Неудача + некромантия = любовь (гет)

Колокольчик над дверью прозвенел пятнадцать минут назад, говоря, что Рэйвен уже здесь, а я всё ещё металась по спальне, как курица с отрубленной головой. Как же я умудрилась опоздать на собственное свидание?

Всё пошло наперекосяк с самого начала. Чулки порвались о ноготь, потом я обнаружила, что тушь, которую я не использовала годами, благополучно высохла, а её попытка реанимировать обернулась провалом.

— Ты там не передумала, надеюсь? — донёсся снизу взволнованный голос Рэйвена.

— Иду! — прокричала я. — Пять минут!

Пять минут…

Пять минут, за которые мне предстояло надеть одно платье, два разных по длине чулка (отступать было некуда), наскоро поправить макияж, сделав вид, что так и задумано, и не споткнуться на лестнице.

Я впрыгнула в платье, с трудом застегнув молнию на спине, чувствуя себя Золушкой, которая вот-вот опоздает на бал. Волосы отказались принимать какую-либо цивилизованную форму и были собраны в небрежный пучок, из которого тут же выбилось несколько прядей. Идеальный образ рушился на глазах, оставляя после себя паническую суету и осознание, что Рэйвен не увидит меня элегантной.

Надевая на ходу туфли, я бросила прощальный взгляд на своё разгромленное убежище, на спящего Мура, и распахнула дверь.

— Готово! — выпалила я, как только оказалась на лестнице перед Рэйвеном.

Он стоял внизу в строгом костюме, и смотрел на меня, пока на его лице расползалась улыбка.

— Ничего себе, — произнёс он, оглядывая меня. — Вот это превращение. Вечернее платье тебе к лицу.

Пока я спускалась, он достал из-за спины небольшую коробочку, перевязанную шёлковым шнурком.

— Я помню, что обещал самые пахучие цветы, — сказал он, открывая крышку.

Внутри, на чёрном бархате, лежали флакончики из тёмного стекла, увенчанные серебряным распылителем.

— Подумал, что живые как-то банально дарить ведьмочке, так что… — он протянул мне коробочку, я открыла один флакончик и поднесла к носу.

Аромат ударил так, будто я нырнула лицом в только что раскрывшийся ночной цветок из оранжереи семейства Клэр. Внутри, в золотой жидкости, плавали маленькие, идеальные, три крошечных бутона чёрной орхидеи, один лепесток белой гардении и целая веточка жасмина.

— Пока ты будешь их носить, они будут цвести только для тебя, — продолжил Рэйвен. — Но обещаю, что подарю тебе ещё очень много живых цветов в будущем.

Даже представить не могу, где он их достал! Но, говоря о запахах, аромат Рэйвена был очень приятным, мужским, что уж больно контрастировало с запахом моего шампуня. Да, он серьёзно отнёсся к вопросу парфюма, как и договаривались. Моя рука сама по себе потянулась к небрежному пучку на голове:

— Прости за мою недопричёску. Я так торопилась, боялась, что ты будешь ждать…

— Вот как? А мне понравилось, что ты опаздывала.

Я удивлённо посмотрела на него.

— Почему?

— Это значит, ты нервничала и суетилась. Это значит, ты готовилась. Мне приятно. — Он подошёл ко мне и потянулся к моим волосам: — Дай-ка сюда, помогу.

Он скользнул пальцами по выбившимся прядям, аккуратно расправляя их и возвращая в общую массу. Он так сильно сосредоточился на простой задачке, что я разглядела его прищур и небольшую морщинку на переносице.

— Вот, — произнёс он, встречаясь с моим взглядом. — Теперь идеально.

Я машинально дотронулась до волос, растерянно глядя на лицо Рэйвена. Слов не находилось, я будто бы разучилась говорить. Он в ответ ухмыльнулся и взял меня под руку:

— Пошли, ведьмочка. У нас с тобой впереди целая ночь.

* * *

Было прохладно, но я додумалась взять пиджак, так что Рэйвену не пришлось делиться частью своего костюма, чтобы согреть меня. Туфли, несмотря на невысокий каблук, уже напоминали о себе, и я ощущала жуткий дискомфорт. Уверена, к утру появится пару мозолей. Под моим локтем прочно лежала рука Рэйвена, и возможность в любой момент опереться на его плечо делали мой дискомфорт не таким уж и значительным. Мы шли неспеша, и он рассказывал о том, как в десять лет пытался соорудить воздушного змея из старой простыни и случайно разбил мамину любимую вазу. Говорил и о своей первой, такой важной для него работе курьером, и о том, как его строгий отец не стал его упрекать после проваленных экзаменов. Мне нравилось слушать его. Нравилось, что его жизнь продолжается.

