Реликт доминанта (гет)

РЕЛИКТ ДОМИНАНТА

Роман в жанре героического фэнтези

"Патриарх Мосох, сын Иафета, внук Ноя, шедше от Вавилона с народом своимЭто событие можно датировать примерно 2000 лет до н.э., сделал остановку на реке, названной по его имени — Московою. И воздвиг градец себе на мъсте оном первоприбытном, идеже ныне стоит великий град Москва".

Древнерусский летописец

— Чего ищешь? — неприятный старик, с бледно-серой кожей, висящими грязными патлами волос и в старой мокрой одежде склонился надо мной. Только что я видел его второе лицо на затылке, но сейчас он повернулся ко мне первым лицом и изобразил гримасу, которая мне казалась хорошо знакомой.

Я был уже мёртв достаточно времени. Но и столько же жил в состоянии чистого сознания, перемещённого за горизонт изменений неизвестными мне силами. Я болтался по этой другой Руси, не привычной и странной, но какой-то родной и … многообещающей. Она приняла меня таким какой я есть и дала второй шанс. Это был удивительный мир, будто из сказки, будто из древних легенд, будто сошедший со страниц книг. Как этот мир стал… моим миром, миром будущего? И был ли он? Я до сих пор не могу осознать всего. И правильно ли я сделал, что поведал богам ту пугающую правду о грядущем?

— Ну, пора уже вселяться! Чего разлёгся? — снова прокряхтел старикашка. Он небрежно ухмыльнулся.

— Не … могу… пошевелиться, — с трудом прошептал я.

Моё тело каменело с каждой секундой. Я хорошо видел теперь только вблизи, всё что было дальше превращалось в какие-то пятна. И нити. Множество ледяных застывших нитей вокруг. Весь мир был ими окутан. Я практически не мог шевелиться и был полностью отдан в руки этому старику. Те вопросы, что он задаёт — чистая формальность. Как и он сам. Его вопросы — просто уважение к тому, что было мной недавно. К тому, что я сделал и как помог измениться этому миру.

Я посмотрел вдаль. Кажется там где-то должна была быть небесно-голубая река и их корабль.

— Он? Ну я не сомневался, — старик отвернулся от меня, схватился за верёвку и потащил моё тело. Снова это второе лицо. Застывшая словно нарисованная гримаса изображала полное безразличие к моей судьбе.

Надо мной плыло небо, испещрённое миллиардами нитей. Оно готовилось к закату. И нити судеб в вышине, прошлого и будущего, они переплетались, мигали, дрожали и будто вторили вопросу старика: «Чего ищешь?».

Именно с этого мгновения судьба перестала быть моей. Это было и новое начало, и конец предыдущего этапа моей жизни.

Вот как это всё началось.

Россия, XXI век

Восемнадцать. Меня зовут Августин и мне сегодня стукнуло восемнадцать. Кто не мечтал о подарке от отца на совершеннолетие? Каждый мечтал. О, этот подарок я запомнил на всю жизнь! В то утро мне не терпелось его скорее получить. Совершеннолетие переживаешь только раз в жизни. И это был мой особенный день. Но с этого же момента на меня ложилась и ответственность: стать незаменимым помощником отца и оправдать надежды моих родителей. Поэтому я поступил в институт и был настроен тоже выучиться на археолога. Отныне и я хотел быть в ответе за будущее нашей семьи.

Утро началось как обычно и не предвещало ничего сверхъестественного. Проснулся я в нашем доме и долго не мог подняться с кровати. Сон тянул меня назад, а лучи ленивого солнечного света ломились в окно. Я наслаждался мягкостью и теплом своего одеяла, ощущениями комфорта и безмятежности. Я знал, что за окном не так тепло — август ныне выдался холоднее обычного. В теле чувствовал приятную ломоту в мышцах после вчерашней тренировки. Думал о разном, мысли плыли во мне как корабль по волнам, я небрежно крутил пальцами крестик на шее.

Жили мы неплохо: у матери был собственный бизнес, а отец — известный археолог и славяновед. Он хорошо зарабатывал на преподавании в университете, с грантов и гонораров своих книг об истории славян, одна из которых уже стала бестселлером.

С трудом поднявшись спросонья, сунув ноги в мохнатые домашние тапочки, я посмотрел на окно. Мне подумалось, что сегодняшний день будет особенным. Но что-то меня тревожило.

За окном поднялся сильный ветер. На секунду задержал взгляд на оконном стекле, проверяя, всё ли в порядке. Не в порядке. Я почувствовал лёгкие вибрации стекла и воздуха.

Вдруг комната наполнилась невероятным грохотом, как будто стреляли автоматной очередью. Звук шёл с улицы. Я вскочил и бросился к окну.

Посередине лужайки соседа стояла огромная птица с массивным клювом, словно сошедшая со страниц доисторического бестиария. Её тёмно-синяя холка слегка подрагивала на ветру, мощное тело покрыто грязными перьями. Она неуклюже стояла на длинных тонких ногах и издавала дикий клацающий звук. В утренней тишине это звучало неприлично громко.

По рукам пробежал холодок.

— Огнище! — воскликнул я. — Это новая зверушка дяди Васи?

Наш сосед Вася и правда держал дома экзотических животных и птиц, но это существо казалось самым необычным, что я видел. Эта птица даже показалась мне какой-то фантасмагоричной. Я закрыл уши от её стрекочущего голоса. Даже воздух в комнате задрожал.

Птица стояла и смотрела в моё окно. Она издавала ужасный звук. Словно кто-то яростно долбил тяжелой ложкой по пустой кастрюле. Только в тысячу раз глубже. Он проникал в кости. В мозг. Добирался до селезёнки. Ритм этого звука — ни птичьего, ни человеческого — охватывал всё тело и, казалось, даже в груди вдруг заиграл безумный марш.

«Да это тварь сведёт нас с ума!» — подумал я, пытаясь припомнить, что мы такого плохого сделали нашему соседу, но потом мне пришла в голову другая идея:

«Надо записать это на телефон».

Пока же я стоял заворожённый и наблюдал, что будет дальше.

Но птица вдруг замолчала.

«Не хочет она записываться и публиковаться в социальных сетях», — подумал я.

Больше всего меня, пожалуй, удивили её глаза — она будто смотрела ... сквозь время. Я напрягся и отошёл чуть дальше от окна, будто бы испугался, что она заинтересуется мной. Потом я увидел, что она выплюнула на лужайку странный камень, покрутила головой так, что перья разлетелись в разные стороны. Одно перо коснулось камня и, кажется, породило слегка различимую искру. Птица внезапно развернулась и гордо ушла.

— Па-а-а-п, ты слышал это? — я закричал в надежде, что отец, чей кабинет располагался на втором этаже, услышит меня. Но ответа не было.

Я вышел из комнаты. Заглянул на кухню. Пахло кофе и оладьями. Завтрак, приготовленный мамой с любовью — на столе. Как всегда всего больше, чем я могу проглотить. Мой рюкзак — на стуле. Вчера бросил что-ли? Фотографии с последней экспедиции отца, наша семейная фотокарточка, которую я так не люблю и где я ещё мелкий вредный карапуз — на магнитах на холодильнике. И ещё какая-то записка — потом прочитаю.

Увидел свёрнутое полотенце с красно-черными солярными знаками на столешнице — мама грешила рукодельем. Говорила это её успокаивает перед сложным выбором. Берестяная корзинка, соломенные фигурки разложены на полке. Яркая пестрая хохломская посуда красовалась и переливалась там же — есть из такой было для неё кощунством. В углу огромный уникальный самовар, начищенный до блеска. Он заиграл бликами на моём лице, отражая ворвавшийся в комнату солнечный свет. Его древность выдавала только необычная конструкция. Всё было как обычно, да не совсем. Похоже, что мама и отец уехали. Я начал искать их, с каждым шагом моя тревога росла.

«Просто так они не могли уйти. Не в мой же день» — подумал я, но потом вспомнил, что вчера кто-то приходил поздно к отцу. Может вызвали куда? На днях он вернулся из важной экспедиции, ничего не рассказывал. «А может сюрприз какой для меня готовят?».

Вдруг полную тишину дома нарушил легкий звук колокольчиков музыки ветра, что мама развесила у дверей. Одновременно в нескольких местах. Видимо сквозняк.

Я взглядом будто искал что-то, но что я не мог понять. Подошёл к старинному маминому самовару.

«Чего ищешь?» — пронеслось в голове само собой, как навязчивый мотивчик из песни. Какой ещё песни?

— Просто переволновался перед днём рождения, — отмахнулся я от глупых мыслей как от назойливых летних пискунов, глубоко вздохнул, взял тряпку и потёр пузатый самовар, чтобы блестел ещё больше.

— Всё в порядке. Просто восемнадцать лет — рубеж, от этого и тревожно. Впереди целая жизнь, — продолжил я рассуждать вслух и посмотрел на своё отражение в надутом словно живот после обильного обеда самоваре.

Потом подошёл к телевизору в гостинной и пультом выбрал свой плейлист.

— Погоняю-ка я свой музон на полную, пока они не вернулись.

Весь дом наполнился моей музыкой, и я почувствовал прилив сил. Музыка — та же магия. Что-то невидимое играет на нервах моей души как на инструменте — чувствую это, живу этим, люблю это.

Я пошёл на второй этаж. Я не искал ничего. Абсолютно ничего. Но, как я узнал позже, кое-что искало меня.

Кабинет отца отличался от лавки древностей только тем, что находился в частном доме, где я жил. Я направился туда, хотя сам не понимал зачем и хотел ли я там что-то найти. Меня как будто туда тянуло.

Дверь кабинета была приоткрыта. Я вошёл, и она непривычно громко скрипнула.

— И почему сегодня всё такое громкое? Или это у меня слух стал острее? — пробубнил я.

В кабинете у входа я сразу напоролся на деревянного идола Дажьбога, славянского покровителя плодородия и удачи. Уронил истукана на пол и тот с грохотом рухнул. Глухой звон наполнил всю комнату.

— А, чёрт, — выругался я и обратился к деревяной статуэтке как к живой: — Прости, не гневайся. Вроде ж не такой тяжелый, а шума от тебя, что голова заболела.

Истукана я аккуратно поставил на своё место. Подошёл к окну и раздвинул тяжелые старые шторы.

Допотопный, яркий и мягкий персидский ковер застилал пол. Повсюду стояли как в музее славянские истуканы разных размеров. Полки были завалены старыми друзьями отца — книгами, на стенах висели карты, фотографии. Всё тут пахло книгами, старым деревом, древностью, тайнами и осевшей пылью веков. Я разглядел, как пылинки лениво затанцевали в мягком солнечном свете, ворвавшемся в его кабинет.

И тут я увидел, что солнечный свет падал на дубовый рабочий стол отца, ярко освещая какую-то маленькую деталь, которая лежала в центре стола. Она отбрасывала длинную тень. Тень эта падала на старую фотографию в рамке, что стояла на столе и будто разрезала её на две части. На этой фотографии я, лет семи, сижу на плечах у отца на каких-то раскопах. Он — загорелый, сильный, с горящими глазами. Я — худой, счастливый, сжимаю в грязной руке какой-то ржавый железный кругляш, найденный в земле. Мы оба смеёмся.

Я подошёл к столу и взял этот странный предмет, которого я раньше не видел. Это был холодный камень. Он имел форму кольца. Я присмотрелся и увидел, что вся поверхность была исцарапана, казалось, хаотичными нитями, которые местами уходили в глубь.

Сердце ёкнуло. Неужели подарок? Вот оно. Не дурацкий гаджет или чек, а это. Настоящее. Символичное. То, что может понять только сын археолога. Отец, конечно, не удержался и оставил намёк, загадку. Я ухмыльнулся и надел кольцо на палец. Ничего странного не произошло. Разве должно было? Я молча привыкал к нему и покрутил ладонь перед собой, разглядывая детали кольца.

— О, нормально, стильно. Кажется мой размер. — сказал я гордо. — Прикольно! Камушек, интересно сколько тебе лет? Тысяча? Сто тысяч? Блин, парни завидуйте — аз есмь властелин персти!

И я вытянул палец вперёд, полагая, что прямо сейчас из него вырвется дьявольский огонь. Но ничего не произошло.

А через минуту зазвонил телефон на столе отца, и я отвлёкся от кольца. В трубке послышались помехи, чей-то женский голос, сдавленный, чужой.

— Алло! Августин? Это... это Лена, секретарь института…

Звонили с работы моего отца. Это был самый страшный звонок в моей жизни. Разрушающий изнутри, выталкивающий землю из-под ног.

— Мне очень жаль… — это слышал какие-то обрывки фраз, они не складывались в предложения, они рвали мою реальность.

— Что? Что случилось? — мои пальцы побелели, так сильно я сжал трубку.

Внезапно всё вокруг поплыло. Лена сообщили, что отец с матерью попали в аварию. Они просили кого-то из родственников срочно приехать.

— Дорогой, кажется ситуация … очень сложная, — грустный голос резал как нож.

Радость и предвкушение этого значимого дня сменилась на страх и боль.

Трубка выпала у меня из рук на стол. Я уже не слышал ни её голоса, ни гула в ушах. Я слышал только странный звук в груди: словно кто-то отчаянно стучал тяжелой металлической ложкой по пустой кастрюле. И теперь этот звук был у меня в голове.

Забыв обо всём, я побежал вниз. Схватил велосипед и помчался в больницу, которая находилась по другую сторону реки.

Ветер усиливался и яростно дул мне навстречу, от чего ехать было ещё тяжелее. Солнце внезапно спряталось за облака и весь город погрузился в серый полумрак. Я ехал и не оглядывался по сторонам. Казалось повелитель ветров, сам древний Стрибог, наслал бурю и мстил за обиженного бога удачи Дажьбога, которого я нечаянно уронил в кабинете отца.

Враждебный ветер всё сильнее обдувал, развевал мои русые волосы и подол рубашки, которую я спешно накинул, выбегая из дома. Взгляд мой был устремлён вперёд и только по случайности проскакивал прямо перед сигналящими машинами, да уворачивался от нерасторопных пешеходов.

Торопясь в больницу, я ехал то по встречке, то по тротуарам. Давил сильнее на педали, выжимая из старого отцовского велосипеда всё, что можно было. Вот уже и мост остался позади.

Но внезапно пошёл дождь, и дорога стала скользкой. Крупные капли заливали мне лицо и стекали медленно по щекам и шее. Я быстро промок, рубашка прилипла к телу, а пальцы скользили по рукояткам руля, которые сжимал всё сильнее и сильнее. На мгновение как будто краем глаза мне показалось, что я держу даже не руль! А рукояти длинных блестящих мечей. Я развёл их в стороны — будто воин, готовящийся к мощному удару. На мгновение я даже почувствовал в руках холод металла, а не грубую резину. Мимолётное видение также быстро исчезло, как и появилось. Будь это реальностью, пешеходам бы точно не поздоровилось!

Где-то впереди, за перекрёстком, автобус поглотил последних пассажиров и тронулся в путь. Жёлтый сигнал светофора не был ему помехой и автобус устремился в моём направлении. Я его не видел в тот момент, но потом вспоминал об этой ситуации не один раз. Тогда я думал только о родителях.

Дождь хлестал по лицу холодной мокрой плетью, застилая взгляд, и я едва различал огни светофора сквозь водяную пелену.

Автобуса я не видел, но он уже подъезжал на полной скорости к перекрёстку.

«Поверни!» — шепнул кто-то в ухо.

Голос прозвучал очень явно.

Я оглянулся — но вокруг никого не было. И только сейчас я обратил внимание на кольцо, которое осталось на пальце. Получается, я невольно украл его из кабинета отца. А если это был не подарок, а что-то важное? На секунду мне стало стыдно, а потом кольцо слегка завибрировало.

«Поворачивай!» — снова этот голос в голове. Казалось, именно тогда впервые сам город шептал мне это.

Я резко затормозил, развернув боком велосипед и окатив проезжую часть волной из ближайшей лужи, куда с визгом скользнуло колесо. Автобус на полной скорости пролетел, когда за ним уже загорелся красный сигнал светофора.

— Ну и мудак! — подумал я в тот момент, посмотрев в сторону автобуса, как на убегающего от полиции преступника, и оглянулся по сторонам. Я тогда ещё пытался понять кто со мной разговаривал.

Но слышал я только, как шум дождя барабанил по крыше соседнего киоска. Люди хлюпали по лужам, пытаясь по скорее спрятаться под навесами. Мало кто прихватил с собой зонт в столь солнечный денёк. Я снова сел на велосипед и добрался до больницы.

Бросив велосипед у входа, я побежал к регистратуре. Объяснил причину своего визита — сбивчиво, торопливо, дал свои документы. Меня отправили в кабинет врача.

Я вошел и увидел мужчину средних лет. Мешки под глазами, усталый и безразличный взгляд. Краткое знакомство с ним закончился шокирующей новостью:

— Серьёзная авария, сынок…

Далее он говорил подробности. А на последних его словах я провалилось словно в пропасть. Авария… Серьёзные последствия… В очень тяжёлом состоянии. Тяжёлом. Шансы есть, но маленькие… Слова звучали, как приговор. Мир вокруг поплыл, ноги подкосились, звуки стали глухими, цвета потускнели. Я не мог выдавить из себя ни слова. Мир остекленел и был готов треснуть в мгновение.

— Нет, вы что-то путаете, — внезапно вскричал я. — Папа за рулём аккуратный! Я хочу их увидеть!

Доктор слышал такое сотни раз, но это его работа — сообщать плохие новости.

— Они в реанимации, понимаю твоё состояние шока, но мы сделаем всё возможное. От института уже звонили, ими занимаются лучшие врачи.

Я увидел на столе доктора стакан с компотом. Вишни плавали на дне, как тела. Рядом стопка бумаг. Стопка приговоров. Экран компьютера моргал, блестел бликами, резал глаз. Белый халат доктора. Я услышал хруст свеже выстиранной и отглаженной ткани, который издавался от любых даже лёгких движений. Стул. Обтянут дешёвым кожзамом. Если сяду — провалюсь в бездну. Лучше стоять. Ноги не слушаются. Хотят бежать. Тянут. Боль. Доктор дал мне стакан воды. «Горькая какая-то» — подумал я. Но выпил. Надо ещё. Не буду просить. Горд.

Доктор сказал ждать, и я вышел в коридор.

