Крылья Пери (джен)

Маленький отряд Нашвы нёсся во весь опор по окольной дороге: узкой и каменистой, зато самой прямой. Если в сторону озера Чашма они ехали быстро, то на обратном пути не скакали — летели. «Как и пристало воронам», — подумала Нашва, а потом пустяковую мысль сдул порывистый ветер, наотмашь хлеставший девушек по щекам.

Шеши давно сбились, и калаги сдёрнули их, обнажив потные от натуги носы и искривлённые в суровой гримасе губы. Нашва била задниками жёстких сапог по бокам взмыленной Черноокой — никогда прежде она не обращалась так с любимой лошадкой. Но сейчас у неё не было иного выбора.

То, что встретило их в Кушк-е-Зарин, меняло всё. Нашва-то думала, что они незаметно прокрадутся, вынюхают имена всех причастных к покупке рабов и куда тех теперь планируют деть. Возможно, сами попробуют разобраться с Бурханом и его людьми. А если силы будут неравны — выйдут так же тихо, как зашли, оставив одну-двух сестёр подставными невольницами, пока другие отправятся на доклад визирии. Нашва даже немного гордилась собой за сообразительность — ещё до отъезда она велела калагам взять с собой по два комплекта сменной одежды: рубища на случай, если рабынь после путешествия пока не переодевали, и шелковые накидки на случай, если всё же переодели.

По дороге туда задача казалась до нелепого простой. На месте их должно было ожидать настоящее осиное гнездо: сотня юных дев и отроков, стража, слуги, пение горлиц, плеск воды. В общем гаме калагам было бы легко наблюдать и слушать, легко смешаться с толпой, легко разобраться, что происходит, оставшись при этом незамеченными — чтобы потом гордо преподнести госпоже на блюде все ответы. В действительности вышло не так.

Впрочем, остаться незамеченными оказалось и впрямь легко. Но только потому, что их было некому замечать.

Нашва заподозрила неладное ещё на подъездной аллее, ведущей от общей дороги к резиденции — ни одного часового на стенах, ни одного стражника у ворот. Калаги стреножили лошадей в тридцати касабах от развилки, за покрытым ковром зверобоя и пижмы холмом, но вскоре выяснилось, что осторожничали они зря: по пути им не встретилось ни души. Даром, что они шагали не по самой дороге, а, согнувшись в три погибели, петляли меж кустов шиповника, бурно растущего на обочине.

Велев остальным держаться настороже, Нашва отделилась от отряда и сделала крюк, подкравшись к Кушк-е-Зарин со стороны боковой стены. Вцепилась пальцами в один выпирающий кирпич, опёрлась ногой о другой, подтянулась на бороздке ганчема⁽¹⁾ и оказалась на вершине дувала.⁽²⁾ Огляделась: никого. Ни во дворе, ни у дверей особняка. Брови до сих пор болели — так сильно она их тогда нахмурила, непонимающе скользя взглядом по безлюдным дорожкам внутреннего сада. Настолько тихо точно не должно было быть.

Она даже решила поначалу, что неправильно поняла сообщение Бурхана, и «Кушк-е-Зарин» оказалась каким-то мудрёным кодом, а не истинной точкой передачи рабов. Но даже если так, никто и никогда не оставил бы резиденцию династии совсем без охраны. Часовые обязаны были бдеть на посту, конюшата должны были возиться у стойл, а по всей территории, как это всегда и бывает, непременно стоял бы гул челяди: трёп прачек, топот ног служек, хохот резавшихся в нарды воинов...

Сделав сёстрам знак следовать за ней, Нашва спустилась во внутреннюю часть двора. Продолжая красться, преодолела расстояние до крыльца, примечая притоптанную траву и пустые конюшни. Главная дверь была приоткрыта, и Нашва рискнула пройти прямо в неё. В коридоре её ждало всё то же зловещее безмолвие. И ни намёка на чужое присутствие. Впрочем, лишь до первого поворота. Затем...

Нашва мотнула головой, словно в попытке отогнать страшное воспоминание и пришпорила лошадь, громко крикнув: «Йа!»