— А каково это, снова быть живым? — спросила я, когда он замолчал.

Он задумался.

— Это приятно. Никогда раньше не замечал, насколько на самом деле вкусным может быть обычный куриный суп. — Он повернул ко мне голову и улыбнулся. — Кстати, о супе. Надо будет как-нибудь навестить родителей. Познакомить их с моей девушкой.

Я задержалась на полшага, заставив его чуть отклониться.

— С... с какой?

— С тобой.

— Но... Я думала, что после всего ты вернёшься к своей жизни. Ты же не спрашивал, хочу ли я быть твоей девушкой, и я решила, ты... подыгрываешь мне сегодня.

Рэйвен хмыкнул, но его улыбка стала серьёзнее. Он высвободил мою руку из-под своего локтя и встал передо мной прямо на тротуаре, заставив меня остановиться. Затем он взял обе мои ладони в свои:

— Ведьмочка, мы с тобой буквально прошли через смерть и обратно. Я пил твои отвратительные зелья и чуть не рассыпался в прах у тебя на глазах. После всего этого ты всерьёз думаешь, что я могу просто «вернуться к своей жизни», если эта жизнь не связана с тобой?

Он сжал мои ладони чуть сильнее и продолжил:

— Богита, хочешь ли ты официально, со всеми дурацкими свиданиями, ссорами из-за пустяков и обязательными воскресными завтраками, быть моей девушкой?

Моё сердце заколотилось так быстро, что я не могла даже дышать нормально, а потому из моего рта вырвалось робкое и практически невнятное:

— Да, очень хочу!

Его лицо озарила улыбка, перед которой померкли все уличные фонари. Он поднёс мои руки к своим губам и прикоснулся к ним. Такие тёплые и немного шершавые, они впитывали мой невысказанный трепет, и я таяла, как снежинка.

Рэйвен выпрямился, не отпуская моих пальцев, и проговорил:

— Тогда, отныне ты моя.

Я нервно рассмеялась, и, видимо, от моего волнения по щеке скатилась одинокая слеза, будто бы всё, что я тщательно запирала внутри себя годами, вырвалось наружу. Я не плакала от счастья. По крайней мере, не только от него. Думаю, эта слеза была за все те вечера, когда я возвращалась в пустую квартиру над Кошкиным глазом, и убеждала себя, что одиночество — это нормально, даже удобно. Никто не увидит, как очередное заклинание заканчивается пожаром; никто не спросит, почему я снова одна в Хэллоуин, или на Рождество, или на любой другой праздник. Думаю, эта слеза была за все те ночи, когда я смотрела в зеркало и видела только неудачницу-гибрида, которую никто никогда не выбирал.

Я не позволяла себе мечтать. Счастливые концы имели место в книгах, в чужих историях, но не в моей.

Рэйвен заметил слезу раньше, чем я успела её вытереть. Его пальцы осторожно коснулись моей щеки, и было в его касании столько нежности, что я готова была разрыдаться по-настоящему.

— Эй, — прошептал он, — никаких слёз. Только если от лука.

— А ты не уйдёшь от меня? — решилась я на вопрос.

— Не уйду.

И я поверила. Впервые за все свои годы, поверила кому-то, кроме Мура.

* * *

Мы остановились перед Чёрным Лепестком, и я с трудом подавила желание попятиться, уж настолько сильно здание изменилось за одну ночь. Обычно оно выглядело более скромно, а сегодня вдруг решило напомнить всем, кто настоящий хозяин этого города.

Фасад оплетали толстые, мясистые тыквенные лозы, а сами тыквы росли прямо из стены, как наросты, и каждая размером с человеческую голову. Внутри них покоились вовсе не свечи, а будто бы настоящие души прошлого Самайна. Я видела, как они шевелились, открывали рты в безмолвном крике и снова застывали. Лозы медленно ползали, словно искали, кого удобнее обвить и утащить внутрь. Вместо обычного лепестка над входом висела огромная раскрытая чёрная роза, а с её лепестков капало подобие крови, которая не касалась земли, а исчезала в воздухе, оставляя после себя запах ладана. Не уверена, что могу полностью доверять своим глазам, но сложно было проигнорировать тонкие пальцы за окнами, которые скребли стекло изнутри. Одна тень смогла выскользнуть наружу, но тут же растворилась в лозе, отчего та выпустила новую тыкву с новым лицом. И я его узнала. Это была одна из ведьм, которую сожгли на костре за её колдовство. Наверное, в такой способ отдавали дань памяти погибшим во время Охоты.

