Луна и цветы (гет)

Линн с глубоким вдохом вынырнула из речной воды, ощущая, как расслабляются горящие мышцы — мать не щадила ее. Пока дрожащие ноги не подкашивались не в силах удержать утомленное тело, Аннет продолжала мучить ее. В глазах матери все, что было хоть на каплю неидеально, считалось отвратительным кошмарным оскорблением самой сути ритуала.

Вода стекала по изгибам ее загорелого тела, даря долгожданное приятное томление усталости. Длинные черные волосы облепили спину, несколько прядей падали на лицо. Линн пыталась их убрать, путаясь в бесконечном темном водопаде. Солнце приятно припекало, а озорные лучики, сверкая в глазах, заставляли ее прищуриваться. Линн неспеша вышла на берег, давая теплому воздуху согреть себя и осушить тело.

Линн села на небрежно брошенное полотенце, притянув колени к подбородку. Она не спешила одеваться, наслаждаясь своей наготой, минутой единения с природой. С поляны доносился сладковатый запах желтых цветов, разжигающий с новой силой уже, было потухшие угольки воспоминаний об Эрике. Его теплые объятия померкли в ее памяти по сравнению с тем днем хижине, когда она впервые увидела его искреннюю улыбку, услышала беззаботный смех. Он подпустил ее к себе так близко, как никогда раньше. Но Линн с холодком, пробегающим по позвоночнику, понимала: Эрик не открылся ей по-настоящему. Теперь он надел другую маску, еще более пугающую — маску оживленной веселости. Но эти крохи: усталость, страх и потерянность, проступившие в нем — стали самыми дорогими ее сердцу моментами.

Запах желтых цветов становился все навязчивее.

Между воспоминаниями об Эрике проступал другой образ, становящийся пугающим до дрожи.

Андрес.

Линн закрыла глаза, чувствуя, как ее тело окатывает ледяная волна. Она гнала от себя эти мысли, но они возвращались снова и снова еще, более настойчивые и назойливые как жужжащие пчелы, норовящие вот-вот ужалить. Сегодняшней ночью горечь перелилась через край. За это год без Андреса Линн стала взрослее без его присутствия рядом, без его внимания, без его воспитания, а скорее благодаря и вопреки его смерти. Многие вещи представали перед ней совершенно в ином, более неприглядном свете. Все проблемы Линн: конфликты с матерью, непринятие роли, положенной по рождения; сложности в отношениях с Эриком и его холодность — все это исходило именно от влияния Андреса.

Волшебный образ художника из леса, создававший своими руками прекрасное рассыпался в глазах Линн, трансформируясь в пугающую тень, что незримо следовала за ней всегда. Он ворвался в ее жизнь, забрал ее детство, перевернул ее восприятие мира. Линн могла бы пройти по проторенному пути своих предков. Выйти замуж, родить детей, выполнять свой долг, не гневить мать и не раскалывать свою семью. И она была бы счастлива! Потому что бы просто не знала, что можно жить иначе. Что кроме ритуалов и традиций есть свобода, есть этот приторный запах желтых цветов, и есть орехово-карий взгляд его глаз…

Но Андрес все это перечеркнул, сломал ее идеальную жизнь, предопределенную ее предками. Теперь она шла против всего мира в одиночку, разрывая свою душу и таща за собой глубокого раненного и печального Эрика. Но что изменит ее борьба, ведущаяся в ее хрупком сердце, которое не раз ее предавало? Ничего. Она танцует, участвует в ритуалах, рано или поздно ей придется продолжить свой род, выбрав достойного мужчину для роли старосты — только теперь от этих мыслей ее выворачивает наизнанку.

Андерс сосредоточил весь ее мир в лесной хижине, в Эрике, в себе самом. Линн об этом не просила. И теперь страдала.

Страдала, но продолжала нести свой не до конца потухший свет.

Ради только одного бесконечного дорогого ей человека.

Чью улыбку она знала наизусть.

Чей смех запомнит до своего конца.

В чьих глазах она хотела отражаться.

Линн посмотрела в голубые небеса, ясные и прекрасные до тошноты. Но она видела не небо, а пустой идеал с картин Андреса. И усмехнулась горько, болезненно.

Она не нужна Эрику. Он хочет видеть именно ту «неугомонную» девчонку, которая только и делает, что донимает его.

Линн чувствовала, что скоро наступит точка невозврата. Тот день, который разделит жизнь на до и после. День, который сорвет все маски, обнажив неприкрытую душу.

