118 элементов любви (гет)

Подгнило что-то в датском королевстве.

Уильям Шекспир, “Гамлет”.

— На подол смотри не наступи, — хмуро пробормотала Настя Авдеева, в последний раз механически разглаживания бордовую бархатную ткань — больше чтобы занять беспокойно дергающиеся руки, нежели правда расправить.

Женя улыбнулась, оборачиваясь. Ласково, успокаивающе проговорила:

— Всё хорошо будет, не дёргайся так. Всё отточено до идеала — гоняли сценки сколько раз?

— Понимаю. Но волнение не уходит.

— Может, тебе тогда в зал пойти? Тут и так все знают, когда и откуда им выходить, весь реквизит перенесли. Справимся.

— Заманчиво, но лучше дёргаться за кулисами с вами, нежели дёргаться в зале без возможности быстро помочь и подсказать.

Женя пожала плечами. Настя, в десятый раз поправив на ней корону, убежала через технический коридор в другую кулису.

— Женя, пять минут готовность. Слышно? — в ухе раздался голос Лёни из аппаратной. Она тихонько постучала по микрофону у губ — в зале эха не было слышно, значит, сейчас её слышали только в аппаратной.

Женя отозвалась:

— Принято. Скажешь, как переведёшь звук на зал?

— Да, за минуту до.

Женя кивнула в ответ и тут же хлопнула себя по лбу. Забыла, что собеседник-то её и не видит. Тихо прошуршала в ответ.

— Спасибо, жду.

Женя поправила рассыпанные по плечам густые волнистые волосы, нервно сдвинула и без того хорошо закреплённую на голове корону.

— Не я один волнуюсь, как я погляжу.

Жене стоило неимоверных усилий не вздрогнуть от неожиданности.

— Зачем же так подкрадываться, Даниил Викторович?

— Стараюсь не шуметь, чтобы в зале не было слышно, — пожал он плечами. Обернувшись, Женя успела поймать ехидный и смешливый отблеск в его взгляде, который тут же пропал.

Ей не хотелось признавать, что волнение сказывалось и на ней, поэтому она уцепилась за его признание.

— И почему же Вы волнуетесь? — уточнила она, скрестив руки на груди. Гордо вздёрнула подбородок, смерила его почти надменным взглядом. Даниил Викторович слабо улыбнулся: она играла, конечно. Но царственность в её позе была совершенно настоящая, природная. И это, разумеется, не могло не нравиться.

— Мой английский не так хорош, как хотелось бы.

— Мы все тут не Шекспир, — невозмутимо парировала она. В её понимании существовал единственный ориентир — абсолютный идеал, — и все они отстояли от него далеко. И там уже неважно было, кто был дальше, а кто ближе. В какие-то моменты Женин перфекционизм был немного на руку. Он выдохнул: стало и правда несколько спокойнее.

Впрочем, оставить его в полном покое было бы не в стиле Жени, и она, словно выгадывая момент, поспешила ошарашить его вопросом:

— Так и не поняла, откуда вы светлые брюки достали. Настя, что ли, в гримёрке откопала?

Он улыбнулся, покачал головой.

— Нет, мы так ничего и не решили. Поэтому я просто купил белые брюки, специально подбирал в цвет рубашке.

Он немного отвёл в сторону полу кафтана — что-то среднее между небесно-голубым цветом и морской волной — и открыл обзор на белую хлопковую ткань.

Брюки были достаточно просторными, свободно заправленные в светлые сапоги, они и вовсе книзу слегка пузырились. Ткань была хорошая, добротная: Женя удивлялась тому, как учитель не поскупился на подобную покупку всего-то для игры в школьном спектакле. Однако тут же припомнила его недавние слова: Даниил Викторович открыто признал, что постановка его сильно увлекла. Наверное, это распространялось и на тщательно выверенный образ, потому так и нужны были идеально светлые брюки.

Стоило признать, ему шло. Может, даже сам факт того, что выглядел он очень непривычно, лишь добавлял ему невысказанного очарования в понимании Жени.

Она кашлянула, выравнивая голос.

— Вам идёт. Канонично.

— Скажешь тоже. Ужасно неловко. Давно такого светлого образа у меня не было.

Женя, сохраняя сёрьезное лицо, приподняла вверх палец и назидательно проговорила:

— Главное, что трагичность образа соблюдается. Белый цвет означает непорочность, невинность, очищение от грехов.