Можно было разобрать, как внутри плачет музыка, но я её не слушала, потому что моё внимание привлёк не самый приятный видок. Оказывается, нечисть крайне извращённо подходит к празднованию. Один вампир стоял у стены на коленях перед старейшиной и пил кровь из его запястья, как причастие. Ведьма рядом выжигала на своей руке какие-то неизвестные мне руны и плакала кровавыми слезами, пока двое оборотней (да, они всё-таки пришли), выли на луну прямо с окна, и их вой подхватывали остальные где-то глубоко в лесу.

— Жуть какая, — призналась я, глядя на Рэйвена.

Он смотрел прямо перед собой, на старинное здание, но на его лице застыло недоумение.

— Выглядит... солидно, — деликатно сказал он, глядя на роскошный фасад. — Но я, честно говоря, ожидал чего-то большего.

— Куда ещё больше?! — вспылила я, а потом до меня дошло.

Защита Чёрного Лепестка работает отменно. Для Рэйвена клуб оставался красивым, но абсолютно реальным зданием. Он не видел того, что видела я.

— Погоди минутку, — попросила я и подошла к двум охранникам у дверей.

Тот, что пошире в плечах, настоящий шкаф, даже не взглянул на Рэйвена, но уже принялся качать мне головой.

— Для смертных вход воспрещён. Правила.

Я чуть не задохнулась от возмущения!

— Но он не простой смертный! — заявила я, шагнув вперёд и удерживая себя, чтобы не ткнуть пальцем в грудь шкафа. — Он был мёртв! Я его вернула. Он прошёл через глимору, и стал живым заново. Он часть нашего мира.

Охранники переглянулись. Второй, худощавый, сощурился и обратился ко мне:

— Доказательства?

Хм… доказательства? А как их предъявить?

К счастью, я вовремя вспомнила о тех слухах, которые доходили до моего магазинчика. Полагаю, этого охранника звали Вергилий. Он мог прочитать человека, как открытую книгу, только прикоснувшись к нему.

— У тебя же есть дар, Вергилий, — сказала я, стараясь скрыть сомнения. — Проверь.

Он смотрел на меня, возможно, взвешивая, стоит ли тратить силу на какую-то полукровку, но всё же кончики его пальцев коснулись моего плеча. Холод пробрал до костей. Я ничего не чувствовала, но знала, что он всё видит: мой магазин, зомби-Рэйвена, битву с глиморой и то, как я орала, как плакала и умоляла. Думаю, он увидел и семя жизни Бэтти, и то, как сердце Рэйвена вновь забилось.

Вергилий убрал руку и обернулся на Рэйвена, который стоял в стороне и терпеливо ждал, наверняка не понимая, почему это я замерла, как статуя.

— Информация подтверждается, — отчеканил он, поворачиваясь к напарнику. — Сущность по имени Рэйвен была призвана из небытия этой ведьмой. Прошла стадию паразитарной связи и обрела плоть через артефакт высокой силы. История подлинная.

Шкаф что-то недовольно пробурчал — кажется, «опять исключения» — но отошёл в сторону. Вергилий поднял руку и провёл ею в воздухе перед Рэйвеном, разрывая невидимую плёнку защиты.

— Защита снята только на одну ночь.

И в ту же секунду Рэйвен ахнул.

Его глаза засияли, рот приоткрылся, и он посмотрел на Чёрный Лепесток так, будто впервые в жизни увидел звёзды или что-то в таком духе.

— Вот… вот это да, — медленно, растягивая каждый слог, отозвался он. — Теперь я вижу.

Я взяла его, околдованного красотой здания, за руку, и потащила ко входу. Тыквенная лоза тут же приветливо скользнула по моей лодыжке и отпустила её.

Кажется, меня только что поцеловала сама ночь.

* * *

Существа, находящиеся в зале, двигались в такт мелодии, которую играли несуществующие музыканты в углу роскошной комнаты. Я видела, как дёргаются струны, как парит в воздухе саксофон, но никто не управлял инструментами.

Свет исходил от гостей. У одних блестели кольца и браслеты, у других светилась кожа, а одна женщина в углу отбрасывала на стену две чёткие тени от крыльев, которые росли у неё за спиной.

Я сразу заметила Изабель и Ванессу. Они стояли у высокого стола с бокалами, болтали о чём-то своём и даже не оглядывались. Клэр с ними не было, от чего у меня прямо-таки разболелся живот. Значит, ей до сих пор плохо. Значит, моё заклинание оставило след, который так просто не сотрёшь. Я уж начала загоняться сильнее, как вдруг справа от меня раздался громкий смех Джона. Я обернулась.

