Она всхлипнула — не то от боли, не то от досады.

— Ты?.. — прошептала она, не в силах закончить фразу.

Леголас ответил лишь лёгкой, едва заметной улыбкой.

— Всё в порядке, — тихо сказал он, успокаивающе держа руку на её плече. — Идём.

Эодред чувствовала, как дрожат её руки, но поднялась на ноги, превозмогая слабость и жгучую боль в груди. Леголас не отводил взгляда, храня молчание — тяжёлое, но странно обнадёживающее. Она не знала, что пугало её больше: его слова, намёки или то, что он, похоже, действительно знал её тайну.

Пока Леголас уводил её в сторону для осмотра ран, до неё доносились лишь отдалённые голоса с поляны. Сознание затуманилось болью и страхом разоблачения, и всё происходящее казалось далёким, словно сон.

Тайна была раскрыта. Маски сброшены.

Откровенно о сокровенном (и не очень)

Где-то между Морией и Амон Хен, когда ночь опускается на лагерь, а костёр потрескивает в тишине, кто-то достаёт свиток с вопросами, якобы случайно найденными в сумке Мерри. Никто не признаётся, откуда он взялся. Но один за другим члены Братства начинают отвечать…

* * *

Вопрос: «Лошадь Кая пошла с ними или осталась с Биллом?»

(luciferslegions, Глава 2)

Эодред (поджав губы): Я её отпустила. Сердце моё осталось с ней… Надеюсь, она добралась до дома. Но если честно — часто думаю о ней. Особенно в дождь.

Пиппин (с жалостью): Она была с характером. Пыхтела так же как Гимли.

Гимли (ворчит): Я так дышу! Пыхтит... Пыхтит! Сам ты пыхтишь!

* * *

Вопрос: «Братья и сёстры — родные или приёмные?»

(BraveQuester, Глава 5)

Эодред: Они мои. И кровь, и сердце, и дом. Неважно, как началось — мы вместе. Этого достаточно, чтобы быть семьёй.

Сэм (одобрительно кивает): Семья — это те, кто остаётся с тобой, несмотря ни на что.

* * *

Вопрос: «Про пращу и меч — будет ли Эодред продолжать носить его?»

(BraveQuester, Глава 7)

Эодред (решительно): Этот меч — память. Я могу промахнуться с пращой, уронить его от усталости… но никогда не откажусь. Он — часть меня.

Гимли (удовлетворённо хмыкает): Вот это уже похоже на слова воина.

* * *

Вопрос: «А что она делает в критические дни?»

(Mariucha, Глава 3)

(смущённое молчание, хоббиты отворачиваются)

Эодред (ровно, но с лёгким раздражением): Училась прятать. Привыкла не жаловаться. А в походе… организм сам понял, что не до него. Но скажу честно — боюсь настанет момент, когда моё тело напомнит, кто я. И мне придётся с этим что-то делать.

Арвен (голос из прошлого): Женщина всегда несёт два бремени. И оба достойны уважения.

* * *

Вопрос: «Можно ли предположить, что Эодред — дочь Теодена?»

(Натали Д., Глава 5)

Боромир (прищурившись): Теоретически? Можно. Практически — я в это не верю!

Эодред (жёстко): У меня есть отец. И он не король. Он был моим щитом, до тех пор, пока я не стала щитом сама.

* * *

Вопрос: «Интригуют родители Кая и её полное имя. Раскроется ли это скоро?»

(luciferslegions, Глава 3)

Эодред: Моё имя… не Кай. Это маска. Оно — Эодред. Так звала меня мать. Никто больше не знает. Кроме вас.

Арагорн (кивая): Я уважаю твой выбор. Это имя древнее.

Гэндальф (мягко): «Éo-» — конь, как и положено дочери Рохана. «-dred» — страх, благоговение, сила, вызывающая трепет. Твоё имя означает: та, кого боятся, как боевого коня. Или почитаемый всадник…

Твоя мать знала, что имя может стать бронёй.

Эодред (сдержанно): И грузом. Оно было обещанием. Я ношу его, даже когда должна быть кем-то другим.

Арагорн: А имя Кай?

Эодред (с кривой усмешкой): Кай — это путь. Эодред — цель.

Гэндальф (тихо): И однажды ты вернёшься к нему. Когда будешь готова не прятаться.

* * *

Вопрос: «Почему чередуются имена Кай и Эодред?»

(BraveQuester, Глава 6)

Гэндальф (улыбаясь в бороду): Потому что имя — это ключ. Те, кто знает истину, зовут её по-настоящему. Остальные — видят то, что хотят видеть.

