118 элементов любви (гет)

Тобою выбранных, испытанных друзей

Свяжи с собой, как обручем стальным,

Но не мозоль ладони, первым встречным

Давая руку.

Уильям Шекспир, “Гамлет”.

Женя вынырнула из тесной утробы метро на «Аэропорту» — подземка гудела чужим раздражением и усталостью, люди набились в вагоны как сельди в бочке, и лица у всех были какие-то затёртые, серые от тяжелого дня. Семь вечера, час пик, приправленная духотой вагона. Её собственное лицо при этом напоминало солнечного зайчика, по ошибке заглянувшего в тёмную комнату. Как преображало молодость предвкушение ожидаемой встречи!

Выйдя в вечернюю прохладу, она достала телефон, набрала кому-то, встав у автобусной остановке. Ей ответили, она подняла руку, чтобы быть заметнее в толпе, и поспешила навстречу к стоящим на другой стороне улицы. Спешный и торопливый шаг выдавал в ней неуемную натуру.

—Привет, Жень! Какая ты красивая! — восхитилась встретившая ее теплыми приветственными объятиями девушка с темными волнистыми волосами и рыжеватыми кончиками волос. Похоже, старое окрашивание постепенно сходило, давая дорогу родному цвету волос, но её смешливому, легкому выражению лица шло и это. Казалось, осень небрежной рукой коснулась её прядей, ласково погладила по волосам.

Вторая девушка, культурно стоявшая чуть в стороне, будто стесняясь, потянулась к ней следом, Женя радостно обняла и её.

—Ты, должно быть, Маша? — Женя уже привычно улыбнулась ей своей широкой, яркой улыбкой, которая всегда съедала отчужденность между незнакомцами. Вышло искренне, потому что девушка успел понравиться ей еще в чате, а сейчас выглядела даже лучше, чем с фотографии на аватарке.

Она подтвердила ее правоту, и они двинулись во дворы. Вела Настя, которая решила показать новеньким школу и поперезнакомить их всех. Она смеялась чуть ли не через каждые две минуты, и Женя про себя беззлобно окрестила ее хохотушкой.

Школа оказалась большой и красивой, с длинными окнами в пол, вся такая модернизированная и современная, немного даже отдающая чем-то от типичных школ из американских сериалов про старшеклассников. Двор просторный, с несколькими спортплощадками, футбольным полем и беговым треком — даже как-то стыдно было назвать его просто двором, потому что в ее старой школе двор дай Бог включал в себя небольшую площадку, пару лавочек для скучающих в ожидании своих чад родителей и маленькое футбольное поле, где, в целом, было нормально, но совсем не так, как тут. Старая школа ну никак не шла в сравнение с новой, хотя бы внешне. Про внутренне Жене еще предстояло узнать.

Они как-то обогнули школу дворами и вышли в еще один двор с другой стороны от главного здания. Настя залихвацки махнула рукой, зовя за собой, и без стеснения перелезла через невысокий заборчик, устремляясь к длинной лавке на детской площадке. Маша, тихонько хмыкнув, полезла следом.

В любой другой ситуации Женя бы обошла и прошла по дорожке — крюк в пару метров, подумаешь, ведь, — но сейчас, подобрав полы пальто — несмотря на последние летние дни, она решила одеться потеплее, зная, что к вечеру похолодает — перелезла через многострадальный, смешной, уже покосившийся заборчик.

Настя обладала каким-то невероятным умением заражать не только смехом, но и немного шаловливыми идеями, и обычно правильная Женя не стала противиться, а, наоборот, поддалась этому ребяческому порыву, лишь внутренне пожав плечами.

Она плюхнулась на скамейку вслед за девочками, которые уже затянулись ашками и почти синхронно выдохнули пар.

Женя не курила, но запах ашек и айкоса ее не раздражал, а вот от запаха курева после сигарет ее выворачивало: казалось, что по легким проскользили наждачкой. Миленькая блондинистая Маша, затянувшаяся ашкой, смотрелась довольно необычно, но Женя лишь прикусила язык — совершенно не ее дело. Ее ведь девочки не стали замучивать вопросом, почему она не курит, и предлагать затяжку тоже не стали.

Женя бодро включилась в разговор, от души временами посмеиваясь, потому что Настя обладала каким-то невероятным талантом из всего сделать мемную ситуацию и посмеяться над самой собой, а Маша изредка вставала короткие, но уместные и забавные ремарки — первые минуты смущения во время знакомства для нее, видимо, прошли, и она уверенно влилась в диалог, открывая вторую, немного язвительную и по-доброму саркастическую, язвительную вторую сторону своей личности. Женя удивилась, но приятно — Маша ей сразу понравилась, и ей хотелось немного ее раскрепостить и расположить к себе, потому что Маша сразу показалась ей очень интересной — и неспроста, как оказалось.

Они уже перешли от обсуждения своих хобби к воспоминаниям о сдаче ОГЭ и переживаниям по поводу грядущего в этом ЕГЭ, и Женя, собирающаяся сдавать английский и литературу, насела на Машу с вопросами, когда та сказала, что тоже рассматривает литературу как вариант для сдачи.

Настя на пару секунд выпала из диалога, кому-то торопливо настукивая длинными ногтями по клавиатуре телефона, а потом и вовсе перегнулась через скамейку и заорала, маша рукой:

— Костян! Мы тут!

Женя от неожиданности чуть не вздрогнула, оборачиваясь. К ним навстречу широким, уверенным шагом двигался высокий блондин, в широких карго-штанах и черной кожанке, якобы небрежно наброшенной поверх какого-то рокерского свитшота с Нирваной. Эта лёгкая, показательная небрежность и была тем самым последним, но важным аккордом, который давал возможность прочувствовать — этот парень и есть рок.

Его она тоже видела в чате и знала, что Костя играет на гитаре и уже собирает всех неравнодушных на свой концерт — она тогда только поразилась этой уверенности в себе, потому что сама никогда бы так не смогла. А сейчас уверенный в себе до невозможного гитарист-раздолбай — судя по забивательскому образу жизни — приветственно обнимал Машу и Настю. Женя также не избежала этой участи — не хотела показаться ханжой, хотя совершенно не привыкла обнимать незнакомых людей, хотя тактильным человеком была до невозможности. От него приятно пахло какими-то по-взрослому мужскими духами и химически-кислотным одеколоном, который ядовито пахнул в нос. Когда он отстранился, на шее от резкого движения бряцнула неширокая серебристая цепь, и Женя заметила, как в правом ухе одиноко качнулась черная сережка-колечко.

В целом, его можно было описать как рокера-цыгана или цыгана-рокера — в зависимости от того, что считать приложением: цыгана или рокера. Она усмехнулась самой себе и быстро скалькулировала в голове, что все же рокерства в нём было больше, где-то шестьдесят на сорок, поэтому всё-таки вердиктом стал рокер-цыган. Цыган — приложение. Заумности ей было не занимать, но с её нестандартным юмором и присущей самоиронией и подобное казалось забавным. И вообще, она ведь это не озвучивала: просто подумала. И что в этом такого? К тому же, Костян, вероятно, не обиделся бы — да и с чего?

Это практически лучший комплимент, на который она была способна в адрес противоположного пола, хотя за собой обычно немногословия и сильной неуверенности в себе не замечала — просто ее очень редко цепляли парни, а вот девушки, пусть и чисто визуально — практически постоянно.

Но Костян все же, надо признать, был хорош. Влюбляться она совершенно точно не планировала: впереди безрадостно маячил ЕГЭ, да и в принципе они с Костей были людьми из разных миров, но объективно не отдать должное его стилю и умению держать себя она не могла.

Женя плюхнулась на скамейку между Машей и Настей, Костя пристроился сбоку — для этого всем пришлось еще немного сдвинуться вправо, и Женю обдало клубничным паром, который выдохнула Маша.

— А в целом, что про школу, учителей скажешь? — подала голос Маша, обращаясь к Насте.

— И про одноклассников, — вставила Женя, с улыбкой поворачиваясь к улыбчивой приятельнице. Настя загадочно усмехнулась, явно готовясь со всем фарсом провести краткий экскурс по школе. Все трое новеньких навострили уши.

— Математичка — цербер в юбке, суровая сука, каких поискать. Информатик — чилл и расслабон, будто вечно медитирует на системный блок. Русичка ничего, но душнит иногда так, что челюсть сводит. Биологичка на лайте, не доёбывается, географичка вообще зайка-солнышко. Историк — ебнутый малость, без рофлов: однажды битой по столу влупил так, что парта дух испустила, чтоб тихо было. Англичанок две, как повезёт; не знаю, в какую группу попадёте: одна — ангел во плоти, другая — сухая душнила, но выживают как-то, если инглиш знаешь — жить можно. Физичка кайф, не трогает никого и объясняет так, что даже я со своим баллом-катастрофой что-то рублю. По физре хз пока, мужик норм, а жена у него — озлобленная фурия, но я туда год почти не хожу. Видимо, она будет. Это тотал пздц. А! — Настя внезапно прыснула, — Чуть не забыла! Химик же ещё. Он раньше практику проходил, а теперь полноценный учитель, потому что Анна Александровна уволилась.

— Математичка — сурово спрашивает, цербер, спущенный с цепи, информатик на чилле на расслабоне — иногда мне кажется, что он ходит на какие-то курсы медитации, русичка ничего так, но душнит иногда жестко, биологичка на лайте тоже, особо не мучает, географичка вообще зайка. Историк ебнутый немного — без рофлов, он однажды битой по столу долбанул и парту сломал, чтоб тихо было. Англичанок две, как повезет, не знаю, в какую группу попадете, одна ангел во плоти, другая — душнила, но как-то у нее выживают — если инглиш знаете хорошо, то жить можно. Еще кто, — задумалась она, снова затягиваясь, — Физичка кайф, вообще не трогает и все хорошо объясняет, даже я со своим 2.80 что-то понимаю. Насчет физры пока не знаю, мужик хороший чел, жена его — та еще озлобленная стерва, но я у нее уже год почти не появляюсь. Скорее всего, она будет. Это тотал пиздец. А! — Настя вдруг неожиданно рассмеялась, — Забыла совсем! Химик еще же есть. Он типа раньше был на практике тут, но теперь прям учитель полноценно, потому что Анна Александровна уволилась.

— А он что? — не поняла внезапной логической цепочки Женя, чувствуя в этой паузе какой-то подвох.

Настя снова загадочно улыбнулась, давя будто смущенную улыбку в щеках.

— А химик — он норм, понимает, что нам химия его особо не всралась, но бывает иногда у него сучье настроение — и он доебывается жестко, но списать обычно можно, он вообще в класс типа не смотрит, сидит себе чет там строчит. Анна Александровна же типа до этого в школе долго не была, то болела, то еще чего, вот он короче почти полгода, наверное, ее подменял. А еще он в красном шарфе часто ходит, ближе к зиме, — и снова усмехнулась одной ей понятной шутке.

— А причем тут красный шарф? — Женя снова почувствовала себя абсолютно несмышленной, но не спросить не могла: Настина интрига все же сломала ее любопытство.

— Знаешь, кто в красных куртках ходит?

— Ну?

— Так вот по школе такие слухи о нем и ходят, потому что красные куртки носят только…

Договаривать Настя почему-то не стала: то ли из уважения к тонкой душевной организации, которая аршинными буквами читалась у Жени на лице, то ли из-за чувства глубокого уважения к химику, но в этом не было такой уж большой необходимости — все трое и так все поняли. Не понять было невозможно: такой популярный звук из тиктока знали все, даже те, кто в тиктоке и не сидел вовсе.

— Ну, а шарф в чем виноват? — не унималось Женино любопытство.

— Да шутка такая просто, — добродушно рассмеялась Настя, наблюдая за ее шокированным выражением лица, — Да и вообще, ты его просто не видела: он такой манерный, кошмар просто, — и закашлялась, резче обычного вдохнув пар из фильтра. Костян и Женя, сидевшие по бокам, понимающе постучали ее по спине, хотя в этом не было особой необходимости.

— Жеманный? — переспросила Женя.

— И так можно сказать. Типа такой бич и экстримели слэй энерджи — вот такой он.

Женя попыталась представить себе экстримели слэй молодого химика в клетчатой рубашке и с красным шарфом — почему-то мозг сам автоматически дорисовал рубашку — и не смогла от абсурдности этих мыслей. Но теперь ей определенно стало любопытно посмотреть на этого химика — че, реально такой? И реально ли его красный шарф говорит о том, что он…?

— А классрук кто? — встрял в разговор Костя, вырывая Женю из мыслей и заставляя обратить внимание на Настю.

— Ой, хрен их поймешь. Как всегда все в последний момент делают — расписания нет, классрука нет — я даже не по всем предметам уверена, кто будет. Вот такая вот элитная специализированная английская школа, — развела руками Настя, как бы укоряя этим все руководство и весь преподавательский состав элитной специализированной английской школы разом. Оно и понятно — всем не терпелось поскорее увидеть расписание и просчитать свои шансы на выживание.

С легкой Настиной руки темы разговора как-то резко перешли на перемывание косточек будущим одноклассникам и все самые свежие сплетни, которое добыла Настя по своим многочисленным друзьям. Женино беспокойство насчет будущей школы и класса заметно снизилось, и она забыла обо всем, впервые за долгое время просто спокойно общаясь с новыми приятелями, которые с каждой минутой разговора казались ей всё более родными.

Молодости свойственно грешить поспешностью.

Уильям Шекспир, “Гамлет”.

Он ненавидел лето. Особенно ненавидел последние летние дни, когда нужно было гнать-спешить-делать-оформлять-печатать-подписывать-заполнять. Так еще руководство подгоняло и регулярно ездило по ушам. Элитная английская школа! Он закатил глаза: и на эту мысль, и на ненавистную таблицу в экселе одновременно.

Стукнула об косяк дверь. Он даже не оторвал взгляда от ноутбука: к нему всегда кто-то заходил. То распечатать что-то на принтере, как будто их больше нигде не было, то положить что-то в подсобку, как будто больше негде было, то забрать стул или парту, как будто их больше негде было взять, то почесать языками о школьной программе, как будто больше делать было нечего.

Однако ему все же предстояло оторвать взгляд от экрана, потому что перед кафедрой стояла завуч. И она явно не зашла что-то распечатать или поболтать. Он вообще не был уверен, что она способна на такое — на поболтать. Как будто не умела делать что-то, кроме работы и постоянных оров и контроля за всеми: и за учениками, и за учителями. И как ей только спалось по ночам?

— Даниил Викторович, я Вас не очень отвлекаю? — ну разумеется, её нисколько не волновало, отвлекает она его или нет. Её ничего не волновало, — Заработались Вы совсем что-то.

— Марина Павловна, не отвлекаете. Рад видеть кого-то, кроме бумаг.

— Это хорошо, потому что я к Вам по делу.

Ну конечно, она никогда не распиналась просто так. Всегда — с места в карьер. Пожалуй, в этот раз он поистине оценил это. Впервые. И это было единственное, чем она вообще бы могла понравиться людям.

— Вы ведь уже в курсе, что Анна Александровна уволилась?

Ну разумеется, он знал. Что за глупый вопрос — как он может не знать, что учительница химии, которая и курировала его практику в школе, уволилась с концами. Он был первым, кому она сказала. Он был единственным, с кем она вообще поделилась своими переживаниями и мыслями об увольнении. И только он ее и поддержал.

Даниил попытался не скривить губы. Вышло паршиво, но он все же улыбнулся:

— Знаю и очень сожалею. Она была прекрасным и чутким педагогом. Мы упустили настоящего проводника в мир света.

Под светом подразумевались знания — и тонкий, едва уловимый намек, что руководство элитной английской школы — он мысленно закатил глаза — само себя закапывает и катится в беспросветную бездну.

Он сказал “мы” со всей возможной вежливостью, которую смог в себе наскрести, но только дурак бы не заметил того смысла, который был вложен в это “мы”. Его имя в этом “мы” не стояло, это было совершенно четкое и вовсе не двоякое “вы”. Вы виноваты, вы дураки, вы упустили.

Марина Павловна дурой не была и сразу почувствовала. Он скорее на подсознании ощутил ее невысказанное недовольство, но завучу пришлось промолчать, хотя он знал, с каким трудом ей это далось.

У Анны Александровны были личные разборки с администрацией, из-за которых в итоге и последовал ее добровольный уход. Но она так много и так долго сомневалась, что Даниила не покидала навязчивая мысль — на нее надавили и уйти вынудили. И высока вероятность, что не поделили они что-то именно с Мариной Павловной — та имела не последний вес в администрации. И директриса ее всегда слушала.

— У Анны Александровны должен был быть класс. Поскольку большая часть нынешнего химбио осталась в старом классе Нины Андреевны, классное руководство оставили за ней. За Анной Александровной хотели закрепить новый класс, много новых ребят, это самый смешанный класс, ребята из всей параллели. Посчитали, что она справится. Но она, как видите, очень не вовремя ушла. Так быстро классное руководство я отдать никому из учителей-предметников не могу, у многих большая нагрузка, еще и экзамены, сами понимаете. Но нужно, чтобы класс кто-то взял. А у Вас как раз не так много часов у 10 и 11 классов, да и не надо в другое здание бегать. Мне, конечно, очень неудобно так внезапно Вас просить, но мы посовещались и решили, что Вы проявили себя очень ответственным и дисциплинированным человеком, поэтому даем Вам шанс. За классное руководство доплачивается, разумеется.

По ее совершенно не смущенному тону Даниил понял, что ничерта ей не жаль и мы — это, видимо, она да директриса. Две подружки — спелись. Он незаметно вздохнул. Приходилось соглашаться на все. Ему очень нужна была хорошая рекомендация. Отработает этот год и свалит куда подальше — в какую-то обычную, районную. Главное, без этих элитных выебонов.

— Хорошо. Какой класс?

— Лингвистический, теперь 11 “Б”. Не подведите, Даниил Викторович, мы на Вас очень рассчитываем. Сами понимаете, ребята все очень разношерстные, но способные — наша школьная элита. Самые активные и лучшие. Прекрасные знания, светлые головы, многие отличились на разных городских мероприятиях, кто-то блестяще показал себя как отличные переводчики при приездах послов. Именно этим мы и славимся. На Вас и Вашу ответственность надежда. Они — лицо школы.

Он слушал этот горделивый бубнеж на каждом школьном концерте, на каждом мероприятии, из каждого кабинета, иногда ему даже казалось, что он настигал его и в столовой. Бубнеж бы слышался и из туалетов, если бы там не тусовались ученики: гордость школы и элитная молодёжь. Уж они-то такого важного мнения о себе не были.

Даниил Викторович мысленно досчитал до трех, прежде чем ответить. Эта практика ему уже стала как родная, потому что, не используй он её, и уже бы вылетел отсюда и никогда бы никуда уже не пошёл работать. Во всяком случае, уж точно не по специальности.

— Конечно, Марина Павловна, я понимаю всю ответственность. Я ещё ни разу Вас не подводил и подводить не планирую. Я возьму класс, — согласился он, хотя это не было вопросом. И все-таки хотелось сохранить хоть какие-то остатки гордости и создать иллюзию добровольного выбора.

Марина Павловна как-то заторможенно кивнула и попрощалась, пробормотав что-то про то, что не хочет отвлекать от работы. Как только она ушла, новоявленный учитель упал лицом в ладони и тихо взвыл. Он уже ненавидел это место, не проработав тут учителем ни дня.

перваки

Настяяятреш: Ребят!! Че узнала щас, в шоке будете

Костяныч: не томи бля буду

Женек: Настя, что там? Не пугай

Машют-парашют: 1 сентября — выходной? Мы коллективно прогуливаем?

Настяяятреш: Да ну фу на вас, химик классрук АХААХАХ

Женек: Это плохо?

Костяныч: бляяяяяя

Машют-парашют: я не приду.

Женек: Костян, не матерись

Настяяятреш: Да это пипееец, вы чо лол. Анна Александровна же уволилась, вот нас химику и всучили. Я как бы знала что тип он теперь тичер, но не настолько же внезапно

Женек: ты с каких пор так грамотно писать научилась?

Настяяятреш: Армагедон, завали

Женек: Армагеддон*

Машют-парашют: АХАХАХАХ

Настяяятреш: бля, вы не понимаете. он ток учителем стал и уже тип классрук ну это же бред ну ало!! он классрук такой же как я отличница

Костяныч: да норм все будет, не брешите. хватит писать, телефон трынькает из-за вас постоянно. у меня девушка думает, что у меня вибратор в заднице

Машют-парашют: так выключи.

