Хроники Междумирья: Искра и Пепел (гет)

Блок 1: Атака из прошлого

Тишина, накрывшая главный зал лаборатории после бури, была не покоем, а вакуумом. Она давила на барабанные перепонки с такой силой, что казалось, будто сам воздух превратился в свинец. Последние отголоски синего пламени, что ещё мгновение назад ревело, разрывая реальность, впитались в древний камень, оставив после себя лишь едкий, металлический привкус озона на языке и запах палёной плоти.

Лололошка стоял на коленях, его тело было лишено веса, словно гравитация решила на время забыть о его существовании. Каждый вдох давался с трудом, воздух со свистом входил в обожжённые лёгкие, царапая горло, как битое стекло. Его правая рука, та, что стала проводником для ярости Искры, безвольно свисала вдоль тела. Кожа на ней была покрыта сложной вязью потемневших, дымящихся узоров — шрамов, оставленных чистой энергией. Они не кровоточили, но пульсировали тупой, глубинной болью, которая эхом отдавалась в каждом нервном окончании.

Он поднял голову. Движение было медленным, тягучим, как во сне, где ты пытаешься бежать, но ноги увязают в болоте. Его взгляд, затуманенный истощением, сфокусировался на фигуре, возвышающейся над ним.

Гектор.

Человек, ради которого они прошли через кристаллические леса, через безумие Каменного Ручья, через собственные кошмары. Он стоял в облаке холодного пара, который лениво стекал с открытой стазисной капсулы, окутывая его ноги призрачным туманом. Его мантия, строгая и тёмная, была покрыта тончайшим слоем инея, который искрился в белом свете «механического сердца», словно алмазная пыль.

Гектор сделал шаг вперёд. Звук его сапога, ударившегося о каменный пол, прозвучал как выстрел в пустом храме. Он двигался скованно, рывками, словно марионетка, чьи нити запутались. Века неподвижности сковали его мышцы, но не его волю. Он поднял руки к лицу — бледные, почти прозрачные пальцы, дрожащие от холода, который шёл не снаружи, а изнутри, из самой его души, замороженной во времени. Он смотрел на свои ладони с выражением глубокого, болезненного непонимания, словно не мог поверить, что они всё ещё материальны.

Лололошка попытался улыбнуться. Это была жалкая, слабая попытка — уголок губ едва дёрнулся. Он хотел сказать: «Мы сделали это. Вы свободны». Он хотел увидеть в глазах легендарного инженера благодарность, мудрость, то самое тепло, которое он видел в голограммах. Он искал союзника. Он искал отца, которого у него никогда не было, наставника, который объяснит ему, кто он такой.

Но когда Гектор опустил руки и его взгляд встретился с взглядом Лололошки, улыбка умерла, так и не родившись.

Глаза Гектора были страшными. В них не было ни мудрости веков, ни радости пробуждения. Сначала в них плескалась мутная пелена дезориентации — серый туман человека, вырванного из небытия. Но затем, словно искра, упавшая в бочку с порохом, этот туман рассеялся, уступая место чему-то острому, холодному и абсолютному.

Взгляд Гектора скользнул по залу. Он увидел трещины на идеальных чёрных панелях — шрамы, оставленные синей Искрой. Он увидел хаос, разбросанные инструменты, пыль, поднятую вихрем. Он увидел разрушение порядка, который он так тщательно создавал. И, наконец, его взгляд вернулся к Лололошке. К его дымящейся руке. К остаточным следам той дикой, необузданной, синей энергии, которая всё ещё фонила вокруг парня, как радиация.

Для Гектора не прошло столетий. Для него прошла одна секунда. Секунда назад он закрыл глаза, видя, как его мир рушится под натиском безумной магии Варнера. Секунда назад он видел, как порядок превращается в хаос, как логика уступает место безумию. И теперь, открыв глаза, он видел перед собой источник этого хаоса.

Лицо Гектора исказилось. Это была не просто гримаса гнева — это была маска древней, застарелой боли, которая мгновенно трансформировалась в ярость. Морщины у глаз углубились, губы побелели и сжались в тонкую линию, обнажая зубы в зверином оскале.

Это было лицо человека, который проснулся в кошмаре и обнаружил, что монстр сидит у его изголовья.

— Ты... — выдохнул Гектор.

Его голос был хриплым, сухим, как шелест мёртвых листьев, но в нём звенела сталь. Это слово не было вопросом. Это было обвинение. Приговор.

Лололошка почувствовал, как холод, куда более страшный, чем холод Смотрящего, сковал его сердце. Он попытался поднять здоровую руку в жесте примирения, в жесте защиты, но его тело отказалось повиноваться. Он был парализован этим взглядом, этой концентрированной ненавистью, которая лилась на него волнами.

— Гектор... — прохрипел Лололошка, его голос сорвался.

— Мы... мы спасли...

Гектор не слушал. Он не слышал. В его ушах всё ещё гремели взрывы той войны, которую он проиграл. Он видел перед собой не измождённого юношу, спасшего его жизнь. Он видел агента Варнера. Он видел порождение Пустоты. Он видел ту самую «дикую магию», которая убила его дочь, уничтожила его друзей и отравила его мир. Синий отблеск на руке

Лололошки был для него красной тряпкой, сигналом тревоги, воющим в его воспалённом мозгу.

Гектор поднял правую руку. Движение было резким, властным. Воздух вокруг его ладони задрожал, искажаясь, как над костром. Но это был не огонь. Это был свет. Чистый, ослепительно белый, геометрически совершенный свет. Он начал собираться в его ладони, уплотняясь, формируя идеальную сферу, гудящую от напряжения. Это была магия порядка, магия инженера — холодная, расчётливая, смертоносная.

Атмосфера в зале изменилась мгновенно. Если раньше здесь пахло озоном после грозы, то теперь воздух стал сухим и наэлектризованным до предела. Волосы на затылке Лололошки встали дыбом. Он чувствовал, как давление магии Гектора прижимает его к полу, вдавливает в холодный камень. Это была сила, не знающая сомнений. Сила, которая не задаёт вопросов.

Лололошка смотрел в глаза Гектора и видел в них своё отражение — маленькое, жалкое, искажённое ужасом. Он видел, как зрачки мага сузились в точки, фокусируясь на нём, как на мишени. В этом взгляде не было ничего человеческого. Только логика уничтожения. Ошибка системы должна быть устранена. Вирус должен быть стёрт.

— Ты... — повторил Гектор, и на этот раз его голос набрал силу, загремел под сводами зала, отражаясь от чёрных панелей.

— Ты принёс это сюда. Ты осквернил мой храм.

Белая сфера в его руке вспыхнула ярче, её свет стал невыносимым, выжигая тени, превращая зал в монохромное полотно из света и тьмы. Лололошка зажмурился, инстинктивно сжимаясь в комок, ожидая удара. Он чувствовал себя преданным. Вся его борьба, вся его боль, жертва Лирии, его собственная искалеченная душа — всё это было брошено на чашу весов, и теперь эти весы готовы были раздавить его.

Он не был героем. В глазах Гектора он был чудовищем. И самое страшное было в том, что в глубине души, там, где всё ещё шептал голос Междумирца, Лололошка на долю секунды поверил ему. Может быть, он действительно ошибка? Может быть, он заслужил этот суд?

Гектор сделал ещё один шаг. Иней с его мантии осыпался, хрустя под сапогами. Он возвышался над Лололошкой, как мстительный призрак, вернувшийся с того света не ради спасения, а ради кары. Его лицо было застывшей маской гнева, прекрасной и ужасной в своей симметрии.

— Хаос... — выплюнул Гектор, и слово это прозвучало как проклятие.

— Должен быть уничтожен.

Белая энергия в его руке достигла критической массы. Она гудела, требуя выхода. Лололошка, не в силах пошевелиться, смотрел на эту ослепительную смерть, и в его угасающем сознании билась только одна мысль: «Почему?».

Это был не конец пути. Это был тупик. И стена в этом тупике была сделана из чистого, безжалостного света.

Воздух в зале сгустился, став плотным и вязким, как перед ударом молнии. Белая сфера в руке Гектора пульсировала, издавая низкий, вибрирующий гул, который резонировал с костями, заставляя зубы ныть. Это был не просто свет — это была спрессованная, математически выверенная ярость, заключённая в идеальную геометрическую форму.

Лололошка смотрел на эту ослепительную точку, и время для него растянулось, превратившись в бесконечную секунду. Он видел каждую деталь: как иней на мантии

Гектора тает, превращаясь в пар, как напряглись мышцы на его шее, как зрачки сузились до микроскопических точек. Он видел свою смерть. Она была не чёрной, как Пустота, и не синей, как его Искра. Она была белой. Абсолютной.

— Исчезни, — прошептал Гектор.

Его пальцы разжались.

Сфера сорвалась с ладони не как снаряд, а как луч. Это было мгновенное, беззвучное расширение света, который прорезал пространство, игнорируя сопротивление воздуха. Лололошка не успел подумать. Его тело, ведомое инстинктом, который был старше его памяти, старше его имени, дёрнулось само.

Он не встал — на это не было сил. Он просто рухнул вбок, перекатываясь по холодному камню, сдирая кожу на локтях. Движение было неуклюжим, отчаянным, похожим на падение подкошенной куклы.