Довольный, он шёл под руку с Клэр, которая выглядела бледнее обычного, но держалась молодцом. В её волосах цвёл один ярко-розовый цветок. Они шли к нам.

— Здравствуй, Богита, — первой заговорила Клэр. — Я пришла поблагодарить тебя. Ты спасла мне жизнь.

Я опустила глаза и покачала головой.

— Не надо благодарить. Если бы не моё воскрешение Рэйвена, если бы не я со своими экспериментами, с тобой бы ничего не случилось.

Рэйвен недовольно поморщился. С другой стороны, если бы не эти самые эксперименты, он бы не стоял тут живой.

— А чего ты без своей свиты? — спросил он прямо, кивнув в сторону Изабель и Ванессы.

Клэр повернулась в их сторону.

— Пока из меня выходила жизнь, я успела подумать, — ответила она. — И поняла, что мне с ними не по пути, что с ними душно. А вот Джон… — Клэр кинула на него взгляд из-под своих длинных ресниц. — Он делает настоящее дело. Борется за то, чтобы гибриды могли учиться нормально, не стыдясь своего происхождения и не боясь осуждения. Его интересы близки мне, и я хочу их поддерживать. А сплетни про то, у чьей семьи родословная лучше, меня больше не интересуют.

Потом она снова повернулась ко мне.

— Я узнаю, почему тебя все эти годы не звали на Советы Ковена. И сделаю так, что на следующем ты будешь сидеть за столом.

Джон широко улыбнулся, и его рука сползла на талию Клэр.

Наш диалог не обрёл продолжения, потому что музыка стала гораздо медленнее. Рэйвен посмотрел на меня и приподнял бровь. Вопрос был предельно ясен без слов.

Я подала ему руку и прошептала, пока он вёл меня в центр зала:

— Напоминаю, что не умею танцевать.

— Ничего, — так же шёпотом ответил он и его ладонь легла на мою талию. — Напоминаю, что я умею.

Сначала я двигалась скованно, потому что всё во мне протестовало. Ноги путались, словно я была одной из тех неуклюжих школьниц под моими окнами, которые наступали всем на ноги на школьных вечерах, а руки не знали, куда деться. Я боялась поднять глаза, боялась увидеть в его лице хотя бы намёк на раздражение или жалость, и от этого только сильнее зажималась. Но Рэйвен не позволял мне утонуть в моей же неловкости, он вёл меня так терпеливо, что я постепенно почувствовала, как скованность уходит из плеч, как тело само начинает понимать, куда ступить, когда повернуться, и где задержаться.

И тогда я решилась посмотреть на него.

Весь окружающий мир вокруг потускнел, потому что в его глазах я увидела ту Богиту, которая способна на безумные поступки, магия которой может даровать жизнь, которая сейчас стоит здесь, в самом центре зала, среди остальной нечисти, и не проваливается сквозь пол от стыда.

Мы не разговаривали, но в каждом его движении я читала: «Ты справишься. Ты уже справляешься». А я отвечала ему своим расслаблением, тем, что наконец-то позволила себе не контролировать каждый свой шаг, не считать ритм невидимых музыкантов, и не бояться ошибиться. Я забыла, что вокруг полно народу, который мог бы сейчас хихикать надо мной. Забыла про Изабель с Ванессой, про Клэр и Джона, про весь магический цирк. Были только мы и болезненное счастье от того, что я могу просто быть рядом с ним, не притворяясь, не защищаясь, не доказывая ничего и никому.

Когда музыка закончилась, он не разжал рук сразу. Он крепко переплёл наши пальцы, будто говорил: «Теперь всё. Ты моя, и я твой, и никто этого не изменит».

И я почувствовала себя на своём месте.

— Давай сбежим от других? — прошептал он с искрой в глазах и, не дожидаясь, пока я соберусь с мыслями, потащил через весь зал, протискиваясь между гостями.

Мы выскользнули в коридор, и он открыл для меня дверь, впуская первой на балкон. Там ютилось пару оборотней, но они вышли, как только мы переступили порог.

Ночь здесь была совсем другой. С огромной луной, которая висела так близко, что, казалось, я могу до неё дотянуться рукой. Звёзды горели ярче обычного, без городской дымки, от чего балкон чудился мне частью другого мира, где не было ни бала, ни насмешливых взглядов, ни моих вечных страхов.

Я прислонилась спиной к холодной стене и попыталась отдышаться, хотя бежали мы недолго. Просто Рэйвен стоял слишком близко, и от его присутствия дыхание сбивалось само собой.

— Помнишь, — заговорил он, делая шаг ближе, — ты тогда просила поцеловать тебя, чтобы забрать боль?

Конечно, я помнила.