Настяяятреш: АХАХХААХ

Настяяяятреш: лан пока

Настяяяятреш: пойду до химика доебусь пусть классный чат сделай

Настяяяятреш: баюшки, новички

Машют-парашют: мы вроде не из спецслужб

Женек: травим только шутки

Костяныч: че? бля какие-то умные приколы

Женек: ага, я пойду погуглю чет про этого вашего химика

Машют-парашют: с меня инст и ВК

Костяныч: опять эти женские приколы

Хлопнула входная дверь. Стоящий у доски учитель неуловимо поморщился, глядя на пробирающихся на задние парты учеников. Знакомое лицо среди четверых опоздавших было только одно — Настя Давыдова. Почему-то бросились в глаза взметнувшиеся темной волной кудри незнакомой новенькой — мысленно именно так он, сам не зная отчего, окрестил зацепившую внимание девушку. Шумная группа плюхнулась две последние парты первого ряда, но не затихла.

Девушка с дернувшейся живой волной кудрей у лица обернулась, когда ее похлопали по плечу, и тихо зашушукалась с каким-то надменным и вызывающе затянутым в кожу парнем на парту позади нее. Учитель неодобрительно дернул уголками губ. Девушка вдруг сбросила с плеча руку соседа и, шикнув на него, отвернулась, придавая лицу серьезное и застывшее, внимательное выражение.

Он не сдержался: почему-то показалось, что она плевать хотела на его попытки построения адекватного диалога с ними и втайне и вовсе смеялась над ним. Он знал подростков слишком хорошо — еще минуту назад вежливо улыбающиеся, они вдруг сменяли смиренное выражение лица на взрыв неудержимого хохота, стоило только отойти от них на пару метров.

— Встаньте. Ваше имя.

Она посмотрела на него как-то удивленно, даже щеки слегка зарделись еле заметным румянцем, но не от осознания собственной неправоты, а больше от обиды и непривычности такого положения. Он мысленно вздохнул: ну конечно. И как он сразу не разглядел в ней эту типично хорошенькую отличницу? Просто: она не сидела на первых партах, сложив руки друг на друга, тщательно разложив канцелярские принадлежности на цветастый блокнотик со стикерами.

Хотя о чем это он? Все сидевшие на первых партах девушки буквально заглядывали в рот молодому учителю, ловя каждое его слово. Хорошо, что хоть кто-то не стал соответствовать этому надоедливому, влюбленному подобострастию.

Она встала медленно, лениво и неохотно, явно не ощущая за собой вины, но все же вытянулась по струнке, оперевшись руками на столешницу и смело глядя в глаза. Румянец, и раньше едва заметный, теперь и вовсе сошел с ее щек.

— Евгения Арманова.

Он смерил ее, как ему показалось, достаточно строгим взглядом. Она даже не моргнула.

— Почему болтаете? Отвлекаете остальных. Мешаете. Романы любовные — это за дверью.

— Комментарий про любовные романы тут не к месту, — парировала она: не огрызаясь, но строже, чем представилась, как будто отчитывала его — его-то! — непонятно за что, — Сложно не ответить, когда спрашивают. И невежливо.

Он вздохнул: возразить особо было нечего. Да и бессмысленно и даже как-то смешно отчитывать ученицу выпускного класса, но на уступку он пошел с большим усилием.

— Садитесь. И не отвлекайтесь. Пожалуйста.

Она кивнула, села, не изменяя внимательного выражения глаз. Когда он отвернулся к доске, его все не покидало ощущение пристального, приклеившегося к спине взгляда.

— Для всех новоприбывших опоздавших: меня зовут Даниил Викторович Булгаков, я учитель химии в старшем здании и теперь ваш классный руководитель на последний, выпускной год.

В классе негромко фыркнули, однако после его слов повисла тишина, и потому именно это было так отчетливо слышно. Он повернулся и тут же наткнулся на неприкрыто смеющиеся глаза все той же Евгении Армановой.

— Тоже мистическая связь с Гоголем?

Собственное имя, маркером записанное на доске, вдруг прожгло спину. Класс притих, обернувшись на Женю: она, скрестив руки на груди, смело откинулась на спинку стула, не боясь упасть. Химик, к ее явному удивлению, улыбнулся.

— Молодец. Хорошее знание биографии Михаила Афанасьевича. Как минимум, выше шуток про водку и примус. Превзошла даже морфий — это уже следующий уровень. И все же — нехорошо. Хотя, надо признать, небанально, я оценил. Смелости вам не занимать, Евгения. Раз так, может, вы и начнете с самопрезентации классу? У нас тут много новых лиц, — он слабо улыбнулся ее соседке.

— Я уже представилась: меня зовут Женя Арманова, мне семнадцать, я говорю на английском и испанском, по английскому подтвердила уровень C1, по испанскому — В1. Я фотографирую, веду небольшой блог о фотографии, периодически провожу коммерческие съемки, увлекаюсь литературой и химией. Призер ВСОШа заключительного этапа прошлого года по литературе. Поступаю на журфак.

Он, не найдя подходящих слов, только кивнул. Перешли к представлениям остальных новеньких: всего их было одиннадцать, и к середине он уже забыл половину имен, но вот слова Жени — чуть ли не слово в слово — почему-то нет.

Его странно зацепило это ее небрежно брошенное — "увлекаюсь литературой и химией". Когда закончили со знакомствами, резко перешли к бурным обсуждениям кандидатуры старосты.

Сначала желающих было неимоверное множество, даже Костя, будь он неладен мысленно, поднял руку, на которой качнулся одинокий массивный браслет-цепь. Но стоило только Даниилу Викторовичу напомнить об обязанностях старосты, как половину рук словно ветров сдуло. И тем сильнее и крепче они потянулись вверх на передних партах. От отчаяния он чуть было не ткнул в первую попавшуюся, но отвлекло очередное волнение на задних партах.

Сидящий за Женей Костя перегнулся через парту и своей рукой поднял ее и повыше, крепко держа у запястья и не отпуская. Сидящие рядом с Женей подружки — Даниил Викторович мысленно закатил глаза — засмеялись и зашушукались, поддакивая и толкая Женю локтями. На ее лице застало почти смиренное, отчаявшееся выражение.

— Женя очень хочет заявить свою кандидатуру на роль старосты, — произнес за нее Костя, подтягивая руку еще выше. Девушки не бросили товарища по шалостям:

— Мы поддерживаем ее кандидатуру. Из всех нас Женя самая ответственная, с уверенностью заявляю.

— Мы с ней совсем недавно познакомились, но я точно говорю: с Женьком не пропадем, — продолжила Настя, — С такой душнилой никто не обидит. Да и она очень топорна — все всегда трижды перепроверяет.

Женя сквозь зубы поправила:

— Дотошна. Топорна — это почти оскорбление, — она сказала это, заметно поморщившись, но закончила фразу легкой полуулыбкой, чуть обведя глазами обернувшийся на них вдруг класс.

И тут же получила взрыв одобрительного хохота: не насмешливого, словно издевающегося над Настей, а просто поддержавшего ее невозмутимость и необидчивую манеру ответа.

Он еле заметно приподнял уголки губ: ему вдруг начала невероятно импонировать ее легкость и непринужденность в поиске подходящих фраз, смелость и какая-то неприкаянность в ловком жонглировании ими при разговоре. В ней чувствовалась недетская уверенность в себе, своих силах и знаниях, но в этом не было наглости или высокомерия: только холодное, невозмутимое, почти царственное спокойствие.

— Я так понимаю, единогласно? — он обвел класс внимательным взглядом. Подавляющее большинство сразу же после Жениного ответа подняли руки за нее. Против были только кандидаты с первых парт и пара воздержавшихся. Он и сам не удержался: тоже чуть приподнял, но не руку, а кончик красной ручки, которую все это время неосознанно крутил в руках — на нервах, видимо. Сам того не осознавая.

Класс на его вопрос согласно загудел, и Даниил Викторович не смог и не захотел подавить в себе желание внезапной, одобрительной улыбки от их всеобщей согласованности.

Было приятно не просто видеть их сплоченность, даже в таких мелочах, а быть непосредственной частью взаимодействия живого, молодого, пышащего юностью организма, полного энергичных, ярких, наполненных надеждой лиц.

От этого и самому хотелось верить в добро, мир на всей планете и — как ни странно — любовь.

Сначала это показалось просто чувством всеобъемлющего тепла к теперь уже родному, удивительно, как так скоро, классу, привычным и словно теперь уже своим лицам, затем по ребрами дернулась слабая, еще хрупкая птица интереса — и, прежде чем он поймал себя на этом, взгляд его предательски метнулся к последней парте.

Неприятности начинались с нее. С Евгении Армановой. Арманова — как бы так зашифровать, запомнить? Очевидно. Арманова — Ar, аргон. Неприятности начинаются с аргона.

Быть честным — по нашим временам значит быть единственным из десяти тысяч.

Уильям Шекспир, “Гамлет”.

— Ты уже встала? Так рано? — раздается за спиной сонное. Женя сплевывает зубную пасту и одновременно стирает с лица пенку — и только потом оборачивается. Иначе папа смеялся бы над ее синим лицом и назвал бы — обозвал бы — Смурфиком. Она ж не виновата, что глина из маски для лица в синий отдает.

— Меня пораньше попросили быть, — отвечает она с щеткой в зубах, параллельно роняя на себя банку с ватными дисками, — Меня старостой выбрали, не отвертеться было. Вот классрук и попросил прийти пораньше.

— Неудивительно, что тебя выбрали старостой, — улыбается папа, — Ты у меня очень ответственная.

— По мнению одноклассников, скоро буду душной, — закатывает глаза Женя.

— А классный-то хороший? В смысле, хорошая? Это же женщина?

— Это он, пап. Не знаю, пока не разобрала. Ребята вроде не жалуются. Но он вчерашний стажёр.

— А, молодой. Это хорошо, — со знанием дела заявляет папа и уходит на кухню греметь чашками. Или чай заваривать — эти действия взаимозаменяемы. Женя скручивает волосы в пучок и от отчаяния подставляет под кран все лицо. Пена попадает в рот, и она фыркает. Она ненавидит утра — утры? — короче, во множественном числе утро любое она не переносит, а в особенности нового препротивного классного, который по манере общения напоминает скорее английскую королеву, нежели препода химии в русской общеобразовательной, пусть и очень крутой школе. Снова вспомнив его недавнее сообщение, которое и подняло ее так рано, Женя, не удержавшись, фыркает.

Доброе утро, Женя. Заведующая кафедрой иностранных языков только что сообщила мне, что нужно несколько человек-переводчиков для встречи и сопровождения послов по школе и на торжественной линейке. Вы, как староста, нужны мне заранее: организовать все, подготовить класс, встретить учеников. Будьте, пожалуйста, на крыльце школы не позднее 7: 45, я Вас встречу. И сообщите одноклассникам о необходимости двух людей для перевода.

Она ответила ему крайне лаконично и исчерпывающе:

Буду. И утро тогда не доброе.

Он прочитал почти сразу же, но ничего не ответил. И даже это не убило в Жене торжествующей злости: она, тихо хихикая, спешно влезла в туфли на высоком, по мнению папы, каблуке и, закинув на плечо ремень сумки, вылетела, насколько это можно было провернуть на каблуках, за дверь.

— Пока, пап!

Однако сбежать быстро не получилось: папа поймал ее у лифта и вручил денег:

— Купишь цветы классному.

— Ему-то? Па, зачем? — Женя устало поморщилась.

— Традиция. И не спорь: мужчинам тоже можно дарить цветы. Это как вполне подходит под твое стремление рушить стереотипы, — усмехнулся папа.

— Очень смешно, — проворчала она в ответ, принимая деньги. Спорить с папой было себе дороже и опаздывать не хотелось: химик съел бы ее своим взглядом заживо.

Уже подходя к школе, он сразу заметил ее: маленькое черное платье, с воздушной летящей юбкой и по-детски наивными рукавами-фонариками на три четверти. Ничего больше — только черное платье, высокий каблук и собранные наверх волосы. Подходя ближе, он заметил непокорную, выбившуюся из прически прядь и длинные серьги-протяжки, качнувшиеся в ушах при шаге ему навстречу. Только тут он вдруг заметил в ее руках цветы: странно было не увидеть большие белые лилии, бутоны которых щедро венчали пышные, приветливо раскрытые лепестки.

— Недоброе утро Вам, Женя, — не смог он отказать себе в маленькой детской колкости.

— И вам того же, — лучезарно, слишком искренне для игры в иронию улыбнулась она в ответ, протягивая вдруг этот пышный букет именно ему, — С днем незнаний.

— Это мне? — задал он рефлекторно самый глупый на свете вопрос.

— Вы же мой классный руководитель, Даниил Викторович, — пожала она плечом, — К тому же, это традиция.

Он не стал возражать, поскольку в глубине души было действительно приятно: он в жизни не получал цветов и уж тем более не думал получить их от кого-то из выпускного класса. Тем паче, боже упаси, от надменного аргона.

— Спасибо. Очень приятно, — сдержанно качнул он головой и приглашающе кивнул в сторону дверей школы. Женя, однако, следовать по пятам за ним не собиралась и нагнала шаг, поравнявшись с ним. В полной тишине, нарушаемой только стуком ее каблуков, они минули турникеты.

— Подержи, пожалуйста, — передал он ей букет, — мне ключ нужно взять. Дайте, пожалуйста, от 212 кабинета, — перегнулся через стойку охранника.

— Нету, забрали, — меланхолично ответил охранник.

— А кто забрал?

— Не знаю. Может, уборщица, может, Ольга Сергеевна. Нету у меня ключа.

— Нету слова нету, — прошипела сквозь зубы Женя, когда они зашли в главный холл первого этажа и уже проходили мимо флагов дружественных стран, выстроенных полукругом вдоль залитых солнцем окон в пол.

— Какая ты нехорошая, Женя, — вдруг рассмеялся Даниил Викторович, поглядывая на ее насупленное лицо.

— Работу свою надо нормально делать потому что, — раздраженно ответила она.

— Ничего, сейчас найдем, — успокоил ее учитель, вдруг ощущая душевный подъем и прилив настроения, — Ребята что-то ответили? Кто будет из переводчиков?

— Только Настя согласилась.

— Давыдова-то? — чуть ли не присвистнул он.

— Нет, Авдеева.

— Слава богу. А то Давыдова бы нам такой контакт культур устроила бы.

— Вы слишком плохого мнения о ее английском.

— Ты слишком предвзятого мнения о своей подруге.

Женя промолчала, и он уже успел подумать, что она и вовсе не произнесет ни слова, пока они не найдут несчастный ключ, но она снова его удивила:

— Я хочу попробовать. Раз второго не нашли и никто не хочет.

— Ты хочешь? — удивленно переспросил Даниил Викторович, — А ты сможешь?

— Обижаете. Я же говорила, я хорошо знаю английский.

— Уверена? Я мог бы поговорить с завучем…

— Это почти обидно, Даниил Викторович. Я с детского сада его учу.

— Хорошо, поговорю.

— А у них вариантов особо нет, — усмехнулась Женя.

— Значит, не будет причин возразить, — миролюбиво закончил он.

Он и сам не заметил, как за разговором с Женей они прошли почти весь второй этаж, чтобы удачно налететь на выбегающую из кабинета завхоза.

— Ольга Сергеевна, не знаете, где ключ от моего двести двенадцатого?

— У уборщицы может быть, — быстрый ответ и завхоз пропала за дверьми актового зала.

— Господи, — простонал учитель. Но, к его чести, он быстро вернул себе самообладание и деловито оглядел Женю, — Значит, так, мы уже мимо кабинета прошли, вернись назад немного и жди меня там. И букет прихвати, пожалуйста. Завучу по иностранным сейчас напишу.

— Может, и сумку с ноутбуком? — неожиданно для себя ехидно предложила Женя.

— И сумку с ноутбуком, да. Спасибо большое. Ну ты сама себя наказала, Жень, — коротко улыбнувшись, он передал ей вещи и быстрым шагом скрылся за поворотом. Женя вздохнула, поудобнее перехватывая ремень сумки. По счастью, прямо напротив кабинета уютно расположились мягкие пуфики, и она устало плюхнулась на них. Ноги уже начали уставать от высоты каблука.

За углом, еще в пустом и потому гулком коридоре послышались два женских голоса и стук шпилек. Женя незаинтересованно прислушалась.

— Мария Олеговна, это глупое, необдуманное решение Булгакова. Он ничего не понимает в английском и в классном руководстве в принципе. Зеленый сам еще совсем, а уже какую-то несмышленую новенькую к послам ставит.

— Елена Давыдовна, пожалуй, Вы правы. Булгаков точно поспешил, — отозвался второй, почему-то представившийся Жене лебезящим, голос.

В ней тут же вспыхнула праведная, холодная и строгая злость — и за себя, и за преподавателя, который, пусть и не особо ей понравился, все же был ее классным руководителем. А за своих Женя была не против поцапаться. За этот день она уже успела до смерти устать от элитных надменных выкаблучиваний. А день только начинался.

Женя встала с пуфика, опершись спиной о стену, и категорично сложила руки на груди.

Из-за угла завернули две женщины и, наткнувшись на нее взглядом, тут же замерли.

— Лапочка, не знаешь, где Даниил Викторович? — странно приторным голосом произнесла одна из них.

— Ищет ключ от кабинета. И чувство такта для Вас, возможно, захватит, — Женя еле заметно подалась вперед, злыми глазами впиваясь прямо в старшую из них, с короткой стрижкой и надменными холодными глазами с веками, измазанными в ярких голубых тенях. Кажется, это и была завуч по иностранным языкам.

— Девочка, ты ничего не перепутала? — устало, лениво растянула она губы в отвратительного цвета малиновой помаде, — Ты кому хамишь?

Женя не стушевалась, а продолжила лишь с большим упоением:

— Я прекрасно слышала все, что Вы говорили обо мне и о моем классном руководителе. Поразительное лицедейство для взрослых людей и тем более — преподавателей столь элитного учебного заведения, — Женя ехидно повела рукой вокруг.

— О чем ты, девочка? — она больше не притворялась, лицо вытянулось, и без того колючий взгляд ужесточился в разы. Женя еле заметно усмехнулась, отмечая, как англичанка изменилась в секунду — с нее, словно с древней фрески, сползла, трескаясь, прежняя маска, — Хочешь сказать, я ошиблась и ты гений английского языка? Да кто ты такая вообще, чтобы претендовать встречать иностранных послов? Перевелась к нам из какой-то районной школы-замухрышки и тут же решила диктовать свои правила? С чего ты вдруг такого высокого мнения о себе?

— Так вы хорошо знакомы с моим личным делом, судя по всему. И при этом не удосужились — или умышленно не захотели — брать в расчет раздел с достижениями. Сертификат, подтверждающий уровень С1, уже ни о чем Вам не говорит?

— Это не говорит о свободных разговорных навыках, — отозвалась из-за плеча Елены Давыдовны маленькая крашеная блондинка.

— Неужели? А вот международный тест IELTS, в отличие от Вас, другого мнения, Мария Олеговна, — закатила глаза Женя, уже ничего не боясь. Она вдруг ощутила странную силу, чувство медленной, но верной победы в споре, снова ту же холодную злость и азарт, поднимающиеся в горле, и тут же перевела взгляд обратно на старшую англичанку, — Вы в семнадцать лет могли похвастаться уровнем владения языка на профессиональном уровне?

Та цокнула языком, демонстративно отвернулась к Марии Олеговне:

— We are simply wasting our time. The young lady is boasting, yet even if she comprehends this, she won’t be able to articulate it herself, — Женя не повела бровью, внимательно выслушивая речь уже неприкрыто возмущенного завуча. Та, словно видя в этом Женино поражение, ехидно добавила с мерзкой улыбкой, — Get out of a field you are unfamiliar with.

Женя улыбнулась и выдохнула:

— Before making such loud and pretentious speeches, in pursuit of your impeccable American accent, which you are clearly proud of, you should pay more attention to how you pronounce words. You totally forgot about the "flap t" in the "get out" combination, am I right? — и тут же, картинно-вежливо улыбаясь, по-новой произнесла фразу, исправляя еле заметную уху ошибку в акценте.

Ей показалось, что завуч поперхнулась воздухом.

— Хамка и невоспитанная выскочка. Завучу пожалуюсь.