— Я слышал, что в азиатской культуре он означает траур.

— Ваша правда. Там — это цвет скорби. А ещё белый сопровождает все инициации, переходы — рождение, свадьбу — поэтому невеста в белом.

— И смерть, полагаю, — договорил он ровным голосом. Она лишь моргнула и опустила взгляд, подтверждая его догадку, — Белый саван.

— Как я и сказала, трагичность образа соблюдается.

Он усмехнулся:

— Художественная правда.

Женя сёрьезно кивнула. Тут же добавила, явно не сумев оставить диалог на такой ноте:

— Порадую Вас немного. Согласно языку цветов, когда дарят белые розы — это означает чистую, светлую любовь. Также это может значить уважение или восхищение, доверие и пожелание успеха. Так что белый очень многогранен.

Учитель качнул головой, принимая информацию.

Она вдруг потянулась к нему, встала на цыпочки. Чужая рука быстро и плавно коснулась ворота полурасстегнутой рубашки, поправила замявшийся уголок. Женя вдруг покачнулась, вцепилась в его плечи. Он удержал её одной рукой, слабо коснувшись спины. Понял: встала на носочки, пытаясь хоть как-то скостить их разницу в росте, и не удержала баланса.

Женя вдруг смутилась, отступила, резко выпустив из рук ткань на его плечах.

— Простите. Просто поправила, глаз резала неровность.

— Не извиняйся. И спасибо.

В ушах у обоих одновременно прозвучала команда из аппаратной. Приготовиться, минута до начала. Женя подобралась, сжала руку на эфесе шпаги, закреплённой на поясе в ножнах.

Обернулась через плечо. Говорить теперь было нельзя: звук микрофонов был переведён в зал. Понимая это, они лишь обменялись напряжёнными и, вместе с тем, полными азарта взглядами. Булгаков одними губами шепнул “Удачи”, и Женя с первыми звуками заигравшей музыки скользнула за кулису.

Дальше всё было как в тумане, только пролетело на огромной скорости. Двигался он от сцены к закулисью механически, но на сцене он был Офелией. Даниил не соврал, когда сказал, что постановка его увлекла, и он был рад на недолгое время оказаться другим человеком в совершенно иных обстоятельствах.

Они уже встретились с Женей на сцене, она бесподобно прочитала знаменитый гамлетовский монолог — в его субъективном восприятии, пожалуй, даже лучше прежнего. Однако, как он мог судить, её блестящее исполнение заслужило не восторженных хлопков, а тщательно задерживаемого дыхания, чтобы неосторожным шорохом не разрушить призрачную сказку, разворачивающуюся на сцене. Даниил буквально кожей чувствовал восторг и нетерпение зала, и ему особенно понравилось, что зрители не стали хлопками рушить вязкую, почти дымчатую тишину, что на долю мгновения повисла в зале после монолога Гамлета.

А потом мир ожил, отмер и снова побежал по широкому кругу, окрасившись прежними яркими красками.

И вот уже он уплыл по реке в свой последний путь, раздав при этом руками Офелии цветы. Скрестились клинки: он понял это по гулу металла, слышимого совершенно отчётливо и из-за кулис. Его роль была завершена, и он мог спокойно идти куда угодно, но не мог сдвинуться. Так и прирос к полу, лишь слегка отодвинув тяжёлую бархатную портьеру. Как будто его, как какую-то цветастую бумажную декорацию, просто-напросто прикрепили булавками к полотну кулис. К счастью, кулисы были двойными, и из зала его не было видно, так что можно было спокойно подсматривать за происходящим. На сцене же разворачивался мрачный и кровавый финал.

Маша и Женя кружились в смертоносном, отточенном до совершенства танце боя. Обе были в облегчённых вариантах, без прежних пышных костюмов: Женя в белой рубашке, поддерживаемой чёрным корсетом, Маша, игравшая Лаэрта, также в белом, подпоясанная синим поясом. Поверх рубашки был накинут прежний темно-синий сюртук, теперь расстёгнутый.

Их поставленный сценический бой, где был идеально выверен каждый шаг, больше не казался игрой, фикцией. В глазах Даниила теперь это было истинное сражение не на жизнь, а на смерть, и вихрь по имени Женя был в этот момент исто прекрасен.