Арагорн (кивая): Ложь, чтобы быть рядом с истиной, иногда вынуждена носить чужое имя.

* * *

Бег в Мории

«Очень хочу, чтобы Арагорн вынес Фродо, а Боромир — Кай»

(luciferslegions)

Кай споткнулась лишь на один стук сердца, заметив краешком глаза, как Серый Странник, будто обессилевший путник, осел к грубой стене. Арагорн уже был рядом, положив ладонь на плечо мага — не просьба, а немой обет поддержки. Вслед за этим мгновением другие члены Братства, не снижая бега, обогнали её. Ноги Кай всё ещё несли её вперёд, но в груди поползло холодное сопротивление, точно рука, сжимающая сердце.

— Делай, что я велел! Здесь мечи бессильны! — рявкнул Гэндальф, резко оттолкнув Арагорна. В голосе мага звенел приказ, не терпящий возражений.

Достаточно было увидеть, как Арагорн хмуро стиснул брови. Кай встрепенулась, словно лошадь под хлыстом, и снова сорвалась в стремительный бег, легко догоняя товарищей.

На бегу она едва успела заметить, как помост впереди делает крутой поворот — коварный, как оказалось. На нём и попался Боромир: он лежал теперь на спине, опираясь на грудь эльфа — похоже, именно Леголас успел перехватить его и предотвратить падение.

Кай, едва коснувшись пятками земли, перелетела через трещины и вновь ринулась вперёд; спинам Братства вторил рой тёмных стрел, звеня о камень, — приходилось пригибаться, глушить дыхание, но бег с препятствиями был её стихией.

Наконец впереди открылась глубокая, зловещая трещина в каменной лестнице, заставив всю компанию на мгновение остановиться в нерешительности. Леголас, действовал без колебаний — он преодолел разлом одним грациозным прыжком, словно не замечая бездонной пропасти под ногами. Следом, осторожно ступая и цепляясь за каждый выступ в камне, медленно, но уверенно перебрался Гэндальф. Боромир, крепко стиснув зубы от напряжения, подхватил двух взволнованных хоббитов под мышки и, прежде чем решиться на прыжок, бросил быстрый, оценивающий взгляд в сторону Кай.

Эодред — которая уже не пыталась изображать того скромного "юношу", чей образ так долго служил ей укрытием — позволила себе лёгкую усмешку, и привычная маска опять спала. Глубокий вдох наполнил её лёгкие — и в следующий миг она взмыла над пропастью в безупречно выверенном, стремительном прыжке, приземлившись на другой стороне с кошачьей грацией.

Казалось, спасение близко: впереди — сам мост Казад-дум. Но из мрачных теней выполз тусклый отсвет, тяжёлый, как раскалённый пепел, и зал содрогнулся от чёрного дыхания глубин. Он выступил, как ночной кошмар, сошедший в явь: исполин тени и огня, окутанный дымным жаром, с крыльями, сплетёнными из мрака. Балрог. Древний ужас, имя которого утонуло во времени, а страх живёт в камне каждой стены Мории.

И Гэндальф вышел навстречу — один, прямо под жар пламени.

— Ты не пройдёшь! — раскат его голоса пронёсся под расплавленными сводами.

— Гэндальф! — вскрикнул Фродо, но маг не оглянулся.

— Я служитель Тайного Огня, владыка Пламени Анора. Багровый огонь не спасёт тебя, пламя Удуна! Возвращайся во тьму! Ты — не пройдёшь!

Посох мага обрушился на камень. Вздрогнул мост, и у ног демона проломилась пропасть. Балрог рухнул — огненная гора, улетевшая в бездонный мрак. Но — миг надежды, и тут же кнут из пламени вспорхнул из чернильной бездны, обвив лодыжку Гэндальфа.

— Нет! — голос Фродо звенел от ужаса.

Маг успел схватиться за обломок. Камень крошился под его пальцами.

— Бегите… глупцы, — прохрипел он и сорвался в тьму вслед за древним врагом.

Крик, длинный и рвущий сердце, прокатился по залу.

Эодред не поняла, что произошло. Она замерла — между шагом вперёд и криком назад. Хотелось броситься туда, где исчез маг… или отсюда, прочь, пока мост цел. Но она не слышала больше ничего — ни свиста стрел, ни крика хоббитов. То, ради чего она отправилась в путь… тот, ради кого шла все эти месяцы… пал?

Наверное, она и сорвалась бы вперёд. Да вот только нечто — крепкое, как хомут, — не дало пошевелиться. Мир качнулся, пол и потолок смешались, и всё, что она видела — это как мраморные плиты дрожат, будто в такт неведомому дыханию. Её ладони упёрлись во что-то холодное, скользкое и твёрдое.