Ещё несколько часов назад было самое обычное утро. Солнце, как всегда, поднялось над городом. Заливая улицы безразличным, но тёплым светом, оно пошло гулять по небосводу словно дама по бульвару. Ночь закончилась, уступив власть новому дню. Я с утра как обычно проснулся. Отец хоть и недовольный (на самом деле довольный, и я это знал) на днях вернулся из экспедиции, где у него была важная работа. Как я могу потерять их? Я не представлял себе, что когда-нибудь наступит утро, взойдет то же самое солнце, уйдёт старушка-Луна, Земля будет также вращаться и лететь в космическом пространстве, а моих родителей не будет рядом. Я был растерян.

Сел на холодную скамью в коридоре. В горле — ком, слезы — прорвали плотину и потекли ручьём, я яростно смахнул их тыльной стороной ладони. Ещё раз и ещё раз. Почему они не останавливаются?!

«Как они могут просто… исчезнуть? Кто будет ворчать на меня за громкую музыку? Кто скажет перед выходом «надень эту чёртову шапку или ты хочешь, чтобы волосы выпали» ?» — мысли в голове запутались окончательно.

Рядом заметил двух женщин. Они не смотрят в мою сторону. У них своя трагедия. Но реветь всё равно нельзя, не девчонка же! Набрал воздуха и мысленно соорудил стену вокруг себя.

Успокоившись через несколько минут, я снова посмотрел в сторону женщин. Они говорили о своём. Я невольно подслушал их разговор.

— Он такой молодой, совсем мальчик, и такая трагедия для родителей! — шептала одна.

— Это ужас просто! Родители не должны хоронить детей. Так не должно быть, это неправильно! — возмущалась другая.

— А вот и Леночка с Сашенькой, пойдем скорее.

Они обе встали и направились к немолодой паре. Те уже были одеты в чёрное, словно приготовились к трауру. Смерть была рядом. Стояла у каждой двери на пороге либо шла терпеливо за каждым из нас.

Я остался один в коридоре и посмотрел на кольцо.

— Что мне делать? — невольно спросил я самого себя.

Ответа не было.

Достал телефон и листал ленту новостей. Слегка уловимый писк каких-то медицинских аппаратов, запах лекарств, шаркающие шаги пациентов — всё это было и далеко, и рядом.

Прошло полчаса, никто не больше не выходил. В коридоре был только я. Еще через пятнадцать минут начал зевать. Скрестил руки, голова тяжело упала на грудь, и я провалился в сон, как в темную бездну.

Во сне я был одет в странную одежду: плотную, с длинными рукавами и обережными рисунками — кресты, ромбы, звёзды, вышитые на непривычно плотной и грубой льняной рубахе. Знаки были похожи на те, что вышивала мама на рушнике.

Мы были в избе, которая, судя по всему, состояла из одной комнаты и значительную её часть занимала огромная чёрная печь.

— Привет, я Августин, — сказал я и помахал рукой, но понял, что это было зря.

— Т-с-с-с, — сказал бородатый старик с гуслями и строго посмотрел на меня. — Слушай!

Вокруг были другие дети, они не обращали на меня никакого внимания. Я никогда не видел этой избы — и при этом знал, где что лежит. Я знал, что в избе есть плотная красная штора, что закрывает окно за печью. Детям в окно смотреть не разрешалось. Я знал, что печь никогда не топили и она тут стояла для других нужд. Я знал, что хозяйка этого места водится с русалками. Эта комната меня пугала, но я сидел смирно.

Гусляр запел былину: старую, мудрую, забытую людьми, но проникающую в самое сердце.

Гой вы добры молодцы,

Добры детушки, красы девушки,

Слушайте былину дивную

Песню горькую да в словах мудрую.

Жил да был в далёком синем крае

Простой юноша, Воле́ном звали.

Све́тел был ликом да с сердцем праведным.

Заговорить мог зверя — проще некуда,

Спросить дорогу у ветра — легче лёгкого,

Поклониться яблоне — плоды краше прежнего.

Так и жил он с родителями беззаботно:

Мать была травницей, лечила детишек.

Отец — дровосек, колол всем дровишек.

Да вот зимы стояли в краях бесовские,

Вёсны — зыбкие, да и не было лета будто вовсе.

Люди жили сурово, да дружно,

Каждый друг другу был очень нужен.

Но было проклятье у деревни той.

Не бурей, не вихрем — а сущею тьмой.

Раз в пять зим приходило зло с севера

Ледяным Ветром звалось, и погибель сеяло.

Не мёл он сугробы — мёл жизни, да говорил:

«Хочешь жить? Приноси мне тех, кого ты любил».

В ту зиму Воле́ну пятнадцать исполнилось

Пожи́л немного, да важное запомнилось:

«Кто себя спасёт, тот не живёт,

Лишь кто за другого умрёт -

Вечной жизни кладезь найдёт».

А Ветер сильнее прежнего возвращался.

И мыслей Воле́на вдруг испугался.

Так другие молодцы его мудрость вторили

И приносить жертвы не торопились более.

«Что ж проверим, как ты Воле́н

Сделаешь всё что сам говорил.

Может ты просто болтун, и без воли вольный,

Жду в лесу тебя своём — приходи».

На утро матушка его не проснулась.

Отец сгорбился, замолчал и жизнь Ветру отдал.

Люди молились, тела выносили,

Пол деревни тогда положили.

Ветер — смеялся, а люди

Во всем Воле́на да и обвинили:

За слова дерзкие, мысли опасные,

Что привели к ним напасти ужасные.

Собрался Воле́н, в лес дремучий ушёл,

Сутки в пути, Мост погибели впереди,

В елях спал, ягоды ел,

Через птиц дорожку прозрел.

Так дворец Ледяного Ветра нашёл.

Постучал и зашёл.

— Что хочешь, мальчик с голосом весенним?

Ледяной Ветер остудил его в сенях.

— Чтобы жизни родителей вернул мне ты.

Пусть проснутся, дышат, и будут живы они.

Ледяной Ветер смолк.

Воле́н от холода дрог.

— За жизнь положена жизнь.

— Я знаю, — молвил Воле́н. — Возьми мою.

— Да будет так, — Ледяной Ветер подул.

Открыл свой сундук, а там

Сотни колец будто спят, бдят.

— Бери! Воля твоя, это твой путь.

На верный палец его надо надеть,

На правой руке и молвить речь:

«Животъ мой мѣняю на животы сихъ человѣкъ,

и волю твою приимамъ — во вѣкъ».

Той же ночью мать и отец

Проснулись в избе, будто сну был конец

Искали Воле́на — никто не нашёл.

От соседей узнали, что в Лес он ушёл.

А на пятый год Ветер мимо идёт,

В ту деревню больше уже не зайдёт.

Только песню Воле́на свирель принесёт:

И зиме, и к людям больше страх не крадётся,

Ну, а в ветре с тех пор и Воле́ну живётся.

* * *

Я очнулся, потому что кто-то потряс меня за плечи. Где я? Где? Ещё секунду чувствовал под собой не скамью в больнице, а подстилку сена в избе из сна.

Меня разбудил доктор.

— Миновал кризис, но ситуация крайне тяжелая, сынок.

«Какой я тебе сынок! Хватит меня так называть», — подумал я зло про себя, но ничего не сказал.

Слова слетали с губ человека в белом халате не как надежда. Они были сухими. Они звучали как приговор. Приговор этот озвучивал не палач, а вежливый человек. Он говорил спокойным, уверенным голосом. Пытался даже подбодрить. Будь всё проклято!

Я не спросил ничего — слова застряли в горле, и если я сейчас открою рот, то скорее снова разревусь как ребёнок, а не спрошу что-то по делу. Да и что я мог спросить? Доктор ушёл.

Я залез на скамью и поджал ноги. Смотрел на белые кафельные стены, ощущая их холод, вырвал чьи-то слова из приоткрытой двери в процедурный кабинет: «Без шансов». Посмотрел на кольцо и вспомнил сон.

Кольцо было каменным, словно кто-то выточил его. Так и было. Я не знал всей его предыстории. Отец ничего не говорил про кольцо. Оно странное — это не может быть подарком. Казалось, его кто-то мне просто подсунул вовремя. Или я просто схожу с ума.

«Я тебе дал всё, научил всему, чему научил меня мой отец, — я вспоминал заветы отца. — Теперь ты взрослый, ты всё знаешь, — говорил он, — И да, ты намного умнее своих сверстников. Помни это. Ты умнее многих! Я верю в тебя — это важно. Помни об этом. И главное, не будь девчонкой. Страха не существует».

Я молчал. Потом в голове всколыхнулись слова матери: «Сынуль, ты всё умеешь и знаешь, во всём разбираешься даже лучше меня. Тебе надо только найти цель в жизни и у тебя всё получится! Ведь у тебя воля твоей прабабки, железная женщина была, а удача — от твоего отца. Ты должен идти по жизни гордо, но не горделиво! Ну а мы гордимся тобой как можем, — она засмеялась от придуманного ею каламбура. — Делай всегда так, как тебе подсказывает и сердце, и разум, и тело, и память».

Я уже давно не верил в сказки. Но сейчас — когда реальность рушилась — я готов был ухватиться даже за эту последнюю, безумную надежду. Мой разум бурлил, сердце стучало, а тело было пронизано решительностью.

Я попробую поверить в последнюю сказку, которая явилась ко мне столь ярким сном: в легенду, о которой я никогда ранее не слышал.

Я представил себе этого Волена.

«Он должно быть был высоким. Он был смел. Не боялся умереть. Интересно он был рыжим или блонд? На Руси же вроде все были светловолосые. Хах, пусть будет рыжим! Как сама осень», — Августин слегка улыбнулся. Мысли о чудно́м мире его успокаивали. — «Ведь поздней осенью пришёл Ледяной Ветер? Или уже была зима? И в этом сне пахло березовыми поленьями и дымом. Я помню этот запах. Всё было таким реальным!» — рука потянулась к кольцу. — «Ну так, да, мы ж в избе были, печь топили. Пусть Волен мне поможет принять решение. А может я встречу его? Интересно, мы бы подружились?».

Я надел кольцо на палец правой руки.

— Как там гусляр пел? «Живот мой меняю на животы сих человек, и волю твою принимаю — во век».

В пустом коридоре внезапно разбушевался ветер — вырвавшийся из ниоткуда порыв, возможно из самих недр земли. Он принёс забытые и неизведанные запахи. А потом неожиданно стих, оставив ворохи пепла, заполнившие весь коридор. Пепел быстро осел на пол и на сидения. Дверь кабинета врача распахнулась, и тот удивлённый выскочил в коридор. Закрыл нос — едкий запах забил нос и горло. Неясно откуда взявшаяся серая пелена покрыла всё кроме того места, где сидел я. Вдруг воздух снова в отчаянии завихрился, вырвал из рук доктора папку и разбросал бумаги по коридору. Шок и страх в его глазах сменился на недоумение. Он долго стоял и смотрел. Больше никого в коридоре не было. Лишь к концу дня едва уловимое колебание воздуха стихло окончательно.

Сначала пришло осознание: я умер.

«А родители?.. — пронеслась паническая мысль. — Сработало ли? Или моя жертва была напрасной?». Этот вопрос выжигал меня изнутри страшнее любого огня. Надеюсь, всё получилось и это не была чья-то злая шутка. Я хотел бы разобраться с этим.

Шок, растерянность, страшная слабость, будто я оказался в невесомости и головокружение — постепенно уходили на второй план. Родители учили меня спокойствию в любой ситуации. Мама всегда говорила: чувствуешь опасность? Улыбнись.

И вот успокоившись немного, я начал вспоминать, что произошло.

Я помнил, что меня зовут Августин. Уже хорошо. Пытаюсь восстановить что было. Перезапустить мысленный процесс, как сказал бы папа. Я мыслю — значит ещё существую.

Запахи из больницы будто ещё преследовали меня. Я помнил, что родители попали в аварию и были в тяжёлом состоянии. Я помнил странный сон. Там старый гусляр рассказал былину о Волене, что отдал свою жизнь ради родителей. Что это видение означало на самом деле и кто его послал?

Ароматы топки и дерева из моего сна смешались с запахами современного города, больничного смрада безысходности и сейчас к ним примешался ещё какой-то странный запах. Чтобы бы это значило… Усиленное восприятие? Обман?

Я помнил кольцо во сне. У меня на пальце было такое же — я нашёл его в кабинете отца. Думал это подарок на мой день рождения — оказался ли он каким-то артефактом?

Эх, как же неудачно ты умер, Августин! У тебя же был день рождения! Всё? Неужели окончательно?

Я понял, что меня больше нет в том виде, к которому я привык и с этим надо что-то делать. У меня сохранились мои мысли, мои воспоминания.

«Если я здесь, значит, и легенда о кольце — правда. Значит, я мог их спасти. Но как мне об этом узнать? И что теперь делать? Соображай давай!» — пытался я подбодрить себя. Я всё ещё могу складывать буквы в слова…

Я начал осматриваться. Вокруг был только яркий свет. Я понял, что оказывается куда-то лечу. Провалился и падал. Глаза не закрывал, потому что свет был мягким, не обжигающим. Я пытался рассмотреть, где нахожусь, но ничего не понимал, кроме того, что я в начале своего полёта в неизвестность. Лечу ли я вниз? Или вверх. Или вбок. Этого я тоже понять не мог.

Через некоторое время я с трудом разглядел тонкую еле видную серебряную нить и схватился за неё. Нить порезала мне руку, и кроме белого цвета внезапно появился красный цвет крови, который окрасил нить.

И только теперь я понял, насколько быстро лечу — кажется со скоростью света, судя по стремительно исчезающей алой полоске. У меня не было чувства времени, и я просто летел куда-то. Мой единственный маяк — серебряная нить, окрашенная моей кровью, удалялся. А может я завис между мгновениями?

Через некоторое время заметил, что истекающий с моих рук поток крови не останавливался. Она истекала и истекала из меня. И я чувствовал, что теряю силы. В какой-то момент я подумал, что вся кровь вышла, и я похоже начал замедляться.

«Может это сон? Галлюцинация? Я в коме?», — попытался даже ущипнуть себя за нос и понял, что у меня его нет.

Свет будто вспыхнул в последний раз и погас.

Я оказался в неизвестной мне комнате.

Ну, вот и приехали, кажется.

Это была княжеская палатадревнее название комнаты. Резные наличники на окнах, драпированные дорого украшенные стены, повсюду были идолы-истуканы. Вгляделся. Да это же наши языческие боги тут собрались! Словно ждали меня: ПерунБог грома и молний, покровиткль дружины и князя, ХорсБог солнца, света, времени и порядка, ДажьбогБог олицетворяющий солнце, свет и плодовитость, а также удачу. Вероятно это светлая сторона Солнца, в то время как Хорс считается её тёмной стороной. Поэтому в восточно-славянском пантеоне имеется два бога солнца, СтрибогБог ветра, бури и воздушной стихии. Считался покровителем мореплавателей, так как судоходство было важнейшей отраслю в Древней Руси. Города строились на берегу рек и была развита торговля с другими странами преимущественно по воде, СемарглБог огня и покровитель посевов и урожая, МокошьБогиня судьбы, женского плодородия, ткачества и домашнего хозяйства. Ткацкое ремесло было одним из важнейших на Руси, а также идея о судьбе, как о нити, которую плетут ткачихи на небесах, ВелесБог скота и всех стад, покровитель торговли и Владыка подземного мира Нави. В мифологии он часто выступает как противовес громовержцу Перуну и связан с миром умерших и землей. Бог памяти, хранитель Первородного Звона и подземного Гула Это древние славянские языческие боги, достоверное упоминание именно этого пантеона встречается в "Повести временных лет" , СварогБог небесного огня и небесного свода, Творец Небесной Наковальни и РодБог времени и власти, покровитель аристократии и родов человеческих — все они подглядывали за мной. Кто-то из-за плотных давящих занавесей, кто-то стоял подбоченившись, кто-то подпирал затылком потолок.

Это место отчасти напомнило мне рабочий кабинет отца, где я перед выходом из дома уронил на пол и повалял немного старика Дажьбога. Я и тут рассмотрел его в дальнем углу. Похож. Тот безучастно смотрел вперёд, не на меня.

Возможно, я не умер, а просто очутился в каком-то другом мире или ином месте. Возможно, это просто игра моего сознания. Узнаю видно позже.

Я парил в воздухе. Ушей и глаз у меня не было. По крайней мере в моём привычном понимании. Моргать не получалось, ушами не пошевелить. Не по себе мне было как-то и привыкал я к этому ощущению почти сутки. Страх падения в неизвестность прошёл быстро, и я понял, что провалился во времени и оказался тут: вроде и Русь, да какая-то другая. Выглянул в окно. Стекла не было, и я только почувствовал сильный древесный запах.

Я не понимал почему тела нет, а ощущения есть, почему я могу видеть, почему я помню свою прошлую жизнь?

Я почувствовал, что моему сознанию нужно новое вместилище. Это был словно зов изнутри — как желание поесть или поспать.

Я начал осматриваться. В середине комнаты я увидел резной столик, что был обильно украшен драгоценными камнями. Они переливались очень ярко. Как будто это был их внутренний свет, потому что в комнате я заметил всего несколько лучин. Это ж надо! Дорого и богато.

«Унитаз у них тут тоже из золота?» — подумал я.

Переместился в какой-то тёмный угол с соответствующим запахом, чтобы проверить.

Хм, нет, просто дыра в полу. Не доработал князь! Или не заработал на нормальный туалет. Хотя вполне возможно, что унитаз ещё просто не изобрели? Всё тут выглядело таким доисторическим, как будто я очутился в одном из миров, которые видел только в книжках моего отца.

Так я и провёл целый день. Парил в чужой комнате, не имея возможности выйти наружу. Пока внезапно не услышал чей-то голос.

— Фьють, щёлк-пшип. Здря-я-я-я-мс!

В мою сторону резво попрыгал деревянный истукан. Нет, не те, что прятались в стенах, а возникшей практически из ниоткуда и окружённый словно бирюзовой дымкой. Запахло озоном и какой-то иной непонятной свежестью.

Я посмотрел с удивлением на истукана. На том месте, где подразумевалось лицо были глаза, нос, губы, усы и борода. Губы улыбались. Весь он казался каким-то плоским… Словно самая обычная деревяха. Вот чудеса. Будто один из идолов в кабинете отца ожил и пытается со мной общаться.

— Ты кто? — возмутился я и отпрянул.

— Я — девятый колёсик в механизме с восемью, если ты понимаешь, о чём я... Я — забытая записка к свитку, который давно сожгли!