— Тогда я поцеловал тебя из надобности, — продолжил он и упёрся руками по обе стороны от меня, так что я оказалась в ловушке. В самой приятной ловушке на свете. — А теперь, если ты позволишь… я бы хотел поцеловать тебя по-настоящему. Ты мне нравишься, Богита. Очень нравишься.

Я замерла, как вкопанная. Все мои внутренности сжались в один комок не то от счастья, не то от страха, что всё это происходит со мной, вживую, а не с какой-то идеальной ведьмой из академии, облик которой я так часто на себя примеряла. Подходящих слов, как обычно, для такой ситуации не нашлось, но я не шевельнулась, когда он склонился надо мной. Только закрыла глаза и поддалась тому самому волнующему трепету.

Чёрт возьми. Этот поцелуй не был похож ни на что из того, что я себе представляла. Моя душа расцвела, и я позволила себе ответить на его поцелуй так искренне, как только могла. В тот самый миг, когда я ощутила его дыхание на своих губах, что-то во мне сломалось в самом хорошем смысле слова. Все эти «не достойна» и «кто меня такую полюбит» улетучились, и я бросилась в наш поцелуй с такой жадностью, будто он был моим последним шансом почувствовать себя нужной. Прижимаясь к Рэйвену всем телом, я обвила руками его шею. Ну и пусть неуклюже, зато до дрожи честно, вкладывая всё, что не смогла бы сказать словами: «Я твоя», «Не уходи», «Останься со мной навсегда».

Его губы ещё были так близко, что я чувствовала их тепло на своей коже, а внутри у меня бурлило от новых, сумасшедших ощущений, которые я даже не знала, как назвать, и просто прижалась лбом к его плечу, надеясь, что наш миг никогда не кончится, что мы так и простоим здесь, вдвоём, пока весь мир не забудет о нас.

Небо разорвалось страшным взрывом, который затряс землю. Наступила кромешная тишина, а за ней сразу ударил ядовито-зелёный свет, да такой, что я зажмурилась. В попытке подсмотреть я приоткрыла глаза, и в сетчатке заплясали пятна. В ту же секунду на небе появился пылающий перевёрнутый треугольник с жутким глазом посередине, и я невольно отступила назад, врезавшись в дверь.

— Что это?! — проскулила я, испуганно хватаясь за руку Рэйвена.

Он тоже смотрел вверх.

— Не знаю, но это точно не фейерверк в честь праздника.

Из зала донёсся душераздирающий крик. А следом ещё один, и ещё! Крики сменялись топотом и паническим гулом голосов. Мы рванули внутрь и ворвались в зал как раз в тот момент, когда все уже метались из стороны в сторону. Кто-то ставил щиты, кто-то стоял, уставившись в окна, а в центре комнаты стояла белее мела Ванесса. Глаза её закатились, и она не своим голосом затараторила:

— Печати. Они обложили нас печатями по всему городу. Все смертные спят. Спят мёртвым сном, но без снов. Они ждали, пока мы все соберёмся здесь. Они использовали Лепесток как одну огромную клетку. Всем присутствующим погибель.

Джон подбежал к ней, попытался её удержать, но она выгибалась, как в припадке, и кричала всё громче:

— Паладин! Я вижу его! Он восстал! Восстал из своего проклятого саркофага, чтобы добить то, что не успел! Они идут! Они не остановятся!

Она обмякла, и Джон еле успел подхватить её, прежде чем она рухнула на пол. Все присутствующие слышали её слова.

Что ж, давний враг семьи вернулся, спланировав зачистку. Печально, потому что мы с Рэйвеном сидели в самой середине ловушки, как идиоты на празднике. Почему именно сегодня?!

Паладин…

Меня охватил жуткий озноб, который появляется, когда вспоминаешь старые сказки, которые мама шептала на ухо. Помнится, она говорила, чтобы я никогда, ни за что не выходила за пределы Тупикового переулка в полнолуние. А теперь ещё и дневник отца…

Его настоящее имя давно стёрли из всех книг. Остались только клички: Паладин, Мясник Самайна, Белый Волк. Говорили, он был когда-то человеком, рыцарем ордена, который клялся защищать слабых. А потом увидел, как вампир выпил его сестру, и превратился в машину для убийств. Он жаждал мести, жаждал уничтожить нечисть, лишь бы она больше никогда не коснулась человека.

В те годы, когда Охота была в самом разгаре, он устраивал кровавые спектакли. Собирал целые деревни нечисти в одном месте, обещая перемирие, переговоры, безопасность. А потом поджигал. Я читала в дневнике отца, что его бабушка рассказывала: в ночь Самайна, в тысяча шестьсот девяносто втором году, он загнал в заброшенный монастырь больше трёхсот существ — вампиров, ведьм, оборотней, даже нескольких фейри, которые просто оказались не в том месте. Запер двери, поджёг, и стоял снаружи, пока крики не стихли. Говорят, он улыбался, потому что считал содеянное очищением.