— Конечно. И расскажите, как препятствуете обучению учеников на практическом поле в виде встреч и сопровождения послов, — хмыкнула Женя, совершенно невозмутимая. Она и сама подивилась этой агрессии в себе, вспыхнувшей ярости и какой-то ненависти к крашеной поддакивающей блондинке и цветастой, но уже заметно стареющей и испуганно хватающейся за утекающее время и потому молодящейся изо всех сил старшей англичанке, надменной и заветренной, как несвежий рахат-лукум.

— Что тут происходит? — из-за угла бодрым, быстрым шагом завернул Даниил Викторович и тут же метнул косой взгляд на спокойную Женю и совершенно недоброго завуча по иностранным.

Та мгновенно смекнула обстановку и обратилась к классному:

— Полюбуйтесь, Даниил Викторович, что тут устроила Ваша новенькая. Хамит учителю, огрызается, спорит.

— Не надо выставлять себя жертвой, — фыркнула Женя и тут же отвернулась к учителю, — Я слышала, как Елена Давыдовна и Мария Олеговна обсуждали Вас и меня и справедливо возмутилась этому. По их мнению, вы чуть ли не профессионал и мало что понимаете в классном руководстве, а я совсем не знаю английского и потому не имею права претендовать на сопровождение послов.

— Это так, Елена Давыдовна? — перевел на нее взгляд Булгаков, — Я не настаивал, а лишь предложил кандидатуру Жени для участия. Если бы Вы провели тест и выяснили, что она не подходит, то это иное дело. Или Вы можете предложить еще кого-то? Я думал, лингвистический класс мой и мне Вы поручили выбор переводчиков. Сожалеете о своем решении? Давайте обсудим.

Он говорил спокойно и совершенно миролюбиво, и Женя чуть было не выдохнула в невольном восхищении от его самообладания и неоспоримой уверенности в себе, с которой он не побоялся возражать завучу. В старой школе такого не было — классрук никогда за них не заступалась, не то что ввязаться в конфликт с завучем — это и вовсе казалось чем-то занебесным.

Даниил Викторович же, несмотря на свой в цело меланхоличный настрой, в вопросе защиты своих учеников вдруг проявил небывалое рвение и неоспоримую готовность абсолютной веры и доверия — он не стал допытываться у совершенно незнакомой ему Жени, не соврала ли она ему. Он поверил ей на слово. И это грело ей сердце сильнее раннего, ее же собственного ехидства в его адрес.

Англичанка стушевалась, Марии Олеговны и вовсе не было слышно. Наконец, завуч нехотя процедила:

— Должно быть, я погорячилась, Даниил Викторович, — это такое кривое извинение? — Пускай девочка участвует во встрече послов.

— Девочку зовут Евгения Арманова, — не поведя бровью, еле заметно кивнул головой химик, словно принимая это завуалированное извинение, — Прошу прощения, у нас с Женей еще есть дела перед линейкой. Нужно идти. До свидания, Елена Давыдовна, — и, пройдя мимо, даже не смотря на блондинку, химик устремился к своему кабинету.

Женя, не глядя на учительниц, подхватила его сумку, букет и поспешно последовала за учителем. Закрыв за собой дверь в классный кабинет, она еще слышала недовольный стук удаляющихся по коридору шпилек.

Насладиться красотой просторного, залитого солнцем кабинета ей не дали. Даниил Викторович опустился на край парты и устало произнес:

— Ох, Женя, и когда ты успела только с завучем поцапаться? Нашла еще с кем и когда, — он посмотрел на нее почти строго, но от Жени не скрылись едва-едва — и все же заметные — лучики смеха в его взгляде.

Женя, до того такая уверенная в собственной правоте, вдруг стушевалась и почему-то, неожиданно для самой себя, не стала этого скрывать:

— Сама не знаю, почему так вспылила, но слушать это было невыносимо. Ладно я, я уже наслушалась, но они еще и Вас ругали за выбор меня. И я терпеть не привыкла в принципе.

— Я заметил, — наметил полуулыбку преподаватель и тут же посерьезнел, — Ты же правда это слышала?

Женя нескрываемо удивилась:

— Ну да. Вы же заступились.

— Прости, я должен был удостовериться. Я бы заступился за любого из вас в любом случае, даже если бы видел, что вы правда виноваты или врете. Сам бы потом вставил по первое число, но не при посторонних. Сор из избы не привык выносить и своих я сам отчитываю. Чужие не должны ни знать, ни вмешиваться, — добавил он, поясняя.

Женя еле заметно улыбнулась.

— Вы вовсе не такой, каким хотите показаться, — и тут же тихо рассмеялась от собственных мыслей.

— Ты о чем? — удивленно переспросил он.

— Вы как гелий. Вроде бесцветный, без вкуса и запаха, а в итоге — самая низкая температура кипения, — поделилась она, намекая на то, как быстро он ввязался в спор с англичанкой и даже не пытался держать нейтралитет.

Он слабо улыбнулся, поддержал шутку, продолжая аналогию:

— И в соединения никакие не вступаю, потому что слишком благороден для этого?

Женя прищурилась, хитро глянула на него:

— Типа того.

У него странно ощутимо потеплело в груди, где-то в районе сердца. Прерывать бессмысленный, но оттого не менее интересный диалог с ней почему-то совсем не хотелось, и он неожиданно для себя добавил:

— Знаешь, почему гелий так называется? — дождавшись отрицательного покачивания головой с ее стороны, самозабвенно продолжил, — От греческого “helios” — “солнце”. Французский ученый открыл случайно при исследовании Солнца. Он, правда, ошибочно принял ярко-желтую линию за натрий. А гелий на Земле обнаружил шотландский химик, когда исследовал разложение клевеита. Это минерал, используется при добыче урана и радия, разновидность уранинита. Состоит из оксида свинца, урана и тория.

— Он же не является самостоятельным минеральным видом? — вдруг спросила Женя, чем заставила его тихо присвистнуть от удивления.

— Да. Откуда знаешь?

— Я и не знаю. Просто предположила и случайно попала, — пожала плечами она.

— Как?

— Вы сказали, разновидность уранинита — значит, он в подчиненном положении, разве нет? К тому же вы перечислили несколько оксидов в его составе — значит, его можно разложить. Ну и еще — Вы назвали в составе оксид урана и сказали, что клевеит используют при добыче урана. Если из него можно что-то извлечь, то это уже не элемент и даже не вид, а соединение, типа как сплавы, например — они ведь тоже составные, в чистом виде металлов не существует. Элемент — все-таки наименьшая неделимая единица, состоящая из одинаковых атомов.

— Поразительно, — тихо выдохнул он и отвернулся.

Она все же услышала и усмехнулась:

— Да ладно Вам, это ерунда. Еще успеете убедиться, как плохи мои знания по химии. Это просто логика, я ничего об этом не знаю, — Женя тут же переключилась, — Что нужно успеть сделать до линейки?

На секунду, прежде чем ответить ей, он задумался: действительно, не обладая особыми знаниями по химии, она при этом обладала куда более важным знанием — пониманием того, что рассуждение, способность его выстраивать гораздо важнее простой убежденности в какой-то мысли или известном факте. Она поразительно быстро находила закономерности, не боялась строить гипотезы и — наверное, самое главное, то, чего не имел он сам — не боялась ошибиться в своих предположениях.

И — его болезненно царапнуло осознание где-то под ребром — они были с ней очень похожи и при этом — были совершенно разными. Она — яркая, ничем неубиваемая смелость, горячечный запал, гордость и стать, он — тихая злость, холод и нелюбовь ко всему миру, тщательно скрываемые в щедро расточаемых налево и направо циничных ухмылках. Они как полярная ковалентная связь, она донор электронов, он — акцептор, предоставляет ей орбиталь для ее фокусов и проделок — на которые он закрывает глаза, потому что это — умные шалости. Шалости с принципами.

Женя своим вопросом отвлекла его, сбила с мысли — может и к лучшему. Ему явно не стоило зацикливаться на этом так долго. Непрофессионально. Непедагогично. Но так, черт, хочется.

— Хотел класс украсить. От прошлого учителя, Анны Александровны, остались всякие штуки, плюс, я сам докупил немного.

Он сходил в подсобку и вернулся с большой картонной коробкой.

— Развлекайся. Пока украшаешь, обсудим наше с тобой взаимодействие, — она непонимающе приподняла брови, — Как старосты. Я хотел сказать “обязанности старосты”, но помню, как ты не особо была рада тому, что тебя выбрали да и в принципе не считаю тебя обязанной что-то делать. Желательно — но принуждать не стану. И пусть никто тоже не пробует — если что, говори, разберусь. Мне терять нечего, — незаметно для самого себя добавил он.

Женя тем не менее за фразу уцепилась:

— Почему?

Он неожиданно легко поделился достаточно личным:

— Нужно год отработать, получить хорошие рекомендации, а дальше — куда угодно, только бы подальше отсюда. Ненавижу элитные заведения.

— Хотите сказать, ссоры с завучем по иностранным входят в способы получения хороших рекомендаций?

— Пятки ради рекомендации я лизать точно не буду, — поморщился он, — И слушать, как моих учеников обвиняют в клевете, тоже. К тому же, не ссориться нужно только с директрисой, а остальные не в счет — не они рекомендацию же будут подписывать.

— А если Елена Давыдовна директрисе все же донесет?

— Зришь в корень. Но директрису бояться не нужно, а вот завуча Марину Павловну, ее заместителя по воспитательной части, стоит. Но нет, не пойдет она к ней — я ее прилично так осадил, она ведь ничего не сказала в ответ. Не пойдет она жаловаться и позориться из-за такой ерунды.

— Ну а если все же?

— Тогда их ждет радостный дружеский визит из трудовой инспекции, — нехорошо улыбнулся Булгаков, — по преподаванию ко мне пока никаких нареканий не было.

Женя улыбнулась:

— Хитро. И с принципами. Мне нравится.

— Не отвлекайся, Робин Гуд, скоро начало линейки. Я школу еще тебе планировал показать.

Женя послушно скинула туфли и полезла на подоконник, чтобы повесить цветочную гирлянду “Непрерывное знание — залог успеха”, пока химик пытался сладить с таблицей растворимости на магнитной доске.

Уже слезая, она вдруг покачнулась, теряя равновесие — вовремя ухватилась за стену, и в ту же секунду чужая рука сжала голень на левой ноге и чуть пониже бедра — на правой. Даниил Викторович протянул ей руку:

— Аккуратно.

Женя, присев и одернув край короткого платья, спрыгнула с подоконника, уверенно опираясь на предложенную ладонь.

Он вручил ей небольшие картонные распечатки с цитатами:

— Это — на ту дальнюю доску, — кивнул головой в нужную сторону, — Нам еще сегодня-завтра надо будет разобраться с учебниками. Мальчиков бы привлечь на перетаскивание. С тебя — ведомость заполнить. Я помогу. А то библиотекарь у нас того — как это Настя сказала? — топорный очень, ко всему придирается.

— Дотошный, — скривила губы в улыбке Женя, утратившая все стеснение из-за недавней неловкой ситуации.

— Кажется, — улыбнулся он ей в такт.

Его телефон на столе вдруг жалобно тренькнул. Прочитав сообщение, учитель сощурился, теряя всю веселость:

— Так, Арманова, бросила всю эту лабуду, руки в ноги и шуруй на первый этаж. Послы, — пояснил он.

— Вы же со мной? — жалобно протянула вдруг Женя.

— Куда уж я денусь, — тяжело вздохнул он.

Пока они стремительным шагом почти бежали, пересекая холл второго этажа, он кратко проинструктировал Женю:

— Настя расскажет-покажет все, ты больше для подстраховки. Понимаю, еще не знаешь, где что, но хоть с историей школы знакома?

— Назубок.

— И на английском?

— В смысле?

— И на английском учила?

— Я не учила и на русском. Я читала, — встретив его непонимающий взгляд, пояснила, — Читала на русском, запомнила. Рассказать то же на английском в моменте не проблема.

— Прям в голове за минуту переведешь?

— Ну конечно, а как еще?

— Удивительно, — отозвался он, — Так вот, Арманова, Авдеева, между нами, много знает, но не дотошна, а что похуже — порой душна невыносимо. Поэтому вы с ней на контрасте играете — она факты, ты разбавляешь атмосферу. Только прошу — не переусердствуй.

— Добрый и злой полицейский, я поняла.

Он наметил улыбку. Входя в холл первого этажа, еле заметно коснулся плеча, подталкивая в спину:

— Иди. Я сразу за тобой, чуть позади. Но я рядом.

Женя, ободренная этим жестом, смело шагнула навстречу завучу по иностранным, вежливо в качестве приветствия кивнула стоящей рядом Насте Авдеевой. Та еле заметно, секундно улыбнулась.

— Опаздываешь, Арманова, — обронила сквозь зубы Елена Давыдовна, — Итак, послам показать росписи на стенах на первом этаже, остановиться возле флагов для фото, затем со второго этажа — показать спортивный зал, — она говорила только с Настей, показательно повернувшись к ней, — Потом в мой кабинет, а — и на первом не забыть заглянуть в столовую. Потом проводить в актовый зал и сесть по бокам от послов. На тебе, Настя, Чрезвычайный и полномочный посол Энтони Рассел Вуд, на новенькой, — она повернулась к Жене, словно только сейчас заметила ее, — его помощник и секретарь Тимоти Бертрейт. Полностью — Чрезвычайный и полномочный посланник первого класса. И без самодеятельности и отсебятины, — строго вперилась она в Женю колючим взглядом, — Оставляю вас с Анастасией Андреевной, мне нужно проверить готовность ведущих в актовом. Анастасия Андреевна, проконтролируйте, — кивнула она миниатюрной шатенке в изящном платье-футляре.

В уме нечутком не место шуткам.

Уильям Шекспир, “Гамлет”.

Женя совершенно не успела рассмотреть только что представленную учительницу — холл первого этажа заполнила шумная делегация из посольства. Настя тут же приветливо улыбнулась мужчине в солидном костюме, который шел в ее главе. Женя поспешила поравняться со вторым, следующим шаг в шаг за Чрезвычайным послом. Она смело протянула руку, приветствуя молодого человека в нежном кашемировом свитере поверх кипенно белой рубашки:

— Greetings, Extraordinary and Plenipotentiary Envoy. My name is Eugenia, and I will serve as your interpreter during your visit to the school and the concert in celebration of the Knowledge Day.

— Hello Eugenia, I am glad to make your acquaintance. Although I don't mean to correct you, you did make a small mistake. The Envoy Extraordinary is my colleague, — он еле заметно кивнул головой в сторону Настиного собеседника, — And I am the humble Ambassador Extraordinary and Plenipotentiary to the Russian Federation.

Женя испуганно выдохнула, чуть ли не склонившись в поклоне:

— Dear Ambassador, allow me to express my sincere regret over the possible misunderstanding. Due to the fact that I have just started studying at this school, I cannot provide you with comprehensive information about it. My task is to be your interpreter and guide during the tour. I must switch places with my colleague, — она бросила быстрый взгляд на такую же испуганную от непонимания происходящего Настю.

Его глубокий, мягкий смех поразил Женю, снова вогнав в состояние ступора:

— Don't worry, I'm not a fan of all that formal stuff and strict rules. I get pretty bored with all the repetition and monotony. Why don't you let my colleague do the boring part and we can have a nice chat instead? What do you think? Let's switch things up and have an interesting talk! Dear Eugenia, tell me what led you to choose this particular school?

Женя, уже оправившись от первого удивления, незаметно кивнула Насте, успокаивая ее и, удостоверившись, что та пошла по заранее заготовленному скрипту и медленно двинулась по холлу, рассказывая о школе, полностью посвятила себя диалогу с послом.

Они проболтали всю дорогу, пока шла экскурсия по школе, умудрились перешептываться даже в кабинете Елены Давыдовны, про который Насте тоже предстояло рассказать. Его хозяйка к тому моменту уже вернулась и сверлила Женю и ее собеседника настойчивым, абсолютно невежливым взглядом. Женю — неодобрительно, посла — чуть ли не со слепым обожанием, однако хмурясь всякий раз, когда он улыбался после слов девушки — и как ей могло не прийти в голову предупредить девочек о том, что господин посол чрезвычайно молод и чрезвычайно весел?

Женя настолько разболталась и разоткровенничалась, что один раз и вовсе обернулась назад, кивнув на химика, следующего немного в стороне от делегации с совершенно отсутствующим взглядом.

— My homeroom teacher is a chemistry teacher.

Посол внимательно оглядел Булгакова.

— Boy, such an interesting fellow.

Женя еле слышно усмехнулась этому определению и снова вовлеклась в диалог, расспрашивая собеседника о том, как он пришел к работе в посольстве и как ему нравится в России. В актовом зале их посадили в середину первого ряда, и Женя, как только началась официальная часть концерта, зашептала на ухо послу, переводя речь ведущих. Она пару раз ловила на себе крайне недовольные взгляды Елены Давыдовны, сидевшей чуть в отдалении, но от этого ей становилось только веселее. Посол слушал ее с интересом, изредка переспрашивая и уточняя что-то, а затем и вовсе начал расспрашивать о том, как она выучила английский и куда хочет поступать после школы.

Переводя ему, что школа в этом году выиграла грант от мэра Москвы на 6 миллионов, Женя и сама удивленно присвистнула, но вскоре снова отвлеклась на сцену: танцевали девочки из студии современной хореографии.

Уже прощаясь, Чрезвычайный посол снова удивил Женю, произнеся с расстановкой на чистейшем русском, с едва слышимым акцентом:

— Чувствую себя нашкодившим школьником, — он еле заметно кивнул головой в сторону Елены Давыдовны, которая не переставая метала в их сторону гневные взгляды.

От удивления Женя даже забыла о том, что должна говорить на английском:

— Вы так хорошо знаете русский? И знаете в принципе?

— Я столько лет работаю в России. Немного умею.

— Тогда зачем же я была нужна Вам как переводчик? — Женя заметно расстроилась этому открытию.

— Even though I speak a little Russian, I find it difficult to understand fast, fluent speech. Moreover, it was a great pleasure for me to listen to your pure British English.

— Thank you a lot, Ambassador Extraordinary and Plenipotentiary. It was a pleasure for me to talk to you. Looking forward to your next visit.

— I appreciate your time and engaging discussion, Eugenia. It was a pleasure to meet you. Please feel free to contact me if you require any assistance, — и протянул ей свою визитку. Женя приняла ее, восхищенно выдохнув, словно камень Грааля, не меньше.

Напоследок пожав девушке руку, посол удалился для диалога с Еленой Давыдовной и преподавательским составом с кафедры иностранных языков. За ним протянулась вся делегация.

Женя нашла скучающего химика на пуфике у флагов.

— Как все прошло? — вежливо поинтересовался он.

— Отлично. Господин посол очень интересный собеседник. Я почти совсем не волновалась. Спасибо вам, что были со мной рядом.

— Ты справилась и без моей помощи, — словно нехотя улыбнулся он.

— И все равно — спасибо, — надавила Женя.

— Убедила. Вернемся в класс и закончим с украшениями?

— Хорошо. А где все ребята?

— Скорее всего, завтракают или где-то в рекреациях, сейчас перемена на двадцать минут. А, ты же тоже завтракаешь? Тогда иди поешь, со всем остальным разберемся после.

— Я не особо хочу, если честно. Давайте с классом закончим.

— Хорошо. С меня чай — у нас в кабинете есть несанкционированный чайник, только ни гу-гу.

Женя подавила мягкую улыбку, следуя за ним. Он предусмотрительно открыл перед ней дверь, первой пропуская в класс.

Пока классрук разбирался со своим столом и кафедрой, Женя вернулась к мотивационным цитатам на дальней магнитной доске и первая подала голос — то ли от неловкости повисшей тишины, то ли потому что просто была ужасной болтушкой:

— А как прошла линейка? Я просто почти не смотрела, господин посол все спрашивал и спрашивал о школе. Вы так быстро успели вернуться за ребятами? И, кажется, первоклассницу, что дала первый звонок, нес парень из нашего класса?

— Да, Гриша, хороший историк, олимпиадник. Совсем не зануда, кстати, умный и смышленый парень. Когда вышли из кабинета Елены Давыдовны, я вернулся к классу, собрал всех, построил, и мы пошли в зал.

Вскипел чайник. Химик услужливо лично налил Жене в кружку кипятка:

— До конца не доливайте, пожалуйста, — остановила она, — Горячее не могу пить, я водой разбавляю. И как Вам линейка?