А потом наступило то мгновение, которого он так ужасно боялся. Видел не раз на репетициях, но увидеть это так, теперь был совершенно не готов.

Полы взметнулись, Лаэрт сделал выпад вперед. Шпага ткнулась Гамлету куда-то под сердце. Белая ткань тут же оросилась красными слезами. Гамлет прижал руку к ранению, но кровь продолжила стекать, облизывая кровавыми разводами-всполохами белоснежную ткань рубашки. Шпага со звоном выпала из его руки, прокатилась по полу. Даниил сжал зубы. Звук вышел глухим и невообразимо тоскливым. Так трескается лёд под неосторожной ногой удальца, решившего, что застывшая толща воды в марте ещё способна его удержать.

Лаэрт признавался, что шпага была отравлена, как и в кубок был всыпан яд. Гамлет, стиснув зубы, собрав последние силы, протыкал отравленной шпагой предателя Клавдия.

Лаэрт, и сам раненый, изнемогая, прошептал, что наказан собственным вероломством.

Гамлет, ведомый гравитацией, вслед за поверженным противником осел на пол.

Но Даниил, стоявший за слегка отодвинутой кулисой, не осознавал этого. Он видел только одно: как Женя — теперь уже не Гамлет — медленно опустилась на колени вдруг подведших, не удержавших её ног. Лицо её, прежде искажённое праведным гневом и болью вероломного предательства, теперь выражало что-то светлое и нечитаемое. Почти тихое смирение, спокойное принятие своей участи.

Голос у Жени был тихий и низкий, из-за тишины, застывшей в зале, казался почти глухим. Она произносила последние гамлетовские слова:

— The rest is silence…

И тогда он увидел то, что, может, ни в коем разе не предназначалось ни ему, ни кому-либо ещё в этом зале. Слёзы, мгновенно заблестевшие у неё на щеках под светом софитов. Бесконечная нежность к умирающему принцу, которая вдруг воплотилась в этой семнадцатилетней девочке на обычной школьной сцене.

Она плакала совершенно, абсолютно искренне, ни капли не театрально. Она не играла — невозможно было сыграть такую тоску, такое отчаяние. Она оплакивала Гамлета, будучи Женей. Она оплакивала Датское королевство, будучи Гамлетом. Она оплакивала всех несчастных, о чьих обездоленных судьбах и не знала, но сердце её предчувствовало их невысказанную тоску.

Её Гамлет умирал мужественно, смело смотря в лицо подступавшей смерти, а на щеках у неё блестели, искрились всполохи чистейших слёз. Это и была её художественная правда, которую она так отстаивала и к которой так отчаянно стремилась.

“Ей нужно играть сейчас смерть, а она оплакивает её и тянется к руками к жизни” — пронеслось у него в голове.

Женя плакала без единого звука, лишь слабо вздрагивала всем телом и грудь её лихорадочно дёргалась — словно Гамлет и правда умирал. Словно вместе с ним она теряла что-то ужасно важное и родное, что-то такое, что было её неотъемлемой частью.

Нельзя было вообразить зрелища сокровеннее. Наверное, и зрители в зале это понимали. Но он смотрел только на неё и видел только её. Видел то, что, наверное, она бы не позволила узреть никому. Потому что это было полным обнажением души. До оголённых нервов, до израненного сердца, с головой — в самый омут.

Она медленно, как-то лениво завалилась в бок, не переставая прижимать руку к груди в районе сердца — пальцы её сплошь были красные и влажные. Густые, волнистые, почти кудрявые волосы рассыпались, разбежались по полу тёмными павшими змеями. Корона, прежде плотно закреплённая на её голове, с тихом стуком скатилась с головы, и, звякнув об пол, притихла насовсем.

Рука, секунду назад прижимавшаяся к сердцу, безвольно упала рядом с красивым бледным лицом.

В зале стояла вязкая, липкая тишина. В ушах у него лихорадочно стучало сердце. Перехватило дыхание, словно кто-то неизвестный зашёл за спины и уже набросил на горло шёлковую удавку. Так, наверное, умирал император Павел. Но он-то ещё был жив, и об этом Даниилу напоминал страх.

Страх охватил всё его существо, мёртвой цепью сковал напрочь всё тело. Он не видел более жуткого зрелища.