Его убили. Должны были убить. Мой отец состоял в объединённых силах трёх ковенов, а мать принадлежала к роду старейших вампиров. Прежде, чем Охотники пришли в наш дом, чтобы восстановить справедливость, отряды с участием моего отца и матери загнали Паладина в ловушку, разрубили на части и запечатали в саркофаге из серебра и осинового дерева, с рунами, которые должны были держать его вечно. Но он не умер, а всего лишь ждал, пока мы расслабимся и решим, что война закончилась. Пока мы все соберёмся в одном месте, чтобы отпраздновать, что выжили.

Хаос в «Чёрном Лепестке» достиг той точки, когда уже не понимаешь, где крик, а где предсмертный хрип. Стена рухнула, и у меня заложило уши. В проёме появились Охотники в серебряных доспехах, которые блестели от крови, уже налипшей на них. Их было много. Слишком много!

Я схватила Рэйвена за руку и потащила его назад, к стене, потому что он был самым слабым звеном. Он обычный человек среди монстров, но если они увидят его, то просто прирежут, даже не спрашивая. К сожалению, я очень хорошо слышала, как сильно колотится его сердце, и мне стало больно. Я посмела подвергнуть его опасности. Какая отвратительная оплошность!

— Не подходи к нам близко! — проорала я, но мой голос утонул в общей панике.

Всё смешалось в кашу из вспышек, криков и запаха горелой плоти. Джон уже принял свой истинный облик, превратившись в монстра с алыми глазами. Он разрывал двоих Охотников сразу, и я видела, как один из них в ужасе зажимал разорванное горло. Клэр стояла в центре, окружив себя и группу молодых ведьм щитом из корней и света. Её прекрасное лицо перекосилось от боли, а хрупкое тело, омытое потом, едва держалось. Прищурившись, мне удалось увидеть Охотника, который бесшумно подкрадывался к ним сзади с поднятым клинком.

Я рванула вперёд, оттолкнув Рэйвена в угол, где горшок с высоким деревом мог его спрятать, и, к своему ужасу, осознала, что бегу слишком медленно по сравнению со своими собратьями.

— КЛЭР!!! — провизжала я, но она не услышала.

Зато услышал Джон. Он повернулся, хотя сам был по уши в кровище, и заорал мне прямо в лицо:

— БОГИТА! ТЕБЕ НАДО ОБРАТИТЬСЯ НЕМЕДЛЕННО!

Я замерла. Нет. Только не это. Не становиться монстром. Не выпускать то, что мама запечатала во мне, когда я была ещё ребёнком!

Но потом я снова увидела клинок. Увидела Рэйвена, прижавшегося к стене. Услышала, как кто-то рядом захрипел и упал, и больше не встал.

Да как же так? Неужели я струшу в самый ответственный момент? Неужели я подведу своих собратьев?..

Нет. Я не позволю Охотникам разрушить мой мир во второй раз.

Обида и ярость ударили так сильно, что я почувствовала, как их жар прожигает моё естество. Мир окрасился красным, и ноги понесли меня вперёд быстрее, чем я когда-либо бегала. Я врезалась в Охотника боком, сбила его с ног, и мы покатились по полу.

Его шея была прямо передо мной. Я чувствовала, как под кожей бьётся жилка. Инстинкт кричал: «кусай!», и я вцепилась человеческими зубами в его кожу, но только поранила. Как только солёная кровь брызнула мне в рот, внутри всё рвануло.

Дёсны взорвались болью и в одну секунду проросли острые, вампирские клыки. Из горла вырвался не принадлежащий мне рык. Он был… мамин.

Я вонзила клыки в человеческую шею.

Кровь хлынула в меня потоком, и я всё пила, пила и пила, не найдя в себе сил остановиться!

Когда я оторвался от пиршества, то поняла, насколько мне мало. Когда Хаос правит бал, Страдание заказывает музыку! Я хочу, чтобы зал превратился в чрево, которое переварит всю Охоту.

Мои глаза вспыхнули алым пламенем, я взметнула руки вверх, читая заклинание, и отовсюду раздался хруст ломаемых костей, чвяканье рвущейся плоти, и неестественные хрипы, обрывающиеся слишком резко. Смрад повис невыносимый. Я терпела кислую вонь разверзшихся внутренностей и поднимающийся из-под пола запах могильной земли. В удушливой пелене, возникшей из-за восстания моей нежити, заметались силуэты. Как же приятно призвать собственную армию, поднятую по праву крови и некромантии.

