Всё началось с... (гет)

В доме было удивительно тихо, хотя ещё совсем недавно я собирала вещи, ругаясь, когда не смогла найти куда-то запропастившуюся расчёску, несколько раз перепроверила все документы и билеты, и в целом устроила некоторый переполох. Но у двери уже были наготове пара чемоданов и небольшой рюкзак, и я медленно прохаживалась по комнатам, не таким уж и большим.

Это здание вот уже почти год как считалось моим домом. Это звучало странно, и так и не стало привычным (впрочем, учебный год я ведь провела в Хогвартсе, почти и не бывая здесь). Но сейчас, в эти последние часы, я словно впервые ощущала это место. Я знала, что на самом деле его хозяин был жив и почти всё здесь принадлежало ему. Оно и отражало его характер, говорило его голосом и язвительными репликами. Тяжёлые тёмные шторы, поглощающие свет, множество книжных шкафов, полок, свитков. Большинство трудов были по зельеварению, алхимии и тёмной магии. Для дела, не для развлечения. Хотя было и немного неожиданного — несколько магловских книг, в том числе потрёпанные тома детективов, и тонкие, бережно подклеенные не раз детские книжки. Несложно было догадаться, кто именно когда-то постарался подлатать обложку сборника сказок.

Старенькое, но неожиданно уютное кресло, в котором оказалось удобно читать. Я провела рукой по потёртой обивке. В нём я не раз сидела с книгой, чувствуя, как напряжение уходит, а мысли становятся яснее. Но сейчас вдруг скользнуло в голове совсем дргугое — это было его кресло. Даже сейчас, когда он далеко, оно хранило, как и многое в этом доме, словно хранило отголоски его присутствия. Или мне просто так казалось?

Кое-что из книг, что я успела просмотреть и они показались мне особенно ценными и важными для владельца, я оправила в расширенный чарами небольшой мешочек, который не держала в руках, казалось, уже целую вечность. Он лежал в ящике с первых дней после войны — тогда всё казалось таким хрупким, таким ненадёжным. С тех первых дней, когда всё закончилось, и мы ещё не могли привыкнуть к тому, что стало тихо, что не нужно было озираться, прятаться и опасаться вчерашних шапочных знакомых не меньше, чем заклятых врагов. Ещё кое-что отправилось туда же из лаборатории, тщательно упакованное и окружённое чарами, от защитных, до поддерживавших прохладу подвала вокруг.

Мысли невольно вернулись к разговору в аптеке и моему возвращению из Канады. С ответами, которые не раскрывали правды и рождали новые вопросы. Почему он оставил мне этот дом? Избавление от прошлого и воспоминаний? Неосознанное предположение, что я не стану разрушать то, что принадлежит не мне? Жест доверия или и впрямь решение, что я смогу использовать оставленное им во благо?.. Казалось, если сам Снейп и знал ответ, то не хотел его признавать.

Я невольно слабо усмехнулась. Я и правда не стала ничего здесь менять, ломать, нарушать и выбрасывать. Разве что присвоила, иронично улыбнулась я, подумав о небольшой подработке от сотрудничества с аптекой и лёгкую подпольную торговлю несложными зельями в школе. Учителя едва ли могли представить примерную отличницу за такими занятиями, и даже если подозрения о торговле зельями и порошками у них возникли, меня они не затронули.

Но за шуткой таилась подавляемая тревога. Что, если в Квебеке он окажется… другим? Не тем сдержанным, ироничным, проявившим каплю эмпатии зельеваром, с которым я говорила в аптеке, а прежним Снейпом — холодным, колючим, способным одним словом заставить меня почувствовать себя глупой школьницей?

Я перебирала в памяти нашу последнюю встречу — когда между нами проскользнула не колючая враждебность, а нечто отдалённо напоминающее взаимопонимание. В аптеке он говорил со мной… почти как с равной. Не с презрением, не с сарказмом, скорее с беззлобной иронией. С чем-то, напоминавшим уважение и сдержанную внимательность, с чем-то, что показывало, что едкий, холодный беглый профессор способен на эмпатию.