Вдруг он резко рассмеялся. Потом откашлялся и продолжил декламировать.

— Я — отметка “возможно” на бланке “никогда”. Я — завитушка буквы «Хер», которую уже пятьсот лет как не ставят! Тебе достаточно определений того, кто есть я?

— Да, хватит! Понял я, понял я, что ты важная персона. Но я вообще не понимаю, что тут делаю, — я был удивлён возможностью говорить с ним и понимать его.

— А ты не бойся! Сейчас тебе всё расскажу!

— В какой год я попал? Вижу тут всё старое, древнее какое-то. Я такое только в книгах отца видал.

— Ты попал в 10 век… по вашему календарю, — ответил он не сразу, а сначала пристально смотрел на меня.

— Ого, ничего себе. Вот занесло так занесло. Но у вас тут поди скучно, ни технологий нормальных… ни туалетов, — я посмотрел в тёмный угол.

— О! Ты скоро узнаешь, что совершенно неправ! Время у нас тут интересное и уж точно не скучное. Ты просто про него ничего не знаешь.

Истукан продолжал изучающе смотреть на меня. Казалось, он был удивлён моему появлению не меньше меня самого.

— Давай-ка разбираться, друг мой бестелесый, — заявил он, подчеркнув мою бесплотность, словно я не личность какая-то, а пустое место. Возможно, в их мире я именно таким и был. — Откуда ты взялся?

Он снова загадочно посмотрел на меня. По жизни я был осторожен и решил не выдавать всё, что со мной произошло.

— А ты как думаешь? — я сделал вид, что не понимаю о чём он толкует. Однако как сделать лицо удивлённым при его отсутствии и не выдать себя — я не понимал.

— Меня послали сюда разобраться, а не играть с тобой в угадайку! — истукан возмущался.

— Кто послал? — тут же сообразил я, что спросить. Надо же выведать побольше информации! Отвечать вопросом на вопрос — моя любимая тактика.

— Именем Велеса, заклинаю тебя, перестань играть со мной в игры, мы всё равно всё узнаем.

Я почувствовал какую-то нервозность в его ответе.

— Значит Велес тебя и послал? Сам лично что ли? — поверить в реальность мифических богов я никак не мог. — Ну скажи хотя бы как тебя зовут? Или правильнее говорить «как вас тут величать»?

Про себя же я удивился: «Почему он говорит как современный человек, хотя сам из прошлого?».

— О, трам-пам-пам. Имен у нас — как у селёдки костей! Но ты можешь называть нас … Вряк-Посул да Трын-Писец. Мы старшие помощники второго помощника пятого колена Велеса.

— Значит вы хотите меня сопроводить в Навь, — я припоминал рассказы отца и вспомнил, что именно так назывался загробный мир древних славян. — И «кто» из вас «кто» и где второй?

— Я Вряк-Посул.

Истукан повернулся ко мне задом и там у него было второе лицо. Угрожающее, нелепое, да с гримасой опущенных кончиков губ.

— Это Трын-Писец.

— Ну да, согласен, тот ещё писец…

— Что это значит? — удивился Трын-Писец. Судя по всему, в моей культуре и в моём мире он всё-таки разбирался плохо. Мне не нравилось это его второе лицо. Оно меня почему-то пугало.

— Ладно, давай ка назад поворачивайся ко мне нормальным лицом, Вряк-Посул, — я осмелел. На что истукан даже брови свои вдруг задрал, удивившись моему командному голосу.

— О-пачки! Ты смотри, командующий к нам пожаловал! — Вряк-Посул обратился к Трын-Писцу.

На мгновение истукан снова повернулся ко мне задом. В этот раз губы его скривились ещё больше.

— Тырдыщь-пердыщь! Ты тут не командуешь, бестелесый, — закричал на меня Трын-Писец. — Я послан к тебе для помощи. Сопроводить туда куда положено.

— Не кипятись, дай душке успокоиться и прийти в себя, — продолжил Вряк-Посул. — Обычно такие вот чистые сознания, или души, как вы их называете, пребывают с определённой, — он снова будто завис, задумался, — … программой. Так это у вас называется? И мы их сопровождаем в Навь. Но ты не умер тут. Ты умер — там. Там — это что-то другое, где Велес не распоряжается и души оттуда не принимает. Ты похоже … из какого-то далёкого будущего… Почему ты нам ничего не рассказываешь? Мы тогда не сможем тебе помочь и будешь болтаться тут, — он посмотрел в сторону княжеского туалета.

— Да, что-то интересненькое… — добавил Трын-Писец. Он начал немного успокаиваться. — Начальнику это будет крайне любопытно!

— Так пойдем скорее к твоему начальнику, я тут уже заскучал. Да и из туалета запах всё сильнее! — вспылил я.

Вряк-Посул повернулся ко мне, и я увидел сильного удивление, выточенное в деревянном лице.

— К самому начальнику?! — глаза Вряк-Посула сделались круглыми.

— Он видимо совсем не понимает, что тут происходит, — повернулся ко мне Трын-Писец. — И командует, хрен печорский! Так откуда ты к нам такой явился?

— Надо всё делать по чину, по регистру, — добавил Вряк-Посул, — Счас я тебе расскажу….

— Хм, с Печоры мои предки, это правда. Но как ты интересно узнал, если ты ничего обо мне не знаешь? Или ты типа бога… хотя вряд ли, скорее посланника богов… превратника… швейцара бестелесого… коридорного духа…кляузник при вратах? Подай-принеси с печатью? — усмехнулся я, забыв главное правило любого попаданца: с богами лучше не шутить.

Я заметил, что деревяшка побагровела. Его деревянное тело накалилось, пока не стало красным и я не услышал громкое «бах» в своей голове. Кажется, я взорвал его терпение. Меня будто швырнули в угол, и всё вокруг погрузилось во мрак.

У богов нет терпения. Нет, я, конечно, это знал, но никогда не думал, что они такие обидчивые да истеричные.

Очнулся я на следующий день ровно в той же ситуации и вновь, кажется снова до вечера, просидел в княжеской палате. Запах туалета стал ещё мощнее.

«По второму кругу, значит пустили. С душком да усилением ароматов! Не нытьём, так сраньём возьмут!» — подумал я.

Снова появился Вряк-Посул да Трын-Писец. Их всё также окутывала дымка бирюзовых оттенков.

— О-о-о! Что за сознание такое пахнет гавном да философским смятением? Посторонись-ка, безголосый и безносый, к тебе прибыл я! Регистратор третьей категории. А вот если бы ты был поразборчивее в переходах, может, и попал бы к куратору повыше. Но у нас тут не рай, у нас тут реестр!

На этот раз я молчал.

— В общем, надо всё по чину, по регистру. На чём мы остановились прошлый раз? … Счас я тебе всё расскажу….  — продолжил он говорить.

Губы истукана не двигались, да и сам он оставался полено-поленом: ни морщинки, ни дрожи, ни намёка на живое чувство. Точно застывшее в дереве выражение чьей-то чужой воли.

В мгновение всё вокруг изменилось, и мы оказались в княжеских хоромах Московского Кремля. Я стоял на внутренней галерее, под самым потолком огромного зала. Вряк-Посула не видел, но чувствовал, что он где-то рядом. Сквозь меня проходили какие-то люди. Первое время я пытался уступать им дорогу и удивлялся, когда они, не замечая меня, просто проходили насквозь. Но потом я просто привык и перестал нервно дёргаться. Откуда здесь столько людей? Что они делают, куда бегут?

Вокруг меня была суматоха. А я, будто потерявшийся ребёнок, оглядывался по сторонам в поисках хоть чего-то знакомого, за что можно было зацепиться взглядом. Я с тревогой высматривал Вряк-Посула.

Десятки мужских голосов перекликались под сводами, металл звенел о металл. Выхватил взглядом нескольких воинов в доспехах. Они стояли, прислонившись к стене. Другие оперлись о перила и смотрели вниз. Один с квасной кружкой в руке громко говорил, другие смеялись. Я обернулся. В другом конце галереи сквозь дверной проём увидел еще людей. Они пели. На полу сидел гусляр и что-то бренчал.

На стенах висели яркие лучины и свечи, а также странные лампы, которые я сначала принял за электрические. Дым от лучин коптил стены, воск стекал на пол. Отсветы огней плясали на металле доспехов. Суровые лица с бородами перемешались с пляшущими тенями на бревенчатых стенах.

Воздух был густым, с кислым запахом пота. Я чувствовал гарь, перемешенную с запахом грязной одежды, чего-то звериного и сладковатого. Но был несказанно рад этому. Я вдыхал этот новый мир со всей жадностью новобранца на войне. Не знаю, как у меня это получалось — но это придало уверенности.

Заметил Вряк-Посула и Трын-Писца и двинулся к ним. Сквозь него также проходили люди, что, однако их совершенно не смущало.

— Ты, вероятно, удивлён происходящему, — сказали Вряк-Посул и Трын-Писец, — А я так вообще вне себя! Каждый раз сам не знаю, в каком сейчас отделе! Хе-хе! То ли доставка сознаний, то ли приём забытых обещаний, а завтра может чай для Мокоши подносить буду ...

Мы переместились к перилам и посмотрели в зал.

— Ну, как и говорил: «подай-принеси с печатью» … — я попытался подмигнуть, забыв, что у меня нет глаз. На меня не обратили внимания.

Внизу увидел просторный холл. Своды переплетались и терялись где-то вдалеке. Они поддерживались гигантскими резными статуями-кариатидами, изображавших исполинов с медвежьими и человеческими головами. Каждая чем-то напоминала истукана Вряк-Посула, только имела грозный, а не скоморошный вид.

Стены были расписаны сценами исторических событий: с одной стороны — русские воины в доспехах. Впереди всех на гигантском медведе[1] мчался богатырь огромного роста. Над его головой летали светящиеся шары. Впереди шла пехота, за ней — медвежья кавалерия. Они атаковали иноземцев. Те были одеты как варяги и арабы в тюрбанах, платьях и были на конях и волках. Некоторые волки были огромного роста и практически по-человечески шли вперёд наравне с людьми. Одним словом — наёмники. Копья, мечи, топоры, щиты перемешались с телами людей, медведей и коней — кто-то взмахнул, кто-то уже колол, кто-то из врагов уже лежал заколотым под ногами врагов, кто-то был пронизан стрелами. В далеке на башне можно было рассмотреть лучников. Эта настенная роспись имела подпись на глаголице:

ⰔⰡⰝⰀ ⰂⰅⰎⰉⰍⰀ. ⰒⰑⰁⰉⰅⰐⰠ ⰏⰑⰓⰑⰍⰀ.

С другой стороны, была битва против нелюдей — чудищ самых разнообразных, коих я в жизни не видел никогда: с двумя головами, с змеиными руками, древоподобные и гигантские ходячие пасти с лепестками и руками-ногами как у растений, некоторые звери создавали яркие огни и метали их. В самом углу увидел страшную тварь с огромной пастью. Она изрыгала иных зверей: черные зайцы, барсуки, косули с бешеными глазами вставали и шли вперёд. Против них выступали русские воины на медведях. Некоторые воины имели светящиеся пальцы, а из ртов вырывались языки голубого, белого и желтого пламени с буквами на глаголице. Букв было очень много. Они буквально заполняли все свободные места на этой живописной росписи. Краски были необычайно яркие для этого времени. Так мне по крайней мере показалось. Тут была другая подпись:

ⰔⰡⰝⰀ Ⰹ ⰍⰓⰄⰀ ⰐⰀⰂⰉ.

— Что означают эти надписи? — спросил я у Вряк-Посула, — Я не силён в глаголице.

— Эта, где люди против людей — «Великая Сечь: Побиение Морока». Рим и другие страны морока сотню лет назад пытались уже завоевать Русь и тогда пылала по всей земле война великая. Вторая — где против чудищ — зовётся «Сеча и крада[2]». Она состоялась более пятиста лет назад. Мало кто уже помнит деталей, да продолжают чтить. Тогда русы даже богов призвали на помощь и заключили с ними договор.

— А что такое «морок»?

— Морокѣ — это там, — и Вряк-Посул указал на запад[3].

— Почему у меня нет знаний об этом мире? Как я буду тут жить?

— Не всё сразу. Мы ещё не решили, что с тобой делать, — буркнул Трын-Писец.

Я посмотрел вниз и там кипела такая же суматоха. Люди перетекали волнами, общались, ругались, кричали. Видел сплошную стену бород да ряды боярских колпаков, надетых на красные, синие, золотые кафтаны. Они то выстраивались в ряд, то смешивались с толпой дружинников. Одни поправляли рукояти мечей на поясах, другие нервно перекладывали копье из одной руки в другую, а иные стояли со всей важностью, убрав секиры за спину. Крикливые купцы ходили между ними, тут же вели переговоры и рассчитывались. Аристократы держались особняком — они были со своими дамами, слугами, детьми и ручными медведями на руках или поводках. Всё тут было в движении и даже колонны, подпирающие величественные своды, казалось, вот-вот сойдут со своих постаментов.

А звуки-то звуки! Скрипы, стуки, звон оружия, речь, смех, крики, песни, музыка. Всё это — громко, резко, шумно и весело. Я, кажется, в них тонул: то ли толпа вторила музыкантам, то это гусли, гудки, свирели, бубны, волынки, трещотки отзывались эхом на гул собравшегося тут честного народа.

И будто никто и не замечал глыбу, что вздыбилась посредине зала. Это был княжеский зиккурат[4], возведённый по вавилонским канонам с тех самых времен, когда патриарх Мосох основал Москвусм. эпиграф, Москва основана примерно за 2000 лет до Рождения Христа. Лестницы власти поднимались по зиккурату со всех сторон — каждая ступень имела значение, и только избранные могли занимать их: советники, огнищане, близкие родственники князя и члены Собора[5]. Здесь царил иной порядок и казалось, что стоящий внизу шум и гам совершенно не мешали их общению.

То был старый мир. А также то была новая история знати, интриг, приключений. Всё смешалось сейчас, будто это была и улица, и площадь, и капище, и властное место одновременно — и это породило во мне странные чувства. Хаос, который должен был пугать, на деле казался живым и естественным. И я поймал себя на мысли, что мне здесь нравится. По-настоящему нравится.

На вершине зиккурата находился трон, высеченный из куваласского камня[6]. На нём сидел Великий Князь.

Он был молод. Боль прошлого, переживания за будущее и тяжесть принятых решений настоящего отпечатались на его лице, отразились в его скованных движениях, в его суровых чертах лица, напряженных скулах, обрамлённых короткой бородой с несколькими плетёными косицами. Но глаза его горели: утром это мог быть холодный рассвет, днём цвет ясного летнего неба, вечером — мрачный пылающий закат, готовящийся к ночи, когда может произойти, что угодно.

Поверх расшитого золотом шёлкового кафтана накинут войлочный плащ с фибулой[7]. На ней было изображение медвежьего лык с молнией громовержца Перуна. Воротник из пышного меха украшен множеством соболиных мордочек и зубьев, свисающих по краям. На голове Великого Князя был необычный богато украшенный шлем, который завершался фигурой медведя словно заставшего в вечном прыжке с молнией в лапе.

В одной руке у князя была секира с инкрустированным обухом, а на пальце ярко блестел дымился перстень. В другой руке князь держал посох, увенчанный огромным хрустальным черепом неизвестного мне существа с холодным мерцающим камнем внутри. Череп казался невесомым.

По бокам от трона расположились скульптуры медведей из чёрного обсидиана. В оскаленных пастях горели магические камни, освещающие лицо князя. Камни эти были живыми защитниками и разрушителями заклинаний. Они словно наблюдали за всем происходящим вокруг. Рядом, практически слившись с этими обсидиановыми статуями, сидел живой черный медведь князя. Хоть он и был также неподвижен. Его свирепая морда была облачена в лёгкую защитную маску. Слегка оскалившись, он, кажется, выжидал момента, чтобы подтвердить свою верность хозяину.

Вдруг раздался звук било[8]: я увидел, что в гигантский круглый щит, висевший у одной из стен, ударили огромной дубиной. Несколько человек подхватили её очень ловко и с размаху направили в центр круглого диска. Гул разнёсся по всему залу, он звенел в ушах и остановил всё движение в зале, все праздные разговоры, казалось, он мог бы остановить само время. Люди замерли. В зале наступила полная тишина.

Позади княжеского зиккурата горели огни. Князь резко встал. Свет от огней создал огромную тень, которая упала на большую часть зала. И князь, и бояре, и аристократы, все были в напряженном ожидании — настал момент, который вероятно изменит их будущее. Тысячи взглядов устремились в высь сначала на него, а потом в сторону могучих золотых дверей. Двери раскрывались тяжело и со скрипом, словно нехотя.

----

Дорогие читатели! Книга ещё в процессе и для меня крайне важны ваши конкретные замечания по повествованию. Так как я человек. который очень любит загадки, я стараюсь всё-таки не делать их слишком много в книге. Понимаю, что перебор с ними будет только раздражать. Хотя они и будут копиться от главы к главе, и я их буду постепенно разрешать, тем не менее, прошу писать когда с ними перебор. Вот у меня сейчас следующие вопросы по этой главе:

1. Что вы думаете о вставках на глаголице?

2. Не слишком ли объемны описания героев и в целом?

3. Что вы думаете про Вряк-Посула? Нравится ли он как персонаж и хотите ли вы про него читать больше? Или может про кого-то другого?

4. Кто в этой главе вас зацепил больше всего?

Вы наверное задумываетесь над тем, что же такое у меня написано в названии главы? Вы наверняка уже догадались, что это глаголица. И если вы ещё не полезли в словари смотреть, что же такое я придумал, я дам вам перевод:

ⰒⰟⰓⰂⰑⰒⰓⰅⰔⰕⰑⰎⰠⰐⰀ ⰒⰑⰎⰀⰕⰀ — это будет написано на кириллице так: "Първопрестольна полата". Фраза из древне-русского языка. А переводится на наш современный язык как "Первопрестольная палата". Название зала, где происходили события этой главы. Язык максимально аутентичен тому, как это записали бы наши предки. Если ждёте продолжения, напишите в комментариях. Также приветствуются ваши вопросы.