Из-под столов, в обрывках доспехов, выползали скелеты. Они сжимали костяными пальцами ржавые клинки и алебарды, двигаясь со стремительной жутью в сторону ещё живых Охотников.

Из углов, отваливаясь от стен клочьями штукатурки, поднимались плотские гомункулы, сляпанные на скорую руку из обломков мебели, осколков стекла, обрывков ковров и плоти первых жертв. Они ходили кособоко, капая жижей, но их удары были беспощадными.

Он вошёл последним, когда зал уже тонул в крови и дыму, когда мои воины рвали Охотников на части, а выжившие собратья добивали тех, кто ещё шевелился. Высокий, в доспехах, которые когда-то были серебряными, а теперь покрылись копотью, он медленно шагал по трупам. Шлем потерял где-то за стенами Лепестка, так что сейчас я отлично видела его чёрные глаза. Наверняка он с такой же ненавистью смотрел на вампиров, которым вонзал кол в грудь. И, наверняка, с той же ненавистью он смотрел на моего отца, когда тот рубил его.

— Маленькая полукровка, — процедил он, останавливаясь в нескольких шагах от меня. — Ты выросла. Твои родители думали, что смогут спрятаться, — его меч, покрытый золотыми рунами, взмыл вверх. — Мне рассказали, как красиво кричала твоя мать, когда отец умолк навсегда. Что ж, ты, видимо, пошла в него, раз молчишь.

Я сорвалась. Он раскроил слишком болезненную рану. Сейчас я бросилась на него не как ведьма, и не как вампир. Я бросилась как то, чем стала, когда моя колдовская натура объединилась с вампирской сущностью. Паладин встретил мой удар.

Меч против когтей. Серебро против Тьмы.

Мы столкнулись посреди зала, и волна отбросила всех, кто был рядом, включая мою нежить, Охотников и Джона, который пытался ко мне пробиться.

Паладин был силён. Слишком силён для человека, который должен был сгнить в саркофаге много лет назад. Его удары оставляли на мне раны, но они тут же затягивались, оставляя после себя святую боль, которой Паладин так гордился. Я рвала его доспехи, царапала лицо, пила кровь из ран, которые успевала нанести, а он только улыбался.

— Ты всё ещё боишься, — прошипел он, вонзая меч мне в бок. Я зарычала, с неестественной силой вырвала меч из тела и отшвырнула его в сторону. — Я вижу, ты боишься стать тем, что в тебе сидит!

Да, я боялась.

И пришло время выпустить свой страх.

Они вышли не по одной. Они вырвались разом, разрубив крышку колодца, которой я их запечатала.

Первой из моих глаз хлынула Морвен. Она явилась чёрной волной скорби и хлынула в Паладина, заполняя его рот, нос и уши, заставляя его задыхаться в чужой боли, что он сеял векам. Он дёрнулся, попытался отмахнуться, но она уже ползла под его доспехи, выедая воспоминания о его сестре и о той ночи, когда он сломался сам.

Второй из моего сердца, с воем разбитых душ, которые я собирала по крохам, выбилась Элодия. Её острые, как стекло, слёзы, впились в его плоть сквозь металл, разрывая сухожилия и заставляя кровь хлестать фонтанами.

И третьей, с поцелуем, от которого не спастись, из моей глотки протолкнулась Деспера. Она ворвалась в рот Паладина и растеклась по его венам, заставляя его тело корчиться в агонии желания умереть, но не давая такой милости. Он рухнул на колени, царапая лицо ногтями, выдирая куски кожи, потому что тоска по всему, что он потерял, и по человечности, которую сам же убил, была невыносимой. Его крик походил на рёв зверя, которого загнали в угол и принялись рвать на части живьём.

Сёстры пировали, пока я стояла и смотрела, как Морвен высасывает из Паладина последнюю надежду, как Элодия заставляет его сердце биться вхолостую, как Деспера шепчет ему на ухо все те слова, которые он никогда не услышит от мёртвых. Он тянулся ко мне почерневшими от некроза пальцами, пытаясь схватить за ногу, прошептать проклятие или мольбы — я не знаю, но Сёстры не оставили ему рта.

От Паладина остался только дымящийся доспех с мерзкой жижей, что вытекала из всех щелей.

