Реликт доминанта (гет)

Длился наш поход с отцом в поисках Реликта много месяцев. Но не забыл я путь-дорожку к месту утех наших боевых — к знаменитому Чреву Старогодавнего Кремля. Сокрыто оно было от глаз людских, ибо отцы наши не одобряли встреч этих. Надобно им надзирать да учить нас, богатырей молодых да ретивых. Однако манило само таинство то да дух места единоборческий. Охота драться нам да познавать ратное дело без дозорных. К лешему их! Да и не спрашивали никого возраст во Чреве — умеешь? Дерись!

Поход же наш был долог: горы крутые да обвалы каменны, реки бурливые да студёные. Волокли мы суда наши казённые да возводили становища шатровые — тяжко было дело порой, но я, княжич, руку приложил, не стыдясь. Ибо рук лишних не бывает в деле державном, а я, греха таить не стану, труду тяжкому не чужд и не прятался, аки крыса, в шатрах тёплых да уютных на перинах лоснившихся.

Ныне же взыграло во мне желание размять члены свои да уложить пару давних соперников иных родов — потеха душевная и телесная.

Вход в подземные катакомбы был затаён за лавкой купца Ротогрея по прозвищу Пушная Голова. Называли его так за торговлю пушным товаром. Муж он был не родовит, не боярин какой. Но дело его держалось уже более пяти сотен лет, от прадедов к внукам передаваемое.

Однако ж, к великому удивлению моему, лавка была заперта. Быть того не может! Я не поверил очам своим. Торговля его пушистая стояла крепче власти московской, а репутация была достойна девы не тронутой — а уж девственниц повидал я не мало.

Но перед моими глазами были только грубые, грязные, шершавые доски, коими забили двери и окна.

Я постучал по деревяшке — звук гулкий дошёл до меня, как из гроба пустого. Я начал оглядываться по сторонам — в поисках знака какого, что должен указать мне новый путь.

— Долго ли меня в Москве не было, а вход во Чрево, гляди-ка, перенесли в иное место. А мне и словечка никто не молвил! С другой стороны, — говорил я себе, — коли сам никого не спросил, что ж роптать, дубина?

И тут, в полумраке, под сводом дома старого, увидал я человека будто из погреба вышедшего. Не задумал ли он чего? Рука моя сама легла на меч, но клинок я пока не обнажал.

— Покажись, кто будешь? — спросил я громко.

Человек не вышел, но из тьмы донёсся голос:

— В чреве червя чертили, четвертовали да не вычертили, — промолвил густой и будто влажный голос.

— Чти и чтят тебя четверо, — ответил я скороговоркой сразу же. Это была явка тайная для входа во Чрево.

В ответ я услышал:

— В Чрево чёрное, чертоге чертогов человека чтят по чести его.

Вот и скороговорке конец — входи добрый молодец! Я расслабился и убрал руку с рукояти.

— Где же могу я, добрый человек, найти вход иной во Чрево, — спросил я.

— Закрыли этот вход, — ответил незнакомец безразлично.

— Вижу и сам, — говорю, — а как мне туда нынче попасть?

— Ступай к арке большой, — сказал голос. — Ищи дверь на рынке, где знак бычья голова голубая да кулак железный.

Задумался я. В разуме своём начертал ходы подземные. Не раз мы там с молодцами бродили, дев водили, и планы те были мне знакомы. Я хотел понять, где искать другой вход. Про ходы иные во Чрево я знал, но не пользовался ими ни разу.

Смутил меня, однако незнакомец. Явку знал, но что-то в нём было не по-человечески странно. Глянул я вновь — ан нет его. Будто растаял во мраке.

— Ежели ныне гостей так встречают, а привратники тенью прикрываются, худо что-то с Москвой сталось покамест меня не было, — сказал я и двинулся прочь из переулка к торгу и арке большой, что помянул незнакомец.

* * *

Оседлал я Бурушку, и мы пошли на рынок. Там нашёл я дверь искомую со знаками, что назвал мне незнакомец.

Оставил медведя в местном топталище тесном, отсыпал соли хозяину, а сам пошёл с купцом потолковать.

Купец, увидав меня, улыбнулся. Повторили мы скороговорки наши, как заведено, и пропустил он меня к двери заветной, что вела в подземелье. Вход был скрыт за такой же шторой, которая обычно висела у Ротогрея, — и сердце даже отлегло, стало быть, всё по-старому, а надумал я себе лишнего с три короба да медвежий воз.

Перед тем, как уйти в подземелье, я спросил у купца:

— Выходит, сей ход ведёт к пятой силовой башне?