Даниил Викторович выставил на стол коробку с овсяными печеньями и меланхолично отпил огненного чая:

— Неплохо. Уж всяко лучше, чем было у меня, когда я учился в школе, — усмехнулся он.

Женя присела на краешек первой парты, то опуская, то поднимая в кружке пакетик с чаем:

— А как у вас было? — поинтересовалась она без обиняков.

Химик еле заметно улыбнулся:

— Плохо помню. Но сплошная дезорганизация. Наверное, поэтому и помню плохо, — коряво пошутил он.

Женя надкусила печенье и, прожевав, уточнила:

— Звонок скоро, да?

Химик бросил взгляд на наручные часы:

— Три минуты. Начнем с классного часа — а то летом, пусть и тридцатого числа, всем было лень, поэтому довольно много кого не было. А те, кто были, может, не очень внимательно слушали, — хитро прищурившись, он бросил на Женю ехидный взгляд исподлобья.

Она не стала делать вид, что не поняла намека:

— Простите, если тогда Вас этим оскорбила, я не хотела. Просто Костя правда спрашивал — я не могла его игнорировать. Как я тогда и сказала, это было невежливо. Огрызаться Вам тоже было невежливо, но, простите, Ваши слова про любовные романы меня очень зацепили, потому что, во-первых, я постоянно слышала это в старой школе и это всегда было сделано с ярким акцентом на пол — так смеялись только над девочками за любое общение с мальчиками, причем именно учительницы. А во-вторых, я просто правда не воспринимаю мальчиков, типа Кости, с которыми общаюсь, как интерес, и это даже немного обидно — все-таки они мне друзья.

Он выслушал внимательно, не перебивая, только чуть наклонив голову к правому плечу.

— Твоя шутка правда была неплоха. Я не приветствую дерзость ради дерзости, но если это безобидно и остроумно — пожалуйста, — он поднял руки в шутливом жесте “Я сдаюсь”, — Но вечно тебя прикрывать не буду, Арманова, — и также показательно несерьезно погрозил ей пальцем.

Женя фыркнула:

— Не переживайте, справлюсь сама, — и хитро прищурилась, скрывая улыбку за краями кружки.

Химик позволил себе краткую улыбку четко в момент грохнувшего звонка.

Кабинет медленно начал заполняться спешащими уже одиннадцатиклассниками — Женя только хотела опуститься за одну парту с Машей, которая уже было потянула ее к себе, как в класс практически влетела Анастасия Андреевна:

— Даниил Викторович, отдайте, пожалуйста, Арманову, ее Новикова ждет.

Химик обернулся, не скрывая поморщился:

— Собрание электива? А Авдеева?

— А она уже там.

Химик нахмурился:

— Предупредила бы хоть. Ладно, Жень, иди, — кивнул он застывшей в проходе, явно растерянной старосте. Она несмело двинулась вдоль рядов парт и, проходя мимо него, бросила на классного жалобный и потерянный взгляд. Он секундно, успокаивающе коснулся ее плеча, направляя.

Анастасия Андреевна придержала Жене дверь. Та хлопнула, отрезая ее от солнечного и уже такого родного кабинета, оставляя наедине с англичанкой, которая вдруг — почему-то — выступала теперь на побегушках у Елены Давыдовны. Женя еле заметно нахмурилась, крепко задумавшись про себя об этом.

Анастасия Андреевна коротко кивнула, призывая ее следовать за собой.

— Идем. Елена Давыдовна не любит, когда опаздывают.

Женя, как могла, поспешила следом. Что-то отчаянно не давало ей покоя — какая-то зудящая на краю сознания мысль. Анастасия Андреевна совсем не походила на поддакивающую и безмолвную Марию Олеговну, она и при встрече послов держалась уверенно, но не высокомерно, а сейчас вдруг бегала по одной только просьбе завуча. И что-то не оставляло Женю и в той интонации, которой та добавила про опоздания.

И она решилась:

— Анастасия Андреевна, а как Вы относитесь к Елене Давыдовне? — видя сомнение во взгляде хорошенькой англичанки, она вдруг неожиданно смело для себя добавила, — Мне она не нравится.

Англичанка нахмурила носик:

— Я не могу обсуждать своих коллег.

Женя незаметно пожала плечами и ничего не ответила. Но теперь она точно знала — Анастасия Андреевна на дух не переносила Новикову и, возможно, вела с ней негласное соперничество: Женя отчетливо помнила ее идеальный британский акцент на встрече с послами. Краем уха уловила, но осознала и поняла только сейчас.

Что же, это было еще одним аргументом в копилку "за": Елена Давыдовна явно молодилась всеми силами, даже посредством модного американского выговора, а Анастасия Андреевна, затянутая в идеальное платье-футляр, стройная, прямая, как восклицательный знак, явно была приверженкой академического английского. Женя слабо улыбнулась собственным мыслям.

До кабинета завуча на третьем этаже они добрались очень быстро — Анастасия Андреевна шла на постоянной второй космической, и Жене ничего не оставалось, кроме как нагонять ее шаг. Англичанка остановилась около двери, приглашающе повела рукой. От внезапного волнения Женя даже забыла постучаться — широко распахнула дверь и резво влетела. Анастасия Андреевна неслышно проскочила следом.

На вошедшую Женю тут же повернулось четырнадцать лиц: все девочки, кроме единственного мальчика. В каждом читалась горделивая заносчивость и явное, совершенно неприкрытое пренебрежение к визитерше. Все они не сопроводили ее ни единой, даже слабо заметной улыбкой, кроме Насти Авдеевой — та еле заметно улыбнулась Жене уголком губ.

Женя сделала полшага вперед и остановилась, как только Елена Давыдовна, сидевшая во главе стола-полумесяца, сладко произнесла:

— Женечка, дорогая, спасибо, что пришла. Прости, что все так спонтанно, просто мы, — она обвела сидящих за столом внимательным взглядом, не упустив никого, — всегда собираемся вместе после встреч послов и обсуждаем прошедшее мероприятие. Мы — это электив, отобранные лучшие из лучших, переводчики, лицо школы.

Женя, не скрываясь, ошарашенно уставилась на нее в ответ. Завуч внезапно сменила гнев на милость — да и на какую! — чуть ли не с подобострастным вниманием она словно заглядывала новенькой в рот. Краем глаза Женя уловила несколько цоканий языком и закатываний глаз со стороны ее учеников.

Елена Давыдовна, видимо, решила Женю совершенно добить, потому что продолжила с не меньшей резвостью:

— Господин посол остался в полном восторге от нашей школы, ребят и, в частности, Женя, лично от тебя. Я нечасто так выделяю кого-то, но господин посол уважаемый человек и тебя отметил особо. Вам всем есть чему поучиться у Жени, — она вновь обвела своих молчаливых птенцов пристальным взглядом. Птенцы явно нахохлились, разве что перья еще не распушили, — Она продемонстрировала не только блестящее знание языка, но и чистейший британский, — почти с придыханием сказала завуч, — акцент, а также способность найти уникальный подход к каждому гостю.

Женя затравленно обернулась на Анастасию Андреевну, застывшую молчаливой тенью у самой двери. Та стояла, поджав губы, и изредка опускала взгляд на свои сцепленные в замок руки.

Елена Давыдовна поспешила добавить:

— Женечка, насколько я знаю, тебя еще не распределили в группу по английскому? Самое время выбирать, моя золотая. Я приглашаю тебя в электив — а такое не снилось никому из новеньких, Женя, — серьезно и строго произнесла завуч, — Но я вижу, что ты очень способная девочка, Женя, и сможешь здесь многому научиться в компании таких же умных и целеустремленных, как ты. Лучшие должны учиться вместе с лучшими, — и она развела руки, демонстрируя ей свой выводок. "Точно наседка, еще и раскудахталась" — подумалось Жене.

Ей все стало понятно еще тогда, когда завуч даже не закончила произносить свою пламенную речь. Жене было совершенно очевидно: Елена Давыдовна ненавидит ее, как, впрочем, и всех остальных, даже “своих”. Ее птенцы так отчаянно стремились к ее похвале, так отчаянно друг другу завидовали и соперничали за каплю ее внимания, что было ясно — она не гнушается практиками по стравливанию учеников друг с другом. И они грызут друг другу глотки с горделивой радостью, только бы выслужиться перед ней, а она, Мать Тереза, раздает горстки улыбок и любви щедрой рукой и гордится своим милосердием.

Было понятно: завуч переступила через себя, позвала в свой коллектив, свою элитную конуру из лучших ее, дерзкую девочку только ради того, чтобы собрать под своей эгидой лучших — она не могла отрицать Женины знания, хотя и явно не переносила лично ее на дух.

И так же понятно было присутствие тут Анастасии Андреевны: на правах завуча Елена Давыдовна решила ткнуть коллегу носом — посмотри, собрала в свою диадему все бриллианты, снова оставила тебя с носом. Но Женя вовсе не собиралась терпеть Елену Давыдовну весь учебный год и совершенно точно не собиралась становиться очередным бриллиантиком, чтобы грызться за капельку внимания со стороны венценосного и лучезарного ментора.

Поэтому она улыбнулась, отвечая смело и со всей возможной вежливостью. Решение, простое и красивое, родилось в ее голове мгновенно:

— Мне невероятно приятно Ваше внимание и Ваша высокая оценка моих умений, Елена Давыдовна, но, к сожалению, я не могу принять Ваше приглашение, потому что уже выбрала группу Анастасии Андреевны, — и она обернулась на ошарашенную англичанку, подмигивая ей одним глазом — “Подыграйте!”

Когда она снова обернулась на завуча, ей показалось, что Елена Давыдовна словно всухомятку проглотила лимон, но очень старательно езще зачем-то пыталась это скрыть:

— Девочка, ты уверена? Я нечасто сама предлагаю такое ученикам…, — она сделала значительную паузу, как бы намекая на единственно возможный правильный выбор, но как-то и сама позабыла о той безукоризненной вежливости, с которой до этого говорила с Женей. Для последней, однако, это не осталось незамеченным.

Даже Настя Авдеева вдруг подалась вперед и вполоборота тихо прошептала однокласснице:

— Жень, не отказывайся…

— Сожалею, Елена Давыдовна, но я уже отношусь к другой группе. Простите, не знала о теме предстоящего диалога — в таком случае я несомненно ответила бы положительно. Но сказанного не воротишь: иначе какой тогда был бы вес у моих слов и обещаний?

Елена Давыдовна, сегодня уже дважды ткнутая носом в мораль и от Жени, и от Булгакова, нехотя была вынуждена согласиться, пусть и с еле скрываемой в голосе ненавистью:

— О, как ты права, Женя… Побольше бы таких принципиальных молодых людей в наше время. Учитесь, ребята…

Ребята смотрели на выскочку с ненавистью. Женя оттого улыбнулась еще сильнее:

— Простите, мне нужно вернуться в класс, учитель ждет, меня ненадолго отпустили. Хорошего дня!

И тихо прикрыла дверь. Следом за ней так же еле слышно скользнула Анастасия Андреевна.

— Арманова, с ума сошла? — шипящим шепотом вдруг напустилась на нее прежде тихая англичанка, — Мы ни о чем не договаривались!

— Хотите отказаться? — развела руками Женя, наблюдая за тем, как на лице англичанки борются два противоречия.

— Нет, что ты, — наконец выдохнула она, пересилив себя, и через пару метров прошептала, — Спасибо тебе. Я и не могла мечтать о таком.

Женя залихватски улыбнулась:

— Теперь Вы хоть немного сравняли силы с Еленой Давыдовной?

— Откуда ты знаешь? — удивилась она, уже не скрывая своего истинного к ней отношения.

— Догадалась, — повела плечами Женя.

Они дошли до холла на втором этаже, где Женя совсем недавно сидела на пуфиках в ожидании химика.

— Мой кабинет в конце второго этажа, налево отсюда, — Анастасия Андреевна кивнула в сторону. Женя улыбнулась и уже собиралась уходить, как та внезапно добавила, — Я не подведу твоих ожиданий, Женя. Ты выбрала не зря.

Женя снова улыбнулась:

— Я даже не сомневаюсь. До свидания! — и проскользнула в кабинет химии.

Анастасия Андреевна еще пару минут простояла на месте, смотря вслед закрывшейся двери, а потом, двинувшись по коридору к своему кабинету, не переставала улыбаться, хотя руки у нее слегка подрагивали.

Арманова заражала рисковостью — и Анастасия Андреевна отчетливо ощутила, как закипела в азарте ее собственная кровь, и как закипело терпение завуча — теперь Новикова невзлюбила Женю совершенно точно и навсегда. Женя объявила войну.

Не давай языка необдуманным мыслям и никакой необдуманной мысли не приводи в исполнение.

Уильям Шекспир, “Гамлет”.

Женя тихо прикрыла дверь и опустилась на свое место рядом с Машей. Классный час был уже в самом разгаре, и она искренне жалела, что пропустила начало из-за этого неуместного визита к элективу, которого вовсе сама и не хотела. Но не могла не радоваться тому, как удачно поставила на место оскорбившую ее Елену Давыдовну — ерш мести в ней довольно ощетинился, и она слабо повела плечами, давя в щеках мягкую улыбку.

— Принимаю ваши предложения по визитам специалистов — мы профильный класс и каждый месяц должны устраивать встречи с профессионалами, связанными с вашей будущей сферой деятельности. Есть ли кто-то, кого вы бы хотели увидеть?

— Ксения Собчак! — раздалось с задней парты. Костя. Женя тихонько прыснула в ладонь. Не удержался от смешинки и Булгаков.

— Такие звезды к нам еще не сходили.

— Давайте уж сразу Грибоедова, — вставила слово и Женя. Класс лег со смеху.

Все как-то притихли на секунду, но через минуту предложения посыпались наперебой:

— Алексея Морозова, переводчика!

— Павел Максимов, дипломат от МИДа!

— Чрезвычайный посол в Испании — Александр Казаков!

— Елена Андреева, руководитель кафедры международного сотрудничества в ФГП МГУ!

— Ольга Ольшанская, телеведущая с НТВ!

— Тише! — остановил пыл учитель, — Записывать за вами не успеваю. Обсужу все варианты с завучем. Теперь к вопросу о дежурстве.

По классу прокатился недовольный ропот, однако на первой парте взметнулось пару добровольческих рук.

— Дежурство будет и по классу: за доской следить, проверять кабинет периодически, пополнять наши с вами запасы чая — только тццц! — и по школе, на всех этажах, и на первом — мерить на входе температуру.

Новый стон отчаяния заглушил слова учителя. Он улыбнулся искушающей улыбкой:

— Просто, чтобы немного подсластить пилюлю, дежурящим на неделе разрешу не приходить на классный час и один первый урок в неделю, кроме русского и математики, под мою ответственность.

По всему классу тут же взметнулись руки желающих.

Химик довольно засмеялся, чем в ту же секунду напомнил Жене хитрющего лиса, проведшего маленьких детей и осознающего всю свою привлекательность и силу в этот момент. Она мягко улыбнулась, но бороться за право быть дежурным пока не особо хотелось и кусалось — хватало и наброшенных на нее обязанностей старосты, быть которой она так-то изначально и не собиралась.

— Так, еще пущу сейчас по рядам листочек — запишите пока предварительно, кто что планирует сдавать.

Поднялся гул.

— Пока просто предварительно! — чуть повысил голос учитель и тут же сдался, — Ладно, пойдем от обратного: кто собирается сдавать химию? — руки никто не поднял. Булгаков аж посветлел лицом, — Слава Богу, а я уж думал заявление писать, — Хорошо, кто-то собирается попробовать силы в олимпиаде по химии? Освобожу от домашки или теста один раз или оценку хорошую поставлю.

Женя подняла руку вместе еще с десятком человек. Булгаков вздохнул, переписывая имена и фамилии в свой блокнот. Захлопнув обложку, он прокашлялся и снова обратился к классу:

— Теперь еще формальности. Слушаем инструктаж о правилах безопасности при проведении лабораторных в кабинете химии, потом про школьный устав, расписываемся и можете быть свободны. А, и несколько мальчиков надо будет учебники принести из библиотеки, завтра будете получать под расписку. Жень, с тебя ведомость у библиотекаря получить, я помогу заполнить, там несложно, — обратился он к старосте на задней парте.

Женя только кивнула, уже предвкушая веселую перемену.

Пока химик занимался распределением дежурных, Женя и ребята коротали время за болтовней.

Костя перегнулся через плечо и прошептал на ухо:

— Я разведал, где у них тут столовая и буфет. И уже даже выбил нам лишнюю порцию макарон со шницелем.

Женя захохотала:

— Соблазнитель! Мы же поведемся!

Ее соседки согласно кивнули.

Настя ехидно добавила:

— Но для некоторых местонахождение столовой и буфета и не было секретом.

Костя расплылся в притворной улыбке:

— Мамзель, никто и не спорит, что Вы умница записная.

— На перемене идем есть? — уточнила Маша.

— Конечно, я лично умираю с голоду, — твердо заверила Настя таким тоном, что никто и не посмел бы в этом засомневаться.

Химик окликнул задние ряды:

— Галерка, тишину словили! Техника безопасности. Да, я тоже очень несчастлив ее вам зачитывать. Не войте. Мы быстро пробежимся.

И начал бессовестно читать с листка убитым голосом:

— Соблюдение правил настоящей инструкции обязательно… так, это мы пропустим, — он пытливо вгляделся в лист, нахмурился, ища строчку, — а! Вот оно: вход в кабинет химии осуществляется только по приглашению учителя — особенно перед лабораторными, — подчеркнул он явно от себя, — Проходы между столами не должны загромождаться портфелями и сумками, пользуйтесь крючками. При получении травмы, ожога или при плохом самочувствии — незамедлительно сообщить учителю. Не вносить и не выносить никакие вещества без ведома учителя. Быть особенно осторожными при работе с концентрированными растворами кислот и щелочей, все опыты — в чистой посуде. Обо всех разливах жидкостей и прочих веществ тут же сообщать мне. Кстати, что делать при попадании на кожу кислоты или щелочи? — он обвел класс ожидающим взглядом. Класс как воды в рот набрал.

Женя решилась, несмело подняла руку, еще не уверенная в том, правильно ли помнила это с уроков химии в восьмом классе:

— Нейтрализовать нужно, для кислоты это будет мыло, а для щелочи — точно уксусная кислота, слабый раствор?

— И лимонной, а кислота еще нейтрализуется обычной пищевой содой, — добавил от себя учитель, похвально кивая этому ответу.

Женя успокоилась и уселась на месте чуть свободнее, теперь навострив уши — уверенная, что очередной “интерактив” от химика не заставит ждать.

Она не ошиблась: прочитав часть про работу с приборами и пробирками, он уточнил:

— Что к чему добавляют: кислоту к воде или воду к кислоте?

Костя фыркнул:

— От перемены мест слагаемых, сумма, как известно…

Женя вскинула руку, возмущенно шикнула на него:

— Вообще-то есть большая разница! Можно?

— Женя, пожалуйста, — учитель мягко повел в ее сторону рукой с улыбкой.

— Кислоту к воде добавляют, потому что иначе, если воду к кислоте, то пойдет реакция, выделится тепло, вода останется на поверхности и брызги могут полететь. В принципе, они могут полететь и просто так, а если медленно добавлять кислоту в воду, то не произойдет.

— Верно, Женя, — легко улыбнулся Булгаков, — Это происходит потому, что кислота тяжелее воды, и при ее добавлении к воде они смешиваются равномерно, что и не дает воде закипать на поверхности. В отдельных случаях при резком повышении давления емкость может просто разбиться.

Женя кивнула, серьезная, с сосредоточенным и внимательным взглядом, она словно постаралась впитать каждое его слово. Учитывая сомнамбулическое состояние большей части класса, это было особенно приятно. Женя прекрасно понимала, что он дополнил ее ответ как раз потому, что увидел ее заинтересованность в предмете еще когда рассказывал про гелий, и он видел совершенно отчетливо, что кроме нее эта информация особо никому и не сдалась. На сердце немного потеплело — от нового знания и теплой ответной реакции человека, который в ответ на интерес с интересом этими знаниями и поделился.

— Еще: как правильно пробирку нагревать? — поняв безнадежность класса, химик вздохнул и сходил за пробиркой и держателем в лаборантскую подсобку, — Итак, показываю, держим вот так, чуть под углом, отверстие направляем в сторону от себя и соседа, и, самое важное: в какой части пламени мы прогреваем пробирку и какую ее часть? — и обвел класс выжидающим взглядом.