Ей надо было попасть во дворец как можно скорее! Счёт, возможно, шёл на минуты. Калага молилась об одном: успеть.

Конечно, она предупредила Саида и сестёр, но никто не был готов к чему-то подобному. Меньше всего на свете Нашве хотелось опоздать и увидеть во дворце ту же картину, что открылась перед ней в холле Кушк-е-Зарин.

Тела. Окровавленные, изуродованные, обожжённые. Раздетые догола. Десятки тел с вырванными руками, распотрошёнными животами, изъеденными лицами. Почти все мужские. Разве что нашлось с пяток служанок, которых, что удивительно, оставили в платьях. Неужто чудовища, сотворившие это, пощадили девичью честь? Хотя к плоти, не покрытой одеждой, оказались не столь милосердны — девушки были изгрызены точно так же, как и все остальные.

Отряд верных калаг дышал ей в спину. Нашва слышала, как одну из сестёр стошнило прямо на расписной ковёр. Что ж, винить младшую она не могла — ей стоило огромных трудов и самой не расстаться с обедом.

Нашва была клинком Тезпер-бану, исполнительницей самых тёмных и жестоких приказов визирии, она пролила чужую кровь ещё раньше, чем собственная впервые окрасила внутреннюю часть бёдер. Но такой бойни ей видеть не приходилось ни разу.

Здесь пахло мочой и нечистотами — верными спутниками человеческой смерти. Впрочем, едкий запах горелого мяса, железа и соли перебивал даже эту вонь. Сдерживая отвращение, Нашва переступала через вырванные из суставов конечности и лужи красных и жёлтых телесных жидкостей, поднимаясь по главной лестнице. И лишь на полпути поняла, что ковёр, устилавший ступени, изначально был светло-золотым, а не багровым. Краски он поменял совсем недавно.

Наверху, в главном приёмном зале резиденции, разливалась гулкая тишина, порождавшая эхо от каждого шага. Тел здесь было меньше, но и изувечены они были не так сильно. Верно, резня началась здесь, а пировали нападавшие уже внизу. Двоих мертвецов у двери Нашва к ужасу своему признала — то были стражники из личной охраны его высочества, салтанзаде Кайса Мирзы. А в середине комнаты...

Богатые тюфяки устилали драгоценные чинийские ковры, там и тут лежали вышитые подушки, в подсвечниках горели свечи лучшего воска, угли инкрустированного изумрудами кальяна ещё не остыли, а в курильницах тлели палочки благовоний. Везде, куда хватало взора, валялись десятки нарядных шалей, платьев, изящных женских сандалий, покрывал для волос и расшитых речным бисером, гранатом и жемчугом лифов для танца живота. Часть одежд были порваны, часть — залиты кровью.

И ни следа носивших их наложниц.

Но Нашву ждала другая, неожиданная находка. На убранной поалевшими парчой и бархатом тахте, стоявшей позади опрокинутого столика с фруктами и вином, покоилось ещё одно тело. Точнее, то, что прежде его составляло: руки, ноги и голова лежали в ряд перед туловищем. И, разглядев мёртвое лицо, Нашва не сумела сдержать горестного крика.

Они вернулись к подножию городского холма через пас после заката.

Ночной Гулистан сверкал приветливым огнём лампад, бликами луны и спокойствием. Мирные люди, спокойные переулки — благодаря стараниям госпожи здесь даже самой тёмной ночью можно было бродить без опаски, чем и занимались стайки смешливых юношей, молодые влюблённые парочки с поалевшими от смущения щеками, старики, вышедшие с тросточками прогуляться по остывшим от полуденного зноя мостовым.

Проезжая цветистый забор перед лавкой продавца красок, Нашва сжала зубы — в двухстах шагах отсюда начинался тот самый проулок, где как в воду канул Азиз.

«А оказалось, не в воду», — хмуро подумала она, вспомнив, что среди вороха тряпья на полу в Кушк-е-Зарин лежала и одежда турфанца: стёганый халат окрашенный зелёными полосами, как шкурка арбуза, расшитый тюльпананами поясной платок и приметные маси⁽³⁾ из мягчайшей козлиной кожи с узорным тиснением. Нашва слишком хорошо запомнила этот наряд, пока следила за купцом.