----

СНОСКИ

1. В этом мире славяне приручили медведей, а не коней

2. погребальный костёр Нави

3. местное название одной из четырёх сторон света

4. по аналогии с древне вавилонскими строениями-храмами

5. Орган власти

6. Легендарный камень Гипербореи — мифической северной страны. Сказывают древние волхвы, что в пору, когда небеса и подземье ещё спорили за власть над миром, сошлись в великой брани Перун-громовержец и Велес-чародей, властитель зверей и богатств земных. Велес, хитрый, поднялся из Нави, притащил за собою тьму болотную и змиев чёрных. Хотел он украсть у людей стада небесные и знания сокровенные, что хранились в вершинах мирового Древа. Перун же, защитник небесного порядка, разъярился и метнул свои стрелы-громы. На весь космос гремела их битва. Молнии рвали небо, реки кипели, леса падали. И настал миг, когда Перун, взяв в руки кованую кувалду, ударил ею о скалы небесные. Искра космическая вырвалась и, пронзив Велеса, сорвала с него чешую, да сбила в бездну подземную. Искра перунова рассыпалась по земле, обратившись куваласскими камнями, что хранят в себе перунов гром (звук до сих пор не угасает) и молнию (свет в камне заточённый)

7. металлическая застежка, брошь на плаще

8. славянский гонг

В воздухе я начал ощущать вибрации. Учитывая мои познания в науках, это было что-то неизвестное. Не те ощущения от ветра или звуковых волн, к которым привык в своём мире и ощущаешь иногда. Я понял, что у меня в голове есть знания, которых раньше не было. Понял, что могу улавливать магию, как будто она разлита вокруг, как будто магия — это их море, в котором они плавают как рыбы.

Если бы у меня было тело, я бы сказал, что почувствовал какие-то покалывания, но это были совсем другие ощущения. В воздухе как будто становилось теплее.

Всё, что я видел внизу с галереи казалось мне удивительным, но самое главное — я смотрел на это и понимал, что происходит. Еще несколько минут назад я ничего не знал об этом мире, а теперь столько всего обрушилось на меня. Я понял, что без влияния Вряк-Посула и Трын-Писца это не обошлось.

— Вот это чудеса, вот это опыт… Я будто тут не один день, а много лет! — вырвалось у меня, — Вот это да! Спасибо! Но я бы хотел у вас кое-что узнать.

— Что?

— Вы спрашивали, что со мной случилось? Если я расскажу, то вы дадите мне возможность выбрать в кого вселите меня?

— Мы знаем, всё, что нам нужно! — Вряк-Посул выглядел очень важным.

Я вспомнил маму, она была хорошим психологом, интересно как бы она охарактеризовала этого истукана с двумя ликами, которого я уже по привычке начал называть «они». Я думаю, она бы не верила ни одному его слову. Но я всё-таки попробую. Вряк-Посул молчал.

— Хорошо, тогда вам наверняка известно, что стало с моими родителями в моём мире?

Я всматривался в деревянное лицо. Хотя меня учили читать лица живых людей, я подумал, что и здесь смог применить свои навыки. Ничего. Оно оставалось деревянным. Хотя до этого мне удалось вызвать в нём приступ злости. Неужели они и правда всего лишь бесчувственные деревяхи?

— Возможно, но зачем это тебе? Ты никогда туда не сможешь уже попасть.

— А может я могу вам что-то рассказать такого из моего мира, чего вы не знаете?

— Мы знаем, всё что нам нужно!

«Вот заладил!».

— Даже если это поможет вам продвинуться по службе, стать не пятым, а первым помощником?

— Мы не пятый помощник! — Вряк-Посул разозлился. — Ты похоже не внимательно слушал нас. Мы старшие помощники второго помощника пятого колена Велеса.

— Всё так, но может вас продвинут по службе? Вы в курсе, что в моём мире молятся двуликому истукану?

Вряк-Посул слегка возбудился — я заметил это по маленькой трещинке, которая появилась под его деревянной губой. Я намеренно врал.

— И что? Ты хочешь этим меня удивить?

— Их зовут как тебя, — подмигнул я.

Трещинки появились вокруг его глаз, и они слегка округлились.

— И что?

«Они не знают о будущем! Вот это новость!» — воскликнул я и постарался сделать вид, что ничего не произошло.

— Это значит, что вас ждёт невероятное будущее, как вы этого не понимаете! Вот для чего я оказался тут. Я, наверное, был послан сюда, чтобы вам это ррассказать. Я видел такое в фильмах. "Назад в будущее" смотрели? Вряд ли конечно, — я улыбнулся, — У меня было видение и … послание. Я теперь понял его смысл!

— Послание? Интересно от кого и по какому поводу?

— Меня строго-настрого просили не говорить, поэтому я промолчу, — ответил я.

— Ты врёшь! — Вряк-Посул слегка разозлился.

— Окей, как хочешь, значит я вру, и это всё не имеет никакого значения. Давайте тогда дальше смотреть, что там внизу происходит. Хотя, что нам ещё остаётся, если мы оба рабы этой ситуации. Пусть уже твоё начальство совещается скорее, чтобы решить мою судьбу. Что будет то будет, — я отвернулся и посмотрел вниз. Вряк-Посул молчал.

* * *

В зал вошла делегация. Во главе шёл мужчина средних лет. Он был похож на Великого Князя, но кажется чуть моложе. При нём не было атрибутов власти, одежда его была проста на вид. Длинные русые волосы развевались, хотя в зале не было ветра. Он был в серебристой блестящей кольчуге, хотя выходил из полу мрачных княжеских сеней. Подол его плаща цвета позднего вечера также слегка подёргивался, а фибула на груди пульсировала будто была живым камнем. Воздух вокруг него, казалось, был особенным. Он подчинялся и кружился слегка заметным вихрем вокруг его богатырской фигуры. За спиной была алебарда, в руке — копьё с двумя насаженными наконечниками, длинный меч с богато-украшенной рукоятью и пара боевых ножей на поясе выдавали в нём очень опытного воина. Из всего увиденного я сделал вывод, что он видимо владеет магией воздуха.

Всё вокруг подтверждало, что я попал в мир, в котором магия — это совершенно обычное явление. Оглядываясь вокруг я всё больше всматривался в предметы и людей.

Рядом с вошедшим воином шёл молодой паренёк в шапке-треухе. Руки его лежали на рукоятях мечей, висевших с обеих сторон. Сын. Наверняка, не уступал по силе даже своему отцу. Он не проявлял никакого интереса ко всем происходящему и даже зевнул. Потом с любопытством посмотрел вперёд, но казалось, только с одной целью: искал кого-то в толпе у княжеского зиккурата или даже на его лестницах. Если лицо отца было напряженно, то его скорее беззаботно. Не найдя искомого, дунул слегка, образовав маленький вихрь перед лицом только, чтобы поправить спадающие русые волосы, и снова заскучал. Рядом с ним шла красивая женщина в роскошном наряде. Видимо это была его мать. Её строгие черты лица подчёркивали невероятное великолепие славянской красавицы.

Далее шли дружинники. Лица их были бодры, но глаза показались мне усталыми. Похоже они вернулись из какого-то длительного похода.

Ради этой делегации все тут и собрались. Они привезли то, что заставило Великого Князя даже не встать с трона, а вскочить. Будто маленькому ребёнку привезли в подарок новую игрушку.

Позади этих достопочтенных господ что-то везли. И я, влекомый не меньшим любопытством, чем эта тысяча гостей в княжеских хоромах, всматривался — что же такое сейчас ввезут в зал из сеней. Делегация остановилась и лязг металла стих.

В полной тишине я услышал скрипучий звук колёс. Глухой, вязкий, стонущий. Будто катили не повозку, а тяжелый гроб.

— Здравіе тебѣ, Олег честнѣйшии, брат мой, — на весь зал взревел громкий голос Великого Князя, то ли усиленный каким-то загадочным образом, то ли у него от рождения был не голос, а гром. То был голос власти. — И домочадцамъ твоимъ, и странникамъ, иже с тобою суть, иже в чертозѣ семъ свѣтѣмъ обрѣтошася. Благовѣстїе ли, аще єсть, принёсъ еси намъ, еже возрадуетъ духъ мій и утвердитъ роды нашѧ? Ли же реликтъ древнїй, исконно вожделѣнный, приволоклъ еси, аще, суть, онъ?

Я хотел было изобразить, что у меня отпала челюсть, да только вспомнил, что нету ни лица, ни тела. Я слышал местную речь до этого, но не вслушивался. И только сейчас понял, что я слушал их, но не слышал.

— Чёрт возьми, я и половины не уловил… что он молвил то? Что это была за речь?! Буквы вроде и знакомые, но хрен поймешь, что говорит! — обратился я к Вряк-Посулу. — И мне тут жить теперь?

Вряк-Посул хитро улыбнулся.

— Сейчас я тебе немного настрою восприятие, чтобы местную речь понимал как родную, — сказал Вря-Посул.

— Так и что он сказал?

— Великий Князь Московский Изяслав Четырнадцатый, что на троне восседал и вскочил, когда вошла делегация. Он поприветствовал своего брата Олега. Великий Князь уже давно искал один древний артефакт, что зовётся в их кругах «реликтом» наги.. победителя! Вот Олег его сыскал и привёз в Москву. Рядом с ним его сын Данила, жена князя, дружинники. Видишь какие у них всех повязки на руках? Это не просто воины — каждый из них не меньше вашего генеральского звания будет.

Что-то щёлкнуло в воздухе.

Я продолжил слушать, что говорили внизу и с удивлением обнаружил, что теперь могу понимать их речь. Это было очень странно: они все теперь стали говорить словно с эхом. Я слышал те же слова, но мгновенно понимал их суть.

Великий Князь повесил секиру на пояс, подхватил посох с хрустальным черепом как копьё и пошёл вниз по лестнице зиккурата.

Медведь поднялся и грузно спускался за ним.

Глашатай словно исподтишка подул в рог и прокричал приветствие: «Первый воин и защитник земель Московского Княжества и всея Руси, Изяслав Четырнадцатый Медвежий Гром из Рода Славичей, ура!!».

Советники, что стояли по разные стороны от его лестницы, послушно склоняли головы, когда князь проходил мимо них. Каждый его шаг был тяжёлым, а секира, висевшая сбоку, слегка покачивалась.

— Брате мой, Олег! Как же я рад приветствовать тебя в моей Первопрестольной Палате Перуна. Жаждали очи мои на тебя взглянуть поскорее, а руки — обнять! Говори же. Это оно? Тот, о чём глаголили волхвы? — Изяслав подошёл к Олегу, одной рукой обнял его по-братски и расцеловал крепко в обе щёки. — Долгое время твоего странствия, ежедневно я думал о твоём походе. Славил Дажьбога, — он вознёс руку с посохом вверх, — дабы послал он тебе удачу да светлый час возвращения. Жертвенник наш в капище отеческом ни дня без огня не был…

Чем ближе Великий Князь подходил к Олегу, тем тише был его голос.

— Это что же, Князь Великий и брат мой, каждый день вола али кабана сам лично колол? — ответил ему Олег, расплывшись в улыбке. Он был рад видеть его.

— День ото дня! Вот тебе клятва государева: як солнце красное на небосвод поднималось так велел привести тварь пожирнее. Хвороста смерды поднесут столько, что огонь стоял до небес. Всё во имя твоего благостного возвращения.

— Щедр ты, брате! Жертва воистину велика. Вижу, сколь важно для тебя было мое возвращение. Ценю! — восторженно ответил ему Олег.

— Москва ждала сей минуты! И я ждал, — Изяслав повернулся, поправил плащ и направился в сторону княжны, ставя посох на землю с каждым шагом с особым ударом.

Я слышал их разговор и видел: как дымился перстень Изяслава на пальце и как менял он цвет от настроения хозяина и окружения. Я видел, как воздух, словно невидимый щит, колыхался вокруг Олега. Между ними было напряжение. А его последние слова будто эхом закрутились в моих мыслях:

«ждал … Я ждал».

Голос звучал уже не радостно, а угрожающе и ненасытно.

Слова закружились вокруг меня: «Я ждал. Я ждал!». Будто олежский магический ветер подхватил их и понёс в мою сторону.

Он вторил и вторил, будто кто-то шептал:

«Я ждал, я ждал».

И теперь я почувствовал, что это было эхо, шедшее с разных сторон, а источник шёпота будто был за высокими золотыми княжескими дверями.

Я посмотрел на галерею, где стоял и увидел, что рядом с гостем в расшитом кафтане стоял совсем молодой воин: ребяческое лицо с детским шлемиком, одетый в малёхонькую кольчужку и вооруженный деревянным луком. Тень от него пала на стену и мерцала будто живя собственной жизнью. И на мгновение мне почудилось, что вовсе не свет от факелов колышет ее, а она сама шевельнулась. Потом она проскользнула по стене мимо гусляра и пошла в мою сторону.

Внизу продолжалась церемония встречи.

— Москва всегда ждёт чудес, брат, — ответил Олег, однако Великий Князь уже подходил к княжне. Он на мгновение остановился, чтобы дослушать, что ещё скажет Олег, хотя к нему не повернулся и не подал ни одного жеста внимания. — Но не будет ли цена слишком высока?

Изяслав услышал эти слова. Я увидел, как лицо его слегка изменилось, но он лишь улыбнулся княжне.

— Господине великий княже, здрав будь, и роду твоему честь и слава, — произнесла жена Олега, ограничившись медленным поклоном, потому что князь не протянул ей руку для поцелуя.

— О, Велемира, краса ненаглядная, — поприветствовал её Изяслав. — Благодарю, что радуешь брата моего. Что приехала к нам из вашего родового гнезда, узнав о скором возвращении мужа. Дорога и для тебя, чай, была утомительна? Поэтому и, мы-с, с дарами.

— И, прежде чем речь о деле походном и о дарах Нави вести, надобно о деле братском да дарах сердца моего вспомнить, — продолжил Изяслава и голос его уже почти потерял громовую мощь, приобретя более домашнее и гостеприимное звучание.

Он взмахнул рукой. Перстень сверкнул: тройной всполох синего огня поднялся в воздух как сигнал и позади него поспешно появились слуги женского пола, которые вынесли широкие богатые подносы. На них стоял пышный каравай-хлеб, ковши с мёдом и разная мелкая снедь. Длинные полотенца волоклись за ними по полу.

— Хлебом да солью я встречаю тебя! — сказал Изяслав торжественно. — Мой очаг делится с твоим. Как разделил отче рода наши на твой и мой, и сделал тебя полноправным владыкой земель ярославских, так чтит мой дом и твой, как равный. И не иссякнет никогда щедрость земли московской и для твоего стола.

— Это честь для меня, слышать твои речи как первого среди равных, — Олег поклонился.

Олег и Изяслав надломили по кусочку сочного каравая, обмакнули в соль, прожевали и запили мёдом.

— Пусть будет сладка жизнь твоя, и семьи твоей. Да текут дни твои, словно мёд! — добавил Изяслав, испивая сладкий напиток до дна.

И повторили.

— Соль едим, и солью платим, — утёршись сказал Изяслав. — Вот и награда для тебя и твоей дружины.

Появились ещё четверо дружинников в белых ритуальных рубахах, одетых поверх их кольчуг, они несли тяжёлый ларец.

— Пятьсот крѣсталлов соли, чистейшего качества, — сказал он тихо Олегу.

Ларец открыли, и разноцветные соляные кристаллы, местная валюта, засверкали перед глазами Олега и Велемиры.

— На это можно полкняжества купить, брат мой, — прошептал Олег.

— Только если оно не очень выдающееся, — усмехнулся Изяслав. — разве что Киевское княжество взять мерой? Но главное, что ты вернулся невредим, ибо жизнь твоя дороже мне любых денег.

«Ну что ж, оплата внесена», — подумал я и продолжил наблюдать за происходящим в Первопрестольной Палате.

Всё пришло в движение, пока братья князья переговаривались. Гости, перешёптывающиеся между собой еще пару мгновений назад, снова замолчали, их глаза наполнились удивлением, рты раскрылись, руки застыли словно у статуй. Даже медведи раскрыли пасти, и приподнялись на задние лапы.

Дружина князя Олега расступилась. Трое странных гигантов в балахонах, от одного вида которых даже у меня побежали мурашки по «коже», тянули повозку. То был Реликт, который все ждали с великим трепетом.

Изяслав приложил руку ко лбу, затем раскрытую ладонь поднял вверх и сделал шаг, выставив ногу вперёд. Перстень засветился красным и задымился. Я увидел, что ветер вокруг Олега поднялся сильнее прежнего: колыхались теперь не только пряди его волос и край плаща, но и кольчуга, и порты. Воздух струился и мерцал, искажая его очертания.

В Первопрестольной поднялся обрывистый шёпот — сначала в одном углу, потом в другом. Некоторые маги шептали свои заклинания и начали падать. Пронёсся сдавленный вздох сотни глоток. Кто-то отшатнулся, кто-то, рванулся вперёд, заслонённый спинами дружинников. Я услышал звон металла, рык медведей. Заклинания зазвучали громче и из разных концов. Стоящие рядом аристократы и их дамы забеспокоились. Так молитвами и шёпотом наполнился вся палата. Все замерли. Бегающие тени от лучин, факелов и магических люстр внезапно остановились. Всё застыло. Казалось, остановилось само время.

По лицу Олега я понял, что он не ожидал такой реакции.

На повозке лежал огромный грубый кусок камня. Что-то не нравилось мне в нём. Он был будто не из этого пространства.

С его появлением и во мне что-то переменилось.

Я увидел около каждого человека и предмета еле различимую тропу. Раньше я этого не замечал. Я повернулся, поймал взглядом рядом стоящего дружинника. От него шла тропа. Я ступил на неё и на меня начали сыпаться чужие истории. Они перемешивались в моём сознании и наполняли его новым неясным шумом. Я видел чужие жизни, я был чужими глазами. Но я ничего не понимал. Вырвался из видения как из омута будто силой мысли.

Я заметил, что все вокруг излучали слегка различимые волны ... воздуха, они были окутаны… магией. Сейчас я уже видел это чётко.

Теперь я не просто видел — я прозревал, не просто слушал — слышал.

Увидел, что такая же дорога стелется и под Вряк-Посула с Трын-Писцом. Но она была другой.

Отныне во мне что-то то переменилось и я чувствовал, как магия наполняет всё пространство и колеблется около каждого. Будто каждый имел эту ауру. Но ауры некоторых людей были скрыты. Великий Князь был защищён хрустальной головой на посохе, которая сейчас светилась сильнее обычного и слепила меня. Я отвернулся.

Князь Олег скрывал свою ауру видимо за счёт потоков ветра вокруг себя — сейчас он просто превратился в пятно.

И только один человек не делал ничего, чтобы скрыть свою ауру и при это я не мог её увидеть. Юнец, молодой княжич Данила, что стоял подле своего отца. И он же был единственным, чей путь я не мог распознать.