— Арагорн! — коротко бросил Боромир, оборачиваясь, и Странник мгновенно схватил Фродо за плечо, толкнув его вперёд.

Не раздумывая, он схватил Кая за ворот и, легко поддев, будто ребёнка, швырнул себе на спину.

Убедившись, что Арагорн забрал Хранителя, Боромир подправил свою ношу на плече. Сделать это было нелегко — мешали и щит за спиной, и стрелы, ещё дрожащие в воздухе. Но он слишком хорошо знал, как выглядит шок утраты. Слишком хорошо помнил свои юные годы, когда не знал, как жить без тех, кто падал впереди.

— Держись. И не смей сейчас падать, слышишь? — буркнул он. — Не смей падать… — выдохнул он, не то ей, не то себе, тому юному Боромиру, каким был когда-то.

И ринулся вслед за остальными.

* * *

Проклятая коряга

“К эльфам я б побоялась идти. Всё-таки не настолько дружна с координацией. С другой стороны... если рядом страхующий Боромир, то попытаться даже нужно!”

(Взмах крыла чайки)

В Лотлориэне стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь шорохом листвы да приглушёнными шагами. Братство продвигалось медленно: у каждого на глазах тёмная повязка — дар недоверчивого гостеприимства. Время здесь тянулось, как сонное золото росы — густо, вязко и чуждо спешке смертных.

Кай шагал впереди Боромира — или, вернее, пытался. Повязка съезжала, корни цепляли подошвы, и почти каждый третий шаг превращался в судорожное ловление равновесия. Однажды нога соскользнула, и Кай рухнул, вскрикнув глухо; сухие листья взметнулись, лес на миг вздрогнул, словно высмеял его неловкость.

— Тише… — пробормотал Боромир сзади и уже в следующую секунду оказался рядом. Его руки, крепкие и тёплые, на ощупь нашли её плечи, потом локти, — и мягко, без усилия, поставили Кая на ноги. — Цел?

Кай коротко кивнул — бессмысленный жест, ведь Боромир в повязке не мог его увидеть — и под опущенными ресницами спрятал боль, смущение и ярость. Но главное — смущение.

С тех пор Боромир уже не выпускал его. Пальцы легли на локоть — нежданная, решительная хватка. Сначала — как поддержка. Потом — словно вожжи.

И это начало злить. Медленно, но верно. Кай чувствовал, как закипает изнутри. Как будто этот контакт обнажал что-то, что он так тщательно скрывал. Он же не мальчишка, чтоб за него держаться! Не увечный! Не слабак!

Но внешне он оставался прежним. Кроткий, вежливый, тихий. Сутулый силуэт в чужом доспехе, чужом имени, чужой роли.

Он не рвал руку, не вырывался — терпел. Только шаг стал чуть резче. Спина — чуть прямее. А губы — чуть плотнее сжаты.

Он был благодарен Боромиру. Правда. Но это прикосновение жгло, как огонь.

— Знаешь ли, я не из стекла, — тихо проворчал Кай, спотыкаясь в очередной раз, — пара синяков только украшает мужчину.

— Верю, — усмехнулся позади Боромир, — но я иду следом, а ты…

— Боишься, что споткнёшься о меня? — перепила она, чуть обернувшись, хотя повязка всё равно прятала глаза.

— Боюсь, что если наступлю на твою тощую фигуру, с лёгкостью проломлю реб…

Договорить он не успел: ветка, словно кара за самоуверенность, ткнула его под рёбра, вырвав хрип. Боромир согнулся, а Кай резко остановился, вскинув руку в пустоту.

— Что с тобой? — за лёгкостью прорвалась тревога.

Ответа не было. Сдавленный вдох — и россыпь отборных ругательств, грубых, уличных, каких даже Гимли берег для особых случаев. Потом глухой пинок — то ли корню, то ли собственной гордости — и резкий треск: ветка сломалась.

— Проклятая коряга, — выдохнул он сквозь зубы.

Кай фыркнула:

— Тише, здоровяк. Ветка не виновата, что ты — как башня без глаз.

— Шагай вперёд, ладно? — прорычал он, и по голосу было ясно: смущение горело не меньше боли.

Кай послушно тронулся с места. Листья шуршали, будто шёпот старых легенд. Вскоре, вспомнив, как её братья ругались на «коварные» пороги и грабли, она тихо, почти по-домашнему спросила:

— И всё же… как ты?