Умерла. Не Гамлет — Женя.

Головой он понимал — это игра, это спектакль, это всё не по-настоящему, это лишь на сцене, а потому не жизнь и ничего общего с ней не имеет.

Но сердце, вопреки холодным доводам рассудка, предпочло лихорадочно колотиться, биться о ребра, застревать в горле, не давая шанса ни на каплю воздуха.

Он с ума сходил от невозможности подойти к ней, поднять, вцепившись в руку, — чтобы не отпустить никогда. Прошептать что-то нелепое и глупое, чтобы она засмеялась.

Даниил Викторович — учитель, классный руководитель, мужчина старше её почти на восемь лет — не имел никакого законного, логичного, этического права так переживать за свою ученицу. Но эта нелепая мантра самому себе разваливалась, не успев оклематься и твердо встать на ноги.

Что-то неправильное, запрещённое всеми мыслимыми постулатами, правилами морали и совести, прорастало в нём, пустив корни.

Прошла вечность, прежде чем зал разорвался в аплодисментах. Женя поднялась, раскланялась, разулыбалась. Помогла встать Маше, и вот они уже вместе дарили поклоны залу. Зрители громогласно рукоплескали, кто-то и вовсе в восторге свистнул пару раз, кто-то хлопал стоя. Даниил Викторович успел заметить, как довольно улыбалась даже Елена Давыдовна, сидящая на первом ряду рядом с директором и Мариной Павловной.

Женя довольно улыбалась, но глаза её ещё блестели от слёз. И вдруг она, словно почувствовав на себе пристальный взгляд, обернулась к боковой кулисе, сталкиваясь глазами с учителем. Словно услышала, как заполошно билось его глупое сердце. Она улыбнулась мягко, успокаивающе, почти благодарно — непонятно только за что.

Он облегчённо выдохнул. Резкий прилив воздуха обжёг легкие. Мужчина выпустил из пальцев кулисы. На ткани остались складки — прямое доказательство его признанного неравнодушия.

На сцену на общий финальный поклон уже стекались актёры, и он, как обречённый на казнь, потащился следом. Встал от неё подальше, механически нашёл чью-то влажную руку, механически согнулся, механически разогнулся. Зал размылся, превратившись в одно сплошное цветное пятно.

В голове нескончаемым набатом билась одна единственная мысль.

Господи, что я творю…

Но вопрос, конечно, был риторическим. Он прекрасно осознавал, что позволил нелепым сорнякам прорасти в сердце, на благодатной почве — сердце одинокого, холодного, отстранённого человека, которому только дай горстку тепла, и он радостно замашет хвостом, как преданный пёс. Семена, брошенные её рукой, уже пробивались сквозь промерзшую землю. Но он не имел никакого права выращивать этот странный, причудливый сад, полный сорняков — дурных мыслей и неправильных намерений.

Когда на сцене уже начался следующий номер от другого класса и технический коридор опустел, туда стеклась вся группа — делиться впечатлениями. Стоял невообразимый шум и гвалт. Из аппаратной на них уже пару раз наругались, и ребята стали тише, но восторг не утих.

— Вы были совершенно как настоящие. Я сама практически слезу уже пустила, — щебетала непривычно энергичная Настя Авдеева, не отпуская руки Жени.

— Женя задала тон, — горделиво отозвалась Маша, мягко обняла за плечи со спины. Женя с теплой улыбкой поймала её руку, пожала, смутилась.

— Это командная работа, что вы! Все молодцы. Я видела все сцены и всё было идеально. Спасибо большое всем, что поддержали идею и так филигранно всё исполнили!

— Аж меня на слезу пробило! — передал Лёня из аппаратной. Главные герои вздрогнули и засмеялись, пересказали слова Лёни остальным. Раздался дружный и довольный смех. Все как-то разом позабыли, что в аппаратную снова шёл звук с микрофонов.

Здесь же Булгаков узнал, что, разумеется, кровь Гамлета была бутафорской — просто зип-пакет с красной краской, малярным скотчем примотанный к Жене и придерживаемый корсетом. В момент укола он разорвался, окрашивая белую рубашку “кровью”.

Вскоре разошлись: часть актёров осталась ещё на два номера, а остальные тихонько вернулись в зал. Женя и химик, как-то нечаянно оказавшиеся рядом, вместе притулились на краю второго ряда.