В то место, где он стоял долю секунды назад, ударил луч.

Звук пришёл позже. Это был не взрыв, а резкий, сухой треск, словно гигантский хлыст ударил по камню. Запах озона мгновенно заполнил лёгкие, вытесняя кислород. Вспышка была такой яркой, что Лололошка, даже зажмурившись, увидел инвертированный силуэт зала на внутренней стороне век.

Ударная волна, плотная и горячая, швырнула его дальше, протащив по полу. Он врезался плечом в основание одного из верстаков, и боль пронзила его тело, выбивая воздух. Инструменты посыпались сверху, звеня, как похоронные колокольчики.

Лололошка открыл глаза, моргая, пытаясь прогнать цветные пятна, пляшущие перед взором. Там, где он только что стоял на коленях, в полу дымилась борозда. Она была идеально ровной, словно вырезанной лазером, глубиной в ладонь. Камень по краям оплавился, превратившись в стекловидную массу, которая светилась тусклым красным светом.

Это была не магия стихий. Это была хирургия. Гектор не хотел разрушить зал. Он хотел вырезать опухоль.

Лололошка попытался вдохнуть, но закашлялся от едкого дыма. Его правая рука, та, что ещё недавно была проводником Искры, теперь висела плетью, онемевшая и бесполезная.

Он чувствовал себя муравьём, на которого навели увеличительное стекло в солнечный день.

Гектор не сдвинулся с места. Он стоял там же, у капсулы, его рука всё ещё была вытянута, и на кончиках пальцев плясали остаточные разряды белой энергии. Он медленно повернул голову, его взгляд нашёл Лололошку, скорчившегося у верстака. В этом взгляде не было торжества. Только холодная, механическая решимость довести дело до конца.

— Ты быстр, — сказал Гектор. Его голос был ровным, лишённым эмоций, как отчёт о проделанной работе.

— Для хаоса. Но хаос всегда проигрывает порядку. Это закон.

Он снова поднял руку. Воздух снова загудел, собираясь в новую сферу, ещё более яркую, ещё более смертоносную.

Лололошка попытался пошевелиться, но его ноги не слушались. Он был пуст. Его Искра молчала, спрятавшись глубоко внутри, напуганная этой стерильной мощью. Он смотрел на Гектора и понимал: второй раз ему не увернуться.

Это был конец. Не в бою с монстром, не в пасти Пустоты, а от руки того, кого он спас. Ирония была горькой, как пепел на губах.

Свет в руке Гектора разгорался, готовясь поставить точку в уравнении, которое он считал ошибочным.

Время сжалось до одной пульсирующей точки — белой сферы в руке Гектора. Она гудела, как рассерженный улей, набирая мощь, достаточную, чтобы испарить камень, не говоря уже о человеческой плоти. Лололошка, прижатый к полу невидимой тяжестью страха и истощения, смотрел на эту смерть широко раскрытыми глазами. Он не мог пошевелиться.

Его тело, предавшее его, было лишь мешком с костями, ожидающим приговора.

Но прежде чем свет сорвался с пальцев мага, произошло нечто, нарушившее холодную геометрию казни.

Тень метнулась через зал. Не бесплотная, не призрачная, а живая, тёплая, пахнущая потом, пылью и отчаянием.

Лирия.

Она не бежала — она летела, игнорируя боль в раненой ноге, игнорируя инстинкт самосохранения, который кричал ей остановиться. Она бросила свой арбалет — единственное оружие, способное хоть как-то навредить магу, — и он с глухим стуком ударился о пол, бесполезный кусок дерева и металла. Ей не нужно было оружие. Ей нужно было тело.

Она влетела в пространство между Гектором и Лололошкой, как птица, бросающаяся на стекло. Её сапоги прочертили борозды в пыли, когда она затормозила, раскинув руки в стороны, словно пытаясь обнять пустоту, словно пытаясь стать больше, шире, чтобы закрыть собой того, кто лежал позади.

— Стойте! — её крик был не просьбой, не мольбой. Это был приказ, вырванный из горла вместе с воздухом. Он эхом отразился от чёрных панелей, смешиваясь с гулом магии.

— Не смейте!

Гектор не опустил руку. Сфера света всё ещё гудела в его ладони, готовая сорваться. Но его взгляд, холодный и расчётливый, дрогнул. В его уравнении появилась переменная, которую он не учёл. Живой щит.

Лирия стояла перед ним, тяжело дыша. Её грудь вздымалась, волосы, выбившиеся из косы, прилипли к мокрому лбу. Она была маленькой по сравнению с величием зала и мощью мага, но в этот момент она казалась огромной. Её зелёные глаза горели не страхом, а яростью — яростью матери, защищающей дитя, яростью воина, защищающего брата.

Она чувствовала жар, исходящий от магии Гектора. Он опалял её кожу, сушил губы, заставлял волоски на руках встать дыбом. Она знала, что если он выстрелит, она умрёт. Исчезнет. Превратится в пепел, который даже не успеет коснуться пола. Но она не сдвинулась ни на дюйм.

— Отойди, — голос Гектора был тихим, но он резал воздух, как скальпель.

— Ты не понимаешь, что защищаешь.

— Я понимаю! — выкрикнула она, и её голос сорвался на хрип.

— Я защищаю того, кто вернул вас! Того, кто рискнул всем, чтобы вы могли стоять здесь и дышать!

Она сделала шаг вперёд, навстречу смерти. Это было безумие. Это было самоубийство. Но это была единственная правда, которую она знала.

— Посмотрите на него! — она ткнула пальцем назад, не оборачиваясь.

— Посмотрите! Это не монстр Варнера! Это мальчишка, который едва стоит на ногах! Он сжёг себя, чтобы запустить ваше сердце!

Гектор моргнул. Белый свет в его руке на мгновение потускнел, словно его концентрация дала трещину. Он перевёл взгляд с Лирии на Лололошку, скорчившегося у верстака. Он увидел не только синие шрамы магии, но и кровь на его одежде, грязь на лице, дрожь истощённого тела. Он увидел слабость. Хаос Варнера никогда не был слабым. Он был всепоглощающим, высокомерным, бесконечным. А это... это было человеческим.

— Он... — начал Гектор, и в его голосе впервые прозвучало сомнение.

— Он спас меня! — перебила Лирия, её голос звенел от напряжения.

— Он открыл вашу гробницу! Он решил ваши загадки! Не силой, а умом! Вы, великий инженер, вы должны это видеть!

Она шагнула ещё ближе, так близко, что могла бы коснуться его мантии. Она смотрела ему в глаза, и в её взгляде не было ни капли почтения к легенде. Только вызов.

— Если вы хотите убить его, — прошептала она, и этот шёпот был громче любого крика, — вам придётся сначала убить меня. И тогда вы станете тем, с кем боролись. Вы станете убийцей.

Тишина вернулась в зал. Но теперь она была другой. Не вакуумом перед взрывом, а звенящей паузой, в которой решалась судьба. Белая сфера в руке Гектора всё ещё гудела, но её свет перестал быть ослепляющим. Он стал мягче, неувереннее.

Лирия стояла, раскинув руки, живой крест на пути гнева. Она чувствовала, как пот стекает по спине, как дрожат колени, но она знала: она не уйдёт. Она стала щитом из плоти и веры, и этот щит был прочнее любой магии.

Лололошка смотрел на её спину, на её напряжённые плечи, и чувствовал, как что-то тёплое и болезненное разливается в груди. Он не был один. Впервые за всё время в этом чужом, враждебном мире, он был по-настоящему не один. И это осознание дало ему силы сделать вдох. Первый настоящий вдох за всё это время.

Время в зале, казалось, застыло, пойманное в ловушку между ударом сердца и вспышкой магии. Белая сфера в руке Гектора гудела, как высоковольтная линия, её свет отражался в расширенных зрачках Лирии, превращая их в два крошечных солнца. Она стояла, раскинув руки, её грудь тяжело вздымалась, а каждый мускул был напряжён до предела, готовый принять удар, который должен был предназначаться не ей.

Гектор не опустил руку. Но он и не выстрелил.

Его взгляд, холодный и острый, как скальпель, скользнул по фигуре девушки. Он видел её шрамы, её потрёпанную одежду, её дрожащие, но упрямые руки. Он видел в ней не врага, а препятствие. Досадную помеху в уравнении, которое должно было быть решено.

— Отойди, дитя, — произнёс он.

Его голос был тихим, но в этой тишине он звучал громче грома. Это был не приказ генерала и не угроза злодея. Это был голос учёного, который объясняет ребёнку, почему нельзя трогать оголённый провод. В нём не было гнева, только ледяная, абсолютная уверенность в своей правоте.

— Ты не видишь, что это такое? — продолжил он, и его взгляд, минуя Лирию, впился в Лололошку, который пытался приподняться на локтях за её спиной.

— Это не человек. Это сосуд.

Гектор сделал шаг вперёд, и свет в его руке пульсировал в такт его словам.

— Я видел это раньше. Я видел, как эта сила пожирает города. Я видел, как она превращает друзей в монстров, а мечты — в пепел. Это хаос. Это Гниль в человеческом обличье.

Он говорил не с Лирией. Он говорил с призраками своего прошлого. В его глазах отражался не этот зал, а горящий Арнир, кричащие люди и Варнер, смеющийся на руинах мира. Для Гектора Лололошка был не юношей, спасшим его, а символом всего, что он ненавидел и боялся. Ошибкой в коде мироздания, которую нужно исправить.