Этой ночью Линн приснился сон.

* * *

— Это невозможно! — выкрикивал Эрик в бессчетный раз, ударяя себя ладонью по лбу. — Ну почему ты такая глупая?!

Линн растерянно пожала плечами. Ей было нечего ответить на такую вспышку, поэтому она предпочла промолчать, чтобы в лишний раз не испытывать терпение. Они друг напротив друга сидели на чистом полу хижины. Между ними были разложены пять цветков — источник смятения Линн и раздражения Эрика.

— Ладно, попробуем еще раз, — молодой человек провел рукой по лицу, будто смиряясь с неизбежным, — но этот раз будет последним!

Линн покорно кивнула, впиваясь пальцами в ткань своего платья на коленях. Ее черные глаза тут же вернулись к разложенным цветам. Эрик, прищурившись, осмотрел ее позу и вздохнул:

— Самым последним.

— Можно было не повторять, я поняла, — Линн тут же прикусила язык, но непозволительная в ее положении дерзость уже слетела с ее губ. Она опустила голову еще ниже и зажмурилась, будто бы ожидая удара.

— А по тебе и не скажешь, что ты можешь хоть что-то понять, — убийственной шипение раздалось рядом с ее ухом. Ее висок обдало теплом ее дыхания. Девушка съежилась. — Или скажешь, что я не прав?

На них опустилось тяжелое молчание. Эрик явно ждал ответа на свой вопрос. Она с трудом дышала, слова не шли в голову. Исходящий от него травянистый запах кружил голову.

— Я…я не знаю… — ее шепот был едва слышен, но он был так близко, что смог разобрать.

— Зато я знаю! — резко отрезал он.

Он резко, как ошпаренный, отклонился от нее. Линн почувствовала, как в ее легкие хлынул спасительный воздух, и расправила плечи. Быть с ним расстоянии вытянутой руки было намного проще.

— Хорошо, — неожиданно ровный ничего не выражающий голос Эрика заставил Линн вздрогнуть и поднять на него глаза, — начинаем с самого-самого начала.

Его рука с тонкими длинными пальцами, измазанными краской, подняла с пола маленький цветок с сотней остроконечных синих лепестков. Молодой человек не церемонился и ткнул им прямо в ее нос, заставив вдохнуть нежный свежи аромат.

— Обливиорис, — прошипел он.

Линн кивнула, пытаясь отклонить голову, чтобы не чихнуть от щекочущего прикосновения, но Эрик настойчиво преследовал ее несчастным растением.

— Нет, противная девчонка, повторяй за мной. Это обливиорис.

— Обли…обливиорис.

— Сойдет, — почти удовлетворенно кивнул Эрик. — Идем дальше.

Следующим он выбрал объемный белый цветок, чьи маленькие округлые лепестки идеально выстраивались в несколько рядов. Сердцевина его напоминала яркое солнышко. Линн вновь насильно вдохнула тонкий аромат, напоминающий влажную землю после дождя.

— Валителия, — настойчиво прошипел Эрик, прижимая цветок к ее носу еще сильнее.

— Валителия, — эхом отозвалась она.

Другой был с пятью длинными белыми лепестками, царственно изогнутые на концах, из самой сердцевины по ним проходили голубые лучи. Из центра торчали длинные синеватые ниточки, которые на концах венчали коричневые точки. Эрик практически нежно провел им по щеки Линн, заставив ее кожу покрыться мурашками. Он почти ничем не пах, она не могла уловить и понять его аромат.

— Лакримаэлис, — его шепот был почти благоговейным.

— Ла… лак… лакримаэлис, — сбивчиво тихо ответила Линн.

— Он… он прекрасен, не правда ли? — Эрик осторожно крутил им в руках, восторженно рассматривая со всех сторон, любуясь каждым лепестком.

— Да, он очень красивый, — впервые за этот день улыбнулась Линн.

Молодой человек уже не смотрел на цветок, сжимаемый его пальцами. Все его внимание приковалось к очаровательной ямочке, мелькнувшей на ее щеке. У Линн перехватило дыхание, по щекам разлился румянец. Она крепко сжала платье, будто пытаясь найти опору в стремительно закрутившемся вокруг нее мире, центром которого стали орехово-карие глаза, впервые на ее памяти лишившиеся ледяной пристальности. Они мягко обняли ее, затягивая в свой темный омут. Солнечный луч скользнул из окна, заиграв в его взгляде золотыми искрами.