Вновь выступали девочки с контемпорари, а за ними гимнастки.

Склонившись к её уху, химик вдруг отчётливо прошептал:

— Ты была удивительно правдоподобна. Я так поверил в происходящее, что действительно вдруг забыл, что я учитель. Казалось, я просто твой партнёр по игре.

Женя, вопреки его убеждению, не повернулась, не оторвала взгляда от сцены, но в голосе её дрожала радость вперемешку с плохо скрываемым торжеством от хорошо проделанной работы.

— Это лучший комплимент. И вы тоже. Я имею в виду, я тоже забыла, что вы мой учитель. На сцене ничто не имеет значения, все условности теряют силу. Поэтому мне так нравится театр.

Она вдруг развернулась к нему почти всем телом, пронзила прямым взглядом. Он выдержал, хотя это и стоило ему сотни сгоревших нервов и наверняка покрасневших кончиков ушей. Так и не нашёлся с ответом.

Пару номеров спустя Женя заёрзала на кресле, и через пару минут он понял причину этого волнения. На сцену вновь вышли его ученики. Разворачивалась удивительная постановка, гремучая смесь химии и физкультуры. Впрочем, непроизвольно отметил учитель про себя, даже незамысловатый и отчасти предсказуемый сюжет затягивал.

На сцене резкими, небрежными набросками вырисовывалась лаборатория. Костя, изображая алхимика, кашеварил над котлом, из которого непрестанно валил пар — сухой лёд что ли притащили? На нём был расшитый изумрудный халат, круглые очки и приклеенная седая бородка. Настя Авдеева рядом изображала Ассистентку, затянутую в черную сдержанную одежду, только рукава рубашки были закатаны до локтя.

Химик покосился на Женю. Очевидно, теперь она выступала в роли режиссёра и одновременно сценариста и автора идеи, а Настя Авдеева теперь также была на сцене. Он усмехнулся, представляя себе, как Женя писала текст этой мини-пьесы. Учитель достаточно хорошо знал её бойкий стиль для того, чтобы иметь право хотя бы предположить, какие ремарки она могла оставить. Остальное: реплики, декорации, реквизит — были у него как на ладони. Происходящее на удивление ему понравилось, и он продолжил воображать перед глазами листки сценария, как будто действительно мог листать их и слышать шуршание бумаги.

Лёша (Дух Спорта): Ну и что ты, горе-алхимик, над котлом чахнешь? Хочешь вывести формулу победы?

Костя (Алхимик): Не простой победы — абсолютной! Идеальная, выверенная пропорция, до мелочей продуманное уравнение. Чтобы скорость как у гепарда, ловкость — как у кобры! Внимательность — как у орла!

На сцене появляются Стихии. Ваня (Сила) делает вид, что поднимает штангу.

Костя (смотря на него): Ага! Смешиваем оксид железа и креатин и всё в котёл!

Настя подаёт колбу, Костя выливает её в котёл.

Лёша (качая головой): Может, протеина добавить?

Другие Стихии также показывают себя на сцене. Маша (Ловкость) жонглирует теннисными мячиками. Света (Скорость) пробегает с гимнастической лентой. Гриша (Выносливость) выполняет серию приседаний.

Настя каждый раз подаёт новую колбу. Костя последовательно выливает их в котёл. Ничего не происходит.

Костя (с отчаянием): Ничего не выходит! Нужная реакция не идёт!

Лёша (смеётся): Эх ты, профессор кислых щей! Конечно, реакция не пойдёт, ведь ты забыл о катализаторе!

Костя (растерянно): И какой же?

Костя смотрит на Настю, Ассистентку, в поисках ответа. Она делает робкий шаг вперед, достаёт ещё одну колбу, несмело предлагает.

Настя: Экстракт любви к своему делу. Здесь по капле собранное мной терпение, уважение и старание. Может быть, это поможет?

Костя берёт пробирку, их руки соприкасаются. Настя смущена, Костя растерян, но смотрит на Ассистентку с благодарностью и нежностью.

Костя: Катализатор?

Настя: Да… Ведь этого ничего не бывает: ни реакции, ни жизни — без любви к тому, что делаешь.

Костя выливает содержимое в котёл. Появляется вспышка света — Лёня в аппаратной включает прожектор. Из котла поднимается пар. Костя достаёт оттуда бутылку с цветной жидкостью. Разливает её в две склянки.