Жене стало немного стыдно и неловко снова отвечать — такой ведь, казалось бы, элементарный вопрос! Но класс молчал, а ей все же не хотелось создавать о себе и одноклассниках плохое впечатление и заставлять химика отвечать на собственный же вопрос — и очень уж хотелось не молчать: ей всегда сложно было сдержаться всякий раз, как она что-то знала, словно слова и само знание распирали ее изнутри. Женя несмело вновь подняла руку:

— Да, Женя.

— Пробирку нужно нагревать всю равномерно, а не только ту часть, где вещество, иначе от резкого перепада температур она просто лопнет на куски. И нагревать надо в верхней части пламени, оно там самое горячее, быстрее нагреется.

— Да. Верно, спасибо, Женя, — и учитель показал движение при нагревании. Костя тихо фыркнул: Женя закатила глаза. Несложно было догадаться, о чем именно подумал Костя. "Пошляк", — подумала она про себя и улыбнулась.

Пройдясь по оставшимся пунктам и заставив всех расписаться — Женя чуть с ума не сошла, пока журнал до них дошёл — химик отпустил класс, попросив Женю немного задержаться.

— Хотел тебе контакты учителей передать. И надо бы классный чат создать, но у нас тем не менее, все еще есть не читающие ничего люди, так что сможешь важные сообщения в вашу болталку перекидывать?

— Эм, — замялась Женя, — Да мы как-то вроде ее еще не создали. Да я и не знаю как: у меня нет контактов всех, я же новенькая тут.

— А, точно, помню, Давыдова уже мучила меня с вопросом общего чата. Тогда давай я создам общий, а свою болталку без меня вы там сами как-то соорудите.

Их перебил Костя:

— Женек, идешь? Только тебя и ждем.

Женя обернулась через плечо, не отрывая рук от кафедры, на которую опиралась весь их разговор:

— Минутку. Я вас догоню, идите.

Костя пожал плечами и испарился. Женя бросила жалобный взгляд на химика, пропавшего в телефоне:

— Можно я пойду, пожалуйста? Очень уж есть хочется.

Уловив мольбу в ее голосе, он смирился и вздохнул:

— Иди уж, молительница. Список контактов учителей скину тебе в чате, со своей болталкой попроси помощи у Насти, у нее все номера есть. Чат общий для важного я сам создам.

И когда она уже выходила из кабинета, негромко добавил:

— Приятного аппетита Вам, Евгения.

Женя бросила быстрый взгляд из-за плеча и улыбнулась: ей понравилась эта секундная необъяснимо интересная игра в “Вы”. Она быстро поблагодарила и исчезла за дверью.

А он сам не смог бы объяснить себе этого явно странного жеста. Что с ним случилось такого, что девчонка, с утра еще выводившая из себя похлеще всего белого света. который в выведении из себя тоже не отставал, вдруг превратилась в субъект интересных диалогов и возможной странной подколки? Как это вообще сорвалось с его губ?

Он протер глаза тыльной стороной ладони, словно смахивая невидимые, несуществующие пылинки, и устало уронил голову в руки. Забыть. Не придавать значения. Выкинуть из головы, пока не проросло и не заставило задуматься — потом это уже будет не выкорчевать. Не привязываться к людям здесь — год и он ее не увидит. Год — и он сам отсюда уйдет. Не акцентировать внимание ни на ком. Не привязываться к детям, к ученикам. Это просто ученики, и он их просто учит. Быть им вторым отцом или старшим братом — вовсе необязательно. Не доплачивали за это сверху. Вот и не надо было лезть. Сиди себе, не высовывайся, учи, как — уже неважно, все равно эти охламоны в химии ничего не понимали и даже не пытались.

Женя плюхнулась на стул рядом с Костей, с нетерпением потянулась к горячему чаю, отхлебнула кипятка, щурясь от жжения и удовольствия.Костя, уже расправившийся со своим обедом, поставил локти на стол и, изредка поглядывая на Женю, с аппетитом уминающую свою порцию, сказал почти заговорщическим шепотом:

— Я вот что придумал, короче. Куплю, значит, пачку кетчупа и буду по десять рублей мелким младшеклассникам продавать. Каково?

— И в чем же гениальность этого бизнес-плана? — рассмеялась Настя, — Ты тут этим ни кого не удивишь. У нас тоже есть соусы, для сырников и блинчиков варенье и джем предлагают, иногда порционный мед. Так что ничего особо нового ты не предложил.

— Не выгорит твой бизнес, а прогорит, — подвела неутешительный итог Маша, скрестив руки вслед за Настей.

— Вы не понимаете, — осадил их пыл Костя, — Вот вы говорите: кетчуп есть.

— Я такого не говорила, так как не знаю и не могу знать, — улыбнулась Маша.

— Неважно. Настя сказала. Так вот и где ваш кетчуп сейчас? — и он кивнул на пустую стойку с раздачей, где еще стояло несколько никем не взятых тарелок с остывающими порциями, — Сейчас вот макароны, а кому в кайф макароны всухомятку жевать? Отвечаю, спрос будет и надо бы его сбивать с младшеклассников, у них еще карманные деньги водятся.

— Кого ты называешь младшеклассниками? — улыбнулась Настя шутливо, — Младшие классы в отдельном здании. Тут старшие все.

— Старшие тут только мы, — авторитетно заявил Костя, чуть перегибаясь через стол и вкрадчиво сообщая этот секрет Насте, — Причем я так вам скажу, девочки: старшие тут только мы, в плане, только наш класс из параллели. Да и вообще — мы одиннадцатый, значит, все остальные младшие. Вот и будут покупать. Из уважения.

— Ну-ну, — ехидно протянула Настя, почему-то воспринявшая кетчуп как личное оскорбление школе, — Жень, а ты чего молчишь? Что думаешь, выгорит у Костяныча или нет?

Женя искренне попыталась не поперхнуться котлетой и вместе с тем ответить:

— Я жую, — и продолжила в том же духе. Маша тихо прыснула. Костя фыркнул в голос.

— А я вот вам отвечаю, дамы: я стану тут у вас звездой и все сами за мной бегать будут, а кетчуп тем паче разберут как миленькие.

— Планируешь выступать на школьных концертах? — подала, наконец, голос Женя.

— А то! Прям с концерта ко Дню учителя начну.

— Сильно, — оценила Настя честно, — Кстати! Надо будет с химиком обсудить какую-то сценку от нашего класса, все, так или иначе, должно подготовить что-то и поучаствовать.

— Запомнила, — отозвалась Женя, — Обсудим.

— Арманова, жуй активнее, я же школу вам еще хотела показать, — поторопила Настя.

— Какое! Учебники иду разбирать.

— Я с тобой, видимо, — мигом отозвался Костя. Женю не на шутку удивила такая сознательность. Она аж руку ему ко лбу приложила: не заболел ли, нет жара?

— Какая готовность, — съязвила Настя, — Ладно, чего уж, давайте и я.

— Я тоже помогу, — не осталась в стороне Маша.

Женя мигом опрокинула в себя остатки горячего чая, вытерла рот тыльной стороной руки и потопала к выходу вместе с ребятами.

В кабинете их уже ждали: Даниил Викторович и еще двое мальчиков, имена которых она еще пока не запомнила. Булгаков улыбнулся, глядя на Женину компанию:

— Ох уж эта группа поддержки! Ладно, пойдемте все вместе, поможете жене может чем с этой ужасной ведомостью.

Маша неожиданно смело для себя сыронизировала:

— Даниил Викторович, как Вам не стыдно такое говорить про такую важную ведомость?

— Каюсь, — притворно поникнул головой Булгаков. "Паяц", — как-то ласково подумала про него Женя.

Учебники, как оказалось, были наименьшей проблемой. На входе библиотекарь озадачил их вопросом:

— А назовите-ка мне, господа, все прозаические произведения Пушкина!

Маша и Настя зашуганно переглянулись с химиком. Женя просветлела:

— А назову! "Дубровский", "Капитанская дочка", "Пиковая дама", "Повести Белкина"...

Библиотекарь, прищурившись, словно почувствовав достойного соперника, перебил:

— А что, девушка, входит в "Повести Белкина"?

Женя улыбнулась:

— Если все назову — отдадите ведомость?

Тот кивнул. Женя нагло добавила от себя:

— И поможете ее заполнить, — и тут же, не глядя, на одном дыхании бросилась перечислять, — "Метель", "Выстрел", "Гробовщик", "Станционный смотритель", "Барышня-крестьянка".

Библиотекарь улыбнулся:

— А в каком году...?

Женя даже возмутиться не успела — даже не успела вздохнуть для высказывания возмущения:

— А на это, Алексей Алексеевич, дорогой, уговора не было, — рассмеялась Настя, разведя руками. Засмеялись следом и все, даже библиотекарь, всегда вроде хмурый и суровый, топорный — дотошный — в заполнении ведомостей и присмотром за книгами, такой, каким он заполнился Насте и каким, собственно, и был всю жизнь в школе, вдруг усмехнулся.

— Ваша ведомость, просвещенная девушка. Строка сверху — учебники, столбец слева сбоку — Ваши одноклассники, все остальные строки — для Вашего заполнения. Второй столбец — кто что взял, роспись, третий — кто что сдал, роспись. Советую на всякий случай сделать для себя копию, лучше бы и электронную. А то знаете, какие весной тут начинаются пляски с бубном и попытки добыть эти самые учебники из-под земли.

Женя кивнула и склонилась над столом, внимательно изучая ведомость.

Прочитав все столбцы еще раз, убедившись, что ничего не упустила — хотя ей и так все предельно понятно разжевали — Женя лихо поставила дату внизу листа и широко расписалась за получение ведомости.

— Даниил Викторович, Ваша подпись тоже нужна, — она отловила его около одного из дальних стеллажей с книгами. Химик растерянно заметался со стопкой книг, и Женя спокойно протянула руки, готовая принять груз. Он заколебался на минуту, но затем покорно сгрузил книги на ее протянутые ладони.

— Что же, теперь я не знаю, где расписаться.

— Кладите на книжки сверху, — Женя опустила руки чуть ниже, чтобы они оказались на уровне его груди. Он, балансируя лист и собственное терпение и придерживая его самыми кончиками пальцев, поставил аккуратную и красивую подпись — не то что ее размашистая закорючка.

— А ручку-то куда?

Женя ни капельки не смутилась:

— В зубы.

— Ох, Женя, — вздохнул учитель.

— Ну тогда за ухо.

Он согласился: чуть отодвинул от лица так некстати сбившуюся прядь и, осторожно, почти ласково заправив ручку за ее ухо, вернул локон на место, поправив самыми кончиками пальцев слегка ломаный теперь завиток. Женя очень сильно надеялась, что не покраснела — сама не зная отчего. Рабочий процесс ведь. А он — учитель. Он забрал у нее книги, она вернула себе ведомость и двинулась по рядам дальше, сверяясь с количеством.

Когда все учебники наконец-то оказались в классе, пришло время их сортировать: Женя решила собрать наборы — стопку учебников на одного ученика — и разложить по партам. Первый завтрашний урок был химией, так что все могли бы забрать их сразу же из класса, а при желании оставить часть по подоконникам и забрать позже.

Женя решила перенести учебники по литературе на первую парту, пока Настя и Маша в конце класса начали с математики, а мальчики занимались русским, идя следом за ними. Чтобы хоть немного почувствовать себя при делах, Женя решила перейти к следующей стопке. Да и, признаться, руки чесались открыть литературу — вдруг в этот раз ей повезет и хотя бы в последний год учебы учебник будет хорошим и интересным? Женя открыла самый верхний в стопке на первой странице и, придерживая ее одной рукой, а учебник на сгибе — второй, медленно двинулась по проходу, залипнув еще на предисловии. Несложно было догадаться, что, когда идешь уткнув взгляд в книгу, рано или поздно в кого-то влетишь. Что-то перед ней айкнуло подозрительно похожим на Даниила Викторовича голосом.

— Женя! — возмущенно прошипел он, чуть ли не прыгая на раздавленной ноге, как будто у него там открытое кровотечение, ей-богу.

Женя всплеснула руками от неловкости, как будто забыв, что в руках у нее была добрая стопка книг. Они, конечно, в свободном ускорении непременно бы встретились с полом, но учитель очень своевременно подхватил их и потянул стопку на себя. Женя не успела возразить.

— Не нужно носить книги, когда есть мужчины, — как-то странно мягко улыбнулся он.

— Зачем? Я и сама могу. Руки есть. Они не тяжелые.

— Не стоит геройствовать.

— Да я и не напрягаюсь особо, — поднять их было не сильно сложнее, чем открыть дверь в метро. Ее всегда бесил этот притворный бег вокруг нее парней, стоило ей поднять что-то тяжелое. Почему-то когда она оставалась наводить порядок в классе или обгоняла их в количестве отжиманий на физре, их это отчего-то не смущало.

Учитель даже слушать не стал, окончательно забрав книги. Женя поплелась за ним печальным хвостиком. Когда они закончили и ребята уже разошлись, Женя уходить не хотела. Учебник по литературе затягивал все больше, а химик ее и не выгонял — занимался какими-то своими делами за ноутбуком и не смотрел в ее сторону. Женя с тихим шелестом перевернула еще одну страницу, буквально захлебываясь восторгом, стараясь сердцем угадать следующую строчку — как замечательно в этом учебнике анализировали Чехова!

Мечтателя Гаева в «Вишнёвом саде», повторяющего многие высокопарные слова из классических книг его юности — по поводу «многоуважаемого шкафа», существование которого «больше ста лет было направлено к светлым идеалам добра», по поводу «мужика», которого «надо знать!», — то и дело обрывают: «Опять ты, дядя!», «Вы, дядечка, молчите», «Дядечка, не нужно!».

Скрипнула дверь. Чей-то незнакомый голос позвал химика. Женя нахмурилась.

Чаще всего достаётся от Чехова близкому ему Тургеневу, воспитавшему…

— Даниил Викторович, тут Марина Павловна зовет к себе Арманову!

Чаще всего достаётся от Чехова близкому ему Тургеневу, воспитавшему целое поколение, готовое…

Женя поморщилась. Что за шум? Она раздраженно хлопнула обложкой, спрыгнула с парты, на которой нагло расселась, и натолкнулась взглядом на какую-то незнакомую женщину в кабинете.

Та, обернувшись к кафедре, что-то говорила химику.

— Ну так отправьте ее к Марине Павловне! — женщина нахмурилась и, развернувшись, хлопнула дверью. Химик поджал губы и встал.

— Жень, — мягко позвал он, спускаясь с кафедры и подходя ближе, — Тебя тут завуч… в общем, — он замялся.

Женя похолодела.

— Я поняла.

— Не бойся! Она ничего не сделает. Она вообще не такая страшная, какой хочет казаться.

— Все-таки Елена Давыдовна оскорбилась, — хмыкнула Женя, категорично складывая руки на груди.

— Я, кстати, не спросил, как там электив прошел? Все еще хуже стало, чем после диалога в коридоре? Что еще ты ей наговорила?

— Отказалась идти в ее группу, потому что уже у Анастасии Андреевны.

— А на деле?

— Анастасия Андреевна узнала об этом одновременно с ней, — слабо улыбнулась Женя.

Химик ахнул:

— Доиграешься! — и улыбнулся со хитрым прищуром.

— Я не жалею, — не сдержала искренности Женя. Марина Павловна больше не пугала.

— Удачи, Робин Гуд. Приходи потом, нажалуешься. Ну и учебники заберешь.

— Со щитом или на щите, — бросила Женя, выходя из кабинета, отрезая себя от анализов Чалмаева, мягкой, почти ощутимой тишины в кабинете и химика.

Марины Павловны в кабинете не оказалось — она постучала и заглянула, но там никого не было. Женя села в приемной и обняла кота-сосиску: она сама не знала, что он тут делает, но он был таким теплым, а ей, признаться честно, было немного страшно: ее никогда так еще не отчитывали, еще, как ей казалось, и совершенно ни за что. Хотя, может химик прав и все правда будет в порядке?

Женя так задумалась, что совсем даже не заметила из ниоткуда взявшегося и наворчавшего на нее завхоза со стремянкой:

— Девочка, ты что тут делаешь? Тебе обязательно тут сидеть?

Женя спокойно ответила:

— Я Марину Павловну жду.

Он проворчал:

— А ты не могла бы ее в ее кабинете ждать? Очень ты тут мешаешься, а мне лампочку поменять надо.

Женя пожала плечами:

— А так можно? Заходить без разрешения?

— Скажешь, что я попросил не мешать.

Женя встала, поправила платье и исчезла за дверью. Зацепилась неудачно за какую-то сущую ерунду на наличнике у двери — что-то на подоле платья неудачно поползло, и нитка зацепилась за маленький сучок на дереве. Жене бы, конечно, следовало спокойно себя освободить из этого нелепого плена, но она была такой заведенной, на нервах, измученной и вне себя от странных, смешавшихся эмоций, что дернула юбку и, не ожидав инерции, влетела плечом в шкаф. Тихо сматерилась сквозь зубы, когда ее щедро приложила по голове и плечу какая-то свалившаяся с него папка, из которой тут же ворохом разлетелись листки каких-то таблиц, договоров и прочих непонятных документов. Только этого вот ей не хватало. Женя тут же приземлилась на колени, судорожно сгребая листки в кучу и кое-как пытаясь вернуть их обратно в папку. Только бы Марина Павловна не застала ее за таким занятием!

Женя обернулась на дверь и только сейчас поняла, что через стеклянный простенок видно все, что происходит снаружи кабинета. И как она не увидела этого стекла в коридоре. Женя хлопнула себя по лбу. Ну конечно! Там же зеркало. Зеркало! Значит, ее не видно, а она видит все. Хорошо же устроились! “Интересные тут же секретики напополам с чаями завуч гоняет, раз у нее такая дверь”, — усмехнулась про себя Женя. Вот вам и завуч по воспитательной работе — волк в овечьей шкуре, ну честное слово! И тут у всех какие-то свои странные секретики и недоговорки. Женя и сама не знала, что так смутило ее в этой двери, но эта странная прозрачная недопрозрачность не давала покоя.

“Вот вам и слабые электролиты”, — фыркнула Женя на собственную странную ассоциацию, — “Сначала никакие свойства мы не проявляем, никак не реагируем, такие спокойные и бояться нас не надо, а потом непонятные зеркальные двери. ”

Женя развернулась к двери лицом и еще лихорадочнее начала собирать бумаги в кучу. Глаза царапнула знакомая фамилия на одном из них: В.А.Чалмаев. Учебник по литературе в двух частях. А в графе напротив — какая-то запредельная сумма за один экземпляр: 1524 рубля! Женя тихо охнула в неверии: так хотелось заполучить красивый учебник себе, купить свой такой. Отдать за него такие деньги будет жалко. Сгребя все в кучу, Женя встала на носочки, забрасывая папку снова наверх. Когда она упадет на кого-то еще — втайне Женя надеялась, что на саму Марину Павловну — это уже будет проблема того, на кого она упадет.

Когда Марина Павловна вернулась в свой кабинет, Женя уже, как примерная отличница, сидела на гостевом диванчике, сложив на коленях руки в замок. Если та и удивилась тому, что Женя уже была тут, то и виду не подала.

— Здравствуйте, Евгения, — как-то чопорно поздоровалась она и опустилась в свое кресло, разворачиваясь к ней лицом. Вот вам и слабые не диссоциирующие электролиты.

Что ему Гекуба, что он Гекубе?

Уильям Шекспир, “Гамлет”.

— Объяснишься сама или мне из тебя клещами тянуть? — прямо поинтересовалась Марина Павловна.

Женя не стала мямлить и мяться, пожала плечами:

— Скажу. Елена Давыдовна, не зная, что я слышу, обсуждала со своей коллегой моего классного руководителя и меня в нелицеприятном ключе. Я всего лишь предельно вежливо указала ей на то, что это похоже на лицедейство — и это странно для взрослого человека, который работает с детьми и, вообще-то, как мне всегда казалось, должен служить нам неким примером, — Женя распаляла сама себя все больше с каждым новым словом и лихорадочно подалась вперед, впиваясь глубокими и честными глазами в завуча, — Я ничего оскорбительного и невежливого не сказала, никак ее не называла, просто показала, что я действительно умею говорить на английском и разбираюсь в нем. Она сказала, что Даниил Викторович — “ еще зеленый”, а меня в лицо назвала хамкой, хотя я никак не хамила ей.