— Ты думаешь, ты спасаешь его? — Гектор покачал головой, и в этом жесте было столько усталой горечи, что Лирия невольно вздрогнула.

— Ты спасаешь болезнь. Ты защищаешь опухоль, которая убьёт тебя, как только наберёт силу.

Лирия чувствовала, как страх ледяными пальцами сжимает её горло. Она слышала логику в его словах, железную, несокрушимую логику человека, который видел конец света. Но она также чувствовала тепло за своей спиной — тепло живого человека, который только что рискнул всем ради неё.

— Вы ошибаетесь, — прошептала она, и её голос дрожал, но не ломался.

— Вы смотрите, но не видите.

Гектор нахмурился. Его брови сошлись на переносице, создавая глубокую складку. Он не привык, чтобы с ним спорили. Особенно те, кто не понимал природы вещей.

— Я вижу суть, — отрезал он.

— А суть в том, что хаос нельзя контролировать. Его можно только уничтожить.

Сфера в его руке вспыхнула ярче, её гул стал выше, пронзительнее. Воздух вокруг Лирии нагрелся, запахло озоном и палёными волосами. Она знала, что у неё остались секунды.

Секунды, чтобы пробиться сквозь броню его травмы, сквозь стену его убеждений.

Она не могла победить его магией. Она не могла победить его силой. У неё было только одно оружие. Правда.

— Посмотрите на его руки! — крикнула она, делая шаг навстречу свету, навстречу смерти.

— Посмотрите на ожоги! Это не метки хаоса! Это цена! Цена, которую он заплатил, чтобы открыть вашу чертову дверь!

Гектор замер. Его взгляд невольно опустился. Он увидел руку Лололошки, которая бессильно лежала на полу. Он увидел почерневшую кожу, увидел странные, геометрически правильные узоры шрамов, которые не были похожи на хаотичные язвы Гнили. Это были следы перегрузки. Следы энергии, пропущенной через живую плоть, как через проводник.

— Он не разрушал, — голос Лирии стал тише, но в нём появилась сталь.

— Он строил. Он чинил. Он понял ваш механизм, Гектор. Он понял его лучше, чем кто-либо за сотни лет. Разве хаос может понимать порядок?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неудобный. Гектор молчал. Свет в его руке не погас, но его пульсация замедлилась. В его глазах, в этой ледяной синеве уверенности, появилась первая трещина. Сомнение.

Он был инженером. Он верил в факты. И факт, который бросила ему в лицо эта девчонка, не укладывался в его уравнение. Хаос не строит. Хаос не чинит. Хаос только пожирает.

Но этот мальчишка... он открыл замок. Он запустил сердце.

Гектор медленно перевёл взгляд с руки Лололошки на лицо Лирии. Он увидел в её глазах не фанатизм, не глупость, а ту самую веру, которая когда-то горела в глазах его друзей. Веру, которую он потерял.

— Отойди, — повторил он, но на этот раз в его голосе не было приказа. В нём была просьба. Почти мольба.

— Дай мне закончить. Дай мне спасти нас.

— Нет, — ответила Лирия. И в этом коротком слове было больше силы, чем во всей магии Арнира.

— Если вы хотите спасти нас, начните с того, чтобы не убивать тех, кто вас спас.

Она стояла перед ним, маленькая, уязвимая, но несокрушимая. И Гектор, великий маг, создатель миров, почувствовал, как его рука, держащая смерть, начинает дрожать.

— Вы ошибаетесь! — крик Лирии разорвал гулкую тишину зала, как удар хлыста.

Она стояла перед Гектором, маленькая, израненная, но несокрушимая, как скала, о которую разбиваются волны. Её руки были раскинуты, закрывая собой Лололошку, а грудь тяжело вздымалась, втягивая воздух, пропитанный озоном и страхом.

— Вы смотрите на него и видите Варнера! — продолжала она, и её голос дрожал, но не от страха, а от ярости.

— Вы видите хаос, который сжёг ваш мир! Но это не он!

Гектор молчал. Белая сфера в его руке пульсировала, отбрасывая резкие тени на его лицо, превращая его в маску античного бога, готового покарать смертных. Но в его глазах, в этой ледяной синеве, что-то дрогнуло. Тень сомнения.

— Он спас меня! — Лирия сделала шаг вперёд, прямо под прицел магии.

— Когда ваши твари, ваши «Собиратели», пришли за мной, он не убежал! Он использовал эту силу, чтобы защитить меня! Он сжёг себя, чтобы я могла жить!

Она указала на Лололошку, который с трудом приподнялся на локтях, его лицо было серым от боли, но глаза горели упрямым огнём.

— Он открыл вашу гробницу! — голос Лирии сорвался на хрип.

— Не силой! Не взрывом! Он решил вашу загадку! Он понял ваш механизм! Разве хаос может понимать порядок? Разве разрушитель может чинить?

Гектор моргнул. Свет в его руке на мгновение потускнел, словно его концентрация дала трещину. Он перевёл взгляд с Лирии на Лололошку, на его обожжённую руку, на сложные узоры шрамов, которые не были похожи на язвы Гнили.

— Он не с Варнером! — Лирия почти шептала, но в этом шёпоте было больше силы, чем в любом крике.

— Он... он такой же, как вы. Он потерян. Он ищет ответы. И он единственный, кто может помочь нам исправить то, что сломал ваш друг.

Слово «друг» ударило Гектора, как пощёчина. Он вздрогнул, и сфера в его руке зашипела, уменьшаясь в размерах.

— Вы можете убить его, — сказала Лирия, глядя ему прямо в глаза.

— Вы можете сжечь нас обоих прямо сейчас. Но тогда вы останетесь один. В мире, который превратился в тюрьму. И вы никогда не узнаете, что он мог бы сделать.

Она замолчала, тяжело дыша. Тишина вернулась в зал, но теперь она была другой. Не вакуумом перед взрывом, а звенящей паузой, в которой решалась судьба.

Гектор медленно опустил руку. Белый свет погас, оставив после себя лишь слабый запах озона и ощущение пустоты. Он смотрел на Лирию, на эту девчонку, которая посмела бросить ему вызов, и в его глазах больше не было ярости. Только бесконечная, вековая усталость.

— Ты смелая, — произнёс он тихо.

— Или глупая.

— Может быть, — ответила Лирия, не опуская рук.

— Но я жива. И он тоже.

Гектор перевёл взгляд на Лололошку. В его глазах всё ещё было недоверие, всё ещё был холод, но приговор был отложен.

— Вставай, — сказал он.

— Если ты действительно не хаос... докажи это.

Блок 2: Слова против магии

— Вы говорите о хаосе, — начала Лирия, и её голос, сначала тихий, набрал силу, заполняя гулкую пустоту зала. — Вы говорите о Гнили, как о болезни, которую нужно выжечь. Но вы не видели, во что превратилось лекарство.

Она сделала шаг вперёд, не сводя глаз с лица Гектора. Она видела, как его взгляд мечется, как он пытается найти в её словах ложь, но находит только горькую, уродливую правду.

— Варнер победил, Гектор.

Эти слова упали в тишину, как камни в колодец. Гектор вздрогнул, словно от физического удара. Свет в его руке мигнул, став тусклым и серым.

— Нет, — прошептал он. — Это невозможно. Мы... мы сдерживали его.

— Вы проиграли, — безжалостно продолжила Лирия. — И он построил свой идеальный мир. Мир без хаоса. Мир без боли. Мир без жизни.

Она начала говорить быстрее, слова лились из неё потоком, прорывая плотину молчания, которую она хранила годами. Она рассказывала ему о Каменном Ручье, о городе, где тишина была законом, а эмоции — преступлением. Она описывала серые лица людей, идущих строем, боящихся поднять глаза к небу. Она говорила о «Миротворцах», безликих стражах порядка, чьи доспехи были выкованы из страха.

— Я видела, как они забрали женщину, — голос Лирии дрогнул, но она не остановилась. — Элару. Она просто пела своему ребёнку. Колыбельную. И за это её «очистили».

Гектор нахмурился, его лицо исказилось от непонимания.

— Очистили? — переспросил он.

— Превратили в камень, — выплюнула Лирия. — В красивую, идеальную, мёртвую статую из кристалла. Варнер не просто убивает, Гектор. Он переписывает. Он берёт живое, тёплое, неправильное и делает его холодным и совершенным.

Она указала рукой на выход из гробницы, туда, где за толщей камня лежал искалеченный мир.

— Лес там, наверху... он больше не растёт. Он вычерчен. Реки текут под прямым углом. Деревья — это геометрические фигуры. Животные — механизмы из стекла. Это ваш порядок, доведённый до абсолюта. Это то, чего вы хотели?

Гектор молчал. Его рука, державшая магию, медленно опустилась. Белый свет погас окончательно, растворившись в тенях зала. Он выглядел старым. Внезапно, невыносимо старым. Века, которые он проспал в стазисе, обрушились на него в одно мгновение.

— Я... я хотел спасти их, — прошептал он, и его голос был полон ужаса.

— Я хотел дать им структуру. Опору.

— Вы дали им клетку, — сказала Лирия.