— Також, уважаемый княжиче, — ответствовал он с поклоном.

«Хм, — думаю я, — не называл я ему имени моего. Но что ж, иных сюда и не пускают, кроме княжичей да отроков знатных. Значит, путь этот лежит под самой крепостью реликта, что Кузьма Архистроитель отстроил».

Взяв факел у купца, спустился по лестнице крутой, пока не дошёл до дверцы малой. Отворил её — и шагнул в подземелье.

Вслед за тем ещё одну дверь распахнул — и вдруг факел мой затрепетал, будто кто-то подул на него из тьмы и замер потом враз. Окутал меня воздух гнилой, как во чреве мёртвого зверя.

Передо мной открылся чертог просторный, более похожий на склеп древний. Пол покрыт пылью отменно.

Колонны, подпирающие своды, также были покрыты чёрной пылью у оснований. Выглядели эти колонны престранно: камень, закованный в железо да кости. Провёл я пальцем по их подножью — пепел то был, не пыль.

И шёл я далее. Тишина стояла, яко в мороке.

«Давно здесь ничья нога не ступала, — подумал я, не увидев ни одного следа. — Может не туда свернул?».

Иду дальше.

Магию, что разлита вокруг в нашем мире, можно видеть, если обладать даром особым — будто свет ломится и играет невидимою рукою. Но я тем даром не владел. Да и проку в этом не было бы в такой тьме, будто и глаз нет.

Но был у меня к другому талант. Слух мой был остёр. И бывало, будто слышу, как сила магическая незримая колышет воздух вокруг як дыхание мира само. А тут — безмолвие полное. Глухая, мёртвая тишина. И шаги мои тонули как в болоте.

«Не видно конца сему чертогу», — подумал я и пошёл дальше.

Увидел на стене знак Чрева и возрадовался. Идти стало чуть бодрее — это воистину путь к месту поединков наших, не обманули ни купец, ни странник меня. Но не покидало меня ощущение опасности да странности происходящего.

Понял я, что смущает нутро моё — не бывает тишины столь глубокой в местах, где властвует наша магия. Чувствовал я приближение неведомого.

И вдруг — вжух! вжух! — воздух предо мною вздрогнул, будто сама тьма шевельнулась. Увидел я, нечто тёмное мчится на меня.

Наклонился. Резко обернулся. Тварь то была крылатая, летучая мышь огромная як козлёнок. Мгновение — и скрылась в высях под сводом.

Поднял факел повыше и увидел: под потолком свисают веретёна-великаны как у баб ткащих, чёрные пуще смолы, да поблёскивают от моего факела, словно бы живые.

«Ночные летуны, — подумал я, — лишь бы не истинные кровопийцы».

Эти вестники ночи висели кольцом, плотно прижимались друг к другу. Сливались воедино яки солнце чёрное в потёмках.

Тут послышался шорох с иного конца чертога.

Не стерпел, сотворил свет — шар огненный живой. Он светил слабее обычного. Направил я шар во тьму, и там открылось мне диво другое: тьма крыс. Сотни их и каждая — с руку мою. Они бежали, точно река серая. Но не ко мне, а вспять, будто тянул их кто в ещё более глубокие чертоги. А при таком свете и не рассмотришь. Чудно, всё тут, однако.

Положил руку на меч и поторопился вперёд. Если что — буду сечь всякую тварь, коль близко подступит.

«Не подземелье, а испытание», — подумал я.

Впереди увидел я следы сапог. Осветил их. Следы были ровные, вмятины узкие и вытянутые со швом посредине и сильнее примятым носом ботинка. Какие-то слишком аккуратные, будто ступал человек, привыкший к корабельной доске, а не к земле русской. По следам тем шли трое. Оставив их позади, быстрым шагом дошёл до следующего чертога.

В этом чертоге в стенах были высечены ниши, и в каждой — фигура стояла. Подошёл к ним, и каждая показалась мне искривлённой. Всего четыре.

Сотворённый шар света плыл медленно за мной, влекомый моим заклинанием, но и он становился тускнее с каждым мгновением. Поднёс я факел, присмотрелся. Фигуры как будто были знакомы мне.

Показалось мне, что первая статуя была похожа на прадеда — великого воина из Рода нашего. Фигура имела такой же длинный шрам на лице, а усы опускались до самого края бороды, которая была короче, чем принято у воинов его положения в то время. Ну точно, прямо как мой дед! У него был купольный остроконечный шлем на голове, широкий щит и меч, упиравшийся в каменную основу. Был облачён в доспехи знатные. В общем всё было при нём и как положено. На щите был знак, но не смог я различить его, будто стёрт он временем.