Эрик тряхнул головой, разрушая воцарившееся волшебство и отклонился, щурясь от настойчивого света. Он резко и бесцеремонно откинул от себя нежный цветок, которым секунду назад восхищался. Улыбка медленно сползла с лица Линн.

Он потянулся за другим растением. Его движения стали резче, будто он пытался заставить делать себя то, что ему было глубоко противно.

— А вот это… — он не договорил.

Дверь в хижину беззвучно открылась, послышались тяжелые шаги. Перед молодыми людьми остановился невысокий коренастый мужчина. Его черные волосы с легкой сединой были растрепаны. На округлом лице расплылась привычная ему спокойная улыбка.

— Андрес, ну наконец-то ты пришел! — радостно вскочил Эрик. — Она меня скоро с ума сведет!

— Значит дела идут не очень, — мужчина еще шире улыбнулся, переводя взгляд светло-карих глаз со съежившейся на полу Линн на поджавшего губы от нетерпения Эрика. — Сын мой, тебе нужно проявить больше терпения, а то ты обижаешь нашу маленькую исследовательницу флоры.

— Все нормально, Андрес, — промямлила девушка.

— Да она сама кого хочешь обидит, в ней столько нерастраченной энергии, что на десять огромных мужиков хватит, — вскрикнул молодой человек.

— И все-таки, она девочка Эрик, — мягко, но с ощутимой сталью в голосе произнес Андрес.

Эрик тут же сник, пристыженно опустив голову, и вновь сел на то же место на полу напротив Линн.

— Ладно-ладно, я все понял, — он поднял руки в примирительном жесте.

— То-то же, а теперь продемонстрируйте результаты ваших изысканий, — Андрес сложил руки на груди. будто готовясь к увлекательному спектаклю.

Эрик небрежно ткнул пальцем в валяющийся на полу маленький синий цветок.

— Ну, как его зовут, неугомонное чудо?

Линн нахмурила бровки, пытаясь сосредоточиться. Но в ее голове набатом стучали слова: «он прекрасен, не правда ли». Перед глазами расплывалось орехово-карее пятно цвета его глаз, а нос улавливал только травянистый запах его одежды. Девушка затравленно посмотрела на Андреса, моля его о помощи, но тот лишь усмехнулся.

— Ну я же говорил, что это бессмысленно, — фыркнул Эрик.

— Нет, подожди, — остановил его мужчина, — давай, Линн, вспоминай. Я в тебя верю.

Но ее глаза застелила предательская пелена влаги. Розовые губки задрожали.

— Я…я не могу, — она отвернулась, стирая срывающиеся слезы. Линн всхлипнула, — прости, Андрес. Эрик прав: я глупая, никчемная девчонка.

На ее макушку легла огромная теплая ладонь, поглаживая. Но это не успокаивало, а только увеличивало поток непрекращающихся слез.

— Все хорошо, моя глупышка, не плачь, — ласковый голос ударил по ней леденящей волной.

Линн притянула колени к подбородку, пряча лицо. Ей хотелось сказать, чтобы он замолчал, не трогал ее, но слова застряли комком в горле, а голос подвел ее. Она вздрогнула, пытаясь отклониться, но рука Андреса продолжала преувеличенно нежно водить по ее волосам. Девушка прикусила губу, чтобы перетерпеть эту пытку.

— Эй, хорош рыдать. Даю последний шанс, — голос Эрика стал облегчением, как свежий прохладный ветерок в изнуряюще жаркий день. — Уж эти как называются, ты точно знаешь.

Он усмехнулся. В этом звуке не было ни капли веселья, а резкое, пугающее. Но Линн все равно подняла голову, пытаясь сквозь слезы рассмотреть цветок, который держала рука Эрика.

Это была целая ветка с пушистыми, неестественно желтыми шариками, облепляющими стебель, будто пожирающие его. Этот желтый не был цветом ласково припекающего солнца, а цветом предупреждения, тревожным светом горящего в непроглядной ночи огня.

Прикосновение цветка к щеке не было мягким и бархатным. Оно вызвало содрогание всего ее тела, будто она дотронулась до чего-то живого, спящего, что в любую секунду может проснуться и укусить или сжать, сломав кости.

В нос ударил тошнотворно-сладкий запах. Он был густым как мед, от которого нестерпимо першит в горле. И горьким. Как пыль в давно покинутом доме, где осталась только, пыль, сырость и пустота, не дающая никакой надежды на новую жизнь.