Боромир молчал с минуту. Тяжело дышал, словно до сих пор не мог оправиться от удара — или, скорее, оттого, как глупо это выглядело со стороны. Повязка на глазах, коряга, вспышка гнева — всё в одном флаконе. И ещё этот мальчишка, с насмешкой в голосе, но странно тёплой заботой в словах.

— Жив, — буркнул он наконец, тише обычного. — Рёбра целы, пострадали только гордость… и ветка.

Кай улыбнулся — сдержанно, но тепло. Шаг за шагом шёлковая тишина леса вновь сомкнулась вокруг них. Впереди споткнулся Гимли, швырнул ругательство на высотие эльфийские тропы.

— Скажи, — раздался рядом голос Боромира спустя несколько десятков шагов, — в Рохане всех учат бегать по лесу вслепую, или ты уникальный экземпляр?

— Само собой, уникальный, — не моргнув, ответил Кай. — Сын героя, между прочим. Нас учат падать и подниматься достойно. Особенно, когда есть свидетели.

Боромир хмыкнул, коротко, но с теплом:

— Тут не поспоришь. Подниматься ты умеешь.

— Потому что не всегда найдётся, кто поднимет, — выдохнул Кай, почти шёпотом.

Тишина легла плотной вуалью. Боромир сжал его локоть крепче, однако слов не нашёл. Он просто больше не отпускал.

* * *

Веревочный мост

«Авторская заметка — вдохновленная посещением веревочного парка. Основано на реальных событиях.»

(baccarry)

Наутро Братство снова двинулось в путь. Все еще с закрытыми глазами. С того момента, как они ступили под сень Лотлориэна, повязки на глазах стали их неизменными спутниками. И теперь — только слух, только прикосновения, только холодный воздух, обдающий лицо.

Вскоре путь преградила река Селебрант — её не видно, но звук её воды звучал тревожно: быстрый, ледяной, неумолимый. Над ней, от дерева к дереву, был натянут верёвочный мост.

— По одному, — тихо сказал Халдир, голос его был близко, словно он стоял прямо у уха. — Кто выше — идёт последним. Чтобы, если потребуется, поддержать.

Тонкие канаты скрипели, доски поскрипывали. Леголас ушёл первым — как призрак, словно для эльфов правило "кто выше — идёт последним" не имело значения. Впрочем, это было логично — даже будучи высоким, эльф был куда легче упитанного хоббита или воина в полной амуниции, и мост почти не прогибался под его шагами. Остальные выстраивались в цепочку, и Эодред оказалась посередине. С закрытыми глазами и холодом в груди она ощупала верёвку, шагнула вперёд — один, второй — и пошла.

Хождение в темноте по тонкой, качающейся нити — как сон, в котором не знаешь, упадёшь ли или доплетешься до конца. Она сосредоточилась на движении. Руки вцепились в канат, дыхание ровное. Пальцы чувствовали каждую шероховатость, каждую каплю влаги на тросе.

Наконец, под ногами заскрипел дощатый настил — крошечная деревянная платформа между участками моста. Эодред сделала шаг, чтобы пойти дальше на следующий помост, но вдруг замерла.

Сзади, из-за шума воды, донёсся дрожащий скрип натянутой верёвки — и тяжёлый вдох. Кто-то шел. Медленно. Напряжённо. Канаты жалобно застонали.

Это был Боромир.

Она знала, что это он — как и сказал Халдир, они шли по росту, и Боромир, будучи ниже Арагорна, но выше нее, должен был идти следом. Доспехи. Щит за спиной. Оружие. Всё, что делало его сильным в бою, превращалось здесь в обузу. Он, привыкший контролировать, идти вперёд, видеть путь, теперь был лишён и зрения, и опоры. И это, казалось, ломало его — не телом, а чем-то более глубоким.

Эодред сделала шаг к краю островка, потянулась вперёд, чтобы подать голос:

— Навались на верёвку вправо — так будет легче! — крикнула она сквозь ревущую реку.

Молчание. Только напряжённое дыхание.

— Ч-что?!

— Просто… доверься ей! Я так прошел. Иначе бы не сказал!

Секунда — и всё пришло в движение. Верёвка натянулась, заскрипела так громко, что сердце ёкнуло. Мост дрожал, словно его раскачивал ветер. Или страх.

Эодред сжала руки в кулаки. Он не лёгкий, не ловкий. Он — глыба, тяжёлая, упрямая. Она почти видела это внутренним зрением: как он пытается идти, сдерживая проклятия, как его тело борется с непривычной задачей.

— Держись! — крикнула она. — Ты почти у цели!