Рядом стояла статуя старухи. Лицо неприятное да в морщинах глубоких. Была она согбенная и опиралась на трость. Крупный нос с бородавкой — совсем как у бабки моей ведуньи. На шее, поверх платья до самого постамента, висели маленькие черепки. На голове расшитый головной убор с полумесяцем, символом Матери-Земли и Мокоши. Ну совсем как моя бабка! Хотя в те времена многие родовые ведуньи ходили в таких.

Следующая фигура меня удивила ещё сильнее — это была статуя получеловека полукозла. Рогатый козёл — это был родовой зверь Славичей, рода моего деда. Животное было хранителем мужского начала и мужского семени. На козлиной голове были огромные рога, которые завивались назад. Всё это могло быть совпадением, если бы не следующая статуя.

Следующая фигура напомнила мне младшего брата моего. Увидев его, у меня дыхание перехватило аж — до сих пор я помнил тот проклятый день, да гибель его ношу в своём сердце. Молодое красивое лицо, вьющиеся волосы, с простой повязкой на голове, скулы и первые его усы. Ими он будто подчёркивал свою невинность и юность.

Нет, это не могли быть они никак. Это просто какие-то невнятные образы в темноте.

Я пошёл прочь, и вскоре ступил в новый проход. Он разделялся надвое, а в середине стояла колонна, разросшаяся яко цветок каменный, поддерживая своды. Увидел я, что на полу за колонной кто-то будто спрятался.

Обошёл аккуратно. Подкрался, меч приготовил…

А там — тела. Трое их было.

Из первого тела торчало длинное копьё. Мертвец сидел, прислонившись к колонне, голову склонил на грудь. Мужчина был высок, широкоплеч и ростом будто выше обычного. Борода густая, но местами рваная. Заплетена в косы, на концах — бусы да медные кольца. В руке у него была зажата одна коса с запёкшимися следами крови, будто он сам её себе вырвал. Плащ-накидка из грубого дорого сукна застёгнут на плече серебряной фибулой в виде змеи. Сорвал я фибулу и спрятал в карман. На ногах — сапоги, сшитые из толстой кожи, с задратым вверх носком. Похоже это их следы я видел ранее.

Перед ним лежал другой. Лицом вниз. Когда перевернул его, воздух дохнул лёгкой гнилью. Недавно всё случилось. Лицо — широкое, с резкими, будто топором вырубленными скулами, прямым носом и глубокими складками у рта, что даже в смерти не распрямились, храня след суровой жизни. Глаза закатились и чуть скошены в сторону, будто увидел он кого-то за спиной. Очи кроваво-красные и обведены будто кровавыми росписями на пол лица. Рот искривлен, будто кричал от страха в момент смерти. Горло перерезано и кровь окончательно ещё не запеклась. Живот был проткнут мечом в нескольких местах и помят хорошенько. Окровавленный меч лежал около того, который присел у колонны.

Присвистнул я и подумал: «Что же у вас тут случилось, братцы?».

Третьего увидел я не сразу. Он лежал у стены. Подошёл я к нему и осветил лицо. Волосы белёсые, почти белые у корней, собраны в косу сзади. На лбу увидел какой-то знак — будто тёмная нить под кожей. Острием меча надрезал кожу и кончиком вытащил тонкую нить из серебра. Никогда такого ранее не видел. Показалось мне, что шевельнулась она! Выбросил я её в сторону. На поясе у него была большая круглая пряжка — сначала я подумал, что на ней изображено солнце с пятью волнистыми лучами, но присмотревшись понял, что это были пять змей, соединенных хвостами в плотный узел. Прежде я таких символов не встречал.

В остальном они были одеты как славяне. Но теперь уже убедился я окончательно, что славянами они были. Варяги, подумал я. Странные символы, обувь заморская, а под кольчугой наверняка и одежда без наших обережных символов. Снял — и убедился, что рубаха совсем не наша. Срезал рукав и увидел на руке были изображены змеи, волкоголовые люди, вороны, да лики дев-воительниц.

У этого тоже было что-то не то с лицом. Глаза огромные, он таращился куда-то вверх, рот приоткрыт, будто крик замер в нём, или только попытался закричать, или будто бы задыхался. Лицо его отдавало синевой.

Мне стало интересно посмотреть, что с лицом у того первого, что прислонился к колонне.

Я подошел и мечом приподнял его лицо. У него не было эмоций, рот закрыт, глаза закрыты, но всё лицо было сухое, в морщинах, чем-то похожее на лицо старика, руки которого остались молодыми.

— Кто же это так с вами? — я настороженно огляделся вокруг.