Костя: Это и есть он — эликсир абсолютной победы! Но он не для нас. Он предназначается тем, кто каждый день запускает в нас эти невидимые, но такие важные реакции. Кто постоянно прививает нам любовь к науке и спорту.

Костя и Настя подходят со склянками к учителям химии и физкультуры. Ребята из-за сцены выносят два букета цветов, также отдают обозначенным учителям. Общий поклон.

Получив цветы, Даниил Викторович бросил взгляд на довольную Женю. Та улыбалась и неприкрыто косилась на него. Судя по всему, всё получилось идеально — как она и планировала. И, несмотря на наивность и простоту рассказанной истории, на душе у него потеплело, как бывает всякий раз от незамысловатого жеста, в котором, однако, сквозит благодарность за твою работу, искреннее уважение и признание важности того, что ты делаешь.

Он ткнулся носом в букет, якобы вдыхая аромат цветов, на деле — скрывая заалевшие щёки. Его дорогие ребята-алхимики, сами того не подозревая, прибавили ему маленького, незначительного, но такого важного и приятного повода вставать по утрам и идти на работу. Идти в том числе и к ним.

Разумеется, мир не окрасился в цвета радуги и вокруг него вдруг не запрыгали розовые единороги, ибо всё ещё было много неприятного: бумажная волокита, бесконечные собрания, проблемные ученики и разборки с не менее проблемными родителями. Но всё же, всё же — сердце запело, пусть и на пару минут.

Женя вскоре соскользнула со своего места, тихо попрощалась и исчезла за дверью актового зала. Оставалась ещё большая часть концерта, их номера с секциями-поздравлениями учителей-предметников завершились, а значит, у неё было ещё вдоволь времени, чтобы пофотографировать концерт. Фотографии, как он знал, потом могли пригодиться для соцсетей и сайта школы. Фотографом она, разумеется, была не единственным, но всё же помощь коллегам была ощутима — хотя бы подменить друг друга и дать небольшую передышку. Концерт обещал быть долгим, но, главное, красочным и радостным.

Все дальнейшие номера превратились в совершенный калейдоскоп — яркий, чарующий, но совершенно неразборчивый. Он витал мыслями где-то ужасно далёко и непоследовательно, но, если бы нужно было ответить, о чём он думал, химик бы не нашёлся со складным ответом.

Потом выступал Костя с первым сольником — сыграл собственный кавер на популярную песню. На проигрыше он стянул с себя полосатый красно-чёрный свитер, оставшись в чёрной майке, и бросил его в зал под писк и визг девочек.

Свитер, однако, угодил прямо в Елену Давыдовну. Костя с прежней невозмутимостью продолжил играть и петь, но зал на мгновение замер. Однако завуч, успевшая поймать свитер руками, слабо улыбнулась и просто положила вещь на соседнее свободное кресло. Женя усмехнулась, глядя в экран камеры: кадр вышел хороший, кинематографичный.

Потом все разбрелись, но она выпросила у Артёма Николаевича ключи от аппаратной и разрешение воспользоваться местным ноутбуком, чтобы сразу переписать все фотографии и часть уже отдать сммщице, что он и позволил. Выдал ключи, шутливо наказав вести себя хорошо, и Женя засела за разбор фотографий.

Однако прежде предстояло побороть систему авторизации Яндекса. Женя зашла на сайт Яндекс.Диска, но попала на чей-то уже открытый аккаунт. Она уже было собиралась вежливо сбежать к кнопке “Выйти”, чтобы сменить аккаунт, но взгляд автоматически зацепился за знакомую фотографию.

Женя прищурилась, замерла. Нет, она совершенно точно видела этот кадр где-то недавно. Точно! Женя почти подпрыгнула на месте, хлопнула себя по лбу. Пост в школьных соцсетях, несколько дней назад. Что-то о посещении какой-то лаборатории профильным химбио в рамках программы профессионального класса. Первое фото в посте было на фоне какой-то химической лаборатории.

Только вот… Взгляд Жени уже пошёл дальше. Прямо следом, как по линеечке, за этим фото шло следующее — эти же ребята и, видимо, их учитель или какой-то сопровождающий, но во дворе, на фоне школы. А затем, сразу следом — и того страннее. Эти же лица, только на фоне ядовитой зелёнки.