Путь из глухого закутка мог вести лишь наверх. Жаль, что она не поняла этого сразу.

К дворцовому кварталу калаги свернули уже глубоко за полночь. Проезжая змеившиеся перед Мейдан-е-Тадж⁽⁴⁾ улицы, Нашва беспокоилась всё сильнее и с замирающим сердцем посматривала по сторонам, выискивая тревожные знаки. Однако ничего подозрительного не замечала: в хавли звучал самый обыкновенный смех, в приоткрытых ставнях то тут, то там виднелись люди — кто-то вкушал поздний ужин, кто-то рассказывал сказку ребёнку, кто-то молился. Всё как всегда.

Но не совсем. Когда до крепости оставалось расстояние, равное полёту стрелы, Нашва сделала сёстрам знак остановиться. Нечто неуловимое смущало её. Приглядевшись внимательно, Нашва поняла, что именно было не так: стены изменились. Венчавшие их прежде пугающим узором старые кости пропали. Не было на дорожках вдоль дувала и вышагивавших взад-вперёд караульных — тех, кто должен был помешать вандализму.

Правда, у ворот стояло двое стражей, но очень уж подозрительны были и их согбенные, лишённые нужной выправки позы и полное отсутствие интереса к пропавшим трофеям. Нашва слишком часто рядилась то в купчиху, то в нищенку, то в байскую жену для заданий Тезпер-бану — и сейчас нутром чуяла, что солдаты были скоморошими.

Терзаемая дурными предчувствиями калага вновь приняла решение оставить лошадей подальше — громкое ржание могло привлечь ненужное внимание тех, кто ободрал дувал. Лучше уж спешиться тут, в густой тени переулка, и чёрными тенями просочиться во дворец через побочные двери, обойдя фальшивых стражей стороной.

Так и поступили. Потайной ход вёл через кузню, затем калаги миновали низенькую мастерскую, потом пристройку для отдыха караульных, дальше — кухоньку стражи. Дворик, дорожка, поворот, новый дворик. И нигде не было слышно ни шагов, ни храпа, ни тихой беседы. Тишина, зловещая тишина — она густой пугающей пеленой лежала даже над псарней. Дворец словно вымер.

«Упаси Митра», — тут же одёрнула себя мысленно Нашва.

И всё же, кажется, накаркала-таки — первое тело поджидало отряд у входа в казармы. Нашва резко выдохнула, не сдержав горькой слезы: это была Лайли, её сестра-калага. Сообразительная, добрая, по-степному красивая с этими её широкими скулами, раскосыми глазами и круглым, как луна, лицом. С дозволения Митры и благословения Тезпер-бану Лайли собиралась замуж в будущем месяце. Её жених, страж повелителя по имени Маджнун, лежал в кадаме от возлюбленной — с оголённым клинком, одна рука тянулась к девушке, словно в попытке защитить. И если ей вонзили в сердце кинжал, обеспечив быструю смерть, то Маджнуну повезло куда меньше: вместо горла у него зияла рваная рана. Возможно, он хотел позвать на помощь — но ему не дали. Самым верным и самым жестоким способом, который только можно было придумать.

Какая-то часть Нашвы желала упасть на грудь Лайли и разрыдаться. Невовремя ей вспомнилось, что в прикроватной тумбе в эту самую минуту лежат серебряные браслеты с гранатовой крошкой — свадебный подарок, который Нашва уже никогда не вручит. Но калага тряхнула головой, запрещая горю овладеть собой. Её молитвы, очевидно, не сбылись — и та нечисть, что перебила людей в Кушк-е-Зарин, разбойничает теперь во дворце. А её прямой обязанностью было защищать от них салтана и маленькую салтанзаде Кумриниссу. Ничто не должно было отвлекать её от долга.