Он что-то пробормотал — глухо, сдавленно, слова унес ветер. Через мгновение под её ногами заскрипели доски — и тяжёлая поступь опустилась рядом. Он дошёл.

Он стоял молча, тяжело дыша. Воздух дрожал от напряжения, даже не видя его, Эодред чувствовала, как он вытирает лоб и стискивает зубы.

— Ненавижу эти мосты, — сказал он наконец глухо. — Орки… честно, орки менее пугающие, чем это.

Эодред невольно улыбнулась — от облегчения, от того, что он рядом, оттого, что мост устоял.

— Теперь ты знаешь, как не стоит их переходить, — сказала она с мягкой усмешкой, осторожно поправляя повязку на глазах. — Мне правда так было намного проще идти. Прости...

— Ничего, — отозвался он с кривой усмешкой, все еще пытаясь восстановить дыхание. — В следующий раз обязательно выслушаю твои советы до конца. Хотя... — он тяжело вздохнул, — лучше бы этот следующий раз случился, когда мои ноги снова будут касаться нормальной земли. Такой, которая не качается под ногами, как пьяный тролль.

Эодред усмехнулась, но в этой усмешке была и тень сочувствия — она слишком хорошо помнила, как цеплялась за верёвки несколько минут назад.

— И... спасибо что подождал, — негромко отозвался Боромир после паузы. В его голосе слышалась непривычная уязвимость.

Повязки всё ещё были на глазах, но между ними что-то определенно изменилось. Может быть, это была особенная тишина — та, что возникает между людьми, разделившими общую тревогу. Или то, как долго он стоял рядом, не спеша уходить, словно охраняя. А может, это было простое осознание, пришедшее к обоим: каждый шаг в темноте — это акт доверия. Даже по качающемуся мосту, даже когда страх сжимает горло, даже когда кажется, что земля ускользает из-под ног.

* * *

Взять.Нести.Спасти.

«Когда раскрыли, что Эодред владеет пращой, я представила, как она запускает камень прямо в глаз Саурону 😆»

(BraveQuester)

Тьма села на грудь сразу, как только она открыла глаза. Тишина была такой плотной, что казалось — стоит вдохнуть чуть глубже, и её можно проглотить, как холодную смолу.

Шаг. Земля влажная, липкая. Шаг — и по щиколотку утопаешь в густой, ещё тёплой крови. Сначала это просто непонимание, потом запах — железо, мокрая шерсть, гнилая трава. Сердце бьётся в полую кость.

Где костёр? Шёпот хоббитов? Плечо Леголаса на тренировочном круге?

Тишина отвечает давящим эхом, и из неё вдруг прорывается шёпот — шшшра-каш гха… Звук, будто ножом соскабливают буквы с камня. Она не знает языка, но понимает приказ: взять. нести. спасти — себя, а значит — всех. Иначе…

Она поднимает глаза — и проваливается. Перед ней холм из тел. Рука Пиппина, тонкая, как корешок; у Мерри рассечён лоб, будто кору отодрали до древесины.

«Мы не выбираем, с чем сражаться…»

Эльфийский голос вспарывает воспоминание, как тонкое лезвие. Но Леголас лежит рядом — белое лицо треснуло, как фарфор, лук сломан. Арагорн ещё держит меч, но внутренности выплеснулись на сапоги. Запах теплеет, густеет.

Отец падает с крепостной стены.

Горит знамя Рохана.

Трескаются хребты гор; реки обращаются вспять.

Шёпот Кольца поднимается в визг, от которого ломит зубы. Оно ластится: возьми меня, сожми в кулак, спаси их всех — иначе ты убьёшь их снова, снова, снова…

Она пятится — ногой задевает что-то твёрдое. Рог. Расколотый пополам. Боромир. Тишина внутри неё лопается, как слишком раздутые меха.

И тогда появляется оно. Око. Живое, огромное, налитое кровью. Оно видит до самых мыслей, и мир вокруг сгорает в рыжем пламени его взгляда. Воздух становится стеклом: тронь — рассыплешься.

Крик вырывается — беззвучный. Дыхания нет. Сердце ломится из груди, но внутри — спасительная тяжесть: гладкий камень в ладони. Праща сама скручивается на запястье, как змея детства.

Замах.

Свист разрезает вселенную.

Камень — язвительная искра — летит, раздвигая темноту. Прямо в пылающий зрачок.

Взрыв света. Ничего.

…Она вскакивает, хрипя, — ночь, сырая трава, дрожащий огонёк костра. Фродо спит, осторожно прижимая руку к груди — там, где прячется Кольцо. Оно молчит. Но ей кажется, что в его молчании слышится эхом тот же шшшра-каш гха, и сердце ноет, словно к нему привязан тонкий чёрный шнур, тянущийся прямиком в пустоту, где всё ещё горит всевидящее око.