Что ж, благодаря дневнику отца я узнала, что мои Сёстры не просто богини, а древние сущности, которым мой род служил веками, задолго до того, как мама выбрала любовь вместо крови. Сёстры не были милосердными покровительницами. Они были хищницами, что питались человеческим отчаянием, и род моей матери заключил с ними договор ещё в те времена, когда вампиры не прятались, а правили. Они собирали для них выжженные дотла души, и взамен получали силу. Мама была последней чистой носительницей этого дара, той, кто мог призывать их без жертвы, потому что сама была их частью. А я... я унаследовала это от неё, но смешала с колдовством отца, и вот почему в обычной жизни моя магия всегда выходила боком. Два потока боролись во мне, рвали на части каждое простое заклинание. Но в гневе, когда эмоции брали верх, они сливались — вампирская тьма и колдовская ярость — и рождали то, что пугало даже меня. Я не была слабой. Я была бомбой замедленного действия.

Пол вздыбился под моими ногами от воли Сестёр, что теперь текла через меня. Из трещин в стенах полезли призраки моего рода, те, кто пал в прошлых Охотах, и те, кто служил маме и её матери. Они вставали в рванье, с оружием, что помнило прежние войны, и шли на остатки Охотников.

Я больше не смотрела туда. Пусть празднуют. Мне надо отыскать Рэйвена.

Я нашла его у той же стены, живого и невредимого. Распустив до конца свой опавший пучок, я смахнула с лица следы чужой крови и выдавила из себя жалобную улыбку:

— Ты всё ещё хочешь, чтобы я была твоей девушкой?

Бегло осматривая поле боя, он судорожно замотал головой и сказал одно-единственное:

— Нет.

* * *

— Нет?! — завопил Мур. — Он так и сказал?!

— Так и сказал, — ухмыльнулась я, заканчивая протирать пыль с прилавка, где стояли склянки с зельями. Недавно я наклеила на них новые этикетки по типу «От кашля», «Для бодрости», «Не пить! Серьёзно!». — Я тоже думала, что он побудет моим парнем… ну, скажем так, чутка дольше.

На пороге, опираясь на дверной косяк и заслонив собой солнце, стоял Рэйвен. В одной руке у него был молоток, а в другой горсть гвоздей.

— Я просто понял, что сбежать не получится, — подхватил он, переступая порог. — Да и разве тут сбежишь от такой сильной женщины?

Он поставил молоток на стойку и просмеялся себе под нос, поддаваясь воспоминаниям.

— Да, я действительно сказал ей «нет».

Мур издал недовольное «мя-а-а!», выгибая спину.

Рэйвен подошёл ко мне, обнял за талию и прижал к себе.

— Я сказал «нет», потому что понял, что моей девушкой ей не быть. Я смотрел на неё, стоящую посреди кровавой бойни, и понимал, что передо мной стоит моя будущая жена. Знаешь ли, Мур, когда перед тобой пролетает чужая голова, ты начинаешь неосознанно думать, что в порыве гнева она снесёт и твою с той же лёгкостью. Это… почему-то приятно волнует, когда такая женщина на твоей стороне. Быть её женихом куда приятнее, чем быть убитым её любовью.

Мур скривился с приоткрытой пастью. Он как раз вылизывался. Не засовывая языка, он промямлил:

— Ты подкаблучник.

Рэйвен наклонился и коснулся губами моего виска:

— Нет, я любимый мужчина своей любимой женщины. Тогда я взболтнул всё в порыве шока, но ни разу не пожалел. Как видишь, Вселенная меня услышала. Официально — всего пару недель назад, неофициально… — он широко улыбнулся. — С той самой ночи.

Я всё ещё видела в его глазах отражение нашего прошлого. В них по-прежнему читалось восхищение, смешанное с безумием и безоговорочной преданностью.

— Ладно, я тут крышу почти закончил, — сказал он, тряхнув гвоздями. — А ты?

— А мне пора домой, — ответила я, смахивая веточку с его рабочей рубашки. — Тесто уже должно подойти. Надо испечь пирог, чтобы к приезду твоих родителей всё было идеально.

Фраза «твои родители» уже давно перестала меня пугать, а слово «идеально», применяемое к моей стряпне, вызывало у Рэйвена усмешку. Они приняли меня. Со всей моей историей, Сёстрами и крошечной армией нежити в подвале, веселящейся с тыковками. Приняли как свою.

Я поднялась на цыпочки и поцеловала своего жениха в край щеки, на которой сейчас лежала солнечная дорожка.

— Иди, мастер. Доделай эту крепость. А я побегу в нашу.

И, выходя из Кошкиного Глаза в спокойный летний день, я задумалась.

Призвать древних богинь и стереть врага с лица земли оказалось делом силы, проще простого. А вот что на самом деле сложно, так это построить один, прочный и тихий мир для двоих. Да, строить — не ломать, но, кажется, у нас с Рэйвеном всё получается.