— Ты видишь это? — спросил я у Вряк-Посула.

— Что? — Вряк-Посул удивлённо посмотрел на меня.

— Все эти тропы, ауры… Почему у Данилы нет тропы интересно?

— Похоже ты, друг мой, увидел магию впервые. Мы живём в ней, поэтому я не могу точно понять, что именно тебя удивило.

Ответ я принял, но мне показалось, что Вряк-Посул что-то не договаривает, либо он не видел то, что вижу я.

Снова посмотрел на реликт. Он не излучал магии. Я не чувствовал ничего, в отличие от всех людей и предметов, что были в этом помещении. Каждый из них как будто имел историю, которой я мог коснуться. Но пространство вокруг этого камня было абсолютно прозрачным. Словно дыра в пустоте, за которой была пустота.

Сам камень был покрыт окалиной, местами яркой зелёной плесенью, красной ржавчиной, неровный, словно выкованный в великой спешке.

Глубокие царапины и трещины — следы грубой обработки. Или же чьих-то сильных когтей.

Светлые вкрапления металла — они блестели даже от слабого света лучин.

Местами проступали письмена на неизвестном мне языке.

На камне были впадины, настолько чёрные, что казалось они поглощали любой свет.

От самого реликта исходил лёгкий, зудящий звон и едва ощутимая вибрация воздуха.

Толпа внизу зашевелилась. Локальные вспышки безумия, охватившие некоторых магов, будто перекидывались на других. Беспокойство Олега усилилось. Он поднял руку вверх и загремело его заклинание. Ветра со всех уголков этого зала словно бросились к нему, и Олег направил их в сторону реликта. Буря им созданная усиливалась с каждым мгновением, она обвивала камень, ускорялась, хлестала его.

«Он сбивает её влияние, — подумал я. — создаёт воздушный кокон, за счет огромных скоростей воздуха, формируется заслон. Князь знает, что делает и видимо проделывал это не раз».

Лицо Олега было напряжено, княжна и сын встали позади, а дружинники присоединились к нему, добавляя своей магической силы. Теперь реликт как будто растворялся, превращаясь в пятно, которое я уже не мог рассмотреть. Толпа успокаивалась.

— Его надо увезти отсюда, — прокричал Олег Изяславу, — Достаточно показа. Слишком много людей!

На галерее тоже всё пришло в движение. Дружинник, который стоял рядом с тем ребенком, поднял копьё, замахнулся и с силой швырнул его вниз. Прямиком в Реликт. Долетев до созданного Олегом урагана, копье превратилось в пыль. Все посмотрели вверх, на галерею.

У дружинника были сумасшедшие глаза. Рядом была та живая тень, что скользила по стене сама собой. И я понял, что мне тогда не показалось.

Я снова заметил гусляра. Тот замер от ужаса — будто видел тоже, что и я! Безумную пугающую живую тень. Его глаза стали круглыми, как монеты. Лицо побелело. Он судорожно рванул к себе гусли, и сначала по всей Первопрестольной Палате Перуна прокатились несколько нервных, сбивчивых аккордов, но потом воздух наполнился бархатным перезвоном. Звук был нежным, слегка скрипучим и мягким, ветер подхватил мелодию и разнёс по всему залу. Гусляр начал что-то бормотать. Тень метнулась к нему стремительным, чёрным клинком. Музыка оборвалась также внезапно, как появилась. Гусли шлёпнулись на пол, у гусляра внезапно подкосились ноги, и он упал на пол замертво.

Дружинник на галерее прокричал заклинание. Свет во всём помещении начал мигать, и люди внизу ещё больше забеспокоились. Он повторил его ещё раз. Голос его усиливался и скрипел. Он то басил, то издавал незнакомые неприятные гортанные звуки. Он начал повторять заклинание в третий раз.

— Заткните его!

— Закройте ему рот!

— Убейте его сейчас же!

Раздавались крики внизу.

Несколько других дружинников на моём балконе бросились к нему, в попытке скрутить безумца, но только натолкнулись на непреодолимую стену. Тогда они попытались проткнуть магический заслон своими копьями. Наконечники начали светиться, но приблизиться к безумному дружиннику так и не смогли.

На тень никто не обращал внимания. Я не мог понять, что это за дух или существо и как мне на неё реагировать. И самое главное — видит ли она нас? Или рядом с Вряк-Посулом не стоит беспокоиться? Истукан продолжал наблюдать за происходящим без особого интереса.

Реакция внизу не заставила себя долго ждать. Трое стражей реликта начали оттаскивать повозку назад в сени.

Серьёзной опасности воин с копьём не представлял ни для кого около зиккурата, но срыв церемонии и попытка произнести заклинание в Первопрестольной палате — совсем другое дело. Как только дружинник начал колдовать, чёрные обсидиановые медведи, что находились около трона Великого Князя, встали на задние лапы. Два маленьких, казалось, безобидных огонька вылетели из пасти каждого.

Олег повернулся, посмотрев в мою в сторону и поднял своё копьё. Я увидел яркую вспышку. От копья отделился второй наконечник и огненный хвост словно комета полетел прямо в колдующего дружинника. Это отделившееся копьё попало в его тело, проткнуло, прошло насквозь и исчезло, оставив после себя на его груди обожжённую по краям зияющую дыру. Тело воина полетело с балкона вниз и с грохотом ударилось о каменный пол зала.

Но битва не была завершена.

К балкону подлетели два огня, вылетевшие с вершины зиккурата, оставив за собой искры, будто кто-то запустил пару слабеньких фейерверков. Они превратились в две гигантские огненные медвежьи пасти. Они искали источник магии. Это были охотники, преследующие свою добычу. Разрушители заклинаний.

Источником столь необычной магии дружинника оказалась та тень. Две огненные пасти напали на неё и разорвали, не оставив ни кусочка. По всей палате пронесся эхом визг неизвестно откуда взявшегося бесплотного существа.

Толпа внизу начала успокаиваться, потом ликовать, и наконец послышались возгласы одобрения, громогласные кличи, стук щитов. Кто-то подкидывал шляпы. Знать славила Великого Князя и его брата.

Двери за Реликтом закрылись.

В конце галереи, где находились мы с Вряк-Посулом, лишь послышались какие-то всхлипы, но они быстро стихли. Что всё это было, почему это произошло и для чего — кажется не понял никто. Через некоторое время люди в зале начали расходиться, а нам с Вряк-Посулом видимо предстоял серьёзный разговор.

Однако истукан ничего больше не сказал про моё вселение. Они стали неожиданно более задумчивыми и осторожными.

Вряк-Посула и Трын-Писца отозвали, а мне дали возможность погулять. Сказали … что моя ситуация не стандартная. Хотел бы я знать, в чём именно её нестандартность! И я решил немного освоиться.

Я спустился вниз. Люди расходились. Изяслав и Олег о чём-то переговаривались и тоже разошлись. Пройдя сквозь золотые двери, и далее сквозь стены крепости, я пошёл бродить по коридорам Кремля и наткнулся на покои Великого Князя. Разбираться в происходящем я решил с головы.

В комнате Изяслава был кто-то ещё. Этот человек стоял в полумраке. Князь говорил с ним.

— Век за веком искали мы его и обрели. Отныне, не страшны нам ни племена чужеземные, ни маги тёмные стран заморских. Жить нам в довольстве и в славе! Единая Русь — была заветною мечтой отца моего.

В ответ было молчание, кажется его собеседник просто кивнул.

— Завтра вы со Станимиром предстанете на совете и изречёте мысли ваши о дальнейшем употреблении реликта. Возлагаю на тебя великую надежду — да будет слово твоё взвешено и мудро, — сказал Изяслав и добавил: — Но вот, что чудно? Я слышал голос его ныне. Реликт говорил мне в Палате Первопрестольной, когда только внесли его. Встречи он жаждет. Как ты считаешь — не рано ли то? Насколь велика быть может сила его да …

Изяслав не стал продолжать фразу, замолчал. Второй голос ответил ему:

— Сознания реликт не имеет. Но магия его велика и непостижима, чужеземна и … может грозить гибелью. Есть у меня мысли об оном …

— Хочу пойти в сию крепость, что ты воздвиг для него. Наречём её … — Великий Князь задумался. — «Дворец». Я жажду ответов!

— Двор… дворик… дворец. Доброе имя княже! И звучит торжественно, но без излишества. Созвучно со словом «конец» — примета, может, не к худу. Для артефактуса столь дивного — сгодится, — подтвердил собеседник.

— Реликт спросил меня о вещах, кои никто и знать не мог. Ни с кем я и словом об этом не обмолвился. Посему хочу я скорей получить ответы на вопросы свои. А тебе, Кузьма, я дарую новый титул. Отныне ты будешь именоваться не иначе как Кузьма Архистроитель. Завтра мы всё утвердим как должно, и награду, что полагается за верную и долголетнюю службу, получишь — разумеется.

Кузьма поклонился.

— Вы пойдёте один во дворец Реликта?

— Пойду. Со мной Перун. Чего мне страшиться?

Кузьма вышел через заднюю дверь, а князь направился в мою сторону и вышел через парадные.

* * *

Реликт поместили в специально построенную для него крепость внутри Московского Кремля. Невероятно, но при одном взгляде на него любой странник однозначно заявил бы, что построили его не люди. Достаточно было посмотреть на это строение, чтобы сказать, что строили его не руками, что кирпичи клали не строители, а камни для них сотворили не каменотёсы.

Казалось, что дворец сам вознёсся вверх, вырос из недр самой земли-матушки, будто сами боги возвели его, чтобы подчеркнуть собственное величие. Он был великолепен и даже я, повидавший многое в своём мире, был поражён его необычностью. В нем словно была заложена магия зачарованного.

По всему периметру реликтового дворца стояли дружинники. Нужна ли была защита ему от кого-то из нас? Вероятно нет. Я думаю, они стояли тут для всеобщего успокоения. Князь, и я следом за ним, вошли в эту крепость.

При входе Изяслав поклонился, приложился ко лбу, снова поднял ладонь кверху.

Войдя, я почувствовал легкое дуновение. Оно окутало меня сразу же. До этого я только наблюдал ветер, но не чувствовал его. Да и не мог. Ведь я был бестелесен.

Врата крепости были колоссальны и словно сотканы из отполированных бивней слонов или костей каких-то иных животных. Эти огромные кости были завезены для строительства по проекту Кузьмы, только что получившего новый титул Архистроителя. Я подумал, что ворота были созданы из останков каких-то умирающих миров.

На воротах были изображены три закованных медведя. Сделаны они были из густой меди, блестящего золота и искрящегося серебра: один рычит прошлым, другой грызёт будущее, а третий спит, пока не настанет срок. Я уже понял, что медведи в этом мире свободно ходили и почитались, но тут они были как будто из других земель.

Внутри вместо окон были световые резы: в стенах вырезаны буквы глаголицы, что пылали изнутри огнём, словно сами боги выжгли их.

В пустом дворе было ещё одно здание. Не было ни деревьев, ни цветников. Лишь всюду была каменная гладь. Купол закрывал всё внутреннее пространство. И только в одном месте можно было увидеть звёздное небо. Только тут солнечный свет проникал внутрь. Сейчас же ночной звездный поток отражался в небольшом пруде в земле, вода в котором стояла не шелохнувшись. В отражении я увидел месяц. Мне показалось, что тот движется быстрее и совсем в другую сторону.

— Аз пришёл! — воскликнул Изяслав.

Молчание.

Около огромного куска камня стояли трое стражей. Один из их отошёл в сторону.

— Ты ведаешь зачем.

Камень молчал, ибо молчание было лучшим ответом.

— Мне нужно знамение. Скажи мне кто!

Воздух сгустился, вокруг камня закружился вихрями. Его молчаливая воля сделала воздух густым. Маленькие вихри стали превращаться в комки и застывали. В такие же комки, но в моей голове, стали переплетаться и мои мысли. Они давили, как будто ты слишком много думал. Будто ты думал целую вечность и устал.

Я почувствовал, что мне стало трудно дышать. Как это возможно? Князь же стоял не шелохнувшись. Я захотел как можно быстрее покинуть помещение, но продолжал ждать ответа.

В воздухе появились буквы на глаголице, выписанные молниями, огнём и дымом:

ⰄⰀⰐⰊⰋⰎⰟ

— Что!? — воскликнул удивлённый Изяслав.

Я стал задыхаться ещё сильнее и не выдержав рванул к стене, чтобы улететь подальше от этого чертовски странного места. Однако я ударился стену! Она была не преодолима и меня с невероятной скоростью отбросило назад: я пролетел сквозь тело князя, испытав самые неоднозначные ощущения. Но это были мелочи, потому что за секунду я осознал, что лечу прямо в сторону чернеющей в полумраке помещения каменной глыбы — Реликта.

А потом я потерял сознание.

* * *

Если я — чистое сознание, то как я существую? Как вижу? Как слышу и чувствую? Столько вопросов! И почему у меня будто болит голова?

Я понял, что совершенно не могу управлять своими воспоминаниями. Они копятся во мне, смешиваются и я не могу их соединить. Я чувствовал, что вчера упустил что-то важное, но не мог вспомнить, что именно. Голова будто стала тяжелее.

Кажется, я уже умирал не один раз и просто забыл об этом. Никогда не понимал, что чувствуют люди, когда говорят о своих страхах: «кто-то прошелся по моей могиле». А сейчас мне казалось, что я сам на ней потоптался несколько раз, но забыл об этом.

Ощущение, что прошли сутки.

Я находился на балконе в Первопрестольной палате Великого Князя, где произошёл тот краткий магический бой с тенью. Посмотрев в окна, и понял, что Солнце только вставало из-за горизонта. Вероятно, это было следующее утро. Я надеюсь, что был без сознания не больше суток.

Я увидел на полу гусли. Те самые, что выпали из рук гусляра. Их просто бросили тут? Форма у них была половины солнца, поверхность блестела перламутром, медью и переливалась. Круглое отверстие в середине было окантовано солярными знаками. Ощипанное дерево по краям выдавало их старость, а натянутые струны были как новенькие и словно манили сыграть на них. Я понял, что это был не просто музыкальный инструмент, это была магическая вещь. Неужели магия настолько тривиальна в этом мире, что можно вот так просто взять и бросить магический предмет? Для меня это было удивительно.

Зал внизу был пуст и мрачен — княжеский зиккурат одиноко стоял в центре, а обсидиановые медведи были без огней — казалось, что эти камни уснули.

Но всё изменилось, когда открылась одна из задних дверей зала и вошли Изяслав и Олег, а с ними дружинники и ещё какой-то человек. Я спустился вниз.

— Хочу успокоить тебя, княже, Реликт не имеет своей воли, но подчиняет волю прочих. В том и кроется лютейшая его сила, — сказал Олег, пока все они медленно приближались к зиккурату.

— Это здесь и стряслось? — спросил Изяслав и остановился.

— Воистину брат. Не ждал я этого. Одно объяснение вижу — людей было множество, разумов — новых, нетерпеливых. Стражи видать не смогли совладать. Добро, что вы крепость для него воздвигли. Это тоже дела рук Кузьмы?

— Так оно и есть. Ничего, со знаниями Кузьмы преодолеем и это. Да послужит Реликт Руси-матушке нашей. Но всё же не ведомо, что стряслось на балконе? — Изяслав взглянул вверх на галерею под сводами зала.

— Бронеслав, верный мой глава дружины, что скажешь? — Изяслав посмотрел в сторону дружинников.

Передо мной появился Бронеслав. Высокий муж в кольчуге, остроконечном шлеме и при двух длинных мечах на поясе. У него было самое обычное лицо. К таким я уже привык и не отличил бы от сотен других дружинников. Тут все носили бороду. У него она была аккуратной, глаза горели преданностью. На лбу была повязка, расписанная различными узорами, ромбами, знаками. Наверное, это были местные знаки отличия. Мужчина грузно вышел вперёд.

— Каковы потери наши? — спросил строго Изяслав, нахмурив густые брови.

— Два тела: гусляр с галереи, мертвый. Видно затоптали. И дружинник, что пытался атаковать реликт, Ваша светлость. Кажется, один юноша лишился рассудка. На этом всё, — ответил Бронеслав.

— И все трое на галерее? Что у вас там творится? — возмутился князь. — Усилить стражу по верхнему кругу!

— Будет исполнено мой князь.

— Разберись что с гусляром случилось. Коли задавили бы, то произошло бы это внизу. Там я видел смятение. Но на галерее… что там стряслось, вот вопрос.

— Так господа себя умеют держать при панике. Научены-с. Воины тем более. Не растопчут никого. Дисциплина и благородство, Ваше светлость, присуща всем нашим воинам.

— А сей гусляр из смердов ли?

— Придворный. Разузнаю всё и доложу, — Бронеслав отошёл назад.

— Почему же дружинник этот … как звали его? — продолжал опрос Изяслав.

— Боривой, сын Горислава Красного Волка, мой князь, — ответил быстро Бронеслав.

— Хороший воин Горислав, помню его. Поговори с ним, дабы поведал, что могло приключиться с сыном его. Почему он пытался атаковать реликт? Ещё и таким … глупым способом.

— Неведомо, мой князь. Всё разузнаем и доложу, ваша светлость.

— Воистину, способ сей странный. Метать копьё в камень? Ерунда это. Но затем рече он заклинание, — впервые заговорил худой человек, стоявший около князя. Я рассмотрел его бледное, аскетичное лицо.

Одежда была не совсем опрятной, что показалось мне странным для советника князя. Можно было даже сказать, что он перестал за собой следить. Всмотревшись в его потускневший магический фон, я подумал, что он болен.

Под ним стелилась узкая полупрозрачная тропа. И тут я подумал, что надо попробовать использовать эту мою странную возможность. Что я смогу узнать если ступлю на неё?

Я приблизился к советнику вплотную. Почувствовал запах его потеющего тела и вонь изо рта.

«Не мешало бы тут изобрести дезодорант и зубную щётку. Они совсем не замечают этого при общении, интересно», — подумал я.

Этот человек также обладал магией, и она добавила какой-то сладковатый медовый запах, который я почувствовал.

Через мгновение я уже ступил на тропу этого неприятного советника.

Передо мной появились какие-то странные изображения, образы. Они словно кинофильм мелькали на фоне зиккурата в полутьме этого зала. Я не оказался внутри происходящего, я оставался в том же месте буквально секунду, но наблюдал за происходящим в его образах, воспоминаниях.