— А Варнер запер дверь и выбросил ключ.

Она повернулась и посмотрела на Лололошку. Он всё ещё лежал на полу, прижимая к груди обожжённую руку, но его глаза были открыты и смотрели на Гектора с немым вопросом.

— Этот парень, — Лирия кивнула на него, — он единственный, кто не вписывается в это уравнение. Он — ошибка в системе Варнера. Он — хаос, да. Но это живой хаос. Это искра, которая может зажечь огонь в ледяной пустыне.

Она снова посмотрела на Гектора, и в её взгляде была мольба.

— Вы называете его болезнью. Но в мире, который уже мёртв, болезнь — это единственное доказательство жизни. Если вы убьёте его сейчас, вы не спасёте мир. Вы просто закончите работу Варнера.

Гектор закрыл глаза. Он видел перед собой лицо своего друга, искажённое фанатизмом. Он слышал его голос: «Порядок — это спасение». И теперь он слышал голос этой девочки, рассказывающей о матери, превращённой в камень за песню.

Его мир рухнул. Не тогда, в битве столетия назад. А сейчас, в этой тихой, пыльной лаборатории.

— Варнер... — выдохнул он, и имя друга прозвучало как проклятие.

— Что же ты наделал?

Гектор стоял неподвижно, словно статуя, высеченная из скорби. Белый свет в его ладони угас, но воздух вокруг него всё ещё вибрировал от напряжения, как натянутая струна. Он медленно перевёл взгляд с Лирии на Лололошку.

Юноша поднимался. Это было мучительно. Его колени дрожали, дыхание вырывалось хриплыми толчками, а правая рука висела плетью, всё ещё источая тонкие струйки дыма. Но он вставал. Упрямо, молча, стиснув зубы так, что побелели желваки.

Гектор смотрел на это усилие, и в его инженерном мозгу, привыкшем анализировать факты, что-то не сходилось. Хаос разрушает. Хаос не обладает волей к жизни. Хаос не защищает.

Но было ещё кое-что. Запах.

Гектор вдохнул воздух лаборатории. Сквозь стерильность озона и пыль веков пробивался другой аромат. Тонкий, едва уловимый, но для мага его уровня он был как удар колокола. Это был запах холода. Не зимнего мороза, а абсолютного нуля. Запах пустоты между звёздами.

— Если он не с Варнером, — произнёс Гектор, и его голос был тихим, но тяжёлым, как могильная плита, — то почему его сила такая... дикая?

Он сделал шаг к Лололошке, не угрожая, но изучая. Его глаза сузились, сканируя ауру парня.

— Я чувствую это, — продолжил он.

— Под слоем огня и боли. Там есть что-то ещё. Что-то древнее. Что-то, чему нет места в нашем мире.

Гектор остановился в шаге от Лололошки. Он видел синие узоры на его коже, видел, как они пульсируют, словно вены чужого существа.

— Почему она пахнет Пустотой? — спросил он, глядя прямо в глаза Лололошке.

— Почему твоя Искра несёт на себе отпечаток того, что находится за гранью реальности?

Это был не вопрос обвинителя. Это был вопрос учёного, который столкнулся с аномалией, способной разрушить все его теории. Гектор знал этот запах. Он чувствовал его, когда Варнер начал свои эксперименты. Он чувствовал его, когда ткань мира начала рваться.

— Ты не просто маг, — прошептал Гектор.

— Ты — дверь. И я боюсь того, что может войти через тебя.

Лололошка стоял, опираясь здоровой рукой о верстак. Он слышал слова Гектора, и они били больнее, чем магический удар. Пустота. Он знал это слово. Он чувствовал этот взгляд на себе.

— Я... — начал он, но слова застряли в горле.

Гектор ждал. Его сомнение было осязаемым. Он хотел верить Лирии. Он хотел верить, что перед ним спаситель. Но его опыт, его знания, его шрамы кричали об обратном.

— Отвечай, — потребовал Гектор.

— Кто ты? И что ты принёс с собой из темноты?

Лололошка сделал вдох. Воздух, пропитанный озоном и пылью веков, обжёг горло, но этот ожог был необходим. Он был доказательством того, что он всё ещё жив. Что он всё ещё здесь.

Он оттолкнулся здоровой рукой от холодного камня пола. Мышцы протестовали, кричали от боли, но он заставил их подчиниться. Медленно, дюйм за дюймом, он поднялся. Его ноги дрожали, но он выпрямился, опираясь спиной о массивный верстак, заваленный инструментами, которые он понимал лучше, чем самого себя.

Он поднял глаза.

Взгляд Гектора был тяжёлым, как могильная плита. В нём не было ярости берсерка, но была холодная, аналитическая жестокость учёного, готового вивисектировать аномалию. Он ждал ответа. Он ждал подтверждения своих страхов.

Лололошка посмотрел на свою правую руку. Повязка истлела, обнажив кожу, покрытую сложной вязью шрамов. Они больше не светились синим, но пульсировали тупой, глубинной болью. Это была карта его силы. Карта его проклятия.

— Я не знаю, — произнёс он.

Его голос был хриплым, тихим, похожим на скрежет камня о камень. Но в этом шёпоте не было лжи.

— Я не помню своего имени. Я не помню своего дома. Я не помню, откуда у меня эта сила.

Он сделал шаг вперёд, отрываясь от спасительной опоры верстака. Его качнуло, но он устоял.

— Я проснулся в лесу, где деревья сделаны из стекла. Я видел, как люди превращаются в статуи. Я слышал голос в своей голове, который приказывал мне быть наблюдателем.

Лололошка поднял взгляд на Гектора. В его серых глазах не было мольбы о пощаде. В них была усталость человека, который прошёл через ад, но отказался там остаться.

— Вы говорите, что я пахну Пустотой? Может быть. Я чувствовал её холод. Я видел её глазами. Но я... — он сглотнул, проталкивая ком в горле.

— Я не она.

Он поднял здоровую руку и прижал её к груди, туда, где под рёбрами билось сердце.

— Варнер хотел порядка любой ценой. Пустота хочет тишины. А я... я просто хотел, чтобы она жила.

Он кивнул на Лирию, которая замерла в стороне, сжимая кулаки до белизны костяшек.

— Я не знаю, кто я, Гектор. Может быть, я монстр. Может быть, я ошибка. Но я знаю, что я не он. Я не Варнер. И я не Пустота.

Лололошка замолчал. Тишина в зале стала звенящей. Он сказал всё. У него не было аргументов, не было доказательств, кроме его собственной, изломанной души, которую он только что выложил на этот холодный каменный пол.

Он стоял перед великим магом, безоружный, раненый, открытый для удара. Но в этой уязвимости была сила, которую невозможно было подделать. Сила честности.

Гектор смотрел на него. Свет в его глазах дрогнул. Он искал ложь, искал хитрость, искал тень врага. Но видел только усталого мальчика, который потерял всё, кроме своей человечности.

И в этот момент, в этой тишине, что-то в Гекторе надломилось. Не вера в свою правоту, нет. Но абсолютная уверенность в том, что перед ним враг.

— Ты не помнишь... — прошептал Гектор, и в его голосе прозвучало эхо его собственной боли.

— Забвение — это милосердие, которого я был лишён.

Он не опустил руку, но напряжение в его позе ослабло. Он всё ещё сомневался. Но теперь он был готов слушать.

Гектор фыркнул. Звук был коротким, резким, как щелчок затвора. В нём не было презрения, только холодная, расчётливая усталость человека, который слышал слишком много красивых слов и видел слишком много предательств.

— Слова, — произнёс он, и его голос эхом отразился от высоких сводов зала.

— Слова — это ветер. Они ничего не весят. Варнер тоже говорил красиво. Он говорил о спасении, о порядке, о будущем. А потом он сжёг всё, что я любил.

Гектор сделал шаг назад, увеличивая дистанцию, но не разрывая зрительного контакта. Его глаза, ледяные и пронзительные, буравили Лололошку, словно пытаясь разобрать его на атомы.

— Ты говоришь, что ты не хаос. Ты говоришь, что ты не он. Но твоя сила кричит об обратном. Она дикая, необузданная, чужая.

Он поднял руку и указал на дальний конец зала. Там, в тени, стояла одна из панелей управления — массивная плита из чёрного камня, испещрённая сложными руническими схемами. Она была темна и безжизненна, покрытая слоем вековой пыли.

— Покажи мне, — сказал Гектор.

— Если ты действительно тот, за кого себя выдаёшь, если в тебе есть хоть капля порядка, а не только разрушение... докажи это.

Лололошка проследил за его жестом. Панель казалась мёртвой, как надгробие.

— Запусти диагностику, — приказал Гектор.

— Это не просто камень. Это сложнейшая система, которую я создал. Она требует не силы, а понимания. Не взрыва, а точности. Хаос не может создать структуру. Хаос может только ломать.

Это был вызов. Не бой на мечах, не дуэль магов. Это был экзамен. Гектор предлагал ему язык, на котором говорили они оба — язык инженерии, логики и схем.

Лололошка медленно кивнул. Он оттолкнулся от верстака, и каждый мускул в его теле отозвался протестующей болью. Но он заставил себя идти. Шаг за шагом, преодолевая слабость, он приближался к панели.

Лирия хотела броситься к нему, поддержать, но Гектор остановил её одним взглядом.