Женя удивлённо моргнула. Нет, она была совершенно уверена, что видела кадр из лаборатории в каких-то соцсетях школы буквально пару дней назад! Она тут же влезла в ВК с телефона, нетерпеливо пролистала несколько публикаций. И ведь нашла же! Действительно, фото из лаборатории, рассказ о том, как ребята из профильного класса в рамках программы посетили профильное учреждение.

Но откуда тогда совершенно идентичное фото со двора школы, а з затем точно такое же, только на зелёном фоне?

Женя, к собственному удивлению, воровато оглянулась. К счастью, дверь в аппаратную располагалась сбоку, а не за спиной сидящих у пульта управления, где она и устроилась с ноутбуком. Женя быстро сфотографировала экран ноутбука прямо на телефон, затем открыла ещё одну вкладку: подумала пару мгновений и зашла в свою почту. Скинула сама себе письмом три эти скачанные фотографии файлами. Тут же вышла из аккаунта в Яндекс.Диске, удалила фото из скачанного, почистила корзину.

Пока грузились фотографии с карты памяти на её диск, Женя рассеянно рассуждала. В голове была нечитаемая, неразборчивая дымка. Она чувствовала, как острая, неприятная мысль царапала сознание, отравляла ядом разум, но всё никак не могла ухватить её и удержать. Она всякий раз, как мыло в мокрых руках, вырывалась из её цепкой хватки. Но Женя точно планировала подробнее разобраться в этом странном обстоятельстве

Выйдя со всех аккаунтов и проверив, что подчистила все следы своей исследовательской деятельности, она ушла домой. Удовлетворённая завершенной и плодотворной работой, но с неясной тревогой на сердце.

Даниил Викторович вышел из школы, когда на улице уже заметно потемнело и ощутимо похолодало. Октябрь вступал в свои права. За его спиной хлопнула дверь, отрезая от тепла, и учитель шагнул в холодную темень. Чиркнул зажигалкой, сжал губами сигарету. Он почти не курил в последнее время, даже в некотором роде избавился от пагубной привычки сбегать на переменах на улицу, за ворота школы, чтобы покурить. С уходом Анны Александровны в нём словно выдохлась и энергия, и усталость вперемешку со злым раздражением. Но сегодня руки потянулись к пачке бесконтрольно, и он решил позволить себе это. День Учителя, в конце концов. Он хмыкнул: своеобразный подарок самому себе.

С непривычки горло немного царапнуло, дым обжёг гортань, но ему даже понравилось — как наждачкой провести. Неприятно, но затягивает. Так в детстве раскровыриваешь только подзажившую ранку, сдирая свежую корочку.

Помимо запаха табака и изредка выпускаемого им дыма, улица пахла выхлопными газами, порой долетавшими от шоссе, и чем-то прелым — кажется, уже начавшие подгнивать, неубираемые дворником листья. Он не стал уходить далеко от школы, задержался в закутке соседнего двора. Снова затянулся. Потянулся, сильнее укутываясь в шарф. Красный, ставший предметом то ли шуток, то ли скрытого восхищения. Он знал, но так и не понял, чего в учениках было больше по отношению к этому его несчастливому предмету гардероба.

Не туша сигареты, Даниил пошёл, почти не разбирая дороги — ноги бы всё равно автоматически вынесли его к метро. Асфальт был мокрым после недавнего дождя, под ботинками хлюпали редкие лужи. Шёл медленно, как идёт человек, не желая расплескать наполненную до краёв чашу. Так и он стремился удержать нужную мысль, не дать ей заблудиться, а себе вдруг опомниться и мотнуть головой, прогоняя её.

Город расступается перед ним, как рассыпается плохо сделанная театральная декорация. Так можно было и в матрицу уверовать и помутиться рассудком окончательно, думая, что люди, зашедшие ему за спину, просто исчезают. Разве он не главный герой, а остальные — лишь отыгрывающие массовку безликие? Разве у них есть свои жизни, устремления, мечты?

В душе у учителя ворочалось что-то тоскливое и вместе с тем нежное. Такая обычно на вкус ностальгия — вкус её сладок, послевкусие горько. Но если за вкус воспоминания нужно было заплатить, он бы сладил и с горечью.