* * *

Отражение

«С нетерпением жду, чтобы узнать, что о ней подумает Галадриэль и заглянет ли она в Зеркало.»

(luciferslegions)

Эодред ступала сквозь золотое мерцание Лотлориэна, словно во сне. В Рохане над ней всегда пели степь и ветер, а здесь — башни мэллорн взметались к небу древними стражами, заполнив воздух тончайшими хлопьями солнечного света. На их шершавой коре дрожали отблески заката; каждый луч, казалось, хранил память о тех, кто прошёл этими тропами тысячи лет назад.

Она провела ладонью по тёплому стволу. Под пальцами деревьев жила музыка: глубинное, едва слышное биение, и от этого магического пульса сердце Эодред забилось быстрее. Где-то, рассыпаясь серебром, зазвучало эльфийское пение, лёгкое, как дыханье листьев, но девушка почти не слышала его — в груди копошилось тревожное предчувствие.

Через несколько мгновений ей предстояло снова предстать перед Владычицей Света. И хотя это была не первая встреча, храбрость, так легко служившая ей в пути, вдруг померкла. Она вспомнила тени на лицах Фродо и Сэма после их разговора с Галадриэль. Возвращаясь, они глядели так, будто увидели собственные души на краю пропасти. Самое слово «зеркало» с тех пор отзывалось в Эодред ледяным шёпотом.

Лёгкий шум шагов прервал её мысли. Из-за ствола выступил страж в серебряных одеждах, и золотой лес на миг потускнел рядом с ясным светом его взора.

— Владычица ждёт, — мягко произнёс он.

Путь к поляне тянулся бесконечно. Воздух густел, словно пропитанный звёздной пылью: сам Лориэн, казалось, задержал дыхание. И вот, меж высоких мэллорн, в мягком сиянии сумерек, стояла Галадриэль — прекрасная и грозная, будто воплощённая память о первых зари.

— Подойди, дитя, — её голос был чист, как звон капели, — Не бойся.

— Сложно не бояться, — усмехнулась Эодред. — Я видела, какими призраками вернулись хоббиты… Что вы им показали?

— Ты слишком много говоришь, — в глазах Галадриэль вспыхнула теплая искра. — Но дерзость — тень храбрости. Подойди.

У постамента из серого камня стоял серебряный кувшин. Под мерным плеском воды, наполнявшей чашу, поверхность вспыхнула внутренним светом.

— Это Зеркало, — сказала Владычица. — Я наблюдала, как ты с юным хоббитом играла у озера, ловя отражения в глади воды. Вам обоим нравилось искать в них смешные узоры облаков и ветвей.

Эодред смутилась, но кивнула:

— Мне жаль его, Владычица. Он слишком юн для такого похода.

— Не тебе судить, — мягко, но безапелляционно ответила Галадриэль. — У каждого путника своя ноша и свой урок.

Она подняла взгляд на чашу.

— Ты хочешь продолжить вашу игру? Но знай: Зеркало показывает больше, чем лёгкие рисунки на воде. Оно открывает то, что было, что есть и что может свершиться… или не свершится никогда.

Эодред сделала шаг. Воды дрогнули, и сперва она увидела своё лицо — усталое, в тени боя и долгого пути. Но отражение исказилось, словно пойманное ветром пламя. Перед её глазами всплыл сломанный меч, кольчуга, угасающая в буром приливе крови; широкие плечи воина содрогались последним вздохом.

Вскрик сорвался сам. Колени подогнулись, и лес качнулся кровавым вихрем.

— Что ты увидела? — тихо спросила Галадриэль, хотя её глаза уже знали ответ.

Эодред лишь покачала головой. Бессмысленно было говорить: видение и без слов распласталось между ними, тяжёлое, как покрывало траура. Владычица позволила деве отдышаться, но когда Эодред развернулась, будто собираясь уйти навсегда, заговорила вновь:

— Ты несёшь с собой тьму чужих голосов.

Девушка замерла, обернувшись наполовину.

— Я… вижу сны, — прошептала она. — Во снах они все мертвы. Голос в темноте шепчет мне, обещает силу, если я… если я лишь протяну руку. Мне больше не снится дом... семья... брат... Только это. Я просыпаюсь, чувствуя, что это не просто страх.

Долго молчала Галадриэль, и это молчание, полное звёзд и времени, пугало сильнее любых слов. Наконец она коснулась плеча Эодред ладонью, лёгкой, как лепесток.