С тяжёлым сердцем Нашва двинулась дальше, безмолвные и раздавленные сёстры скользили за ней. Младшая тихонько всхлипывала и, по-хорошему, Нашва должна была её осадить — мало ли, кто услышит сопение, — но у калаги не хватило духа ругать юную Ганджину за её скорбь.

«Они с Лайли были подругами», — подумала Нашва, и желчь обожгла ей горло.

Тела встречались всё чаще. Под кустом, на дорожке, на плацу. Кто-то был выпотрошен как в Кушк-е-Зарин, но большинство убиты быстро. Нападавшим явно важно было сохранить своё присутствие в тайне как можно дольше, и они старались лишний раз не шуметь.

В здании корпуса визирии не было никого. Нашве оставалось лишь надеяться, что сёстры живы и сейчас защищают салтана и принцессу.

«И кто-нибудь, ну хоть одна, пусть, пожалуйста, разыщет госпожу, о Митра!»

Нашва была уверена, что визирия ещё не вернулась — всего этого просто не могло бы случиться, если бы та находилась во дворце! Радовало только одно: наследная принцесса Кибрия была с Тезпер-бану, а значит, в безопасности.

Наконец, отряд добрался до главной постройки — на верхних этажах жила правящая семья, ниже находилась тронная палата, залы малого и большого дивана и несколько ярусов покоев высших чинов. Нашва не решилась ломиться в двери и повела калаг тем же путём, которым воспользовалась днём, обыскивая комнату Бурхана.

Переступив через тела двух толстых стражей, шестёрка ворон ловко взобралась по стенам, увитым розами, и скользнула в открытое окно. Ещё до того, как перемахнуть через подоконник, Нашва подозрительно прищурилась: в коридоре визирей впервые что-то разбавило гнетущую тишь. Отовсюду слышался несмолкаемый перестук, словно кто-то отбивал ритм на сотне маленьких табла. Не сразу она поняла, что звук идёт от развешанных на стенах табличек-оберегов, которые подрагивали и бились бронзовыми рамами о штукатурку.

Интересно, это дребезжание успело предупредить кого-то?

В анфиладе госпожи стояла густая кислая вонь. Она усиливалась с каждым шагом, приближавшим калаг к комнатам Тезпер-бану. Распахнув двери, Нашва сглотнула: всю дафтар-хану затопило шипящей зелёной жижей. Жижа булькала, испуская густой сизый дым и... плавила столешницы и мягкую мебель, прожигала в коврах дыры.

«Яд!»

И не просто яд. Плевок Ахримана — самый сильный, самый смертоносный из известных Нашве — такой не только ткань и дерево, камень со временем прожжёт. Эта дрянь на чёрном рынке стоила почти столько же, сколько чинийский порошок за ту же меру. Приказом визирии торг подобным неизменно укорачивал барыг на голову. Однако же вот он, Плевок, в таком количестве, что и слона мог убить. Судя по осколкам, лежавшим на безнадёжно испорченном ворсе, эту субстанцию сюда забросили в колбе. Вероятно, подлым швырком исподтишка — в дверь ли, в окно ли. Будь Тезпер-бану здесь... Глубоких ран визирия бы не избежала точно. Даже поймай и откинь она колбу обратно в бросавшего, тонкостенный сосуд, скорее всего, разбился, и яд облил бы госпожу с головы до ног.

Резкий запах и дымок, струящийся из-под створок соседних дверей, свидетельствовал, что та же незавидная участь постигла спальню и купальню визирии.

Впервые за весь день Нашва обрадовалась тому, что Тезпер-бану покинула дворец. Благо, маленького пешмета госпожи в покоях тоже не оказалось — Саид, вероятно, дожидался старшую принцессу в крыле салтанзаде, как и было велено. Даст Митра, они ещё найдут его живым.

В этот раз господь сжалился над ней, и, поднимаясь по лестнице на этаж выше, Нашва услышала голоса. Безмолвно поманив калаг за собой, она тихонько выглянула в коридор и увидела Саида. А рядом с ним стояла...

— Лайли! — шёпотом, не веря, выдохнула с облегчением за спиной Ганджина. И открыла было рот, чтобы повторить имя подруги, на этот раз громко.