Даниил Викторович с удовольствием прищурился, втянул носом свежий воздух, прислушиваясь к чувству, ворочавшемуся между ребер. Оно было мерзким. Он, вероятно, тоже ничуть не лучше, потому что через какое-то время сдался и не без тайного удовольствия даже подыграл ему.

Мужчина всё ещё отчетливо ощущал запах табака, хотя и пытался абстрагироваться от внешнего, сосредотачиваясь на внутреннем. Горьковатый, сухой, лишённый каких-либо других оттенков запах, какой-то отчаянный, надломленный. Так пахнет сжигаемая сухая листва, и лист тлеет медленно, с ленцой. Так, наверное, пахнет после всякого тяжёлого дня и он сам — уставший, замученный, заливший в себя бесчисленное количество кофе. Табак — его тревога, страх, запретные мысли. Сладкое удушье, обещавшее скорое избавление от всех треволнений.

Словно на контрасте вспомнилось совершенное иное, свежее, сладкое — запах её духов. Он давно чувствовал сладковатый привкус, витавший в воздухе, но смог расшифровать лишь теперь. Яблоко с карамелью, тянущаяся нуга, кислинка от зелёной кожуры. Сладко, липко, пачкаешься. Теперь, скрестив воспоминание с осознанием вкуса, он оказался почти оглушённым этим запахом, этим внезапным откровением, нежданным приветом из самого детства. И ему мучительно упрятать этот запах в себя как можно глубже — так лихорадочно заталкивают на дно кармана нарочно умыкнутую из-под носа взрослых сладкую ириску, от которой якобы зубы болят и отваливаются. Этот сладкий, сладостный запах осёл на нём, пусть и вызванный лишь в его воображении, как остаётся на пальцах пыльца, стёртая с крыльев бабочки.

Резкий порыв ветра разметал его шарф. Даниил вспомнил, как после финального поклона она пронеслась мимо, и кончики её распущенных волос на долю мгновения лизнули его плечо. В тот момент она была самым чистым, пронзительным, наэлектризованным химическим элементом. Она вся светилась, почти смеялась, и бежала легко, как будто вся жизнь была для неё одним бесконечным полётом. Так пахнет воздух после грозы. Металлический, резкий привкус озона. Конечно, ему было известно, что во время грозы электрические разряды расщепляют молекулы кислорода на отдельные атомы, из которых потом и образуется озон. Конечно, он знал и о том, что поэтичное слово “петрикор” означает лишь запах влажной земли, когда с каплями в воздух поднимаются частицы растений и веществ от бактерий. Но она не переставала быть менее очаровательной от этого знания.

Женя была подобна ветру — вольна, свободна и пахла небом. Так, наверное, и должен пахнуть человек, который только что умирал на сцене и в конце концов ожил — воскрес — встречаемый бурными аплодисментами.

Даниил зашёл в ближайшую кофейню, взял средний латте. Молочная пенка обожгла губы. Так пахнет дом, так пахнет уют — потому что парное молоко неизменно возвращает в детство. Молоко, перегретое на плите, пенка, собранная ложкой. Самый слабый, едва ощутимый аромат и оттого — самый невыносимый. Потому что обещал ему покой — рядом с ней, — а это было невозможно и непозволительно.

Он замер на светофоре, хотя там уже горел зелёный. Даниил вспомнил её взгляд, когда она, уже ожившая, уже вставшая для поклонов, вдруг обернулась через плечо.

Взгляд укутал его как свитер — так приятно бывает надевать тёплую от чужого тела вещь, пропитанную запахом любимого человека. В том, как она смотрела на него, ему привиделось странное для случая — торжества от удавшейся постановки — узнавание. Словно она говорила: “Я знаю, ты видел меня настоящую. И ты единственный, кто понял, что видел это, хотя это было перед глазами у всех”.

Медовая сладость от воспоминания разлилась по телу. И лишь слабый привкус табака напоминал о правде, возвращал на землю из мира нелепых мечтаний.

Это и было послевкусие. Даниил знал, завтра всё вернется на круги своя: он будет просто учителем, она — просто ученицей, и между ними сама собой воздвигнется странная, невидимая стена из негласных правил, табу и стремления оправдать чьи-то ожидания.

Табак, яблоко с карамелью, свежесть ветра, молочная пенка. На выходе получается Женя.

И невозможная нежность.