Но что, если это была лишь иллюзия, и тот проблеск человечности и сочувствия окажется лишь мимолётной усталостью или чем-то вроде ностальгии по родине, частичку которой я привезла с собой? А теперь он вновь наденет свою непроницаемую, едкую маску? Снова превратится в того, кто одним словом умел ранить точнее чар или проклятья.

В памяти всплыли школьные годы, ледяной, ничего не выражающий взгляд, нарочито неспешное «Мисс Грейнджер, десять баллов с Гриффиндора», презрительно приподнятая бровь, саркастичные замечания, заниженные оценки и оскорбления. Моменты, когда он намеренно унижал, не только меня, но и почти всех ребят (да и многих взрослых). Это был он. Настоящий. Тот, кого я знала все эти годы.

Но ведь могло оказаться и так, что настоящим был «Себастьян Легран» из канадской аптеки. Там, в Квебеке, он не был похож на привычного Снейпа. Он слушал меня, не перебивал, добавил в чай что-то успокоительное, в чём я теперь, спустя много времени, уже совершенно не сомневалась. И даже то спокойно-сочувственное отношение к моему страшному признанию было уместным. Не насмешка, не злорадство, не жалость. Скорее понимание, молчаливое сочувствие и… Уважение. Предложение работы, сперва спонтанное для обоих… И почему-то казалось, что те записи и цветок лилии, те строки, что дали мне право надеяться вернуть самое дорогое (да, папа и мама, возможно, не были идеальными родителями, много работали, но они меня любили, как любила их и я), писал именно тот, по-прежнему ироничный, немного усталый, способный понять мужчина из маленькой маггловской аптеки.

* * *

Я долго стояла перед дверью хозяйской, большой спальни. Простая, пошарпанная, из тёмного дуба, с царапиной у нижней петли — будто кто-то когда-то нечаянно задел её сундуком или чемоданом. Ручка холодная, чуть шершавая от времени. Я знала: за этой дверью — не просто комната. За ней — кусочек той жизни, которую он никогда не показывал.

Вернувшись из Хогвартса, я так и спала в детской. Маленькая, с узким окном и простенькой мебелью — очевидно, детская комната Снейпа. Там было понятно, привычно и не создавало у меня ощущения вторжения в чужое жильё, вмешательства в чужие дела. Но сейчас, накануне отъезда, мне вдруг стало важно увидеть. Понять, каким он был не в классе, не в лаборатории, а здесь — наедине с собой. Я повернула ручку и дверь открылась, удивительно беззвучно, без единого скрипа, словно за петлями кто-то следил.

Комната была не слишком большой, лаконично обставленной. Никаких лишних вещей, небрежно брошенного элемента одежды, случайно завалившегося к ножке стола клочка бумаги, милых безделушек или намёка на суету. И густая, ощутимая кожей тишина, не такая, как в остальных комнатах, более глубокая.

Тяжёлые шторы, тёмные, почти задёрнутые, закрывали окно. Сквозь щель пробивался бледный луч заката, освещая пылинки, кружащиеся в воздухе.

Двуспальная кровать с высоким изголовьем, из тёмного дуба, небольшие подушки, тёмное, без вышивки покрывало. Тумбочка у изголовья, на которой стояла небольшая, старенькая лампа, массивный, с потускневшими медными ручками шкаф, с чуть приоткрытой дверцей, что было единственным в спальне проявлением того, что можно было бы назвать беспорядком… Почти пустые полки внутри, разве что несколько сложенных с педантичной точностью рубашек или мантий.

Почти ничего не было и на столе у окна, кроме старой чернильницы с засохшим уже содержимым и пера. Здесь не было портретов, не было сувениров, не было ничего, что могло бы рассказать о его прошлом. Только мебель, чернильница, рубашки на полке шкафа. Минимализм, доведённый до предела. Как будто он сам себя стёр, оставив лишь контуры. Человек, который жил в нескольких, даже не двух, разных мирах, так, чтобы не оставить следа, кроме воспоминаний. И почти все из них были бы неприязненными, в лучшем случае — просто без эмоций.