— Нет, — сказал он.

— Он должен сделать это сам.

Лололошка подошёл к панели. Вблизи она казалась ещё более сложной. Руны переплетались в узоры, которые для непосвящённого выглядели бы как бессмысленный орнамент. Но Лололошка видел в них не магию. Он видел цепи. Контуры. Потоки энергии, которые сейчас спали, ожидая импульса.

Он поднял здоровую руку. Его пальцы дрожали. Он боялся. Боялся не Гектора, не смерти. Он боялся, что Гектор прав. Что внутри него действительно живёт только хаос. Что он не сможет созидать.

Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Запах озона и пыли наполнил лёгкие. Он попытался отгородиться от боли, от страха, от голоса Междумирца, который всё ещё шептал где-то на краю сознания. Он искал внутри себя ту самую «белую» Искру — тихую, спокойную, логичную.

— Давай, — прошептал он сам себе. — Ты не монстр. Ты инженер.

Он положил ладонь на холодный камень.

Лололошка стоял перед чёрной плитой, и его отражение в полированном камне казалось призраком — бледным, измождённым, с глазами, в которых плескалась тьма пережитого ужаса. Его рука лежала на поверхности панели, но он не чувствовал холода камня. Он чувствовал только пустоту внутри себя, там, где ещё недавно бушевала синяя буря.

Он закрыл глаза.

Мир вокруг исчез. Исчез Гектор с его осуждающим взглядом, исчезла Лирия с её безмолвной мольбой, исчез запах озона и пыли. Осталась только тишина. И в этой тишине Лололошка начал искать.

Он не звал огонь. Он не звал ярость. Он искал то чувство, которое испытал, когда чинил фильтр для воды. То чувство, когда линии на чертежах Гектора складывались в понятную картину. Чувство правильности. Чувство структуры.

Это было похоже на поиск нужной ноты в какофонии шума. Сначала он слышал только эхо голоса Междумирца, шёпот Пустоты, крики умирающего мира. Но он отталкивал их, погружаясь глубже, в самую сердцевину своего сознания.

И там, в глубине, он нашёл её.

Она не была похожа на синюю Искру. Она не рычала, не рвалась наружу, не обжигала. Она была тихой. Спокойной. Она была похожа на свет далёкой звезды в морозную ночь. На идеально вычерченную линию. На формулу, которая описывает вселенную.

Лололошка потянулся к ней, не хватая, а приглашая.

— Порядок, — прошептал он одними губами.

И свет ответил.

Он потёк по его венам не как лава, а как прохладная вода. Он наполнил его руку, но не болью, а ясностью. Лололошка открыл глаза.

Его ладонь, лежащая на панели, начала светиться. Но это был не тот яростный, нестабильный синий свет, который едва не уничтожил лабораторию. Это был мягкий, ровный, молочно-белый свет. Он не слепил, он освещал. Он не разрушал тьму, он структурировал её.

Гектор, стоявший в нескольких шагах позади, подался вперёд. Его глаза расширились. Он ожидал увидеть вспышку хаоса, трещину в реальности. Но он увидел... гармонию.

Белый свет влился в панель, как чернила в воду. Руны, вырезанные на камне, вспыхнули одна за другой, но не хаотично, а в строгой последовательности. Слева направо, сверху вниз. Линии соединялись, образуя сложные геометрические узоры.

По залу пронёсся звук. Это был не грохот и не взрыв. Это был чистый, мелодичный гул, похожий на пение хрустального бокала, по краю которого провели влажным пальцем. Звук нарастал, заполняя пространство, резонируя с каждым камнем, с каждым инструментом, с самим воздухом.

Это была музыка машины. Симфония работающего механизма.

Лололошка не просто активировал панель. Он разговаривал с ней. Он чувствовал каждый контур, каждый узел, каждый поток энергии. Он видел, где система была повреждена временем, где накопились ошибки, где прервалась связь. И он исправлял это. Не силой, а мыслью.

Его пальцы слегка шевельнулись, словно он играл на невидимом пианино. И в ответ на это движение руны на панели перестроились, образуя новую, более совершенную структуру.

Гектор смотрел на это, и его дыхание перехватило. Он узнал этот почерк. Это была не магия в привычном понимании. Это была инженерия, возведённая в абсолют. Это был язык, на котором говорил он сам.

Белый свет залил лицо Лололошки, стирая следы усталости и боли, делая его похожим на статую из чистого мрамора. В этот момент он не был ни героем, ни монстром. Он был проводником. Мостом между хаосом и порядком.

Панель под его рукой завибрировала, и из её недр поднялся столб света, который разделился на сотни тонких лучей, пронизывающих пространство зала. Они соединились с другими панелями, с инструментами, с самим «механическим сердцем», создавая единую, пульсирующую сеть.

Зал ожил. Не как зверь, а как великий, сложный организм, пробудившийся от долгого сна.

Лололошка убрал руку. Свет не погас. Он остался, ровный и стабильный, освещая лабораторию мягким, белым сиянием.

Он повернулся к Гектору. Его глаза были ясными, спокойными, лишёнными страха.

— Это не хаос, — сказал он тихо.

— Это просто работа.

Блок 3: Доказательство и перемирие

Свет, заливший панель, не был статичным. Он был живым.

Лололошка смотрел на поверхность камня, и для него она перестала быть твёрдой материей. Она превратилась в океан данных, в бесконечный поток информации, струящийся под его пальцами. Руны, вырезанные в граните, вспыхнули, но не просто загорелись — они развернулись, раскрываясь, как бутоны цветов, обнажая свою внутреннюю структуру.

Перед его внутренним взором возникла схема. Она была прекрасна.

Это была не магия в привычном понимании. Это была архитектура энергии. Сложная сеть каналов, узлов, резисторов и конденсаторов, созданных из чистой маны. Но время не пощадило её. Лололошка видел трещины в потоках, микроскопические разрывы, где энергия утекала в никуда, создавая паразитные шумы. Он видел узлы, забитые «осадком» веков — застойной магией, которая мешала чистому сигналу.

Он не думал. Он действовал.

Его пальцы заскользили по панели. Для стороннего наблюдателя это выглядело как странный танец — быстрые, отрывистые касания, плавные линии, которые он чертил прямо по свету. Но для Лололошки это была хирургия.

Он коснулся руны, отвечающей за стабилизацию ядра, и почувствовал сопротивление — как будто пытался повернуть заржавевший вентиль. Он не стал давить силой. Вместо этого он послал короткий, вибрирующий импульс своей белой Искры, настроенный на резонансную частоту узла.

Щёлк.

В его голове, а может быть, и в реальности, раздался звук, похожий на щелчок вставшего на место сустава. Поток энергии выровнялся, перестав дрожать, и потёк ровно и мощно.

Лололошка улыбнулся. Улыбка была слабой, едва заметной, но в ней было чистое, незамутнённое удовольствие мастера, который взял в руки любимый инструмент.

Он двигался дальше. Вот здесь — контур охлаждения перегружен. Он перенаправил излишки энергии в резервный канал, нарисовав пальцем новую линию связи. Вот тут — логический блок сбился, зациклившись на одной команде. Лололошка мягко «коснулся» его сознанием, сбрасывая цикл и возвращая систему в исходное состояние.

Его движения становились всё увереннее. Усталость отступила, вытесненная потоком адреналина и вдохновения. Он забыл о Гекторе, забыл о Лирии, забыл о боли в руке.

Существовали только он и схема.

Он говорил с машиной. И машина отвечала ему.

Панель под его руками начала менять цвет. Холодный белый свет теплел, приобретая золотистые оттенки. Гул в зале изменился — из монотонного гудения он превратился в сложную, многослойную гармонию, в которой каждый звук имел своё место и значение.

Лололошка видел не просто механизм. Он видел замысел Гектора. Он видел логику гения, который хотел создать идеальную систему. И он понимал эту логику. Она была ему родной.

Он нашёл критическую ошибку в центральном процессоре — микроскопическое смещение кристалла, которое вносило диссонанс во всю систему. Это было то, что Гектор, возможно, не успел исправить перед тем, как лечь в стазис.

Лололошка глубоко вздохнул. Это требовало тонкости. Он свёл пальцы щепотью, словно держал невидимую иглу, и медленно, с ювелирной точностью, «подвинул» энергетическую проекцию кристалла на место.

Зал вздрогнул.

Свет вспыхнул ярче, но не ослепил. Он стал прозрачным, кристально чистым. По стенам побежали волны света, очерчивая контуры лаборатории, подсвечивая каждый инструмент, каждый чертёж.

Лололошка отнял руки от панели. Он тяжело дышал, пот катился по его лицу, но он чувствовал себя живым, как никогда раньше.

Он сделал это. Он не просто включил свет. Он настроил оркестр.

Схема на панели засияла ровным, спокойным светом, пульсируя в ритме здорового сердца. Лололошка провёл ладонью по камню, словно гладя верного пса, и повернулся.

Тишина в зале была абсолютной. Но теперь это была не тишина пустоты, а тишина восхищения.

Гектор стоял неподвижно, словно время для него остановилось. Белый свет, заливающий лабораторию, отражался в его расширенных зрачках, превращая их в два крошечных зеркала, в которых рушился его мир.

Он видел магию. Он видел науку. Он видел искусство.