Это был запах начала, что неизбежно приведет к увяданию. К краху, падению, гибель, от которых нет спасения. Он одурманил Линн. В висках болезненно запульсировало. Голова закружилась.

— Эрик, прошу…

Но его губы растянулись в хищной улыбке. Он смеялся.

Смеялся, откинув голову назад, будто ему было весело.

Будто он наслаждался ее страданием, ее болью.

И находил это смешным.

— Андрес, пожалуйста… — шепот последней надежды сорвался с ее губ.

Но рука на ее макушке сжалась, выдирая отдельные волоски. Она давила своим весом, в ней больше не было нежности, успокаивающей ласки. Только обладание и немой приказ: «смотри в эти цветы, вспомни их имя, Линн».

— Я не скажу! — вырвался из нее крик нечеловеческого страдания. — Отпусти меня! Отпусти!

Линн почувствовала, как по ее волосам потекло что- то липкое, тошнотворно-теплое. Живое.

Смех Эрика прекратился. Ветка выпала из его рук.

Удушающе сладкий аромат сменился чем-то холодным, металлическим.

Запах крови.

Рука резко убралась с ее головы.

— Андрес, что…- она не смогла договорить. Ее прервал душераздирающий вопль. Линн не поняла, кто кричал.

Она неестественно медленно обернулась.

Андрес был не бледен, он был пепельно-серым. На лбу выступили капли пота, глаза были зажмурены, будто он пытался сдержать боль, которую не мог терпеть.

Он прижимал к себе руку, из которой потоком текла алая кровь, образовав вокруг него липкую темную лужу. Линн смотрела в нее, видя темные воды своего озера. Озера, на котором ее всегда ждала смерть.

— Нет! — выкрикнула она, закрывая ладонями, измазанными кровью, лицо. — Этого нет! Все это не по-настоящему! Это просто сон.

Вокруг все стихло. Она больше не ощущала липкости на лице. Исчез металлический запах. Стихли стоны. Тишина.

Легкий ветерок, ласкающий кожу. Запах дождя. Под ногами мягкая трава.

Линн убрала руки от лица. Стояла прохладная ночь. Огромная Луна гордо возвышалась на небосводе, окруженная стаей безмолвных никчемных звезд. Девушка вскочила с влажной земли.

— И что ты так на меня смотришь? Что я тебе сделала?!

Она кричала холодному светилу. Грозному, величественному и никого не прощающего. Но ей было плевать.

— Почему ты молчишь? Я страдаю, потому что ты существуешь!

Линн сделала несколько шагов вперед, будто пытаясь подойти ближе к Луне, но ее ноги оказались в ледяной воде. Она отвела взгляд от неба и посмотрела вниз. Она стояла в темном озере, по которому растекался безжизненный серебряный свет.

Она снова здесь.

Линн зажмурилась, ожидая, когда же в ее спину…

На плечо легла теплая родная рука. Прикосновение согрело, отогнав на миг дрожь.

— Бабушка? — прошептала она.

Рука сместилась на спину, поглаживая между лопаток, толстые крючковатые пальцы путались в распущенных волосах.

— Я, птичка моя, я, — ласковый голос отдавался болью в сердце. По щеке скатилась одинокая полоска слез, полная внутренней тоски.

— Меня сейчас убьют, бабушка, а потом я проснусь.

— Знаю, милая, знаю, — щебетала старушка за спиной, не прекращая свои ласковые движения.

— Я… я боюсь, что однажды это будет не сон.

Бабушка устало вздохнула. Родные до боли пухлые руки легли на ее плечи и слегка встряхнули.

— Есть тайны, голубушка, которые хуже могил — разроешь, а под ними бездна.

Дыхание Линн перехватило.

— Бабушка, что… что ты говоришь? — голос сорвался на шепот.

— Твой дед, он не просто воду увидел в той реке. Он увидел…

— Что он увидел, бабушка?!

Руки исчезли с плеч. Тепло растворилось в ночном воздухе. Сердце сжалось, отдаваясь во всем теле болью. Линн зажмурилась, но не смогла удержаться. Ноги подкосились. Колени ударились о дно.

Ледяные воды вокруг взбунтовались, но приняли ее в свои безжизненные объятия.

— Бабушка, прошу тебя…вернись, мне здесь так холодно, так одиноко…

Ответом ей был только шум трепещущих волн.