Я села на край кровати. Провела рукой по покрывалу. Оно было жёстким, но не неприятным. Я закрыла глаза и представила его — не в мантии, не с сарказмом на губах, а просто человека, который иногда возвращался сюда после долгих дней, опускался на эту кровать и смотрел в потолок. О чём он думал? О Лили? О войне? О том, что всё это — дом — когда-нибудь станет никому не нужным, потому что у него никого нет, кроме смутной тени прошлого?

В этот момент я окончательно осознала — я не знала его. Не по-настоящему. Я знала его уроки, его ядовитые язвительные замечания, его преданность Дамблдору и помощь Гарри. Но здесь, в этой комнате, он был другим. Более… Живым. И уже у двери остановилась, оглянулась…

— Спасибо, — прошептала я. Не ему. Себе… И одинокому, старому, молчаливо наблюдающему дому. Дверь закрылась с тихим щелчком. Я глубоко вдохнула. В Квебеке меня ожидал не профессор Снейп и не фармацевт Легран — человек. Человек, которого я почти каждый день видела шесть лет своего детства — и совершенно не знала. И, возможно, именно это знание помогло бы мне понять его лучше. И — найти общий язык. Постаравшись оставить ярлыки прошлого там, в Хогвартсе, и здесь, в стенах моего дома, что на самом деле не был моим…

* * *

Гостиная наполнилась тёплым светом свечей и приглушёнными голосами. Ребята собрались, чтобы проводить меня перед отъездом, неизвестно, на какой срок. На столе — пирог от миссис Уизли, чай в старомодных чашках и горсть шоколадных лягушек, словно мы снова на пятом курсе и просто устроили вечер в общей гостиной.

Гарри, слегка толкнув меня плечом, сел рядом:

— Не могу поверить, что ты вправду это делаешь… Это смахивает на какую-то авантюру, и кто ты и куда дела нашу Гермиону? — он шутил, но в улыбке на мгновение скользнула серьёзная нотка. — Ты и правда готова к жизни в Канаде?

— Не знаю, — призналась я, пытаясь улыбнуться. — Но я должна попробовать, понимаешь? Я же говорила…

Гарри кивнул, помолчал и негромко, уже серьёзнее заметил:

— Но помни, если что-то пойдёт не так… Ты знаешь, где нас найти. А у меня есть даже опыт «угона дракона», так что я прилечу как смогу…

— Спасибо, — сжала его руку я. — Но не думаю, что это понадобится.

Напротив, с тарелкой с куском пирога, скрестив ноги, прямо на полу устроилась Джинни, пристально, внимательно меня рассматривая, будто пыталась запомнить каждую черту:

— Ты уверена, что это не ошибка? Что ты не бежишь от… чего бы то ни было?

— Не бегу. Я думала об этом решении. Но… Если есть шанс вернуть родителей, то вот он, наверное… И я не имею права его упустить.

Джинни кивнула, не отводя взгляда:

— Тогда обещай писать. Каждый день. Даже если он внезапно запретит тебе пользоваться пером. — Мы обе рассмеялись, но в её смехе звучала горечь. Невилл сидел в кресле в углу, осторожно держа горшочек с молодой мандрагорой, который протянул мне.

— Ты же будешь брать тот свой мешок без размера, а я наложил на неё чары, которые должны помочь с перелётом. Это… на случай, если в Канаде вдруг её не найдётся. И… береги себя. Ты нам нужна. И мы тебя ждём обратно.

Я взяла горшочек, чувствуя, как теплеет на душе:

— Спасибо, Невилл. Я буду осторожна.