Но больше всего он видел невозможное.

Этот мальчишка, этот сосуд хаоса, этот чужак с запахом Пустоты... он делал то, что мог делать только сам Гектор. Нет, он делал это лучше.

Гектор помнил каждый контур этой системы. Он помнил бессонные ночи, проведённые над чертежами, помнил вкус кофе и чернил, помнил отчаяние, когда уравнения не сходились.

Он создал этот зал как памятник порядку, как крепость против энтропии. И он знал, что его творение было несовершенным. В нём были трещины, микроскопические изъяны, компромиссы, на которые пришлось пойти ради скорости.

А теперь этот юноша, едва стоящий на ногах, исправлял их. Одним касанием. Одной мыслью.

Гектор видел, как потоки энергии выравниваются, как они текут по каналам, которые были забиты веками. Он слышал, как «механическое сердце» меняет ритм, переходя с натужного гудения на чистый, мощный тон. Это была не грубая сила. Это была элегантность.

Его рука, всё ещё сжатая в кулак, медленно разжалась. Пальцы дрогнули, словно пытаясь поймать ускользающую реальность.

— Это... — слово застряло в горле, сухое и колючее.

— Невозможно.

Он сделал шаг вперёд, не сводя глаз с панели, которая сияла под руками Лололошки. Он видел не просто свет. Он видел структуру. Он видел логику, кристально чистую, безупречную, холодную и прекрасную.

Это был язык, на котором он говорил всю свою жизнь. Язык, который, как он думал, умер вместе с ним.

Ярость, кипевшая в его крови, начала остывать, сменяясь чем-то более глубоким и страшным — пониманием. Он ошибался. Все эти годы, проведённые в стазисе, все эти секунды после пробуждения — он ошибался.

Этот парень не был разрушителем. Он был архитектором.

Гектор посмотрел на лицо Лололошки. Оно было бледным, покрытым потом и грязью, но в нём не было безумия хаоса. В нём была сосредоточенность мастера. Спокойствие творца.

— Ты понимаешь структуру, — прошептал Гектор, и его голос прозвучал в тишине зала как признание поражения.

— Ты видишь изъяны. Ты... ты говоришь с ней.

Он подошёл ближе, его тень упала на панель, но свет не померк. Он стал только ярче, словно приветствуя своего создателя.

Гектор протянул руку, но не коснулся камня. Он боялся. Боялся, что это иллюзия, что это морок, насланный Пустотой. Но тепло, исходящее от панели, было настоящим. Вибрация пола под ногами была настоящей.

Он перевёл взгляд на Лололошку. Впервые за всё это время он увидел в нём не врага, не монстра, а человека. Равного.

— Кто тебя учил? — спросил Гектор.

— Кто показал тебе этот путь?

Лололошка медленно повернул голову. Его глаза были уставшими, но ясными.

— Никто, — ответил он тихо.

— Я просто... вижу.

Гектор отступил на шаг, словно получил удар под дых. Он смотрел на этого мальчика, пришедшего из ниоткуда, и видел в нём отражение самого себя. Того себя, который когда-то

верил, что мир можно починить.

Стена недоверия, которую он возвёл вокруг своего сердца, дала трещину. И сквозь эту трещину хлынул свет — белый, чистый, беспощадный свет истины.

Последний аккорд света затих, растворившись в камне. Панель под руками Лололошки больше не сияла ослепительной белизной. Теперь она светилась ровным, глубоким изумрудным светом — цветом стабильности, цветом жизни, вернувшейся в мёртвый механизм.

Руны, вырезанные на поверхности, пульсировали в такт с «механическим сердцем» зала. Это был ритм здорового организма, ритм, который не сбивался ни на долю секунды.

Лололошка медленно отнял ладони от камня. Его пальцы всё ещё покалывало от остаточного напряжения, но это было приятное чувство — чувство завершённой работы. Он выдохнул, и облачко пара вырвалось из его рта, растворяясь в прохладном воздухе лаборатории.

Он повернулся.

Гектор стоял там же, где и минуту назад, но теперь он казался другим. Его плечи опустились, словно невидимый груз, который он нёс столетиями, стал чуть легче. В его глазах больше не было ледяной ярости. Там было что-то другое — смесь недоверия, уважения и... надежды?

Лололошка встретил его взгляд. Он не опустил глаза, не отступил. Он стоял прямо, несмотря на дрожь в коленях, несмотря на боль в обожжённой руке.

— Я не хаос, — произнёс он. Его голос был тихим, но в абсолютной тишине зала он прозвучал как удар гонга.

Он посмотрел на свои руки — одну перевязанную, хранящую следы дикой силы, и другую, только что сотворившую чудо порядка.

— Я не знаю, кто я, — продолжил он.

— Я не знаю, откуда я пришёл. Но я знаю, что я делаю.

Он кивнул на светящуюся панель, на оживший зал, на Лирию, которая смотрела на него с гордостью и облегчением.

— Я просто пытаюсь починить то, что сломано.

Эти слова повисли в воздухе, простые и честные. В них не было пафоса, не было героической бравады. Это была констатация факта. Кредо инженера, который видит мир не как поле битвы, а как сложный механизм, требующий настройки.

Гектор молчал. Он смотрел на юношу, и в его памяти всплывали образы другого человека. Человека, который тоже хотел починить мир, но выбрал для этого молот, а не отвёртку. Варнер хотел перестроить реальность под себя. Этот мальчик... он хотел исцелить её.

— Починить... — эхом повторил Гектор.

Он сделал шаг вперёд, и звук его шагов больше не казался угрожающим. Он подошёл к панели, провёл рукой над светящимися рунами, чувствуя их тепло, их идеальную гармонию.

— Ты сделал то, что я не успел, — прошептал он.

— Ты закончил мою работу.

Он поднял глаза на Лололошку.

— Ты не хаос, — признал он.

— Ты — аномалия. Но, возможно... именно такая аномалия нам и нужна.

Лололошка слабо улыбнулся. Это была улыбка человека, который прошёл через огонь и вышел с другой стороны, опалённый, но не сломленный.

— Я просто сделал то, что должно было быть сделано, — ответил он.

И в этот момент, в свете изумрудных рун, он понял, что это правда. Его миссия была не в том, чтобы разрушать империи или убивать богов. Его миссия была в том, чтобы находить сломанные вещи — механизмы, судьбы, миры — и делать их целыми.

Он был не воином. Он был механиком реальности.

Свет в зале стал мягче, интимнее, словно сама лаборатория выдохнула после долгого напряжения. Гектор стоял неподвижно, его рука, в которой ещё недавно пульсировала смертоносная магия, медленно опускалась. Белое сияние, окутывавшее его пальцы, угасало, втягиваясь обратно в кожу, как вода в сухой песок.

Он смотрел на Лололошку, но теперь в его взгляде не было той ледяной ярости, что сковывала воздух. Там было что-то другое — тяжёлое, тёмное, похожее на грозовую тучу, которая ещё не решила, пролиться ли дождём или ударить молнией.

Гектор сделал шаг вперёд. Его сапоги глухо стукнули по каменному полу. Он возвышался над Лололошкой, всё ещё опирающимся на панель, как древний монумент над путником.

— Ты странный, — произнёс он. Его голос был тихим, лишённым прежней стали, но в нём звучала вибрация глубокой тревоги.

Он протянул руку, но не коснулся юноши. Его пальцы замерли в воздухе, словно сканируя невидимые потоки энергии, окружающие Лололошку.

— Я чувствую в тебе две силы, — продолжил Гектор, и его глаза сузились, всматриваясь в самую суть собеседника.

— Одна — чистая, как кристалл. Логика. Структура. Порядок. Та, что сейчас говорила с машиной.

Он перевёл взгляд на правую руку Лололошки, покрытую шрамами от синей Искры.

— Но есть и другая. Дикая. Необузданная. Она кричит, она рвёт ткань реальности. Это чистый хаос.

Гектор отступил на шаг, словно эта двойственность могла быть заразной.

— Как они могут существовать в одном теле? — спросил он, и в этом вопросе было больше научного интереса, чем страха.

— Порядок и хаос — это антиподы. Они должны уничтожить друг друга. Или разорвать тебя на части.

Лололошка молчал. Он чувствовал, как внутри него, где-то глубоко под рёбрами, эти две силы действительно боролись. Белая Искра успокаивала, синяя — требовала действия. Они были как лёд и пламя, запертые в одном сосуде.

— Это опасно, — заключил Гектор. Его лицо снова стало жёстким.

— Ты — ходячий парадокс. Бомба с часовым механизмом, который никто не заводил.

Он посмотрел на Лирию, которая всё ещё стояла в стороне, готовая броситься на защиту.

— Вы привели в мой дом не спасителя, — сказал он ей.

— Вы привели неизвестную переменную. И я не знаю, что будет, когда уравнение решится.

Но, несмотря на суровые слова, в его позе больше не было угрозы. Он опустил руки вдоль тела, и этот жест был красноречивее любых клятв. Битва закончилась. Началось что-то новое, ещё более сложное и пугающее — понимание.

— Но ты спас меня, — произнёс Гектор. Его голос был тихим, лишённым эмоций, словно он констатировал факт, который не мог игнорировать, как бы ему этого ни хотелось.

— И ты понимаешь мои машины.