Я увидел иное полумрачное помещение с горнилом. Огонь шипел и плевался искрами. Стены тут были из крупного булыжника с низкими сводами. Повсюду расставлены столы, какие-то механизмы. Я почувствовал болотный сырой запах.

На стенах горели лучины, в углу что-то крутилось. Это был станок похожий на те, что используют для лепки горшечники. Огромный кусок глины вращался на стержне. За этим станком я увидел худого высокого человека. Это был он.

Слепив что-то круглое, он отнёс это на стол и начал обмазывать какой-то жидкостью. На поверхности стали проступать буквы глаголицы. С другого стола он взял котелок с бурлящей жидкостью и залил содержимое внутрь. Поверхность глиняного горшка начала шевелиться, заплясали мелкие трещины, из них медленно сочилась какая-то жижа. Потом туда же он поместил охапку соломы и начал тихо читать заклинание.

Взял пергамент, написал на нём и дрожащей рукой вложил в горлышко. Закрыл крышкой и взял из печи пылающую дубину. Начал ходить вокруг этого странного предмета и обжигать со всех сторон. Внизу горшка я заметил движение. Что-то вырывалось изнутри наружу. Тёмно-коричневая шершавая поверхность начала вытягиваться с двух сторон. Сверху он проделал два отверстия и вставил туда другие глиняные предметы со стола. Передо мной сидело странное существо с двумя кривыми ногами и руками-палками.

Внезапно оно соскочило со стола и побежало в мою сторону. За несколько мгновений оно начало обретать человекоподобные черты, но оставалось без головы. Ноги были разной длины, и оно нелепо ковыляло. Мужчина отошёл в сторону и оживший глиняный горшок взорвался, разбросав все свои внутренности и осколки по комнате. В центре комнаты лежали два красных огненных глаза, которые продолжали сверкать и нервно дёргаться.

— Лихо, лихо! Вот же оказия, — сквозь зубы проворчал чародей, схватил другой небольшой глиняный горшок, швырнул его о стену, а потом посмотрел в тёмный угол и зарычал. — Коли не станешь мне помогать, участь та же тебя ждёт!

Я вышел из видения и снова очутился в Первопрестольной Палате. Изяслав и Бронеслав продолжали обсуждать случившееся вчера.

— Большая часть ратников владеет хоть началами магии, — замялся Бронеслав. — Будь они не из смердов, конечно. Но так… так… советник, оный на балконе говорил нечто диковинное. Нечто на чужеродном языке ...

— Так и молви, что магия это тёмная, запретная, — резко прервал его Олег. — Заморская магия, будь то греческая али латинская — хоть и иная, но зиждется она на тех же началах, что и наша.

— Позвольте, позвольте-ка и мне вставить словцо, — это снова был тот неприятный мужик. — Магия рунная, — он плюнул через плечо, говоря о ней с презрением, — вовсе не то же. Франки эти, немцы поганые, исчадия морока, они любую магию практикуют и одобряют. Наша магия, глаголическая, будьте славны все наши боги, даровавшие её нам, чиста она, истинна! А магия рунная- она от лешего.

— Не буду с тобой я препираться, муж ты учёный також есть, я ж молвлю только то, что видел сам и знаю, ибо много ездил и многое видел — греки и латиняне магию тёмную не одобряют. А много ли видел ты, али не вылазишь из своих келий учёных?

— Полно вам спорить, надо разобраться. Помоги Бронеславу понять, что приключилось на балконе и яви мне по утру донесение, — сказал Великий Князь.

Пока внизу спорили, я заметил, что на балконе появился Вряк-Посул. Кажется, он тоже наблюдал за происходящим и мной. Поманил меня к себе, и я полетел наверх.

* * *

— Ну как твой день прошёл? — поинтересовались Вряк-Посул и Трын-Писец.

— Интересно, чудно. А ты не знаешь, как я тут очутился, потому что со вчера последнее что я помню — это крепость Реликта.

— Знаю, но сказать не могу, — Вряк-Посул улыбнулся.

— Хм, жаль. А я вчера ещё увидел такую надпись, ты не знаешь, что она может означать?

Я смог воспроизвести в воздухе надпись, которую видел в реликтовом дворце:

ⰄⰀⰐⰊⰋⰎⰟ

Понял, что оказывается тоже обладаю магией. Видимо самой базовой, слабенькой, но это меня порадовало.

— А где ты это увидел?

«Хм, странно, получается они не видели, того, что произошло во дворце Реликта?» — подумал я и решил соврать. Теперь я был уверен, что Вряк-Посул не знал всего. Он не был всезнающим богом, каким-то значимым помощником, которого допустили бы ко всей или хотя бы важной информации. Но тогда кто же он чёрт возьми такой?

— Увидел в заметках у Великого князя. А что, это что-то важное? — сказал я настолько беззаботно как мог, пытаясь не выдать своего волнения. Мне казалось, что ответ реликта очень сильно удивил Изяслава и это было важным.

— Нет, это имя сына Олега — «Данила», — сказал Вряк-Посул, не придав разговору никакого значения.

Я был озадачен. Что такое задумали Великий Князь и Реликт в отношении Данилы?

— Только буковки ты, кажется, неправильно воспроизвёл, ну да ладно, для начала неплохо, научишься ещё! — добавил Вряк-Посул.

— В общем мы посовещались, и решили, что в Навь мы тебя отправить не можем. Нам надо будет тебя вселить в новое тело, — сказал Трын-Писец.

— Мы пытались поговорить с Долей и Недолей, что может тебя кто-то родить должен, но они лишь сказали, что ты слишком стар, — добавил Вряк-Посул.

«Я? Стар? Они тут совсем с ума посходили что-ли?» — подумал я. Но в целом согласился, что вселять меня в младенца и проходить все этапы: от кала в подгузниках, до пусти меня мама на волю — я точно не готов. Мне нужно какое-нибудь хорошее тело. Желательно посвежее.

— Так что пора выбирать тебе тело. Протокол того требует, а я, как известно, секретарь бумажный: что напишешь, то и забудешь!

— Что прямо сейчас?

— А что? Тебя ждёт удивительное путешествие — вселение в новое тело! — торжественно сказал Вряк-Посул. — В общем процедура достаточно тривиальна, хотя мне не слишком пока ещё знакома. Но она потребует заполнения большого количества бумажек. В этом я большой специалист! Мы всё тщательно запишем, потом упакуем тебя в новую телесную оболочку — не волнуйся, это не больно, но без гарантий.

Он снова хитро улыбнулся.

— Потом объясним, кто ты, зачем ты, и почему на лбу у тебя невидимая надпись: «Проснулся не вовремя» сменилась на «404: герой не найден. Загрузился в случайное тело». Или придумай свою фразу в комментариях…

Мне было не смешно.

«В игры странные вздумал со мной играть?» — моё недоверие к этой деревяшке, пришедшей будто из древних славянских мифов, но говорящей на таком хорошем современном мне языке, только росло.

— Не пойду я никуда, покуда не скажете мне любезные в кого вы меня вселите.

— А опять захотел в самое начало? Мало понюхал дерьма? — я почувствовал, что Вряк-Посул начал возмущаться.

— Не кипятитесь вы так, дайте хоть поглядеть немного на шик да богатства, — я решил соскочить с темы моего вселения и продолжил его убалтывать, поглядывая по сторонам.

Я думал над планом побега.

— А тело какое будет?

— Как повезёт! Может попасться боярин, а может и козел отпущения в прямом смысле. Будешь много возмущаться, так вот вселим тебя в тело девицы беременной какой-нибудь. Сюрприз, как говорится, да ещё и с комплектом в придачу!

«Уроды!» — подумал я.

— Так в кого вселите меня?

Истукан запрыгал в мою сторону, подумал ненадолго, а потом мысленно указал вниз.

— Вон три симпатичных образца русов из местного племени, — сказал Вряк-Посул презрительно. — Великого Князя и брата его мы тебе, конечно же, отдать не можем, но вон советник его вполне подошёл бы.

Я онемел и будто проглотил язык.

— В него?

— В него! — подтвердил мою догадку Вряк-Посул.

— Это ещё надо утвердить, — повернулся ко мне Трын-Писец.

— То есть вы не уверены? От балды что-ли выбрали? — моему возмущению не было предела. Решалась моя судьба, а они отнеслись к этому как к какой-то очередной канцелярской задаче.

— Нет, так дело не пойдёт. Не хочу я в него. У меня такое ощущение, что он скоро сдохнет!

— Это советник при Великом Князе вообще-то. Большая честь. Не сдохнет он, можешь нам верить. Уж мы-то знаем.

Я чувствовал враньё.

— А что говорит протокол, если чистое сознание не хочет в предлагаемое?

— Ну а чего же ты хочешь? Назад дороги нет, болтаться вот так среди смертных никому не разрешено. Хочешь навсегда остаться в самом начале и вечно нюхать господского дерьма? Но знаешь, что ещё хуже? Можно подселить тебя в какого-нибудь истукана.

— Вроде вас?

Он сделал вид, что не услышал этого.

— Начнёшь слышать их мысли. А они, поверь, не такие уж интересные: «Стою... стою... всё стою...».

«Уходит от ответа, старперун, хренов. Значит точно есть что-то! Стоит тут, блин, как деревянный идол, думает, он полу-бог, перунов прихвостень хренов. Божок ты, а может и то хуже. Но я найду на тебя управу», — я был вне себя от злости.

В этом новом мире, я никак не хотел начинать свой путь с этого старпёра, что куёт и оживляет странные глиняные фигуры в своём подвале.

— Слушайте, давайте договоримся. Может я буду вам пока ещё полезен в таком виде?

Вряк-Посул и Трын-Писец молчали. Они снова замерли.

Я стал двигаться назад и мой взгляд снова упал на гусли. Они странно мерцали.

— А почему они такие странные? — спросил я и указал на гусли.

«Чёрт-чёрт, что же мне делать!» — рестерянно размышлял я про себя.

Вряк-Посул подскакал ко мне. Я дёрнулся назад.

— Ну чего ты дёргаешься? А что в них необычного? — спросили они и добавил: — Возьми, сыграй. Пусть это будет твоё последнее желание! — усмехнулся Трын-Писец.

«Да, ёпрст, они надо мной издеваются!» — промелькнуло у меня в голове и добавил:

— Но как я могу, они же … настоящие.

— Нет. Ну в смысле да. Настоящие, конечно. Ты можешь взять их в руки. Это особые двумирные гусли. Интересно, как они тут оказались?

— Невероятно! — удивлённо произнёс я. — Как это возможно?

Я помнил как гусляр держал их, играл, как зал наполнялся их музыкой. Или никто не слышал эту музыку? Как эта вещь может существовать в обоих мирах одновременно?

— Гусли — удивительное изобретение русов я тебе скажу. — сказал Трын-Писец. — Только играй аккуратно: как первая струна урвётся, у тебя век укоротится, как вторая струна урвётся, ещё укоротится. А как последняя струна урвётся, так век твой и прекратится.Славянское поверье о гуслях Так поёт народная молва!

Но я его не слушал, с удивлением брал гусли в руки.

— Значит, вы не видели ту тень? — спросил я и начал перебирать струны.

— Какую тень? — удивлённо спросил Вряк-Посул.

Я сделал вывод: «Они и вправду не видят то, что вижу я. Значит... Они не видели как выскочила ты тень мелкого, как обсидиановые медведи разорвали её. Интересненькая, однако, получается ситуация. Но как я могу это использовать? Ни рук, ни ног, ни головы. Я даже не знаю, как быстро они могут бегать».

Я попытался посмотреть на свои руки, устремив взгляд вниз. Не было ничего. Я был абсолютно прозрачной пустотой. Которая прямо сейчас ещё и пыталась сыграть на гуслях!

«Дичь какая-то!»

Я начал подбирать мелодию. Каждая струна гуслей хранила в себе целый мир: глухие нижние — издавали тяжёлый гул, как поступь земли. А верхние были звонкими. Вместе они гудели как сонм птичьих голосов.

Я вспоминал ту мелодию, что играл гусляр. В своём мире я играл на гитаре, а этот инструмент хоть и другой, но я чувствовал, что смогу справиться.

Гусли заиграли тягучей песней в моих руках. Медленно, необычно, звонко.

А потом я увидел, что на стене, позади Вряк-Посула, снова появилась тень. Та самая тень, что отделилась от маленького воина, двигалась по стенам, пленила дружинника, заставив его действовать против реликта Та самая тень, которую разорвали обсидиановые медведи. Я ещё помнил тот страшный звук, которую она издала в момент своей кончины. Кончины ли?

Она направилась в нашу сторону, скользила медленно, тяжело. Вряк-Посул и Трын-Писец ничего не делали. Будто застыли. Я не знал, что мне предпринять, и могу ли я как-то использовать эту вохможность?

— Данила! — молвил я, ступая в покои княжны-дочери Великого Князя. — Старший сын князя Олега прибыл. Владетель жезла мужского, зело славного. Ходит молва о нём по Москве всей, а, может, и за морями гремит!

Явился я в дверях уборной княжны Добронеты, слегка покачиваясь да без порт.

— Один он таков да несравнимый, — сказал я, приближаясь, прислушиваясь как за пологом уже раздавались стоны девичьи.

— Путь держал я дальний, да с важным поручением от князя прибыл. Велено мне княжну удовлетворить, семени не жалеть, — улыбался я хитро, словно медведь ненасытный.

Сорвал с себя рубаху, дабы она сама всё узрела.

— Милый друг, подойдите, хочется мне рассмотреть ваш жезл срамной поближе, — простонала княжна, изгибаясь и растягиваясь на ложе высоком да на покрывалах из шёлку заморского.

Из-за полога виднелись ножки белые, как снег мартовский. Шевелила, манила пальчиками слегка. А сама она была томна да красна, как заря предвесенняя.

Представил я как её тело извивается на подушках, как скучала она, как томилась без ласки мужской молодецкой. Не утерпел да вскочил на ложе. Полог качнулся, тело её нежное белое дрогнуло, и она одарила мои губы страстным поцелуем. Так умеют целоваться только рождённые в злате. И приступил я к задуманному.

Когда мы закончили, собрался да вышел из её покоев. Миновав стражу, скрылся в полумраке коридора. Они и бровью не повели — будто не видали.

* * *

Выскользнул я во двор. Княжие дружинники толпились, ходили. У крыльца парадного стояла колымага, тройкою медведей запряжённая.

— Кто пожаловал? — спросил я привратника.

— Посол цареградский вчерась прибыл с сыном своим, а ныне — пожитки довозят.

— А чего столько добра с собой привезли, что и воза одного не вместило? Эх, эти римляне, с пожитками своими возятся как куры с яйцами.

Привратник в пояс поклонился, я ж пошёл своею дорогою, нахлобучив треух соболиный.

Ступил я на топталище, где держали медведей, — просторное царство косолапых. Хотел с Бурушкой косматеньким, как звал я ласково медведя своего, прокатиться к месту важному — Чреву Старого Кремля. Сходились там отроки боярские да сыны знатные, мерились силою и удалью в поединках меж собою.

— Доброго дня, господине! — поприветствовал меня медвежатник Василий, управитель сего топталища. — Бурушка ваш там, сыт да пригож.

Пахло тут медвежьим духом, мёдом да соломой. Лежали звери на подстилках, почивали мирно. Каждому медведю княжескому был приставлен слуга — тот и накормит, и причешет, и выведет на утеху, покуда господа их резвятся в городе.

Почуял Бурушка мой дух, едва я в сени ступил, да глаз один прищурил. Когда же подошел, лениво повалился на бок, с логова не поднялся.

— Здрав будь, дружок косматый! Балуют тебя ли? — сказал я, взглянув на горшок доверху наполненный речной рыбою. К ней он даже не притронулся.

— Эх ты, лакомец! Как ты эту рыбу ешь? Я ж её терпеть не могу — костлявая, в зубах застрянет, а то и горло раздерёт. Мне-то нельзя!

Взял я щётку да стал чесать его шерсть густую, приговаривая:

— Может, и тебе, косолапцу, принесть сладости от Добронеты? Дева она добрая, ласковая, да и тебе б по нраву пришлась. Ох, друг мой, и красавица же она! А я уж скучаю по ней, не поверишь! Ведь виделись-то с утра. Ничего, и тебе найдём медведицу пригожую, — молвил я мечтательно, а Бурушка тихо заурчал.

Я улёгся на его широкий живот, с шерстью грубою, тёплою.

— Чем они тебя намыли? Пахнешь лучше меня, — засмеялся я, потрепал по голове. Медведь лизнул моё лицо.

— Ну, пойдём, по граду гулять. Хочется косточки размять да чужие пощекотать? Согласен?

Прошептал я ему на ухо волшебные слова — медведь доброй речью да ласкою берётся, по-другому никак. Зверь-то с характером, хоть и приручен. Поднялся Бурушка, потянулся, мотнул головой. Я же накинул на него седалище, закрепил ремни.

— Мы ж с тобою, братец, одною кровью, что вода и река, что месяц и луна! Ну, потопали! — похлопал я его, уселся, и мы поехали прочь из топталища.

Испокон веку, ещё со времён Мосоха, приручали мы медведей и ныне без них Русь немыслима.О приручении медведей завтра выйдет блог-пост А кони же у нас не прижились: мало их было в землях северных. Конь слаб да худосочен, воину в тяжких доспехах не годен. А медведь силён, не только всадника носит, да груз тяжкий волочит. Косолапый в бою не растеряется: вражину лапой хватит, клыками вцепится. Кони же глупы да пугливы. Нет, конь нам не помощник!

Так и повелось у нас: «Медведь — друг, шут да защитник дома».

Выехали мы на улицу. По мостовой навстречу шёл медведь бурый с возом яблок, рядом хозяйка в яркой понёве. Впереди ещё медведи в лентах — катали детвору за грош. У ворот же стоял большой чёрный косолапый в серебряной сбруе. Воеводу, видно, дожидался. Дальше у кузни — ещё три медведя, мехи крутили, да так, что пламя небо лизало.

Москва-град гудел. Торг ревел. Люди гомонили. А ветер, гость редкий, пролетал меж крыш, унося с собою запахи духа медвежьего, навоза и топки. Крики зазывал, стук топоров, лязг железа — стоял гул такой, что в ушах звенело.

Сквозь эту какофонию пробивался иногда глухой медвежий рык — то ли человек глупый не поделил что с бурым мишкой, то ли шла у косолапых выучка.