— Тьма ищет слабое место в каждом сердце. Но помни: даже точка лучины разорвет самую густую ночь, если ты не позволишь ветру сомнений задуть её. Ты жива, дитя — а значит, можешь выбрать свет.

И золотой лес, будто ответив её словам, зашуршал ветвями ветхо и нежно — как колыбельная тем, кто ещё способен увидеть рассвет.

* * *

Эльфийский Принц

«Я так увлеклась, что забыла: пейринг-то с Боромиром, а не с Леголасом!»

(Mariucha)

Золотые листья шелестели высоко над головой, создавая причудливый узор света и тени на мягкой траве. Солнце только поднялось, свет ещё прохладный, но Леголас успел уже натянуть тетиву, и теперь тонкие пальцы эльфа ловко выкладывали стрелы в землю, словно ростки будущих деревьев.

— Поставь ноги шире, — мягко сказал он. — Ты упираешься пятками, а надо всем сводом.

Эодред подчинилась, стараясь дышать ровно. Туго перевязанный корсет-бинт, скрывавший её формы, тянул рёбра. Досадный укол — но привычный.

— Тело должно стать единой линией с луком. Смотри, — Леголас шагнул ближе. Он обогнул её, как ветер обходит ствол, и положил ладонь на её живот. — Здесь. Напрягай нижние мышцы, держи центр.

От неожиданности она едва не уронила лук. Тёплое прикосновение прошло электрическим разрядом по коже, будто бинты вовсе не существуют и он касается ее голой кожи. Она одёрнула себя: «он думает, что я парень; ничего странного…».

Леголас не заметил её смущения — или сделал вид, что не заметил, чтобы не смутить еще сильнее. Его слегка грубый, древесный запах был неуловим, но отчего-то кружил голову сильнее, чем дым костра по утрам.

— Подними локоть, — продолжил он, проводя пальцами по внутренней стороне её руки, задавая угол. — Расслабь плечи. Нет, легче… вот так.

Она почувствовала, как расслабляется не плечевой пояс, а колени. Стрела скачет на тетиве. Но все же вскинув лук, прицелилась.

Перед глазами вспыхнул прошлый кошмар: Око, кровь, праща. Пальцы замерли. И тут — голос, хрипловатый, земной:

— Лучше бы он дал тебе щит, а не щекотал, — Боромир появлявился из-за ели, взгляд — горячий, как уголь. — Дай-ка угадаю: «Эльфийские секреты меткости»? Сколько вы уже упражняетесь? Недели с две?

Леголас грациозно положил следующую стрелу.

— Вода камень точит, друг мой.

— Главное, чтобы ученик после этих упражнений на ногах стоял, а не по подстилке метался в кошмарах — бурчит Боромир.

Кай опустила лук, пламя смущения вспыхивает под кожей. Боромир не был слепым — как и она — за две недели упражнений ее навыки не улучшились ни на йоту. Вероятно, природная неусидчивость не самое лучшее качество для лучника.

Леголас поймал её взгляд — его глаза ясные, ни тени сомнения в ученике — и это придало ей решимости. Она почувствовала в себе силу и уверенность, которых не испытывала прежде в эти длинные дни тренировок. Пусть ее навыки и не идеальны, но она не сдастся, пока не добьется своего.

— Снова, — решительно сказала она, поднимая лук. — Я ещё не попал в цель. Но еще не вечер.

На этот раз, когда эльф положил ладонь на её живот, она сама втянула мышцы. Леголас довольно кивнул и отошел на шаг. Стрела полетела и впилась в сердцевину мишени с чистым, резким звуком.

* * *

Четвертая стрела

«Очень хочу увидеть момент, когда Боромир поймёт, кто такая Кай на самом деле.»

(Ksumetall)

и

«Мне было бы интересно увидеть реакцию Боромира, когда он осознал, что Эодред женщина.»

(bowd)

Боромир лежал на спине, чувствуя, как под разорванной стрелой кольчугой быстро стынет кровь. Мир сузился до звука собственного сердца — глухого, тревожного удара, будто вдалеке медленно колотили погребальный барабан. Он смутно слышал, как Арагорн обрабатывает стрелу, ломая ее древко, как Леголас где-то рядом шепчет успокаивающие слова — и вдруг уловил резкий вздох, слабый, сорвавшийся будто у мальчишки, которому наступили на ногу.

Он повернул голову. «Кай» сидел в траве, судорожно пытаясь стянуть разорванную рубаху. Нет, не сидел — сидела. Бинты на груди раскрылись; из-под смятой ткани выступала кровь, но кровь была ничем рядом с откровением: перед ним — женщина.