Выдав эту пламенную речь, Женя задохнулась от нехватки воздуха и замолчала. Разрывать тишину не спешила и Марина Павловна, задумчиво покачиваясь в кресле и постукивая колпачком ручки о стол. Женя неотрывно следила за этим примитивным движением, как будто от этого зависела ее судьба: как следит устало грек за весами Фемиды, надеясь, что вскоре весы перевесят в его сторону.

— Выходит, ты никак ее не оскорбляла? А как же отказ быть частью коллектива?

— Но как же я могу согласиться, если я уже у другого учителя? Если я уже обещала другому человеку? Я извинилась и поблагодарила за возможность. Все объяснила.

Марина Павловна нахмурилась. Действительно, Новикова передала все слова Жени, что в коридоре, что в ее кабинете, слово в слово. Свои только отчего-то цитировать не стала. И это действительно стало ее ошибкой: слова Жени теперь, когда их знали уже три человека, трактовать и выворачивать в свою пользу уже не было возможности.

— Так получается, ты у нас хулиганка, но с принципами? — усмехнулась вдруг завуч, чем очень удивила Женю. Но та приказала себе, что бы ни случилось, не показывать удивления и гнуть свою линию. Хотя руки немного подрагивали. Именно поэтому Женя поспешила сжать ими край платья под столом.

— В чем же я хулиганила, Марина Павловна? — невозмутимо поинтересовалась Женя, не поведя бровью.

Та в ответ почему-то вместо выговора улыбнулась:

— Кажется мне, что-то ты все же не договариваешь, Арманова, — и, словно пораздумав еще мгновение, качнула головой, — А, шут с тобой, иди. И без тебя забот хватает. Повежливее и попредубедительнее, пожалуйста, — попросила она на будущее, — А теперь — кыш и с глаз моих долой, — и махнула в сторону двери. Женя не замедлила воспользоваться такой милостью и ретировалась.

Химик никуда не делся: так же сосредоточенно что-то печатал в ноутбуке, закопавшись с головой в неизвестного происхождения документацию. Женя тихо прикрыла дверь, но он все равно услышал и тут же поднял голову.

— А! Женя, это ты. Заходи, не мнись, — ей только показалось, или он правда на секунду позволил себе еле заметную мягкую улыбку?

— Ну что, со щитом или на щите? — без обиняков полюбопытствовал он. Женя усмехнулась: и запомнил ведь формулировку.

— Пациент скорее жив, чем мертв, — охотно подыграла она шутливому тону.

— Ну вот видишь, зря переживала, — Булгаков пожал плечами.

— Странно это как-то было: она выслушала, потом посмеялась и отпустила. Я ожидала, что меня хотя бы приличия ради отчихвостят, — искренне поделилась Женя.

— Марина Павловна — человек непредсказуемый. Но, как видишь, иногда это неплохо.

— Мне повезло просто. Может, у нее было хорошее настроение.

Булгаков улыбнулся, но ничего не ответил. Не в его привычке было считать, что в Марине Павловне было хоть что-то, присущее обычному живому человеку.

Он снова вернулся к документам, а Женя пошла собирать пазл из учебников: пытаться как-то уместить их в сумке и специально загодя взятом для учебников шоппере с литературными цитатами.

Учитель вернулся в реальность лишь тогда, когда Женя с порога попрощалась:

— До завтра, Даниил Викторович! — и, не дождавшись ответа, исчезла дверью.

— До свидания, Женя.

Когда дверь хлопнула о косяк, он простонал и уронил голову на сложенные на столе руки. Почему вдруг такое странное ощущение холода по всему телу? Почему мешающая дышать пружина встала поперек горла и замкнула легкие? Он прижал руки к щекам, потому что ему показалось, что они горят. Нет, показалось. Он вернулся учебным планам, мыслями все еще пребывая в середине дня, раз из раза проматывая в голове диалог с Женей и снова и снова невольно возвращаясь в тот момент и улыбаясь одному ему известному предмету.

Оказавшись дома, Женя без особых расшаркиваний вывалила учебники на стол и, не переодеваясь, полезла искать старые тетради по химии. И в итоге до вечера, пока не пришел папа с работы, так и просидела в нарядном платье, кинув туфли под стол, зачитавшись формулами и записями. Она повторила всю неорганику за 8-9 класс и уже начала было читать органику за 10, но пришел папа, и нужно было делать ужин. Легла она за полночь, так и не осилив полностью тетрадь за 10 класс.

С утра, пока собиралась, чистя зубы одной рукой, другой она держала на весу новый учебник и читала введение и самый первый параграф. За завтраком проглотила второй вместе с бутербродами и запила эту материально-духовную пищу горячим чаем.

Женя влезла в конверсы, поправила ремень на скинни-джинсах с рваными коленками, набросила на плечи легкую кожанку и, схватив сумку, выскочила за дверь. Опять опаздывает на автобус!

В классе она при этом оказалась одной из первых и плюхнулась за четвертую парту третьего ряда — самый дальний, этот ряд состоял из одиночных парт, и Жене хотелось не отвлекаться на Костино щебетание за спиной хотя бы на химии. Разложив на столе тетради и учебник, она принялась перебирать вырванные из старой тетради одинокие цветастые листы с формулами. Хотелось все реогрганизовать, но для этого нужна была бы новая тетрадь. Женя мысленно сделала себе пометку зайти в книжный за толстой тетрадью.

Маша появилась за пару секунд до грохнувшего звонка и с размаху опустилась за парту после Жени. Женя обернулась, поздоровалась, Маша улыбнулась, и девушки незаметно для себя окунулись в ничего не значащий, но приятный и легкий диалог обо всем сразу и ни о чем. Вместе со звонком в класс вошел и Булгаков. Женя по привычке встала со всеми, хотя учитель махнул на них рукой и устало отбросил особо надоедливую прядь челки от лица. Без предисловий и лишних расшаркиваний он повернулся к доске и вывел аккуратным — не как у меня, подумала про себя Женя, — почерком число и тему. Женя прищурилась, пытаясь разобрать со своим минус два с половиной небольшие и аккуратные буквы. Повторение. Предмет органической химии.

— Сегодня, так уж и быть, с учетом долгого перерыва в виде летних каникул и делая скидку на то, что из ваших прекрасных голов все, вероятно, выветрилось, мучить не буду, — с барского плеча щедро пообещал Булгаков. Класс заулыбался, — Начнем с небольшого повторения: хочу знать, что у вас еще осталось в памяти, поэтому сначала решим небольшой кроссворд, а потом вернемся к органике.

Химик отошел к электронной доске, открыл страницу с кроссвордом и зачитал первый вопрос:

— Реакция с выделением тепла.

Класс побито молчал. Женя, еще раз пересчитав клеточки, все же неуверенно подняла руку:

— Экзотермическая?

— Ну конечно. Плюс балл Армановой.

— Так мы на баллы играем? — недовольно пробухтел с задней парты Костя.

Химик пожал плечами:

— А давайте, для поднятия активности. Первые пять человек, набравшие больше всего баллов, получат по пятерке. Первый по баллам — две, если баллов будет больше десяти.

Класс, только что вроде обнадеженный возможностью получить две пятерки, удрученно застонал. Однако после введения такого приза дело пошло активнее. Ответы посыпались куда бодрее.

— Заряженная частица, вертикаль, номер восемь.

— Ион.

— Наименьшая частица вещества, сохраняющая его свойства.

— Молекула.

— Нейтральная частица, состоящая из ядра и электронов.

— Атом.

— Образование раствора, в котором нет ни воды, ни щелочи.

— Нейтрализация.

— Разложение воды с помощью электрического тока.

— Электролиз, — ответила Женя по поднятой руке. Смекнув, что тут нужно работать в том числе и на скорость, она сосредоточилась. Купить ее можно было очень легко — пообещай только небольшое интеллектуальное соревнование, а она с азартом в деле.

Химик мелочиться не стал: вопросы пошли сложнее. Женя ответила трижды подряд и застеснялась от собственной активности.

— Разновидности одного и того же химического элемента с одинаковым зарядом ядра, но разной атомной массой.

— Изотопы.

— Изотоп водорода с атомной массой, равной трём, — Булгаков с интересом прищурился.

Женя не смутилась:

— Тритий.

— Способность атомов элемента образовывать несколько простых веществ.

— Аллотропия.

— Алло что? — переспросил громко Костя. Женя тихо хмыкнула в кулак — уверенности ему было вот вообще не занимать.

—Аллотропия. Например, озон — аллотропная модификация кислорода, кислород — это О2, а озон — О3. Или углерод: это и алмаз, и графит, — объяснила Женя.

— Верно. И физические свойства будут отличаться, — добавил Булгаков, — Кислород — газ без вкуса, цвета и запаха, озон синий с резким запахом, кислород плохо растворим в воде, озон в десять раз лучше. Озон еще задерживает УФ-лучи. Собственно, благодаря этому мы еще с вами живы. Вы ведь знаете, что солнечное излучение, не будь магнитного поля Земли и озонового слоя, было бы для нас смертельным?

Класс кивнул. Женя подумала: эту серию Смешариков мы все смотрели.

Закончив с кроссвордом, химик объявил баллы и, когда все угомонились, вернулся к повторению и новой теме.

Он начал свой рассказ издалека, но заговорил так живо и с таким увлечением, что даже задние парты проснулись:

— Люди давно научились выделять разные вещества из растительных и животных организмов. Их изучение привело химиков к выводу, что вещества живой природы значительно отличаются по своим свойствам от минеральных веществ, то есть от веществ неживой природы. К началу 19 века термины “растительные вещества” и “животные вещества” были объединены, и в обиход химиков вошёл новый термин — “органические вещества”. Изучение состава органических веществ показало, что в молекулах любого органического соединения неизменно есть атомы углерода и водорода. Поэтому немецкий химик Шорлеммер определил органическую химию как химию углеводородов и, соответственно, их производных.

Он оставил свое медленное хождение вдоль первого ряда, встал у доски и записал символы углерода и водорода.

— Поэтому — это запишите — предметом органической химии является изучение состава, строения, свойств, получения и практического применения углеводородов и их производных.

Женя старательно вывела но безукоризненно белом листе продиктованную фразу и снова поставила подбородок на руки, внимательно слушая. Сильно новой тема органики не была, но, тем не менее, многими подзабылась, а Булгаков говорил со страстью и живым, неизбитым языком, хотя и казалось, что его речь написанная и тщательно выверенная задолго до.

— Долгое время не удавалось в лабораторных условиях синтезировать органические вещества из неорганических. Важную роль сыграла теория химического строения органических веществ, разработанная русским химиком Бутлеровым на основе обобщения большого числа экспериментальных и теоретических исследований других химиков. Поговорим теперь про обнаружение различных атомов, — учитель остановился и записал на доске подзаголовок, — Итак, как обнаружить углерод и водород? Все просто — нам нужеен оксид меди. При нагревании какого-либо углеводорода, запишем формулу условно как как CxHy, — его рука вывела изящную формулу, — С оксидом меди, образуются углекислый газ и вода: t CxHy + CuO xCO2 + y 2 H2O + Cu. Углекислый газ обнаружим при помощи гидроксида кальция: CO2 + Ca(OH)2 = CaCO3 + H2O. Для обнаружения паров воды используют безводный сульфат меди(II) — порошок грязно-белого цвета. Он жадно поглощает водяные пары и превращается в кристаллогидрат синего цвета: CuSO4 + 5H2O = CuSO4 *5H2O.

— Кто-то вспомнит, как обнаружить кислород?

Женя, подумав секунду, подняла руку:

— Кристаллический йод используют.

— Все так, — кивнул Булгаков, — Опять одни и те же работают! Все верно, Женя, хорошо вам знакомая йодная настойка имеет коричневую окраску, потому что в качестве растворителя йода используется медицинский спирт — в состав его молекул входят атомы кислорода. Вот и получается, что растворяя кристалл йода, мы, получив коричневую окраску, можем сделать вывод о том, что в органическом веществе есть атомы кислорода. Если цвет будет фиолетовый, то атомов кислорода нет. Иначе еще можно сказать, что это не кислородсодержащее вещество.

— Вернемся теперь к повторению. Итак, алканы, — он быстро выстроил на доске структурные формулы метана и этана, — Вопрос на засыпку: как называется алкан с формулой С10Н22?

— Декан, — подала голос Женя.

— Да, молодец. Не хочешь построить “скелет”? — и он протянул в ее сторону маркер.

Женя смешалась:

— Вы шутите, такие индексы большие! Я же запутаюсь просто в количестве связей у каждого углерода.

— Попробуй, если не боишься, — и, хотя это не звучало как поддевка или вызов, Женя тут же восприняла это именно так, встала и вышла к доске.

“Только бы не ошибиться. Иначе — позор. Скажут — допрыгалась, довыпендривалась, два элемента не может нарисовать нормально”, — билось набатом в ее голове.

— Ну и чего переживала? Все так, — пересчитав количество атомов, учитель удовлетворенно кивнул головой. Женя, изрядно вспотевшая внутренне от такого небывалого стресса, кое-как вернулась за парту. Никто не смеялся. “Просто чудеса!” — фыркнула про себя Женя, иронизируя сама над собой.

Показав еще несколько простых реакций с алканами, Булгаков объявил:

— Домашнее задание. Покусаю тех, кто не сделает. Мне покажите конспект урока.

Женя застряла с домашним заданием: можно было его просто сфотографировать, но она открыла учебник и зачиталась мини-статьей о реакции Вюрца и в итоге принесла тетрадь последней.

— Могла бы даже не приносить, я, собственно, и не сомневался, что ты все записывала, — улыбнулся Булгаков.

— У Вас же нет любимчиков, Даниил Викторович. Зачем тогда делать на мне исключение?

— Я этого не утверждал, — осторожно заявил он.

— У Вас вайб такой, — невозмутимо пояснила Женя.

Булгаков рассмеялся в голос.

— Умеешь же сказать иногда. И, кстати, зря ты наговаривала, что не сильна в химии: вон, весь урок сегодня работала!

— Это не ачивка, а печальное следствие психологической травмы, — усмехнулась Женя. Заметив его недоуменный взгляд, нехотя поделилась, — Я не от особого таланта в предмете, а просто потому что химия нравится — но одного желания знать мало. У нас была очень строгая учительница, которая много давала, но и спрашивала соответственно. Мне, признаться, сложно давалось, особенно в девятом классе. Я ночами читала учебник, писала формулы до посинения, пока руку не сводило, рыдала и готовилась к контрольным. И постоянно, просто постоянно были четверки — знаете, как обидно было? Когда стараешься не меньше прочих, а получаешь — меньше. Я, собственно, из-за химии в том числе и лишилась в девятом классе красного аттестата, потому что завалила последнюю. итоговую контрольную.

— Плохо написала?

— На четверку, — болезненно улыбнулась Женя, — Но для моего, висевшего тогда на волоске балла, это было критично. Не хватило несколько сотых, но она шла на принцип и поставила четыре. Впрочем, какая разница, и так по математике четверка вышла.

— Здесь твой красный аттестат от тебя никуда не денется, — твердо заверил он. Это в чем-то даже было мило и наивно: он правда верил, что это хоть сколько-нибудь будет зависеть от него. Но, как известно, не одной химией сыт будешь...

— Мне бы с математикой разобраться. Но спасибо, правда.

Булгаков вернул ей тетрадь:

— Твои заслуженные, — Женя открыла тетрадь и ошарашенно уставилась на три красовавшиеся пятерки, выписанные в ряд. Две — за кроссворд, как и было оговорено, и еще одна — все почти, кто не забыл тетрадь, ее получили за сегодня — за конспект урока. И красивая, размашистая подпись Булгакова. Женя неосознанно прижала тетрадь к груди, с одной стороны, словно закрываясь ей, с другой — нежно лелея такое незнакомое раньше чудо — восьмое, не меньше.

— Спасибо большое, что оценили, — улыбнулась Женя.

— Спасибо тебе за работу на уроке, — также искренне ответил учитель. Женя смешалась, попрощалась и поспешила исчезнуть за дверью, пока ее не выдали румяные щеки — стеснение за чрезмерную, как ей показалось, похвалу.

Страшится или любит женский пол —

в нем все без меры, всюду пересол.

Уильям Шекспир, “Гамлет”.

На сентябрь сил ещё хватало — должно было хватить. Женя сонно нащупала рукой телефон, поморщилась, отключая будильник. Не кричи, не трезвонь над ухом. Глаза прикрылись сами собой. Задремав на пару минут, она вдруг вздрогнула, вздернулась, запутавшись в одеяле, и чуть не свалилась побитой гусеницей в своем вынужденном коконе на пол. Зацепившись мизинцем ноги за борт кровати, Женя прошипела и через силу встала. 6:30, проспала. Она еле как отжалась пару раз, похлопала себя по щекам и, замотавшись в толстовку, босыми ногами протопала на кухню, прикрыв дверь в папину комнату — чтобы свет из-под двери его не разбудил.

Несмотря на сентябрь, на улице было промозгло, и Женя, щелкнув кнопкой чайника — утро начиналось не с кофе, а с чая — щедро прикрыла окно. На улице лило как из ведра. Мерзко, холодно. Она снова поморщилась и тут же себя остановила — так мимические морщины раньше времени появятся. А ей всего семнадцать пока! А будет вот как бабка. Женя преувеличенно жизнерадостно улыбнулась пустой и оттого гулкой кухне и, обняв руками дымящуюся кружку, вернулась в комнату. Шмякнула на стол сборник ЕГЭ по литературе, засела за сочинения.

Каждое утро начиналось одинаково: отскрести себя от кровати, как подгоревшую яичницу, заставить тело хоть немного проснуться, полчаса посидеть за ЕГЭ, одеться, наспех позавтракать, вылететь за дверь. И как обычно бежать, думая, что опоздает и на автобус, и вместе с тем на первый урок. Ни разу при этом не опоздав, но каждый раз почему-то предчувствуя это.

В этот раз она не уследила за временем больше обычного. Второпях оделась, прыгая на одной ноге и все никак не попадая в штанину джинс. Позавтракать времени уже не было — Женя схватила йогурт, кинула в карман кожанки ложку в салфетке и хлопнула дверью. До автобуса надо было ещё дойти, так что она спокойно предалась торопливому шагу и неторопливому поеданию йогурта, одной рукой удерживая и зонт, и ложку, проявив настоящие чудеса эквилибристики. Ложку бросила в карман и думать о ней забыла.

На входе она — тут, видимо, в бою сошлись удача с неудачей за всю её жизнь — чуть не влетела в химика, причем в буквальном смысле этого слова. Он, и сам слегка промокший и отчего-то похожий на взъерошенного и нахохлившегося воробья — волосы от высокой влажности легли красивыми волнами — никак эту оказию не прокомментировал и услужливо придержал дверь. Женя нащупала пропуск в кармане, пикнула на турникете. Обернулась через плечо, залихватски улыбнулась:

— Если я добегу раньше вас, то я как бы и не опоздала?

Химик усмехнулся:

— А ты добеги.

И она побежала. Забросила куртку в раздевалку, второпях свернула зонт — и как сумасшедшая полетела по коридору. Успела, конечно. Булгаков не спешил. Вошёл в класс неторопливым шагом спустя минуту после нее. Пожалуй, стоило признаться себе: эта откровенная Женина глупость, такая непосредственная и оттого не воспринимающаяся дерзостью или каким-то, упаси, заигрыванием, скрасила мокрое и безрадостное утро, полное дождя. Не будь в школе людей — и плевать даже на камеры — он бы пожалуй и пробежался за ней вслед по коридору — догнал бы? Он не знал. Но хотел бы.

Зайдя в класс, он изо всех сил постарался не смотреть на задние ряды — Женя неизменно пропадала там, чем неизменно заставляла его блуждать по классу в периодических поисках ее искренне заинтересованного лица. Она так задумчиво и внимательно его слушала. что, к счастью, не обращала внимания и даже не осознавала, как часто он бросал взгляд в ее сторону.

— Начнём классный час с обычных рабочих вопросов, потом перейдём к теме сегодняшнего разговора непосредственно. На носу, товарищи дорогие, концерт в честь Дня учителя. Одиннадцатым классам индульгенцию не давали, поэтому мы тоже участвуем, — объявил Булгаков сонному классу. Краем глаза он заметил, как Женя упала лицом в раскрытую тетрадь, а Маша за ее спиной поморщилась, — нам достались секции английского языка, удивительно, но — физкультуры и, спасибо, химии. Невероятное сочетание, — не удержался от едкого комментария учитель.