Мы ж, не спеша шли дальше. Народ шумел да теснился — всё было по-прежнему. Только вот будто бы кто-то посмотрел в нашу сторону. Не прямо — сбоку, из переулков, из-под навесов лавок. Раз обернулся — никого. Только мальчишка волочил мешок зерна, да бродячая кошка шмыгнула в подвал. Показалось.

Шли мы дальше. Народ сторонился да глядел почтительно: кто шапкой махнёт, кто поясной поклон даст. Так миновали мы торговую площадь и свернули на улицу узкую.

Воротились с отцом и его дружиною верной вчера с похода дальнего. Остановились в «Тиходворье», как положено. В гостевых хоромах при Великокняжеском тереме для заезжих бояр и князей. Привезли мы с собой Реликт — сокровище редкое да зело важное для Великого Князя Изяслава. Цену ему князь не только солью назначил, но и суждено Реликту стать символом новым да значимым на Руси.

Крепость для Реликта уже воздвигнута была и вчера его туда возвели с великим почётом. После всех церемоний мы с отцом думали воротиться в нашу родовую московскую усадьбу, а вскоре и в Ярославль, дом-родной, по которому я уж тосковал зело. Пока же — отдых и услада: где девы пригожие, где медвежья охота, где песни да мёд хмельной.

Не спеша шли мы по улице. Дома жались друг к другу, дорога меж ними вилась змеёй. Старые дома рушались да засыпались, а поверх вырастали новые. Город высился, и каждый дом стоял крепостью малой, из брёвен да камней сложенный.

Тут царствовал дух города древнего — тяжёлый, прелый, но родной — московский. В запахах его — и сырость, и известь, и сладь горячего хлеба. А ветер — всё тот же редкий гость — скользил меж крыш, гулял по черепице да шуршал пером голубиным.

Впереди увидел небольшую школу магическую в избе на два яруса: на балконе юные слушали урок. Внутри избы им колдовать было не велено — дабы огнём да ветром разрушений не сотворили. Напротив, на мостовой, расселись холопы, наблюдали да отдыхали. Им колдовать строго возбранялось, только что наблюдать и могли. Шептались они меж собою, гадая, у кого из юнцов удастся заклинание. Остановились и мы посмотреть.

Почувствовал внезапный ветерок. Принёс он аромат яблок да прохладу холмов — чуждый и неведомый здесь запах. Я понял: без волшебства не обошлось. Юнцы шалят на балконе. Добавят, бывало, молодые шутники, перца, и стоишь потом, чихаешь, как дурак.

Издал я магический неслышимый людскому уху звук, выдохнул и произнёс всего одно магическое слово:

— Вѣтр-’-щитъ !

По жилам моим разлилась прохлада внутренней питательной живы, наполнила она горло звуком. Почувствовал, как кровь к лицу пришла, как приятное тепло струилось, струилось да текло с языка.

И взмыла стена невидимая, сгущённая из воздуха, окружила меня и Бурушку моего косматого. Слово моё сплело оберег несокрушимый. Каждая буква была подобна тихому удару молота о наковальню, что высекал из воздуха щит ветра. Щит рябил да переливался. На мгновение передо мной вспыхнуло и слово на древнем магическом языке, глаголице нашей, что дарована была самими богами дабы правили мы мудро да жили в благодати. Вот оно, слово это чудесное: и простое, и древнее, и могущественное:

☩ⰂⰡⰕⰓ’ⰛⰉⰕⰟ

Слово сие быстро рассеялось, а ветерок юного мага столкнувшись с ним лишь обратился тонкими бабочками — яркими, будто живыми. Взмыли они ввысь, закружили и разлетелись по улице на радость ученикам. Дети и холопы смотрели, изумлённые чудом, и тянули ручки, дабы дотронуться. Оберег же растаял, а на душе стало веселее.

Юноша, что вызвал ветер, смутился. Но я ему улыбнулся, и он улыбнулся мне в ответ. Кто-то из холопов прошептал на ухо другому:

— Смотри! Он живу ведёт так чисто, что она сама рождает красоту!

Услышал я это, но лишь усмехнулся. Посторонились холопы, я же ступил далее. Не всяк умел из воздуха создавать цвета. У иных колдовство черно-белым творится, ведь дабы цвет сложить надобны были познания особые.

Бабочки тоже исчезли, растворились в воздухе, оставив свои краски лишь в памяти детей да холопов.

Тут уж и на меня нахлынули воспоминания. Вспомнился мне вкус и запах яблок родных из дома нашего в Ярославле. Вспомнил матушкины знаменитые Сады. То была её гордость, её творение — особенные яблони, дающие не только плоды круглый год, но и хранящие воспоминания. Как они там сейчас? Хорошо ли за ними следят слуги наши? Разрослись поди пуще прежнего, разбежались по крышам усадьбы нашей. А ведь зима близко, и будут цвести они красками новыми. Будут ещё сильнее обнимать купола наши да башни силные. Корнями оплетать колонны, стелиться по стенам, устремляясь к Земле-Матушке. Ах, чудные-чудные наши Сады.

Позади остались и школа магическая, и детвора уличная и медведь чужой, всё выглядывающий да выглядывающий с любопытством из щели окна. Так шёл я от дома к дому, с улицы на улицу ступал, двигаясь неспешно к цели своей.

Опять лёгкий ветерок дыхнул позади — не тот, что молодь наколдовала, а иной, крадущийся. Будто кто-то невидимый пробежал по каменной мостовой за моею спиною. Почувствовал я взгляд чуждый, леденящий, да окинув взором площадь, никого подозрительного и не приметил.

Улица-змея вела к священной площади. Сходились к ней пять улиц, и в центре возвышалась статуя Патриарха Мосоха, основателя древней Москвы. Седой, с обнажённым мечом, что вонзался в землю, да свитком в деснице. Высечен был он из магического камня: лицо его менялось, и каждый мог узреть черты предков своих.

Был он и запретом, и обетом, и тайной. Ныне уж нет таких мастеров, что могут сложить подобный памятник. Истинный его лик забыт — и не должен быть восстановлен. Таков был закон: да не возгордится ни один род и не дерзнёт назваться сыном Мосоха. Потомками были все.

Возле подножия сидел старик, седобородый, немощный, премудрый. Спрыгнул я с медведя, поклонился Мосоху, приложил руку ко лбу да поднял ладонь вверх. Подошёл к старцу.

— Бо, говорят, увидишь ты затылок его — собирайся в гости к Велесу! К смерти скорой знаменье, — сказал старик, опёршись на палку.

Водил он пальцами по воздуху, и крохотные золотые буквицы глаголицы всплывали и исчезали.

— Говорил ли он с тобой? — спросил я. — Или повелел что?

— Слушал он, — ответил старец сиплым, глухим голосом.

«Потому и заклинания его так слабы — голос дряхлый, да не звучен», — подумал я.

— Или, может, токмо вид делал, — добавил я. — Сказывают, прожил он восемь сотен лет, да и ушёл в Навь. Пресытился сей жизнью. А вам, старче, сколько хватило? — вопрошал я не без любопытства.

— А мне и шестидесяти вдоволь. Знали предки наши, как жить в радость. А мы… — умолк он.

Причмокнул старыми, сухими губами, облизал их и вновь прохрипел:

— Магия исчезает.

Попробовал нарисовать следующее заклинание, да дрогнула рука и вместо золотых букв глаголицы проскользнули лишь чёрные завитки да чёрточки и обратились пеплом. Пепел осыпался на мостовую и исчез.

— Слабеет… Уходит… — выдохнул. — Почему? — старик вопросительно посмотрел на меня янтарными глазами, что не по себе мне даже стало. — Никто не знает…

Он посмотрел отстранённо в глубь улицы-змеи.

— Ты приходишь сюда, дабы узнать, коли настанет твой час в Навь отойти? Я уже кажется, видел тебя тут прежде, — сказал я.

— Многие приходят. Да он молчит. Взором пронзает. Затылком не оборачивается. И всё ж смерть явится — когда и не чаял. Нет в старости мудрости, богатырь юный, есть только печа-а-аль, — протяжно сказал он.

— Быть может, всё то — лишь сказ людской. Магия же — вот сила и явь. Твои заклинания истинны, мои — истинны, камень — истинны. Каждый видит, что положено ему. Слышит, что для его ушей предназначено. Не верую я, что дух Мосоха в этом камне. Оставил он нас. Також многие волхвы говорят ныне. Будь я патриархом я бы крепость воздвиг себе в Нави, да почивал там как великий, — пожал я плечами.

Мысли о смерти мне не по нутру были. Не думал я о ней. Знал, что ещё многое предстоит мне и решил ехать далее. Сел на Бурушку, да двинулись.

Но, отъехав, обернулся я всё ж. Старик всё сидел под сенью Мосоха и чертил в воздухе письмена. Магия и вправду слабела. Да только видно было, что не доводит ни одно заклинание до конца, ибо он просто был немощен и стар.

Подумал я тогда, что не хочу дожить до тех дней, когда сила увянет, крепость духа да кулака ослабеет. Пуще же всего страшился я стать обузою, немощным старцем, что на попечении сыновей своих доживает век. Лучше пасть в бою, юность сохранив, с блеском в очах да с песнью звонкой на устах. Я тихо запел свою любимую былинку.

Мы почти пришли. Завёл я Бурушку в медвежатник при корчме, отсыпал хозяину соли, а сам пошёл к тайному входу. Свернул с улицы и ступил в переулок мрачный.

=====

Подрообнее о системе заклинаний можно прочитать в моём блоге: https://ficbook.net/authors/0199789a-3179-707a-b5e0-ac77aed7a059/blog/412107

Жива (от праслав. živ-) — это внутренняя магическая энергия мага-носителя, как "манна" в других магических системах. С этим понятием также связаны "жилы" (от праслав. žila — «жила, сосуд, струна»), по которым она течёт в теле мага. Таким образом, жива — самая энергия, а жилы — их сосуд.

Соль — Местная валюта, выпускаемая Славянским банком. Имеет разные виды. Используется наравне с серебром и гривнами.

Длился наш поход с отцом в поисках Реликта много месяцев. Но не забыл я путь-дорожку к месту утех наших боевых — к знаменитому Чреву Старогодавнего Кремля. Сокрыто оно было от глаз людских, ибо отцы наши не одобряли встреч этих. Надобно им надзирать да учить нас, богатырей молодых да ретивых. Однако манило само таинство то да дух места единоборческий. Охота драться нам да познавать ратное дело без дозорных. К лешему их! Да и не спрашивали никого возраст во Чреве — умеешь? Дерись!

Поход же наш был долог: горы крутые да обвалы каменны, реки бурливые да студёные. Волокли мы суда наши казённые да возводили становища шатровые — тяжко было дело порой, но я, княжич, руку приложил, не стыдясь. Ибо рук лишних не бывает в деле державном, а я, греха таить не стану, труду тяжкому не чужд и не прятался, аки крыса, в шатрах тёплых да уютных на перинах лоснившихся.

Ныне же взыграло во мне желание размять члены свои да уложить пару давних соперников иных родов — потеха душевная и телесная.

Вход в подземные катакомбы был затаён за лавкой купца Ротогрея по прозвищу Пушная Голова. Называли его так за торговлю пушным товаром. Муж он был не родовит, не боярин какой. Но дело его держалось уже более пяти сотен лет, от прадедов к внукам передаваемое.

Однако ж, к великому удивлению моему, лавка была заперта. Быть того не может! Я не поверил очам своим. Торговля его пушистая стояла крепче власти московской, а репутация была достойна девы не тронутой — а уж девственниц повидал я не мало.

Но перед моими глазами были только грубые, грязные, шершавые доски, коими забили двери и окна.

Я постучал по деревяшке — звук гулкий дошёл до меня, как из гроба пустого. Я начал оглядываться по сторонам — в поисках знака какого, что должен указать мне новый путь.

— Долго ли меня в Москве не было, а вход во Чрево, гляди-ка, перенесли в иное место. А мне и словечка никто не молвил! С другой стороны, — говорил я себе, — коли сам никого не спросил, что ж роптать, дубина?

И тут, в полумраке, под сводом дома старого, увидал я человека будто из погреба вышедшего. Не задумал ли он чего? Рука моя сама легла на меч, но клинок я пока не обнажал.

— Покажись, кто будешь? — спросил я громко.

Человек не вышел, но из тьмы донёсся голос:

— В чреве червя чертили, четвертовали да не вычертили, — промолвил густой и будто влажный голос.

— Чти и чтят тебя четверо, — ответил я скороговоркой сразу же. Это была явка тайная для входа во Чрево.

В ответ я услышал:

— В Чрево чёрное, чертоге чертогов человека чтят по чести его.

Вот и скороговорке конец — входи добрый молодец! Я расслабился и убрал руку с рукояти.

— Где же могу я, добрый человек, найти вход иной во Чрево, — спросил я.

— Закрыли этот вход, — ответил незнакомец безразлично.

— Вижу и сам, — говорю, — а как мне туда нынче попасть?

— Ступай к арке большой, — сказал голос. — Ищи дверь на рынке, где знак бычья голова голубая да кулак железный.

Задумался я. В разуме своём начертал ходы подземные. Не раз мы там с молодцами бродили, дев водили, и планы те были мне знакомы. Я хотел понять, где искать другой вход. Про ходы иные во Чрево я знал, но не пользовался ими ни разу.

Смутил меня, однако незнакомец. Явку знал, но что-то в нём было не по-человечески странно. Глянул я вновь — ан нет его. Будто растаял во мраке.

— Ежели ныне гостей так встречают, а привратники тенью прикрываются, худо что-то с Москвой сталось покамест меня не было, — сказал я и двинулся прочь из переулка к торгу и арке большой, что помянул незнакомец.

* * *

Оседлал я Бурушку, и мы пошли на рынок. Там нашёл я дверь искомую со знаками, что назвал мне незнакомец.

Оставил медведя в местном топталище тесном, отсыпал соли хозяину, а сам пошёл с купцом потолковать.

Купец, увидав меня, улыбнулся. Повторили мы скороговорки наши, как заведено, и пропустил он меня к двери заветной, что вела в подземелье. Вход был скрыт за такой же шторой, которая обычно висела у Ротогрея, — и сердце даже отлегло, стало быть, всё по-старому, а надумал я себе лишнего с три короба да медвежий воз.

Перед тем, как уйти в подземелье, я спросил у купца:

— Выходит, сей ход ведёт к пятой силовой башне?

— Також, уважаемый княжиче, — ответствовал он с поклоном.

«Хм, — думаю я, — не называл я ему имени моего. Но что ж, иных сюда и не пускают, кроме княжичей да отроков знатных. Значит, путь этот лежит под самой крепостью реликта, что Кузьма Архистроитель отстроил».

Взяв факел у купца, спустился по лестнице крутой, пока не дошёл до дверцы малой. Отворил её — и шагнул в подземелье.

Вслед за тем ещё одну дверь распахнул — и вдруг факел мой затрепетал, будто кто-то подул на него из тьмы и замер потом враз. Окутал меня воздух гнилой, как во чреве мёртвого зверя.

Передо мной открылся чертог просторный, более похожий на склеп древний. Пол покрыт пылью отменно.

Колонны, подпирающие своды, также были покрыты чёрной пылью у оснований. Выглядели эти колонны престранно: камень, закованный в железо да кости. Провёл я пальцем по их подножью — пепел то был, не пыль.

И шёл я далее. Тишина стояла, яко в мороке.

«Давно здесь ничья нога не ступала, — подумал я, не увидев ни одного следа. — Может не туда свернул?».

Иду дальше.

Магию, что разлита вокруг в нашем мире, можно видеть, если обладать даром особым — будто свет ломится и играет невидимою рукою. Но я тем даром не владел. Да и проку в этом не было бы в такой тьме, будто и глаз нет.

Но был у меня к другому талант. Слух мой был остёр. И бывало, будто слышу, как сила магическая незримая колышет воздух вокруг як дыхание мира само. А тут — безмолвие полное. Глухая, мёртвая тишина. И шаги мои тонули как в болоте.

«Не видно конца сему чертогу», — подумал я и пошёл дальше.

Увидел на стене знак Чрева и возрадовался. Идти стало чуть бодрее — это воистину путь к месту поединков наших, не обманули ни купец, ни странник меня. Но не покидало меня ощущение опасности да странности происходящего.

Понял я, что смущает нутро моё — не бывает тишины столь глубокой в местах, где властвует наша магия. Чувствовал я приближение неведомого.

И вдруг — вжух! вжух! — воздух предо мною вздрогнул, будто сама тьма шевельнулась. Увидел я, нечто тёмное мчится на меня.

Наклонился. Резко обернулся. Тварь то была крылатая, летучая мышь огромная як козлёнок. Мгновение — и скрылась в высях под сводом.

Поднял факел повыше и увидел: под потолком свисают веретёна-великаны как у баб ткащих, чёрные пуще смолы, да поблёскивают от моего факела, словно бы живые.

«Ночные летуны, — подумал я, — лишь бы не истинные кровопийцы».

Эти вестники ночи висели кольцом, плотно прижимались друг к другу. Сливались воедино яки солнце чёрное в потёмках.

Тут послышался шорох с иного конца чертога.

Не стерпел, сотворил свет — шар огненный живой. Он светил слабее обычного. Направил я шар во тьму, и там открылось мне диво другое: тьма крыс. Сотни их и каждая — с руку мою. Они бежали, точно река серая. Но не ко мне, а вспять, будто тянул их кто в ещё более глубокие чертоги. А при таком свете и не рассмотришь. Чудно, всё тут, однако.

Положил руку на меч и поторопился вперёд. Если что — буду сечь всякую тварь, коль близко подступит.

«Не подземелье, а испытание», — подумал я.

Впереди увидел я следы сапог. Осветил их. Следы были ровные, вмятины узкие и вытянутые со швом посредине и сильнее примятым носом ботинка. Какие-то слишком аккуратные, будто ступал человек, привыкший к корабельной доске, а не к земле русской. По следам тем шли трое. Оставив их позади, быстрым шагом дошёл до следующего чертога.

В этом чертоге в стенах были высечены ниши, и в каждой — фигура стояла. Подошёл к ним, и каждая показалась мне искривлённой. Всего четыре.

Сотворённый шар света плыл медленно за мной, влекомый моим заклинанием, но и он становился тускнее с каждым мгновением. Поднёс я факел, присмотрелся. Фигуры как будто были знакомы мне.