— Тш-ш-ш, — яростно шикнула Нашва, прижимая ладонь к губам сестры. — Молчи, глупая!

Голос Лайли, с одной стороны такой знакомый, звучал совсем по-другому — был куда вкрадчивей и ниже, чем обычно.

— Так где же твоя госпожа может быть, пешмет-джан? Ты-то должен знать!

«Это не она, — окончательно убедилась Нашва. — Лайли любила Саида и звала его только по имени. И сказала бы "наша госпожа", никак иначе!»

Саид, впрочем, и ухом не повёл. Очень убедительно заверил, что не знает, но обязательно сообщит Лайли, если визирия даст о себе знать.

К счастью, женщину, обращённую калагой, такой ответ устроил. Она коротко кивнула мальчику и зашагала прочь, вскоре скрывшись за поворотом. Только тогда Нашва рискнула.

— Саид!

Очень скоро она поняла, что Тезпер-бану не просто так привечает этого маленького синда: Саид оказался смышлёным парнем. Отвечая на её вопросы спокойно, будто и не слышит грохота табличек, он внимательно её разглядывал.

«Пытается понять, я ли это», — решила Нашва и мысленно похвалила его за это.

— Эти твари умеют менять лица, малец. Лайли мертва. А я правда Нашва. Иначе откуда мне знать, что ты мечтаешь стать визирем, когда вырастешь, и жениться на нашей принцессе Кумриниссе, а, Саид?

О, в своё время мальчик жутко смущался, когда Нашва его этим поддевала. Кто ж виноват, что у Саида на лице были написаны его мечты и устремления? Он даже сейчас покраснел, но не стал бурчать, что Нашва глупости несёт, а лишь выдохнул:

— Слава Митре! Я уж думал, мы с принцессой тут одни живые люди остались!

Оказалось, что находчивый Саид ещё с первым щелчком оберегов смекнул, что во дворце происходит что-то опасное, и спрятал младшую салтанзаде в каморку с щётками. Вовремя — комнаты обеих дочерей Абу Давуда обыскали подозрительные воины буквально через несколько минут.

С души Нашвы свалился камень размером с базарную площадь. Она обняла перепуганную девочку, чмокнула побагровевшего Саида в лоб и тихо, соблюдая всю возможную осторожность, вывела калаг и детей из дворца, проводила до кузни. По пути им, благо, не встретилось ни вороны-подменыша, ни фальшивого стражника, ни какой другой напасти.

У самого входа в потайной туннель она остановила отряд, поймала заплаканный взгляд Ганджины и улыбнулась.

— Ну-ка не разводи сырость, воронёнок! Рано нам расклеиваться. Слушайте сюда, вы все: выводите принцессу и Саида в город. Слейтесь с тенями: ни шепотка, ни всхлипа. Отправляйтесь... — она подумала пару мгновений, — ...в харабат, где выступает гулистанский соловей. Тот, что за базарной площадью. Там у нас есть свой человек. Пусть укроет вас и поможет спрятать Кумриниссу-бану.

— А вы, сестра? — шепнула Ганджина, торопливо вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Разве не пойдёте с нами?

— Я догоню. Сперва нужно найти отца и матушку нашей салтанзаде. А если не успею... если не вернусь, разыщите госпожу и передайте ей... — Нашва закусила губу, сдерживая подступивший к горлу ком, и невесело усмехнулась. — Скажите, что мы нашли детей с невольничьего корабля. Точнее, эти «дети» сами явились по нашу душу. В общем, передайте Тезпер-бану: старый враг снова в городе. Дворец захватили гули.

1) Декорированная рельефным узором штукатурка на стене.

Вернуться к тексту

2) Каменная или глиняная стена, которая защищает частный двор от пыли, ветра и посторонних глаз.

Вернуться к тексту

3) Сапоги на мягкой подошве без каблуков.

Вернуться к тексту

4) Дословно — площадь Короны. Находится непосредственно перед въездом в укрепленный дворцовый комплекс.

Вернуться к тексту