Костя фыркнул на весь класс:

— Видимо, такие же гении составляли и расписание, — класс взорвался: Костя уже стал любимчиком у девочек, а парни давно приняли его за своего. не удержался от смешка и Булгаков, которого хлебом не корми-дай поругать расписание или отчёты в экселе.

— Идеи, предложения?

— Ну, на английский — точно какая-то театральная постановка, что-то из английской классики, — предложили с первой парты. Имя одноклассницы Женя все еще путала, но идея ей понравилась.

— Шекспира?

— Не слишком ли банально?

Женя обернулась к Маше и тихо пересказала ей на ухо только что возникшую идею. Та просветлела лицом и подтолкнула локтем, как бы говоря: скажи, не молчи! Женя замялась. Заметив их копошение, Булгаков предложил:

— Женя, если есть идея, то в любом случае скажи. Нам все сгодится.

— Что если новинкой в нашей постановке будет то, что роли мы поменяем местами? Вот есть блэкаут поэзия, есть всякие там аварийно-отключительные спектакли, “Ромео и Джульетта” на новый лад, а у нас будет Гамлет наоборот, вверх ногами как бы, — видя смятение на лице учителя, она пояснила, — В Древней Греции все роли в театре исполнялись мужчинами, даже женские роли, использовали маски, всякие хитрости, в общем. Словом, что если все мужские роли сыграют девочки, а женские — парни?

Булгаков нахмурился:

— И как мы это оформим? Офелия в кафтане? Сомнительно.

— А мне нравится, необычно, — подала голос все та же девушка с первой парты. Лиза, точно. Удивительно, а ведь она показалась Жене высокомерной зазнайкой.

Внезапно идею поддержало еще несколько человек. Костя встал с места:

— Офелию — или Офелия — готов взять на себя, — и картинно раскланялся под веселые хлопки.

— Идея-то неплоха, — протянул Булгаков, — но сможем ли сделать? Костюмы где возьмем? текст надо сократить, у нас минут двадцать будет на одну секцию максимум.

— Костюмы в подсобке, там много театрального реквизита, — встряла Настя.

Её тезка с электива тут же подхватила:

— Могу заняться текстом. Женя, думаю, с радостью, поможет. Сможешь, Жень? — она обернулась на одноклассницу. Та незамедлительно кивнула.

— Ну, хорошо, а кто Гамлет?

Класс притих. Все заозирались по сторонам, друг на друга: роль, конечно, хотелось взять, но, во-первых, где взять столько времени, чтобы выучить так много текста, а во-вторых, какая же это ответственность? А если не выйдет — ведь посмеются в первую очередь над наивным Гамлетом, а не картонной Офелией.

Костя и тут не промолчал — Женя, кажется, впервые в жизни испытала желание прибить человека:

— А пусть наша дорогая староста. У нее и внешность подходящая, и отменный английский, и идея ее.

— А хорошо ведь будет, — поддержала Настя Авдеева.

Женя пожала плечами:

— Я и рада буду, собственно.

— Остальных пока не распределяем, пока текста нет? — Булгаков обратился к Насте, но взгляд вновь предательски метнулся к Жене.

Авдеева пожала плечами:

— Да зачем ждать, сейчас распределим. Основных персонажей назвать несложно, — и обернулась к Жене. та с готовностью вытащила ручку и принялась записывать.

— Точно короля и королеву, короля в виде призрака и нового короля.

— Итак, Клавдий, Гертруда, призрак отца Гамлета.

— Офелия, конечно, её отец Полоний, Лаэрт.

— Я бы ещё добавила товарищей Гамлета: Горацио, офицеров в начале — Марцелл, Бернандо.

— Ну и для массовки кого-то отдельно возьмём.

— Тогда аукцион на роль Лаэрта. Было бы хорошо, я так понимаю, кого-то контрастного Жене? Для финального поединка, — к удивлению последней, руку подняла Маша. Булгаков тут же согласился, что, блондинка, она хорошо будет смотреться вместе с Женей.

Настя забрала Полония, Клавдий ушёл Лизе, призрака отца Гамлета также забрал кто-то с первых парт. С офицерами и Горацием разобрались также быстро — девочки, чьих имён она ещё не запомнила, расхватали роли.

— Теперь у нас остались мужские роли. Гертруда и Офелия, — объявил Булгаков, качнувшись на носках ботинок. Мальчики притихли, активничать, как девушки до них, они что-то не спешили.

— А почему бы Вам, Даниил Викторович, с нами не поучаствовать? Это будет необычно и интересно, — предложил смело Костя, — Я ради такого даже уступлю Вам Офелию. Самому интереснее бы Гертруду сыграть, — и бросил притворный томный взгляд в сторону Лизы — Клавдия. Призрак отца Гамлета показательно оскорбился, скрестив руки.

Химик замялся. Идея была заманчивой, но очень уж неловкой: он был невысокого мнения о собственном английском, сцену не любил и актерствовать не умел. Но это было новое, неизведанное и оттого желанное чувство единения с уже полюбившимися ребятами — и, чего греха таить, — хотелось, очень хотелось взять роль, которая предполагала мало-мальски романтическое отношение с Гамлетом — Женей. Может, она даже коснется его — а он сможет говорить глупые милости от лица своего героя и смотреть на нее сколько вздумается — и все в рамках роли, в рамках приличий и без единых подозрений. Отводить от неё пристальный, словно приклеившийся взгляд раз за разом было все сложнее и сложнее — и он не понимал, хоть убей не понимал, отчего.

Он пожал плечами:

— Это было бы интересно и необычно. Почему бы и нет, — класс радостно взревел: какой же классный у них классный, что согласился сыграть с ними в одной постановке, на одной сцене, когда другие учителя зачастую словно брезговали иметь с учениками что-то общее внеурочное. А тут — сыграет с ними в одном спектакле! После того, как Булгаков включился в игру, массовка появилась куда активнее — даже мальчики словно отмерли и пообещали помочь с декорациями.

— Затянули что-то мы с английским, у нас тема сегодняшнего разговора ещё даже не начата, — посетовал Булгаков, — физкультуру обсудите вместе, на следующий раз расскажете, решим, что будем делать. Химию полностью доверю вам — пусть будет для меня небольшим сюрпризом, — класс ехидно и с неприкрытым ожиданием переглянулся. Учитель сделал вид, что ослеп и не увидел.

Остаток классного часа или, как звали его в школе, нулевого урока, пролетел незаметно, и ватага неприлично шумящих одиннадцатиклассников высыпала в коридор. Химик бросил им в спины:

— На следующем уроке лабораторная!

Женя радостно пискнула себе под нос и умчалась с ребятами в столовую. Прибежала после Кости, но раньше успела занять очередь к буфету, и теперь, заметив последнюю сосиску в тесте, уже готовилась было в неё вцепиться — хотелось чем-то заесть одинокий йогурт, — тут же попала в тесные Костины объятья.

— Я ее первый заметил, — вкрадчиво прошептал он на ухо.

— Не волнует, — стойко отозвалась Женя, вцепившись в добычу.

— Поступим честно: сразимся в справедливом бою, — Костя протянул руку.

Женя подала свою:

— Маша — мой секундант.

— Зачем же так радикально? Решим через камень-ножницы-бумага.

Они вернулись к столу. Сосиска в тесте оказалась в центре стола. Настя и Маша с интересом заняли роль судей.

Женя и Костя начали выбрасывать пальцы. Вдруг Женя его остановила:

— Постой. Один раз? Сначала ножницы, потом выбрасываем уже своё?

— Ну да.

Начали. Выбросили ножницы, снова затрясли кулаками. Костя вновь выбросил ножницы, Женя — камень. Она радостно засмеялась, щелкнула Костю по лбу раскрытой ладонью и забрала себе еду.

— Но как? Это моя коронная игра!

Женя расщедрилась на объяснение:

— Есть мнение, что, если до начала задать сопернику вопрос, неважно какой, он с большой вероятностью выбросит ножницы. Я проверила — получилось.

— Лиса, форменная чертовка, — протянул Костя разочарованно. Женя скорчила обиженную гримасу, но отломила половинку, протянула прямо в плёнке.

— Вымогатель бессовестный.

— Просто никто, даже ты, не может устоять перед моим очарованием, — усмехнулся он, принимая еду. Поймал Женину руку, прижал к губам в быстром поцелуе. Женя отдернула руку, хлопнула его по щеке в наигранной пощечине. Краем глаза заметила, как усмехнулась Маша и почему-то повела бровями Настя, убирая со стола локти.

Доев, Женя ускакала к Насте Авдеевой — мучить переложение оригинала “Гамлета” на супер укороченный лад, вдобавок — с учётом того, что не все могли похвастаться блестящим академическим английским и достаточно хорошей артикуляцией, чтобы выговорить все шекспировские “thou”.

Промучились они несколько перемен подряд, но к математике было готово что-то более-менее приличествующее: планировалось, что обе покажут текст своим преподавателям по английскому, а затем уже презентуют химику на одобрение и утверждение. Женя облегченно встала и-за пары. вышла в коридор. Была большая перемена. Она потянулась, разминая затекшую спину. Прямо по коридору, шёл, параллельно играя на гитаре, Костя, окружённый, ни много ни мало, толпой минимум из пяти девочек-фанаток. Женя прищурилась, присмотрелась: младшеклассницы. Заметила она, и как пара её одноклассниц, стоявших у окна, вдруг рассмеялись и все, как одна, бросили на Костю и его широкую красивую спину заинтересованные взгляды. Женя закатила глаза.

Костю она любила, но он был повесой, и отрицать это было невозможно. Чуть меньше, чем за месяц, уже успел сколотить себе приличную фан-базу и, несмотря на то, что сплетни о лучшем друге собирать было нехорошо, Жене все же было известно как минимум о двух девушках, которые у него за это время были: одновременно или по очереди — это уже было вторым вопросом.

Костя был как ветер: кажется вот, что поймаешь, ухватишься — а он уже взял и улетел. Он действительно был ужасно ветреным, что в отношении девушек, что касаемо учебы, и Жене теперь было как никогда предельно ясно, откуда взялся такой эпитет, в том числе применимый и по отношению к Косте.

Она только очень надеялась, что ни одна девушка серьезно не обожжется об очаровательного, но такого безалаберного в моральных принципах блондина, но больше всего хотела верить, что никогда не обожжется и он сам. По большой глупости и нерадению непривычного к постоянству сердца.

Где смех, там плач.

Они дружнее всех.

Легко смеется плач

И плачет смех.

Уильям Шекспир, “Гамлет”.

Химию она любила, а вот рано вставать — нет. Сегодняшнее утро можно было назвать одним из самых паршивых: она проспала, долго собиралась, почему-то застряв на макияже, чего с ней раньше не случалось, и не успела заскочить за кофе. Обычно они девочками собирались минут за пятнадцать до первого урока в кофейне в соседнем дворе. От неё до школы можно было добежать за пару минут, чем все нагло и пользовались: иногда умудрялись ускользнуть даже на большой перемене. Женя гадала: такая ли уверенная дипломатичная работа с охранником или просто окно в столовой на первом этаже открывалось так удачно неспроста? После уроков, оставаясь на допы по подготовке к ЕГЭ, все бегали за перекусом и чем-то освежающим голову, особенно когда спал не больше пяти часов. И она, конечно, не была исключением.

Каждое утро Женя, так или иначе, встречала в кофейне знакомое лицо: иногда ей казалось, что большую часть клиентов составляют именно ребята из школы и бизнес держится чисто на школе № 1353 имени К.С. Льюиса. Однажды встретившись там с учительницей по обществознанию, которая брала 0.6 эспрессо и попросила долить туда ещё один шот, Женя в своём безоговорочном утверждении разуверилась — все-таки учителя спали столько же, сколько и одиннадцатиклассники, если не меньше. Однако менее забавным брать карамельный латте, когда до тебя попросили эспрессо с доп шотом, быть не перестало.

Сегодня взбодрить голову переслащенным латте она не успела: с сожалением проскользнула мимо кофейни и нырнула в арку, запетляла дворами. На подходе-подлёте к школе прибавила ходу: сегодня она была в высоких кедах на низкой подошве и широких джинсах, так что можно было спокойно поддать газу и не бояться навернуться, как она непременно бы рухнула со вчерашних восьмисантиметровых каблуков.

В класс химии она влетела стрелой и с сожалением увидела, что её любимая третья парта на одиночном ряду уже занята. Женя прошла в глубь кабинета и плюхнула сумку на один из столов для практических занятий: там были вделаны краны, мини-раковины на каждой столешнице, а снизу и вовсе были розетки для электрических приборов. Зависать за этими столами ребята любили — далеко, так ещё можно сесть боком и переговариваться с соседом со стола напротив. И телефон незаметно подзарядить.

Женя же наоборот не переносила тут сидеть: писать в тетради, при этом изрядно извернувшись боком, было невыносимо: а приходилось, ведь воспринимать информацию на слух ей было значительно легче, если она видела говорящего. Но это была только полуправда, истина же заключалась и в том, что на Даниила Викторовича было просто приятно смотреть. Но к делу это никакого отношения не имело.

К сожалению, утро, видимо, решило добить ее настрой окончательно, потому что за стол напротив опустилась шумная компания из трех парней. Женя с сожалением поджала губы, но смогла выдавить из себя приличное приветствие. Сначала ее соседи вели себя нормально, даже попросили листочек, чтобы что-то записывать за химиком, но потом Ваня потянулся к оставленным Булгаковым по глупости реактивам от прошлого класса и под ехидное хихиканье друзей попытался смешать что-то малиново-фиолетовое и прозрачное из двух разных колбочек. Женя, заметив это краем глаза, тут же развернулась и зашипела на Ваню:

— Дурачьё! Зачем ты это делаешь? Ты же не знаешь, какая реакция будет! — судя по застывшему лицу и по самому замершему Ване, его скромные познания в химии действительно не давали возможности сделать подобные выводы. Женя уже успела было обрадоваться, что катастрофа предотвращена и школа не взлетит на воздух, как голос вдруг подал Гриша Руденко — ну тот самый, которого Булгаков назвал гордостью школы и класса, олимпиадником и умницей, — и Женя, раньше относившаяся к нему вполне положительно, вмиг захотела его прибить:

— Не смеши, Арманова, это школьные реактивы, тут соль и вода максимум, не взорвется ничего, потому что ничего тут такого и нет. Одни чисто фокусы для детишек. Да и вообще тут скорее всего продукты реакции, так что ничего не будет, иначе бы он не оставил их на парте. Наверное, после какого-то опыта от другого класса.

— О как запел, продукты реакции! И что, по-твоему, смешанные продукты реакции не могут также вступить в реакцию?

— Ну, смотря какие, — замялся Гриша. Женя уже отвела было свой пронзительный взгляд, смело засчитав себе победу над язвительным молодчиком, как Ваня таки опрокинул над колбой с фиолетовым раствором пробирку с чем-то прозрачным.

Она тут же перегнулась через стол, практически налегла на него животом, потянулась рукой, пытаясь перехватить колбу, отдернуть, задержать, но было поздно.

На поверхность новообразованного раствора тут же устремилась буря словно кипучих пузырьков газа, а на дно пробирки осели черно-фиолетовые хлопья только выпавшего осадка. Ваня было рефлекторно отпрянул в сторону, все так же не выпуская колбы из руки, но вверх уже устремилась смесь кроваво-красного, с белыми прожилками, существа, которое тут же перевалило за края пробирки и вылилось на сжатую Ванину руку. Кожа у него вмиг покраснела, и он как-то сдавленно, но громко пискнул, отдергивая руку и выпуская пробирку. Та со звоном ударилась об стол и разбилась, исторгая из себя продукты реакции. Смесь растеклась по поверхности столешницы, и ребята вскочили, отскакивая от края.

На сдавленный мышиный писк, который издал Ваня, тут же повернулся Булгаков и поспешил к ним через ряды торопливым шагом с нехорошим предчувствием. Выхватив глазами встревоженную, но, как всегда, по струнке вытянутую Женю, он, не теряя времени, тут же кратко обратился к ней:

— Жень, что?

— Столовый уксус, — быстро и четко ответила она, задумавшись на долю мгновения, — Нейтрализовать гидроксид калия.

Химик тут же развернулся и торопливым шагом почти пробежал до своего стола, нырнул в шкафчик на стене, выхватил бутылку, выдернул прозрачный стакан и столовую ложку.

Женя дернула совершенно потерянного и ошарашенного Ваню за здоровую руку, спешно потянула за собой к раковине, резко отвернула кран почти на максимум, сунула руку с ожогом под проточную воду. Он взвыл от боли, уставился на нее злыми глазами.

— Ты что творишь?

Женя нажала рукой ему на плечо, не позволяя вытащить руку из-под потока воды:

— Терпи. Надо промыть.

Ваня хотел было сказать еще что-то недовольное и озлобленное, но как-то сам разом замолчал и отвернулся, глотая сухие слезы. В классе все повскакивали с мест, обступили их, стоявших у раковины, и подоспевших Ваниных соседей, которые толпились, галдели и ужасно мешали и раздражали.

— Отойдите, — послышался уверенный и слегка подрагивающий от тщательно сдерживаемого раздражения голос химика. Одиннадцатиклассники тут же расступились, пропуская его вперед.

Он вручил Жене стакан, та без промедления приняла его, сама протянула руку за ложкой.

— Сколько? — спросила она, краем глаза наблюдая за Ваниной рукой под струей воды.

— Половина.

Женя мигом кивнула, сунула кран под воду, второй рукой чуть отодвинув Ваню в сторону, держа его за запястье, а затем протянула химику наполовину наполненный стакан.

Он, приняв его и поправив над стаканом ложку, которую держала Женя, принялся отмерять объем уксуса, необходимого для нейтрализации.

— Жень, шкаф над столом слева, марлевый бинт и ватный тампон.

Она кивнула и исчезла в указанном направлении, а химик в это время промыл Ванину обожженную руку в разбавленном растворе. Принесенной марлей, смоченной в уксусном растворе, он протер кожу, снова принудительно сунул Ванину руку под поток воды, а затем закрыл поврежденный участок плотной стерильной повязкой.

— Жить будешь, — отрапортовал он, ободряюще сжав на мгновение Ванино плечо.

Тот осмелел, почти вернулся к прежнему безалаберному состоянию.

— Могу идти?

— Идти-то ты, конечно, можешь, но скорую я вызвать обязан. Даже после нейтрализации.

— Даниил Викторович, да Вы шутите.

— Мне уже, милый мой, не до шуток. Иди в холл первого этажа, сейчас вызову скорую и медсестра к тебе сейчас туда же подойдет, — поймав умоляющие взгляды его друзей, сжалился, позволил, — Идите с ним, посидите там пока. Я сейчас подойду.

Закончив со звонками, он позволил себе на секунду выдохнуть, задержаться, прежде чем спуститься на первый этаж к ученику. Урок был безвозвратно испорчен, но переживание за ученика перевалило и этот факт, и то, что его друзья слиняли следом. Булгаков тихо вздохнул, окинул класс взглядом: почти никто не сидел, большая часть одиннадцатиклассников стояла, прислонившись к партам или подпирала собой стены, разбившись на маленькие и встревоженные кучки, без конца перешептывающиеся.

Он потер тыльной стороной ладони наморщенный лоб и только тут обратил внимание, что Женя все это время так и стояла рядом, никуда не ушла. До этого такая собранная, уверенная, стальная девочка, она теперь вдруг стала ужасно потерянной, почти испуганной. Выдавал рассеянный, блуждающий взгляд и сжатые руки, пальцы, судорожно стискивающие край толстовки.

Само собой вырвалось первое, что пришло на ум — из того, что хоть как-то могло её отвлечь, выбить, вырвать из колеи сумбурных мыслей:

— Как догадалась, что гидроксид калия? Реактивы не подписаны ведь.

Она заметно вздрогнула от его голоса, словно вмиг очнулась от плена странного сна. Но, несмотря на секундное замешательство, нашлась быстро и мигом включилась в диалог, так же естественно, как и прежде:

— Что-то прозрачное может быть много какой щелочью и кислотой на самом деле. Но малиново-фиолетовый цвет сразу натолкнул на марганцовку. Когда увидела темные хлопья в осадке, поняла, что выпал в осадок оксид марганца — характерный цвет. Ну и пузырьки кислорода, бурная реакция, поэтому логично, что перекись.