Он сделал паузу, и в этой паузе Лололошка услышал невысказанное «пока».

— Я не убью тебя. Пока.

Гектор шагнул ближе. Его тень накрыла Лололошку, но теперь она не казалась угрожающей, скорее — защитной, как тень старого дерева. Он протянул руку.

Лололошка инстинктивно дёрнулся, ожидая удара, но рука Гектора замерла в воздухе, ладонью вверх. Это не было предложением дружбы. Это было предложение перемирия.

Гектор взял запястье Лололошки. Его пальцы были холодными и сухими, как пергамент. Он не сжал руку в рукопожатии, а положил пальцы на пульс, считая удары сердца.

— Ты истощён, — сказал он, и в его голосе прозвучала нотка профессионального интереса, смешанного с чем-то похожим на заботу.

— Твоё тело горит изнутри. Твоя Искра... она пожирает тебя, чтобы поддерживать этот свет.

Он отпустил руку Лололошки, и тот пошатнулся, едва удержавшись на ногах. Лирия тут же оказалась рядом, подставив плечо.

— Тебе нужен отдых, — заключил Гектор.

— И ответы. Но сначала — отдых.

Он повернулся и пошёл к центру зала, где стояла стазисная капсула. Его шаги были тяжёлыми, но уверенными. Он больше не был призраком прошлого. Он был хозяином этого места.

— Вы можете остаться здесь, — бросил он через плечо.

— Лаборатория безопасна. Пока я здесь, ни Варнер, ни его твари не смогут войти.

Лололошка посмотрел на Лирию. В её глазах он увидел облегчение, смешанное с настороженностью. Они выжили. Они нашли союзника. Но цена этого союза была высока, и они оба знали, что это только начало.

— Спасибо, — прошептал Лололошка, и его ноги подогнулись.

Тьма, которая ждала его на краю сознания, наконец-то приняла его в свои объятия. Но на этот раз это была не тьма Пустоты. Это был сон без сновидений, сон, который он заслужил.

Блок 4: Тени прошлого и будущего

Тишина в зале была тяжёлой, как могильная плита. Единственным звуком было ровное, едва слышное гудение «механического сердца», которое теперь билось в унисон с дыханием спящего Лололошки. Гектор сидел на ступенях стазисной капсулы, сгорбившись, словно старик, на плечи которого внезапно обрушилась тяжесть небесного свода. Его мантия, всё ещё влажная от растаявшего инея, липла к телу, но он не замечал холода. Холод был внутри.

Лирия сидела напротив, скрестив ноги. Она не сводила глаз с мага, в её взгляде смешивались страх, уважение и глубокая, застарелая печаль. Она видела перед собой легенду, ожившую статую, но сейчас эта статуя трескалась на глазах.

— Расскажи мне, — произнёс Гектор. Его голос был хриплым, похожим на скрежет ржавого механизма.

— Расскажи мне всё. Не щади меня. Я должен знать, какую цену заплатил мир за мой сон.

Лирия глубоко вздохнула. Воздух в лаборатории был стерильным, но ей казалось, что она чувствует запах гари и гнили, который преследовал её всю жизнь.

— Варнер не просто победил, — начала она тихо.

— Он переписал реальность.

Она говорила долго. Слова падали в тишину, как капли яда. Она рассказывала о том, как леса превратились в геометрические сады, где деревья растут по линейке, а реки текут под прямым углом. Она описывала города, ставшие муравейниками, где каждый шаг, каждый вздох, каждая мысль контролировались всевидящим Оком.

Гектор слушал, не перебивая. Его лицо было неподвижным, как маска, но Лирия видела, как белеют костяшки его пальцев, сжимающих край мантии.

— Он запретил магию? — спросил он, когда она замолчала, чтобы перевести дух.

— Нет, — покачала головой Лирия.

— Он сделал её привилегией. Инструментом контроля. Он создал «Миротворцев» — солдат, лишённых воли, закованных в броню, которая питается их жизненной силой. Они патрулируют улицы, они забирают тех, кто... отличается.

— Отличается? — переспросил Гектор.

— Тех, кто чувствует, — ответила Лирия.

— Тех, кто помнит. Тех, кто поёт.

Она рассказала ему об Эларе. О женщине, которая просто пела колыбельную своему ребёнку. О том, как её превратили в статую из живого кристалла, в назидание другим.

Гектор закрыл глаза. По его щеке скатилась одинокая слеза, прочертив дорожку в вековой пыли.

— Я знал его, — прошептал он.

— Я знал Варнера. Он хотел спасти нас. Он хотел порядка. Но он... он забыл, что порядок без жизни — это смерть.

Он поднял голову и посмотрел на Лирию. В его глазах была такая бездна боли, что ей захотелось отвернуться.

— Я создал этот мир вместе с ним, — сказал Гектор.

— Я дал ему инструменты. Я научил его строить. И теперь... теперь мой друг превратил мой дом в тюрьму. А я спал. Я спал, пока он убивал всё, что мы любили.

Он ударил кулаком по камню, и звук этот был полон бессильной ярости.

— Это моя вина, — произнёс он.

— Я не остановил его тогда. Я думал, что смогу исправить его. Я думал, что логика победит безумие. Но я ошибся.

Лирия протянула руку и коснулась его плеча. Это был жест, полный дерзости для простой смертной перед лицом великого мага, но сейчас перед ней сидел просто сломленный старик.

— Вы не могли знать, — сказала она мягко.

— Но вы здесь сейчас. И вы не один.

Гектор посмотрел на спящего Лололошку.

— Да, — прошептал он.

— Я не один. Но боюсь, что тот, кто пришёл мне на помощь, может оказаться ещё опаснее, чем тот, кто меня предал.

Он снова погрузился в молчание, но теперь это было молчание человека, который принял свой приговор. Он проснулся в аду, который помог создать. И теперь ему предстояло либо сгореть в нём, либо разрушить его до основания.

Лололошка сидел, прислонившись спиной к холодному металлу стазисной капсулы. Его дыхание выровнялось, но сердце всё ещё билось в тревожном ритме, отсчитывая секунды до неизбежного признания. Он смотрел на Гектора, на его сгорбленную фигуру, на руки, сцепленные в замок, и понимал, что сейчас он может разрушить этот хрупкий мир, который они только что построили.

Но молчать было нельзя. Голос в голове, холодный и бесстрастный, всё ещё звучал эхом в его мыслях. «Образец». Это слово жгло, как клеймо.

— Гектор, — позвал он тихо.

Маг поднял голову. В его глазах была пустота, но за ней, где-то глубоко, всё ещё тлел уголёк интеллекта, готовый вспыхнуть от правильного вопроса.

— Вы говорили о Пустоте, — продолжил Лололошка, и каждое слово давалось ему с трудом, словно он вытаскивал их из себя клещами.

— О сделке Варнера. О том, что он обратился к чему-то... иному.

Гектор кивнул, медленно, словно его шея заржавела.

— Да. К силе, которая не принадлежит нашему миру. К силе, которая даёт, но забирает вдвое больше.

Лололошка сглотнул. Его горло пересохло. Он посмотрел на Лирию, ища поддержки, и она кивнула ему, едва заметно, но твёрдо.

— Я... — он запнулся, потом набрал в грудь воздуха и выпалил:

— Я слышу голос.

Тишина в зале стала осязаемой. Гектор замер. Его взгляд, до этого расфокусированный, мгновенно стал острым, как игла.

— Голос? — переспросил он.

— Какой голос?

— Он звучит в моей голове, — прошептал Лололошка.

— Он холодный. Металлический. Он не похож на мысли. Он похож на... инструкцию.

Он поднял руку и коснулся виска, словно пытаясь нащупать источник этого звука.

— Он называет меня «образцом». Он говорит о «симуляции». О «эксперименте».

Лицо Гектора изменилось. Если раньше на нём была печать скорби, то теперь её сменила маска ужаса. Настоящего, первобытного ужаса, который испытывает человек, заглянувший в бездну и увидевший, что бездна смотрит на него в ответ.

— Образцом... — повторил Гектор, и его голос дрогнул.

Лололошка кивнул.

— Когда я активировал капсулу... когда я использовал синюю Искру... я видел что-то. Руины. Красное небо. И фигуру. Она смотрела на меня. И этот взгляд... он был пустым.

Гектор резко встал. Его мантия взметнулась, как крылья ворона. Он подошёл к Лололошке и схватил его за плечи, вглядываясь в его глаза с пугающей интенсивностью.

— Ты видел их? — спросил он шёпотом.

— Ты видел Ткачей?

Лололошка не знал, кто такие Ткачи, но страх в голосе Гектора был заразителен.

— Я не знаю, — ответил он.

— Я видел только тень. И чувствовал холод.

Гектор отпустил его и отшатнулся, словно обжёгшись. Он начал ходить взад-вперёд по залу, его шаги гулко отдавались от стен.

— Они здесь, — бормотал он.

— Они всё ещё здесь. Я думал, Варнер закрыл врата. Я думал, он заплатил цену и они ушли. Но они... они наблюдают.

Он резко остановился и повернулся к Лололошке.

— Ты не просто аномалия, мальчик, — сказал он, и в его голосе звучал приговор.

— Ты — их инструмент. Ты — замочная скважина, через которую они подглядывают за нашим миром.

Лололошка почувствовал, как пол уходит из-под ног.