Шок накрыл, как удар четвёртой стрелы. В голове вспыхнули все их недавние стычки, когда он кривил губы: «Держи лук покрепче, парень, ветром сдует». Или когда щёлкнул пальцем по её носу, чувствуя себя добродушным наставником. Боромир сжал зубы; стыд будто солью прожёг горло. Какой «парень»? Она сквозь боль ловила каждое его слово, и всё равно стояла рядом, закрывая спину.

Он хотел протянуть руку, сказать хоть что-нибудь, но Арагорн прижал его к земле, вырывая древко: металл скрежетнул о кольчугу, и тогда он понял.

— Не в плоть… — прохрипел он, чувствуя, как медальон, что он спрятал за пазуху когда осматривал лодки чуть не скатится на траву. Он увидел: Эодред смотрит на ту же реликвию, как на зеркало судьбы.

В памяти всплыла недавняя тренировка с Леголасом: эльф поправляет её локоть, ладонь—на животе; а он, Боромир, с ухмылкой прокоментировал — «Слишком тонок твой стан для лука, Кай!» Теперь эти слова звенели, как сломанный рог.

Глупец. Ох, глупец! Тем тяжелее стало дышать не от раны, а от собственного позора: он, защитник слабых, сам же колол иглой.

Гимли буркнул: «Девчонка?!» — и сердце Боромира сжалось ещё сильнее. Он поймал взгляд Эодред; в нём было всё — гордость, страх разоблачения, и бесконечная усталость. Он хотел сказать: Прости. Не знал. Доверял тебе свою спину, но не уважал. Однако воздух уходил в хрип.

Леголас обнял её за плечи, увёл к ручью смывать кровь. И Боромир, пока Арагорн стягивал повязку, смотрел вслед и думал только об одном:

Я спасён её медальоном, а она ранена моими словами.

Никогда ещё стыд не жёг так ярко, как стрелы в груди. Он поклялся: если Валар отпустят его с этого поля, первое, что он сделает — поблагодарит девушку из Рохана и отдаст ей то уважение, что давно задолжал. А если не отпустят… по крайней мере, она узнает: Боромир понял, кем она была на самом деле, и стал ей другом, пусть даже на изломанном дыхании последних минут.

С этими мыслями он зажал ладонь на ране и позволил Арагорну работать, пока стыд и боль сливались в едкий, но очищающий огонь.

Чш-ш-шк!

Протяжный скрежет металла прозвучал прямо у самого уха, и ещё одна прядь угольно-чёрных волос плавно опустилась на пыльную землю. Эодред вскинула глаза на меч, прислонённый к валуну,— отполированное лезвие служило ей зеркалом. Губы дёрнулись в кривой полуулыбке-полугримасе: трудно было сказать, что сильнее — удовлетворение или досада.

Причины для мрачных мыслей у неё, увы, имелись. И много. Эти причины шли жалким караваном замыкаемым упрямым осликом с мешочком, что плелся позади. Поиски мага затянулись непозволительно долго: приходилось все чаще идти пешком, чтобы давать лошади отдохнуть.

И всё же у неё она была. А вот у преследуемой отряд шел пешком, да ещё и с полуросликами, чьи коротенькие ноги, по убеждению Эодред, никак не располагали к быстрой ходьбе. «Закончу с этим — обскачу их в два счёта», — утешала себя девушка, надеясь, что догадка о маршруте Братства окажется верной.

И всё же именно Братство вынудило её в спешке кромсать роскошную косу. В ближайшей корчме она добыла штаны, а из походного тюка выудила грубую полотняную рубаху, что взяла прозапас. Вздохнув, Эодред оттянула очередную прядь у виска и вновь поднесла к ней кинжал.

Чш-ш-шк.

С каждым взмахом острия она всё больше походила на юнца — может, и миловидного, но явно уже не дева.

— «Тракт небезопасен для юной девы», — хрипло передразнила она эльфийку; простуда, подхваченная в дороге, как нарочно помогала изображать ломкий подростковый голос.

Однако дело было совсем не в безопасности. В Братстве имелся как минимум один человек, который, узнав её истинное имя, как ей казалось, обрушил бы на неё поток гневных обвинений.

— Что же возобладает: гондорская мораль о том, что «женщина — дар Валар», или гондорская мораль о… — она закашлялась и не стала продолжать вслух.

Положение ясное: её имя — лишний повод для раздора. Назовёшь его — прогневишь одних; скроешь имя, но останешься в женском облике — разозлишь других. Выход оставался один.

Подавив кашель, Эодред снова натянула прядь.

Чш-ш-шк.