— Ты не одна здесь, Линн, — раздался из-за спины до боли знакомы голос.

Она распахнула глаза, ее тело беспомощно дернулось.

— Не оборачивайся. Смотри.

— На что смотреть? Здесь только Луна.

— Нет, здесь он.

На зеркальной глади озера будто из ниоткуда появился олень, но не такой, каких она видела в лесах. Он был стеклянным. Сквозь его тело проходил серебристый свет, переливаясь в его теле. Олень казался одновременно хрупким, будто вот-вот рассыпится на тысячи осколков, и таким сильным, потому что он был свободным. Его ветвящиеся рога отражали точки ярких звезд, будто светясь изнутри.

Олень грациозно ступал по воде. Он не тонул. Он шел. Вокруг его копыт по озеру расходились круги, раздавался мелодичный плеск.

Линн затаила дыхание, наслаждаясь этим чудом. Величественное животное не замечало ее, давая любоваться собой.

— Он прекрасен, — выдохнула она.

— Нет, он убил меня.

Из-за спины раздался выстрел. Олень испуганно обернулся. Он издал душераздирающий предсмертный вопль. Вся его красота, вся царственность невинного животного обратилась в острые осколки.

В спину упирается холодное дуло ружья.

Линн нашла в себе силы обернуться.

— Зачем? — прохрипела она.

— Прости меня, Линн.

Прогремел еще один выстрел.

В черных застывших навсегда глазах отражался Андрес.

* * *

Течение спокойной реки отражало солнечный свет. Шелестели листья высоких деревьев от легкого теплого ветерка. Слышались отдаленные трели птиц. Не было леденящей тишины и холода. Было безопасно. Но это ощущение — едва уловимое, мягкое — не дарило желанного покоя.

Как затишье перед бурей.

Линн смотрела в прозрачные гостеприимные воды с легкой рябью. А ведь именно в этой реке… Она не могла об этом не думать. Линн жалела теперь о том, что попросила тогда рассказать бабушку о деде. Он стал еще одним призраком, что стоял за ее спиной, чье холодное дыхание она ощущала всей кожей.

Что он увидел?

Этот вопрос, принесенный из кошмара, о котором она хотела забыть как можно скорее, не давал ей покоя. Он не отпускал ее из своих стальных лап. Каким бы страшным он не казался, Линн подсознательно понимала — это ответ. На все ее не озвученные страдания и боль, ключ к ее спасению. Это было глупо. Совершенно безрассудно, но вместе с тем освобождение. Ее посветили в семейные тайны. Теперь она хотела ответов. Даже если в этой могиле не будет дна.

Утром, едва проснувшись, Линн тут же ворвалась к бабушке. Рассвет едва-едва робко набирал силу за горизонтом, и все в доме спали, но ей было плевать. Ей нужно было выйти из состояния этого ужаса. От прикосновения к щеке желтых цветов. От того, чьи именно руки держали ружье, которое убивало из ночи в ночь.

Прости меня, Линн.

Слезы полились из глаз горьким потоком. Нет, не сейчас. В этот момент у нее другие проблемы. С тобой потом. С тобой все ясно.

Может, никогда.

Она упала на колени у кровати бабушки, утыкаясь в ткань ее матраса. Запах тела был таким знакомым: чуть сладковатым с нотами трав и пота, что хотелось навеки завернуться в эту простыню. Линн всхлипнула.

Бабушка тут же тревожно заворочалась и проснулась, резко садясь на постели:

— О, внученька, что же ты спозаранку, а уже рыдаешь? — на макушку легла теплая рука. Она не гладила, а утверждала свое присутствие.

Я здесь. Плачь. Я ничего не спрошу, если сама не захочешь сказать. Ты в безопасности.

— Бабушка… — прошептала Линн между судорожными всхлипами, что сотрясали все ее тело.

— Да, девочка моя, ты со мной. Выпусти всю эту гадость.

Линн медленно подняла голову. Губы ее дрожали. Безумные, налитые красным глаза смотрели затравленно. Милое личико распухло от слез. Это была картина такой обнаженной звериной боли, что старушка невольно схватилась за сердце. Она никогда в своей жизни не видела такого безутешного горя, что впервые не знала, как помочь. И главное — она не знала о чем эти рыдания, что могло вызвать такую внутреннюю бурю, которая больше не могла скрываться в глубине и прорвалась наружу.

— Что же ты, Линн? Что с тобой?