Показалось мне, что первая статуя была похожа на прадеда — великого воина из Рода нашего. Фигура имела такой же длинный шрам на лице, а усы опускались до самого края бороды, которая была короче, чем принято у воинов его положения в то время. Ну точно, прямо как мой дед! У него был купольный остроконечный шлем на голове, широкий щит и меч, упиравшийся в каменную основу. Был облачён в доспехи знатные. В общем всё было при нём и как положено. На щите был знак, но не смог я различить его, будто стёрт он временем.

Рядом стояла статуя старухи. Лицо неприятное да в морщинах глубоких. Была она согбенная и опиралась на трость. Крупный нос с бородавкой — совсем как у бабки моей ведуньи. На шее, поверх платья до самого постамента, висели маленькие черепки. На голове расшитый головной убор с полумесяцем, символом Матери-Земли и Мокоши. Ну совсем как моя бабка! Хотя в те времена многие родовые ведуньи ходили в таких.

Следующая фигура меня удивила ещё сильнее — это была статуя получеловека полукозла. Рогатый козёл — это был родовой зверь Славичей, рода моего деда. Животное было хранителем мужского начала и мужского семени. На козлиной голове были огромные рога, которые завивались назад. Всё это могло быть совпадением, если бы не следующая статуя.

Следующая фигура напомнила мне младшего брата моего. Увидев его, у меня дыхание перехватило аж — до сих пор я помнил тот проклятый день, да гибель его ношу в своём сердце. Молодое красивое лицо, вьющиеся волосы, с простой повязкой на голове, скулы и первые его усы. Ими он будто подчёркивал свою невинность и юность.

Нет, это не могли быть они никак. Это просто какие-то невнятные образы в темноте.

Я пошёл прочь, и вскоре ступил в новый проход. Он разделялся надвое, а в середине стояла колонна, разросшаяся яко цветок каменный, поддерживая своды. Увидел я, что на полу за колонной кто-то будто спрятался.

Обошёл аккуратно. Подкрался, меч приготовил…

А там — тела. Трое их было.

Из первого тела торчало длинное копьё. Мертвец сидел, прислонившись к колонне, голову склонил на грудь. Мужчина был высок, широкоплеч и ростом будто выше обычного. Борода густая, но местами рваная. Заплетена в косы, на концах — бусы да медные кольца. В руке у него была зажата одна коса с запёкшимися следами крови, будто он сам её себе вырвал. Плащ-накидка из грубого дорого сукна застёгнут на плече серебряной фибулой в виде змеи. Сорвал я фибулу и спрятал в карман. На ногах — сапоги, сшитые из толстой кожи, с задратым вверх носком. Похоже это их следы я видел ранее.

Перед ним лежал другой. Лицом вниз. Когда перевернул его, воздух дохнул лёгкой гнилью. Недавно всё случилось. Лицо — широкое, с резкими, будто топором вырубленными скулами, прямым носом и глубокими складками у рта, что даже в смерти не распрямились, храня след суровой жизни. Глаза закатились и чуть скошены в сторону, будто увидел он кого-то за спиной. Очи кроваво-красные и обведены будто кровавыми росписями на пол лица. Рот искривлен, будто кричал от страха в момент смерти. Горло перерезано и кровь окончательно ещё не запеклась. Живот был проткнут мечом в нескольких местах и помят хорошенько. Окровавленный меч лежал около того, который присел у колонны.

Присвистнул я и подумал: «Что же у вас тут случилось, братцы?».

Третьего увидел я не сразу. Он лежал у стены. Подошёл я к нему и осветил лицо. Волосы белёсые, почти белые у корней, собраны в косу сзади. На лбу увидел какой-то знак — будто тёмная нить под кожей. Острием меча надрезал кожу и кончиком вытащил тонкую нить из серебра. Никогда такого ранее не видел. Показалось мне, что шевельнулась она! Выбросил я её в сторону. На поясе у него была большая круглая пряжка — сначала я подумал, что на ней изображено солнце с пятью волнистыми лучами, но присмотревшись понял, что это были пять змей, соединенных хвостами в плотный узел. Прежде я таких символов не встречал.

В остальном они были одеты как славяне. Но теперь уже убедился я окончательно, что славянами они были. Варяги, подумал я. Странные символы, обувь заморская, а под кольчугой наверняка и одежда без наших обережных символов. Снял — и убедился, что рубаха совсем не наша. Срезал рукав и увидел на руке были изображены змеи, волкоголовые люди, вороны, да лики дев-воительниц.

У этого тоже было что-то не то с лицом. Глаза огромные, он таращился куда-то вверх, рот приоткрыт, будто крик замер в нём, или только попытался закричать, или будто бы задыхался. Лицо его отдавало синевой.

Мне стало интересно посмотреть, что с лицом у того первого, что прислонился к колонне.

Я подошел и мечом приподнял его лицо. У него не было эмоций, рот закрыт, глаза закрыты, но всё лицо было сухое, в морщинах, чем-то похожее на лицо старика, руки которого остались молодыми.

— Кто же это так с вами? — я настороженно огляделся вокруг.

Факел мой освещал их лица, а тени нервно плясали вокруг мертвецов, ложились на каменные плиты, дёргались, як испуганные, да удлинялись. Весь простор меж теми воинами — истоптан следами хаотичными, будто не воины тут дрались, а детвора играла.

Решил я, что достаточно мне осматривать тут поле битвы — что я мертвецов не видел? Видел. Потом доложу Бронеславу, пришлёт людей, да уберёт. Сам же пошёл далее.

Передо мной разошлись два хода. В одном далеко мерцал свет — из любопытства туда и направился. Услыхал чьи-то голоса. Дойдя до конца, упёрся в груды обвалившегося камня. И лишь теперь стал едва слышать голоса — не призрачные, живые.

Слабый свет струился меж валунами, бывшими когда-то частью подземной стены. Заглянул я в одну из щелей. Понял, что были это голоса дружинников, они делали обход в той части подземелья, где были заключенные. Я прислушался.

— Гляди, ещё обвал, — сказал один дружинник встревоженно и глянул в мою сторону.

— Да, времена иные ныне! — отозвался другой голос, грузный. — Крепче стены стояли давеча, а ныне уж и нет.

— Камни-то те же, — тянул первый, у него был тонкий голос. — Да будто под землёй кто шевелится.

— Ну да!

Услышал грохотание кольчуги.

— На днях-то привезли, артефактус, так князья зовут его. То ли латинское слово… али греческое — не ведаю я. Но так глаголють.

— Да, по-руськи эти господа уж совсем забыли, как говорить.

— Так всегда ж так и говорили: два слова наши, одно не наше. Хрен разберёшь, что ныне глаголют.

— Так и есть, а бывальщина-то была…… — проворчал грузный голос.

— С этим артефактом лишь беды к нам придут. Грех против богов и порядка нашего. Вон сегодня десяток новых разбойников привели. А столько же в прошлом месяце.

— Эх, артефактус тот проклят… Работы нам прибавляет, — отвечал второй укоризненно и причмокивая.

— А на третьем ярусе сегодня три мертвеца, в десятой камере буянить начал тот … как его…

— Матёрый Краснолис Святослав?

— Також, из буйных. Вот только весь месяц спокоен был, а тут…

— А что сотворил?

— Говорят соседа грохнул. Навьи опутали его окаянного.

— Камнем? Или чем грохнул?

— Поди ж знаешь, чем погубил он его, говорят кровь была … вонь страшная!

— Нет худа без добра. А на один свободный угол больше стало! Места мало у нас. Если каждый день будут столько приводить — так и мертвецам только рады будем.

— А камер сколько?

— Мало. Ты слышал?

— Стон будто какой-то. Пойдём отсюда. Не по себе мне здесь. Будто стены шепчут.

— Нынче стены имеют и голос, и уши, а тени — кусаются. Идём.

Снова загремели они кольчугой, заправляя шаровары. Видимо остановились помочиться. Они пошли дальше и голоса их стихли.

Внезапно почувствовал я сзади легкий ветерок. Сначала подумал — сквозняк, но быстро понял: это было дыхание. Прерывистое, далёкое, тяжёлое.

Из глубины прохода донёсся шаркающий звук. Будто и не человек вовсе шёл, а что-то тяжкое скреблось по камню.

Рывком обернулся. Метнул световой шар, что уж на издыхании был, да увидел силуэты троих.

То будто были человеческие фигуры. Шли они медленно, осторожно. Я в тупике и отступать некуда. Обнажил меч, вернул шар, чтобы осветить себе дорогу да крикнул громко, властно: «Стой, кто идёт?».

Никто не откликнулся. Воздух наполнился шепотом, но будто не слов — воспоминаний. Искаженных, полных боли. Показалось, то были стоны той битвы, где мы с отцом стояли плечом к плечу. Приближался. Голоса вокруг зашумели громче пуще прежнего.

Фигуры шли шаркая, но не нападали. Ни оружия, ни заклинаний.

«Бродяги? Заключённые? Да к лешему их, нечего следить за богатырём» — выругался про себя.

— Смерды проклятые! — и кинулся в бой.

Я завопил, вложив в голос силу, чтобы создать мощную ударную волну:

— Рас-ступись, Стрибогом заклинаю, путь расчищаю!

Обычно чистый и властный мой голос лишь всколыхнул воздух. На полпути он будто исказился, захрипел и распался на несвязные стоны. Фигуры лишь содрогнулись, но продолжали своё гудение и двигались также неспешно ко мне.

Я крикнул ещё раз, с ещё большей мощью. От этого не устоит человек простой, только маг. Но они всё равно не делали ничего! Шум вокруг становился громче, а они шли.

Они не сотворили ни звукового щита, ни магического огня. Я бы почувствовал. Но ничего! Они просто медленно приближались.

В стремительном прыжке занёс я меч свой, подскочил к троице и рубанул что было сил по одной из фигур.

Зазвенел металл, загрохотал — и доспех рассыпался в стороны: шлем, латы, кираса, налокотники, наколенники — всё полетело по камню.

«Один воин готов».

Да как-то легко прошёл мой меч сквозь плоть.

Сопровождающий меня световой шар метнулся туда и озарил слегка место, где поверженного я ожидал увидеть. Но не было ни тела, ни крови, лишь доспехи, что сами собой зашевелились и стали собираться вновь, воссоздавая облик воина.

Теперь уже вблизи я увидел и лицо его — и шрам на лице, и бородку, и усы, как у той фигуры. Как у прадеда моего. Не успел я разглядеть, как мой световой шар погас, погрузив всё во мрак.

Отскочил я в сторону. Хотел сотворить ещё один световой шар, да не вышло. Впервые, простейшее заклинание, которым даже мальчик владеет, не сработало. Мне пришлось его усилить и около меня появился новый синий световой шар и осветил три фигуры.

Сомнений не было — те фигуры, что я видел в другом чертоге, будто ожили.

Призрак моего великого предка, но с пустыми глазницами и мечом чёрным как смола. Не только цветом таким же, но и тёк он: с конца лезвия стекало нечто густое, тягучее, яко кровь тьмы.

Вторая — старуха, подобная моей бабке-ведунье, но из глаз её текли слёзы, да не падали, а застывали в воздухе.

Третий — молодой воин. Холод пробежал по спине моей: разрублен он был надвое, и лицо его — о, я не хотел на него глядеть! — было лицом брата моего, давно почившего.

И всё же чуял я нутром: не все пришли. Кто-то ещё близко. Кто-то грядёт.

Но вопрос наиболее важный волновал меня — где прячется колдун, сотворивший это? Без источника магии ни одна погань не держится. Надо сыскать его, покуда не поздно — эти твари лишь приманка.

Отступая, создал я ещё несколько синих световых шаров и повисли они в воздухе, освещая тьму.

И тут явилось оно.

Зверь. Огромный, вдвое выше волка, с козлиной головой и рогами чёрными. Выпрыгнул он из тьмы, заглотив один из моих огней. Грохнулся о землю, что пыль взвилась столбом.

Не призрак — тварь живая, определённо магический зверь! Но чудной. Когда я взглянул ближе, понял — нет тела, одна лишь гниль, кости, когти, зубы, сплетённые чарой в единое уродство, которое было так похоже на родового зверя деда.

Ринулся он ко мне. Я увернулся. Рубанул по лапе грозной. Она рассыпалась по полу мелкими костяшками и звериными зубами. Они так и остались лежать на земле.

Зверь развернулся и нанёс мне неожиданный удар по спине. Боли не было, но через мгновение — ломота во всём теле, слабость охватила ноги мои и всё тело. Оттолкнулся ногами от пола и откатился в сторону. Встал. Помотал головой, пытаясь прийти в себя.

«Да, что ж со мной такое! Ты чего раскис, девка ты глупая!», — в мыслях орал я на себя. Дал себе несколько оплеух и мне полегчало. Я рванулся в сторону.

Отступаю. Всё против меня — тьма, духота, враги, магия их чуждая. Хотел найти чародея — глупость! Слишком всё чужое, глухое. Даже воздух — не московский будто, а мёртвый. Ну хуже всего — столь непривычное мне ощущение безнадежности, будто не победить мне. Напало оно на меня.

И тут старуха двинулась ко мне. Она что-то задумала. Слёзы, вытекающие из её глаз, мгновенно превратились в стаю острых, как сотня маленьких бритв, ледяных мотыльков. Они напали на меня так внезапно, что я не успел создать защиту. Они впивались в кожу, нанося лишь мелкие царапины. Они заставляли меня дергаться, спешить, совершать движения необдуманные. Но эта попытка запугать меня не удалась — собрав волю в кулак, я окружил себя магическим огнём, который мгновенно сжёг надоедливые старушечьи слёзы.

Внезапно почувствовал слабость: тело и дух уставали быстро. Скоро и понял я, что чем больше творю заклинаний — тем сильнее они становятся. Они будто питались моими же заклинаниями.

Вдруг почувствовал — хрип пошёл в голосе моём. Вот это новость!

Уходя от родового зверя — я понял, сражаться мечом было бесполезно, я попытался атаковать старуху и раздвоенного двойника моего брата. Но и им не причинил вреда. Они оказались бестелесными духами. Очень редкая и необычная магия для наших мест.

Магия моя внезапно ослабела, силы таяли, и, не заметив, оказался я прижат к стене. Окружали меня эти три медленные сошедшие с постаментов фигуры да рогатый козёл-переросток, что и козлом назвать трудно — дабы не обидеть духа благородного зверя.

Вспомнились мне вдруг мамины сады яблоневые, что цветут и зимой, и летом. Мысль та — то ли вспышка отчаяния, то ли дар памяти — дала уверенности мне. И вспомнил я «Песнь Рода» — ту, что пела мама, качая люльку, и ту, что пели дружинники отца, возвращаясь с победой. Песня та — не токмо ноты, но живой узор, сплетённый из звуков, отражение чести и силы моего великого рода.

Во мне всё закипело: запел я её шёпотом, а потом и громче.

«Нет, надо тут закончить!» — подумал я и рванул с места с новым ударом, рассчитывая разнести зверюгу, сколь бы сил мне ни потребовалось.

Пел я вполголоса, а слова мои рождали чары: с моих ладоней слетали огни, молнии, и даже тысячи ярко светящихся боевых ос отправил я навстречу рогатой твари. Они окружили его да мешали отражать мои удары.

Я бился отчаянно: резал, стегал, хлестал — косточки и зубы разлетались, тварь пыталась собраться, да всё слабее становилась. Это стоило мне огромных сил. Но песнь моя звучала всё громче. И зверь вконец ослабел: отскочил, заскулил да обратился моим Бурушкой, что и мой меч завис в воздухе и я сам онемел от неожиданности.

В тот момент сзади на меня набросилась старуха. Она будто обладала реальной силой. Она лупила меня, пыталась вонзить свои зубы в мою шею, лицо. Бил я её по лицу со всей силы да промахивался, попытался швырнуть оземь руками, да руки сквозь неё и прошли. Вспомнил я тогда одно заклинание древнее, набрав воздуха полную грудь, задул я ветром стрибоговым, да и улетела она от меня в тотчас же.

Не долго радовался я, как снова тут как тут. И всё же старуха была тут сильнее их всех, лютее да проворнее оказалась. Она не давала мне сосредоточиться будто мысли сбивала. Я не понимал уже, кто из этой четвёрки, где находится. У старухи была какая-то немыслимая, нечеловечья быстрота.

Что-то сбило меня с ног и упал я на землю. Ноги мои схватил двойник брата, одну руку опутала внезапно возникшая верёвка. Её держал воин с чёрным мечом. Только одна рука у меня оказалась свободной. И это было только начало.

Старуха оседлала меня. Отбросила она свои попытки грызть моё лицо да перешла к страшному. Я услышал песню разрушения.

То была редкая, запретная техника — «Глас-разоритель», зиждущаяся на фальшивых нотах и искажённых тонах. Она внедрила свой скрежет в мою Песнь Рода, рвала её, как зверь плоть. Голос её не пел — он визжал и стонал, заставляя мой разум дрожать. Я не мог произносить заклинания вчистую.

Я понял: прямой бой бесполезен. Он отвлекал меня от главного. Атакуя их, я лишь высвобождал новую порцию боли и гнева, которую тут же подхватывали эти существа. Они не имели оружия, способного ранить тело моё — но били по-иному: сомнением и страхом по моей воле и любови к жизни. Они не собирались ранить моё тело.

Они не кололи плоть — они вытягивали из меня память. Вытягивали живые, тёплые воспоминания и оставляли пустоту, тишину, сожаленье.

Каждый из них прямо сейчас начал вытягивать из моей памяти теплые, живые воспоминания, оставляя на их месте лишь тишину и сожаления.

Перед очами моими закружились видения — и рушились, как стены из бычьих пузырей. Песнь моя путалась, слова забывались, как во сне. Глас мой слабел, вера моя иссякала.

И снова вспомнил я сад яблоневый. Не раз он уже помог мне. И лицо матери. Она целовала в лоб — отгоняла тьму.

Но перед мной снова стояла старуха. Замахнулась рукой — а вместо пальцев пять каменных крюков. Они вошли прямо в мою грудь.

Боли не было. Рука не была настоящей, но я чуял, как она копается в нутре моём.

Сначала пропал слух — сменился он гулом, ревом, а в горле встал ком отчаяния.

О боги, она атаковала мою связь со Звоном, мой дар!

Сухость сковала уста, пот жёг очи. Я попытался произнести заклинание. Было одно мощное у меня в запасе. Но я ничего не мог сказать. И дело было не в исчерпании сил.

Мой голос исчез.

Только хрип сорвался с уст.

Вторая попытка — и вновь тишина. Ничего.

Меня лишили голоса.