Луна, неторопливо разворачивавшая лягушку, сидя на брошенной на пол подушке, посмотрела на меня своими прозрачными глазами, будто видела что-то, недоступное остальным:

— Знаешь… Вчера я видела сон: ты стоишь в окружении лилий, а за спиной — два силуэта. Мужчина и женщина. Они улыбаются. Думаю, это хорошие знаки.

— Луна, ты всегда знаешь, что сказать, — хмыкнул Гарри.

Она улыбнулась в ответ:

— Потому что иногда сны — это просто сны. А иногда они указывают нам путь. Или говорят об ошибке…

Я, слегка прикусив губу и чувствуя трепещущий внутри комочек, постаралась перевести разговор на предстоящий перелёт, школьные денёчки, планы остальных и первый визит в Канаду зимой… Разговор вскоре перетёк на тёплые, уютные темы, размывая ощущение прощания перед ждущей впереди неизвестностью…

Когда остальные разошлись, Рон задержался. Он стоял у окна, глядя на ночное небо, и молчал. Я подошла, остановилась рядом.

— Рон…

Он обернулся, и я увидела в его глазах то, чего и боялась — боль, которую он пытался скрыть за привычной улыбкой.

— Значит, завтра? — спросил он, будто проверяя, не передумала ли я.

— Да.

Он кивнул, провёл рукой по волосам, выдавая, что нервничает.

— Гермиона, я… — он запнулся, потом выдохнул: — Я понимаю, почему ты едешь. Правда понимаю. Но…

Его голос дрогнул, и он замолчал. Я взяла его за руку, чувствуя, как колотится сердце.

— Но что? — прошептала я.

— Но я не хочу, чтобы ты уходила вот так. Не хочу, чтобы это было прощанием.

Я закрыла глаза, пытаясь подобрать слова.

— Это не прощание. Мы не расстаёмся, я просто уезжаю на время, и никто не отменял письма или даже приехать на Рождество…

Рон посмотрел на меня, и в его взгляде проскользнула тень, которую я не могла точно определить.

— А если не получится? Ты готова к этому?

— Я не знаю, — призналась я честно. — Но я должна попытаться. Если не попробую, буду жалеть всю жизнь.

Он долго смотрел на меня, потом кивнул:

— Хорошо. Но знай: я буду ждать. Даже если это займёт год. Даже если десять.

Я обняла его, прижалась к груди, вдыхая знакомый запах — дерева, огня и чего-то родного, что всегда ассоциировалось у меня с «Норой».

— Спасибо, — прошептала я. — За то, что понимаешь.

Он поцеловал меня в макушку, и это было так по-домашнему, так правильно, что на мгновение мне захотелось всё отменить. Остаться. Но я знала: если не поеду, буду ненавидеть себя.

— Обещай мне одну вещь, — сказал он, отстраняясь. — Если станет слишком тяжело… Если почувствуешь, что не справляешься… Вернись. Просто вернись. — Он хотел что-то добавить, но сдержался. Лишь крепче сжал мою руку. — Знаешь… — наконец произнёс он, глядя куда-то в сторону. — Я всегда думал, что мы будем вместе. Что после Хогвартса… ну, ты понимаешь.

— И я думала, и я обещаю, что вернусь, если будет слишком трудно. Но сейчас…

— Сейчас всё изменилось, — перебил он. — Из-за него.

Я замерла. В его голосе прозвучало то, что я боялась услышать — ревность. Неосознанная, спрятанная за заботой, но ощутимая.

— Рон, Снейп…

— Он ведь даже не твой друг, — резко сказал Рон, но тут же смягчился. — Прости. Я не должен. Просто… Мне кажется, ты слишком доверяешь ему. Этим его обещаниям.

Я вздохнула. Он не понимал. Не мог понять. Для него Снейп — бывший профессор, человек, который годами издевался над нами. Для меня — единственный шанс.

— Он не давал обещаний. Возможность экспериментов, скорее. Это… Моё решение.

Рон кивнул, но тень сомнения в глазах осталась.

— Ладно. Просто… будь осторожна. И помни… Я буду ждать.