Линн резко провела трясущейся рукой по лицу, остервенело вытирая слезы.

— Ответь. Ответь сейчас. Что он увидел в той реке?

Старушка потеряла дар речи. На ее лице отразилось столь комичное, столь неуместное в этой ситуации недоумение, что Линн прикусила до крови губу от клокочущей внутри ярости.

— Я… я не знаю, голубушка.

Бабушка застыла, ожидая, что случится дальше. Но ее внучка вдруг усмехнулась. С таким отвращением к чему-то внутри самой себя, что от этого звука стало не по себе.

— Конечно, с чего бы это? — голос ее был надтреснутым шепотом, перемеженным с истеричной икотой. Слез она уже не замечала.

Женщина медленно убрала руку с головы Линн. Движение было настолько осторожным, будто она секунду назад прикасалась не к внучке, а разъяренной дикой кошке.

— Линн, ты… Что случилось?

— Все в порядке, бабушка.

Это очевидная ложь повисла в воздухе свинцовой тяжестью.

Линн не нашла ответа на свой вопрос. И теперь ей предстояло жить как раньше. Быть удобной. Вписываться в рамки, что были заложены в ее семью тем тираном, который «что-то увидел в реке». Да, все действительно в порядке.

— Эй, Линн, милая, послушай, — девушка заставила заглянуть в любимое родное лицо, которое казалось ей сейчас еще одним палачом, — успокойся, не нужно так убиваться.

Она ведь тоже была в том сне, стояла за ее спиной. Трясла ее за плечи, а потом оставила умирать в холоде и одиночестве. Она позволила заглянуть ей в глаза своему убийце.

— Дыши, голубушка моя, просто дыши, — бабушка сделала несколько глубоких вдохов и выдохов. — Вот так. Повторяй за мной.

— Дышать… Да, я, наверное, дышу.

* * *

Линн медленно нехотя одевалась. Тело уже высохло, с волос больше не капало. Да, и было самое время возвращаться домой. Нужно было тренировать танец. Может, даже останется время навестить Эрика вечерком. Сколько она его уже не видела? Три дня? Кажется, так. Если повезет, то она сможет что-нибудь прихватить с ужина. Интересно, он там нормально питается или ей стоит лучше за ним приглядывать? Бабушка что-то говорила о том, что придумала новый узор для своего палантина. А папа обещал рассказать ту историю про лошадь, съевшую шляпу, когда ее накормили невкусным овсом.

Только вот руки почему-то дрожат так, что пуговицы не хотят застегиваться. Мелочи какие, не правда ли?

Последняя опора в надвигающемся на нее шторме была разрушена еще рано утром.

Как интересно, до обеда еще далеко, а ее жизнь уже лежит в руинах.

Только у чьих ног лежат обломки ее жизни? Кто был тем, из-за кого рухнула последняя надежда?

Мама? За ее холодность, бесчувственность и жестокость в фанатичном поклонении, где она потеряла и себя, и свою дочь. Папа? Его мягкость, бесхребетность, страх Аннет и невозможность принять свое собственное решение. Бабушка? О, она сегодня утром показалась самым занимательным экспонатом: «о, внученька, я, конечно, помочь ничем не могу, но поплакать ты всегда можешь у моей постели. Я терпела, мать твоя терпела, теперь твоя очередь, голубушка. Послушай лучше сказочку, да успокойся».

Эрик?

Перед глазами пронеслись обрывки кошмара. Его слова, цветы, что он насильно тыкал в ее нос, его смех…

Как же это больно.

Но ведь этого не было в реальности, почему она увидела его во сне именно таким? Да, он отталкивал. Да, он грубил. Да, он унижал и обзывал. Да, он видел в ней лишь назойливый объект, который можно выставить за дверь за дверь, когда совсем уж надоест. Но…

А что изменит это «но»?

И что, собственно, «но»?

Его объятия на рассвете, улыбка, неловкое соприкосновение носами и его обещание научить ее читать?

Да, именно это. Эти всполохи тепла от истлевшего костра были смыслом ее существования. Единственной причиной продолжать приходить к нему и притворяться, что все хорошо, когда медленно рассыпалась на осколки.

Как тот олень.

Линн провела зубами по утренней ранке на губе и взвыла. Ноги подкосились, и ее колени ударились о землю.

Слез не было. Просто не могло быть. Не было уже сил плакать.

А Андрес?

Как нехорошо получилось. Платье совсем чистое, а она уже испачкала его в траве.