— Что это значит? — спросил он.

— Кто они?

Гектор посмотрел на него с жалостью, смешанной с отвращением.

— Они — те, кто пишет сценарии для наших трагедий, — ответил он.

— И, похоже, ты — их главный герой.

Лицо Гектора потемнело, словно на него легла тень невидимого облака. Морщины на его лбу стали глубже, превратившись в трещины на старом пергаменте. В его глазах, ещё недавно полных скорби, теперь горел холодный, ядовитый огонь отвращения.

— Паразиты Пустоты, — выплюнул он, и каждое слово было пропитано ядом.

— Ткачи Реальности. Они называют себя наблюдателями, архитекторами, богами. Но они — ничто из этого.

Он отвернулся от Лололошки и подошёл к одной из панелей управления. Его пальцы с силой сжали край каменной плиты, словно он хотел раздавить её в порошок.

— Они не боги, — продолжил он, и его голос задрожал от сдерживаемой ярости.

— Они экспериментаторы. Вивисекторы, которые вскрывают миры, чтобы посмотреть, как они устроены. Им плевать на жизнь. Им плевать на боль. Для них мы — просто переменные в уравнении.

Гектор резко обернулся, его мантия взметнулась, как крылья хищной птицы.

— Варнер... мой бедный, глупый друг. Он думал, что использует их. Он думал, что заключил сделку с силой, которая поможет ему навести порядок. Он верил, что сможет перехитрить Пустоту.

Гектор горько рассмеялся, и этот смех эхом отразился от стен зала, пугая своей безнадёжностью.

— Но они использовали его. Они дали ему силу, да. Силу ломать, искажать, переписывать. Но они забрали его душу. Они превратили его в марионетку, которая танцует под их дудку, думая, что ведёт свою игру.

Он подошёл к Лололошке вплотную. Юноша почувствовал исходящий от мага холод — не физический, а ментальный, холод знания, которое слишком тяжело для одного человека.

— И теперь они используют тебя, — прошептал Гектор.

— Ты слышишь их голос. Ты видишь их тени. Ты — их новый проект. Их новая игрушка.

Лололошка отшатнулся. Слова Гектора били больнее, чем магические разряды. Он вспомнил холодный голос Междумирца, его безразличные инструкции. «Твоя функция — наблюдать».

— Нет, — прошептал он.

— Я не игрушка. Я выбираю сам.

— Ты так думаешь? — Гектор посмотрел на него с жалостью.

— Варнер тоже так думал. До самого конца. Пока не стал частью той самой Пустоты, которую пытался контролировать.

Маг схватил Лололошку за плечи. Его хватка была железной.

— Слушай меня, мальчик. Твоя «синяя» Искра — это не дар. Это поводок. Это канал связи. Через неё они смотрят на нас. Через неё они могут войти.

Гектор отпустил его и отступил, словно боясь заразиться.

— Если ты не научишься закрывать эту дверь... если ты позволишь им диктовать тебе условия... ты станешь монстром, страшнее Варнера. Потому что у Варнера была цель. А у тебя будет только пустота.

Гектор шагнул вперёд, сокращая дистанцию до минимума. Его руки, холодные и твёрдые, как камень, легли на плечи Лололошки, сжимая их с силой, от которой захрустела ткань куртки.

— Не слушай его, — прошипел он, и его дыхание, пахнущее пылью веков, коснулось лица юноши.

— Не доверяй ему. Ни единому слову. Ни единому обещанию.

Глаза Гектора, обычно холодные и расчётливые, сейчас горели лихорадочным огнём. В них плескался страх — не за себя, а за того, кто стоял перед ним.

— Он будет говорить тебе то, что ты хочешь услышать. Он будет называть тебя избранным, спасителем, героем. Он даст тебе цель, когда ты потеряешься. Он даст тебе силу, когда ты ослабнешь.

Гектор встряхнул Лололошку, словно пытаясь разбудить его от кошмара.

— Но это ложь. Всё это — ложь. Он приведёт тебя к тому же концу, что и Варнера. К безумию. К пустоте. К забвению.

Маг отпустил одно плечо, но другой рукой всё ещё крепко держал юношу, словно якорь. Он указал на правую руку Лололошки, покрытую шрамами от синей Искры.

— Твоя «синяя» Искра... ты думаешь, это твоя сила? Твоя ярость? Нет. Это их поводок. Это нить, за которую они дёргают, чтобы заставить тебя танцевать.

Гектор наклонился ближе, его голос упал до шёпота, от которого по спине Лололошки пробежал мороз.

— Каждый раз, когда ты используешь её, ты открываешь дверь. Ты впускаешь их в свой разум. Ты становишься прозрачным для их взгляда. И однажды... однажды ты не сможешь закрыть эту дверь.

Он посмотрел Лололошке прямо в глаза, и в этом взгляде была бездна отчаяния.

— Если ты не научишься её контролировать... если ты не научишься говорить «нет» этому голосу... ты станешь монстром. Не таким, как Варнер. Хуже. Ты станешь пустой оболочкой, в которой будет жить только их воля.

Гектор отпустил его и отступил на шаг. Его руки дрожали.

— Я не смог спасти друга, — сказал он тихо.

— Но я попробую спасти тебя. Даже если для этого мне придётся сломать тебя самому.

Гектор отступил от Лололошки, и его руки, только что сжимавшие плечи юноши, бессильно упали вдоль тела. Он выглядел так, словно этот разговор выпил из него последние силы, оставив лишь пустую оболочку, наполненную пеплом воспоминаний. Но в его глазах, в этой ледяной синеве, больше не было отчаяния. Там горел холодный, расчётливый огонь. Огонь инженера, который увидел проблему и начал искать решение.

Он медленно выпрямился, и его мантия, покрытая пылью веков, зашуршала, как крылья старого ворона.

— Мы не можем просто сидеть здесь и ждать, пока они дёрнут за ниточку, — произнёс он. Его голос был тихим, но твёрдым, как сталь.

— Мы должны остановить Варнера. Мы должны разрушить его порядок, прежде чем он окончательно задушит этот мир.

Гектор повернулся к Лирии. Она стояла в тени, сжимая в руках потрёпанную карту, которую они использовали, чтобы найти гробницу.

— Но сначала, — продолжил маг, и его взгляд снова вернулся к Лололошке, — мы должны найти способ защитить тебя. От них. От голоса. От твоей собственной силы.

Лололошка поднял голову. В его глазах всё ещё плескался страх, но теперь к нему примешивалась решимость.

— Как? — спросил он.

— Если они внутри меня... как я могу от них спрятаться?

Гектор подошёл к Лирии и жестом попросил карту. Она протянула пергамент, и маг развернул его на ближайшем верстаке, разглаживая морщины ладонью.

— Нам нужна Печать Света, — сказал он.

Лирия ахнула.

— Печать? Но это же легенда! Говорят, она была уничтожена во время Раскола.

— Она не была уничтожена, — покачал головой Гектор.

— Я разбил её. Я разделил её на три части и спрятал там, где даже Варнер не смог бы их найти.

Его палец, длинный и бледный, скользнул по карте, оставляя невидимый след.

— Печать — это не просто артефакт. Это якорь. Это чистый порядок, воплощённый в материи. Если мы соберём её, если мы сможем настроить её на твою частоту... она станет

щитом. Она заглушит их голос. Она даст тебе контроль.

Гектор поднял глаза на Лололошку.

— Ты перестанешь быть марионеткой. Ты станешь мастером.

Лололошка посмотрел на карту. На выцветшие линии рек, на контуры гор, на точки городов, которые теперь были тюрьмами. Он не видел просто пергамент. Он видел путь.

Путь через ад, через боль, через собственные страхи. Но в конце этого пути был свет. Не ослепляющий белый свет Гектора, не яростный синий огонь Искры, а спокойный, ровный свет свободы.

— Где они? — спросил он.

— Осколки.

Гектор улыбнулся. Это была не добрая улыбка, а хищный оскал человека, который готов пойти на войну с самими богами.

— Я знаю, где искать, — ответил он.

— Первый осколок лежит глубоко под землёй, в городе, который забыл солнце. Второй — в небесах, в цитадели, которая никогда не касалась земли. А третий... третий там, где вода встречается с огнём.

Он свернул карту и протянул её Лололошке.

— Это будет нелегко, — сказал Гектор.

— Варнер будет искать нас. Ткачи будут пытаться сломать тебя. Но у нас нет выбора.

Лололошка взял карту. Она была тёплой от рук мага.

— Я готов, — сказал он.

И в этот момент он действительно был готов. Не потому, что не боялся. А потому, что теперь он знал, за что сражается. Не за абстрактное спасение мира. А за право быть собой.

Лирия подошла к ним и положила руку на плечо Лололошки. Гектор кивнул ей, принимая её в этот новый, опасный союз.

Трое стояли в центре древней лаборатории, освещённые мягким светом «механического сердца». Маг, потерявший своё время. Воительница, потерявшая свой дом. И юноша, потерявший себя.

Они были сломлены, изранены, напуганы. Но они были вместе. И у них была цель.

Гектор повернулся к выходу из гробницы, туда, где за толщей камня лежал искалеченный мир.

— Пора, — сказал он.

— У нас много работы.

И они шагнули в темноту, навстречу своей судьбе.