— Молодец, — искренне произнес он естественным образом сорвавшуюся похвалу, — И что отреагировала быстро, и что про столовый уксус вспомнила. Ты очень ускорила дело, мне не пришлось разбираться, что к чему и что использовать для нейтрализации.

Она только молча благодарно кивнула, поджав губы.

Он уже было сделал пару шагов к двери, ухватился за ручку, но, в последний момент заметив ее вновь ставший потерянным взгляд, предложил:

— Пойдем со мной.

Она слегка оживилась, сделала шаг вперед. Химик оглянул класс:

— Надеюсь, хоть на вас могу рассчитывать. Планирую найти класс в том же состоянии, в котором и оставил его.

Кто-то из класса согласно покивал головой, и он, придержав дверь, вышел в коридор вслед за Женей. Почему-то, пока они в ускоренном темпе шли по второму этажу к лестнице, вспомнилось, как так же, плечом к плечу, оба шли на первое сентября к послам. Сейчас, правда, повод к спешке был куда более малоприятным, но он все равно улыбнулся про себя этим мыслям. Так давно и так недавно — а она всё та же. Хотя нет. Она ближе, он честнее — и с ней, и с собой, — их диалог легче, непринужденнее, пусть сейчас между ними и повисла тишина. Ему всегда пауза в диалогах казалась самым неловким на свете, но сейчас и молчать с ней было хорошо.

Женя, похоже, так погрузилась в свои мысли, что даже немного обогнала его и не заметила, что он отстал. Он нагнал, притормозил ее рукой за плечо. Заставил остановиться, развернул к себе, требовательно спросил:

— Что с тобой?

Она, сперва отвернулась, всеми силами не желая смотреть ему в глаза, потом — все же сдалась и тихо проговорила:

— Ваню жаль. И стыдно. Не понимаю, как это могло случиться. Я надеялась, смогу его отговорить, успею остановить.

Он не сдержал нервного смешка, пусть и удивившись информации о том, что она знала, пыталась остановить, предотвратить, но и виду не подал, что обратил на это внимание:

— Шутишь, Жень? Ты-то тут каким боком? Уж не думаешь ли ты, что обязана присматривать за руками каждого взрослого лба, которому вот-вот стукнет восемнадцать?

Она,уязвленная этим аргументом, уже чуть менее уверенно протянула:

— Ну я же староста.

— Но не мама и не нянька! Сам виноват. В данной ситуации, хотя есть и моя доля ответственности, потому что забыл убрать реактивы, вина только Ванина и ничья больше и мне, честно сказать, его даже не жаль. Надо было головой думать. Технику безопасности вы все слушали, но почему-то, видно, не все запомнили.

Заметив ее дернувшуюся бровь и рот, уже открытый и готовый запротестовать, он тут же без зазрения совести перебил:

— Не смей переживать так из-за этого остолопа. Ничего с ним не случится, а уроком будет хорошим.

Она согласно кивнула и тут же развернулась, чтобы продолжить путь. Ему оставалось только пожать плечами и отправиться за ней следом. Конечно, стоило бы сказать, что при следующем таком инциденте, пусть и маловероятном (на что он очень надеялся), стоит сообщить ему. Но он понимал: сейчас не то время для нравоучений — раз, а два — она бы так не сделала не столько от искреннего беспокойства за то, что он бы сделал с Ваней, сколько от того, что подобное бы считалось стукачеством. Вмешать взрослого — почему-то в голове подростков это было странным синонимом чужого, вредного, злобного врага, который никогда не будет на их стороне — означало стать крысой в глазах одноклассников. Пусть и с искренним желанием помочь, обезопасить, предотвратить неприятный инцидент — выжженную Ванину руку.

Учитель не знал, откуда в нём взялась эта непоколебимая убежденность в том, что Женя просто не рискнула оказаться крайней, но сейчас, смотря на её закрытую, вытянутую, как струну, позу, он не сомневался: чутьё не обмануло. Даниил Викторович вздохнул украдкой: убеждения подростков неисповедимы. Вины Жене, пусть даже и после её признания в том, что она все видела и пыталась заблаговременно остановить, это, в его глазах, никак не добавляло. Однако открытым оставался вопрос: попросить на будущее сообщать или нет? Попросит — та сочтёт, что её считают виноватой и отчитывают за дело, себя загрызет. Не попросит — не научит её не бояться просить помощи, не бояться пойти против кучки “принципиальных” остолопов, у которых из принципов завалялись только какие-то извращённые представления о "пацанской чести". Если попросит — Женя всенепременно сочтёт его непрозорливым дураком, очередным учителем, видящим лишь внешнее, не способным видеть наперед, предсказать последствия от сверстников за поступок “крысятничества”. Победило честолюбие — поджав губы, он выдал себе щедрую мысленную оплеуху. Из них двоих всё-таки он был слабаком, и не ему было рассуждать о её нерешимости. Захотел остаться хорошим — остаться в её глазах учителем, видящим чуть больше, чем обычно видели его коллеги, понимающие душу подростка чуть острее, чем учили в педе на психологии.

Проводив Ваню, они вернулись в класс. Даниил Викторович попытался за оставшиеся пятнадцать минут проговорить новую тему, чтобы уже на следующем уроке попробовать провести лабораторную, перенесенную из-за Ваниного неуместного любопытства.

После урока ребята разделились: Женя с Машей пошли занять место в столовой, а Костя с Настей — положить вещи в кабинете истории и обозначить занятые парты. Встретились все в столовой, куда уже повалили остальные классы за законным завтраком.

С жаром обсуждали предстоящую репетицию Гамлета. Девочки заспорили о костюмах, а Костя, невозмутимо потягивая сок, откинулся на спинку стула и с ехидным выражением лица наблюдал за творческой баталией.

— Женя, было бы логично, чтобы у Гамлета была простая рубашка и на нее какой-то жакет красный или бордовый, полурасстегнутый такой. И плащ приторочен к плечу, — настаивала Настя.

— Я не понимаю, почему ты так настаиваешь на красном или бордовом, это вовсе не обязательный элемент. Лучше что-то нейтральное, типа белой рубашки и черного жакета.

— Ну как же: красный — цвет крови. Трагедия о мести, мне кажется, все очень логично, — удивилась Настя.

— Но красный не обязательно кровь и месть, — пожала плечами Маша, — в зависимости от контекста это может быть борьба, удача, радость, праздничность, власть, статус.

— И это не трагедия мести, — категорично качнула головой Женя.

Вот тут к ней Настя и Маша обернулись одновременно:

— Как же нет?

— Это правда, что Шекспир использует все приемы классической трагедии мести. Но вот общий смысл… Вспомните, например, спектакль Гамлета, который он ставит для короля. Это не только и не столько поиск доказательств вины короля, в первую очередь — это надежда на раскаяние после чувства вины. Гамлету не так важно убить короля, отомстить, как важно увидеть, что он раскаивается, просит прощения. Ведь даже получив доказательства и не увидев раскаяния, он так и не осуществляет месть.

— А все убитые?

— Самозащита от нападения. Неосторожность, запальчивость, о чем он сожалеет. Помните последние слова Офелии? “Да будет с вами бог!” Гамлет их не слышит и не знает, но он также говорит о том, что нужно быть в мире — это отсылка к посланию к Римлянам. Понимаете, Шекспир делает всё, чтобы зритель думал: сейчас будет классическая трагедия мести. А в итоге превращает её в христианское наставление: от воздаяния к милосердию, от закона к благодати, потому что прощение и означает благодать.

Маша пораженно выдохнула:

— Вот это ты, конечно, завернула…

— Я тоже не знала, — подала голос Настя, притихшая, поражённая.

Костя фыркнул:

— Выходит, Гамлет Полония за ширмой шпагой тыкнул в воспитательных целях. Сомнительный что-то мир выходит, двоякий. Прямо как в “Войне и мире”, с мiром через i.

Женя хотела было наругаться на него — всю атмосферу испортил, — но увидела в глазах Кости какую-то доселе незнакомую странную нежность, которая разве что не выплескивалась через край, когда он плавным взглядом обводил спорящих, а затем помирившихся в мгновение девочек. Может, это его балагурство просто было неизбежным всегда и везде, но кто из них был без пятнышка на душе?

Поэтому она хмыкнула и поддержала тему, тем более что удивление её было не наигранным:

— Ты знаешь про два значения названия? Мiр как вселенная, общество и мир как антитеза войне?

Костя улыбнулся, как будто она сказала какую-то глупость:

— Ну конечно знаю, я же не совсем невежда. Раз литературу сдаю, то надо быть хотя бы немного в теме.

Женя тоже не сдержала улыбки:

— Это очень высокий уровень знания, раз ты знаешь такие тонкости. Это здорово.

Костя аж приосанился:

— А то! — поиграл мускулами на руках, склонился к Маше, соблазнительно пару раз дернул бровями. Маша пихнула его в плечо, показательно скривившись, Костя, не удержав равновесие, свалился на Настю. Той оставалось только придержать его за плечо, чтобы не свалиться на пол уже обоим.

Женя покачала головой:

— Хорошо все-таки, что не ты Гамлета играешь. А то классическое “быть или не быть” превратилось бы в “быть с тобой или не быть с тобой” каждому женскому персонажу.

Костя драматично упал на стол, вытянул к Жене раскрытую ладонь:

— Быть с тобой или не быть с тобой! Я не Уильям Шекспир! Я не ручаюсь за себя, бя-бя-бя-бя-бя-бя.

Женя беззлобно хмыкнула:

— Позёр.

Костя тут же выпрямился, оправил одежду.

— В любом случае, я в первую очередь джентльмен, а во вторую — друг таких вот трёх красавиц. Мои лучшие подруги! — он раскинул руки, притянул к себе за плечи Настю и Машу. Женя, сидевшая напротив, ухмыльнулась такому сентиментальному порыву и скрестила руки на груди, —Так что моя джентльменская натура жалеет, что во всех трёх влюбиться сразу нельзя.

Раздался хохот. Только Настя как-то странно, еле заметно дернулась и замерла. Но Женя, отсмеявшись до слёз, этого не успела заметить.

— Выкрутился, — подала Настя голос. Чуть более холодный, чем следовало бы для изображения наигранной обиды.

— Казанова, — ввернула Маша, не оставшись в стороне.

— Только вот влюбляться в подруг нельзя, — философски пожала плечами Женя.

Костя улыбнулся:

— Мисс неприступность хочет сказать, что это какой-то новый, неизвестный мне доселе раздел Семейного права?

Оба они сдавали обществознание и на сдвоенных уроках по предмету садились вместе, часто спорили из-за решения вариантов ЕГЭ, перешептывались и дрались за единственный учебник и Конституцию (обе вещи были Жениными), поэтому преподавательница часто грозила их рассадить. Но всё словно руки никак у неё не доходили: Женя догадывалась, что дело, вероятно, было в том, что, обычно раздолбай, Костя вдруг превращался в самого заинтересованного и старательного ученика в классе, и уж можно было ради такого потерпеть его сдавленные перешептывания с Женей и редкие приглушенные взрывы хохота. Не так уж и часто они смеялись. Обычно молча выдирали из рук друг у друга учебник. Хоть за сборники с вариантами не дрались и на том спасибо. Там работал другой принцип: решить быстрее и с большим процентом правильности, чем у соседа.

Женя не замялась:

— Нет, разумеется, это не непреложное правило, просто так обычно не делают. И я советую тебе не делать того же, — серьезно посоветовала она, — С малой вероятностью получится что-то построить, а дружбу испортить — как раз плюнуть.

— Говоришь на личном опыте?

Она вдруг смутилась:

— Может.

Костя легко принял нежелание выворачивать душу, примирительно поднял руки и тут же перевёл тему. Женя только подивилась тому, как быстро он почувствовал, что не стоит лезть к ней с расспросами о личном и что беседа о влюбленности в подруг уже превращалась в какое-то сомнительное месиво, которое вряд ли каким-то положительным образом сказалась бы на их дружбе.

Костя достал телефон, открыл какое-то фото, развернул к Маше и Жене. Настя, уже его видевшая, пояснила:

— Заходим мы к историку, кидаем вещи, как обычно, а он нас встречает вот в таком виде, — она хихикнула, кивнула на фото.

Женя перевела взгляд. Историк, строгий, уже немолодой, крупный мужчина с седеющей бородой и неизменно затянутый в самый строгий костюм, покорно позировал девочкам (их руки узнавались по длинным и ярким ногтям в кадре), которые его фотографировали. Все бы ничего, но на седеющей голове запряталась девчачья повязка для умывания с кошачьими ушками. Серая пушистая фибра и розовые треугольнички в ушах. Историк улыбался, покорно принимая свою участь.

— Как они его на это уговорили? — почти в один голос удивлённо спросили Маша и Женя.

Костя пожал плечами:

— Когда мы пришли, он уже был в таком виде.

Настя добавила:

— Повязка как будто Дашина, но я не уверена.

Женя, отпивавшая чай, вдруг фыркнула, чуть не расплескав всё на стол.

— И как же мне теперь это развидеть и спокойно отвечать ему про мир накануне Второй Мировой?

Ответа ни у кого не было. Переглянувшись, компания рассмеялась. Однажды тетя Зина их точно выгонит: съедали они все за пять минут, а оставшиеся двадцать от большой перемены хохотали на всю столовую. Но это случится уж точно не сегодня. К тому же они не видели, как обычно суровая тетя Зина украдкой поглядывает на стол, где всегда сидели одиннадцатиклассники, и улыбается мягкой, материнской улыбкой.

Я сам, пополам с грехом, человек добродетельный, однако могу обвинять себя а таких вещах, что лучше бы мне на свет не родиться. Я горд, я мстителен, честолюбив. К моим услугам столько грехов, что я не могу и уместить их в уме, не могу дать им образа в воображении, не имею времени их исполнить. Уильям Шекспир, “Гамлет”.

— Настя, постой! — Женя ловит одноклассницу, Настю Авдееву, за локоть, когда та проносится мимо, — Куда так несёшься?

— Женя, дорогая, у нас контрольная по алгебре, забыла что ли? Занять местечко хорошее надо, — она нетерпеливо переступает с места на место.

— О, — губы Жени удивлённо округляются, — Но ты же профиль сдаёшь.

— Да, но в уравнениях с параметром пока ужасно плаваю. Она почти не объясняла эту тему, а я толком не разобралась ещё. А нам более сложный вариант дадут, так что я планирую немного подсмотреть.

— Да, прости. Я просто распечатала сценарии, планировала раздать. Точно надо химику и думаю попросить помощи у Анастасии Андреевны. Ну, чтобы посмотрела, как там с английским.

— Да, хорошая мысль. Занеси ещё Елене Давыдовне, скажи, что я прошу помочь.

— Шутишь? Да к ней зайти как, — Женя понижает голос, — в клетку к тигру, ты уж прости.

— Она не так плоха, как ты думаешь. Не подарок, но не смерть во плоти. Зайди, — прокричала Настя и унеслась вихрем по коридору.

Женя вздохнула. Она полагала, что не только у неё, но и у самой Елены Давыдовны остались скудные и малоприятные воспоминания о ней, но спорить с Настей, героически взявшей на себя роль режиссёра-постановщика, было неохота, тем более с учетом того, что Арманова искренне уважала её мнение и старалась прислушиваться к по-настоящему дельным советам.

Решив не откладывать дело в долгий ящик, Женя начала с нанесения визита завучу. Дошла до третьего этажа, посмеялась над своей старческой одышкой и постучала в кабинет. К её несчастью, Елена Давыдовна никуда не уходила и обнаружилась именно в кабинете. Женя вежливо улыбнулась и сумбурно изложила суть дела:

— Здравствуйте, Елена Давыдовна, я от Насти Авдеевой. Она просила спросить, сможете ли Вы помочь нам в постановке “Гамлета” для выступления на Дне учителя? Вот сценарий.

Елена Давыдовна подъехала на крутящемся стуле вплотную к столу, рукой подозвала Женю, и та, подойдя, вручила ей сценарий.

— Арманова, так, да? — Елена Давыдовна смерила её нечитаемым взглядом из-под съехавших на нос очков.

— Да, я, — спокойно признала Женя, — Сценарий, понятное дело, сокращённая версия, так как время ограничено, мы работали над ним вместе с Настей.

— Вот здесь ошибка во времени, — Елена Давыдовна ткнула в какую-то строчку, и Женя, склонившись над текстом, поразилась тому, как быстро та пролистала почти половину сценария за пару минут, — Сверьте с оригиналом, — чопорно добавила та. Женя затаила дыхание, чувствуя, что не все желаемое ещё прозвучало, и не ошиблась, — В целом, могу помочь, да. Передай ей. Когда первая репетиция?

— Сегодня собираемся после седьмого урока в актовом зале, — не медля, ответила Женя, старательно скрывая удивление от её согласия.

— Да, смогу прийти, но максимум на один урок, пока окно. Держи сценарий.

— А, нет, что Вы, он Ваш, специально для Вас напечатали.

— Вот как, — протянула Елена Давыдовна, удивительно бережно складывая сценарий.

— До свидания, Елена Давыдовна, — Женя тихо прикрыла дверь и уже не видела странный, задумчивый взгляд, посланный ей вслед завучем.

Отдав сценарий Анастасии Андреевне, Женя вернулась на второй этаж и, уже не стуча (в конце концов, уже родной кабинет) ввалилась в класс к химику.

Он оторвал голову от разбросанных на столе записей. Снял очки, потер лоб, откидывая несколько упавших на него прядей.

Женя, вместо нормального приветствия, против собственной воли автоматически выпалила первое пришедшее в голову:

— Вы носите очки? — и тут же вдогонку закопала себя окончательно, — Вам идёт.

Он усмехнулся, но со смесью благодарности во взгляде, а не от неловкости из-за её слов. Женя посчитала это плюсом, хотя и хотелось на секунду провалиться сквозь землю. Ну так, по мелочи: возможно, там лучше вентиляция и проветривание мыслей проходит эффективнее.

— Вообще я ношу линзы, но иногда глаза устают, так что возвращаюсь к очкам, когда много бумажной или мелкой работы.

Неожиданно для самого себя он совершенно непринуждённо поделился достаточно личным — с его-то закрытостью и подобная незначительная деталь казалась чем-то “слишком”, но с Женей отчего-то именно этого и хотелось: не переходить к разговору по делу, из-за которого она явно и пришла, а задержать её ещё ненадолго, пусть и разговорами, на первый взгляд, ни о чём.

— Прошу прощения, — все-таки смутилась она, чувствуя, как слабым жаром опалило щеки, — Сегодня связь мозга и речевого аппарата была слегка нарушена. Иногда мне стоит лучше фильтровать то, что непроизвольно вылетает изо рта.

— Возможно, но тогда ты бы уже не была Женей, верно?

— Это философский вопрос, — качнула головой Женя, давя в щеках довольную улыбку: её изрядно повеселило, как он одной фразой отразил всё присущее ей, мастерски проник в самую её суть и так ёмко описал живую непосредственность и то любопытство ко всему неизведанному и новому, которое можно встретить среди только вступающих во взрослую жизнь юношей и девушек. Они, глядя на старших, пытаются изображать присущую тем сдержанность и умеренность во всём, но нет ничего более забавного и занятного, чем видеть, как через эту показательную строгость нет-нет да и пробивается молодое озорство. Отчасти приятно было и её самолюбию: он за такое непродолжительное время уже знал её достаточно хорошо, чтобы выдвигать предположения, а главное, позволив себе сделать такое заключение о её характере, тем самым показал, что она теперь не была чужим человеком. Может даже, кем-то более “своим”, чем прочие. И это не могло не греть душу.

Женя шагнула ближе, запрыгнула на возвышение, на котором стоял его стол и шкафчик с какими-то реактивами. Там же, как она запомнила, была и небольшая аптечка. Туда он бросился, когда Ваня залил себе руку кислотой. Про себя эту необычную конструкцию, что-то навроде платформы, которая, к слову, была и в старой школе в кабинете химии, Женя называла кафедрой.

Она прошла ту часть длинного стола, что была больше всего засыпана тетрадями, листами и какими-то папками, и подошла ближе, к его рабочему месту. Учитель развернулся, но не стал вставать навстречу, только глаза у него потеплели, и он вновь непроизвольно улыбнулся. Даже сейчас, сидя, он был лишь незначительно ниже её, стоящей рядом в полный рост. Женя подумала, что это было очень хорошо с его стороны: не вставать и не вгонять её в новую волну краски. Они редко оказывались рядом так близко, чтобы разница в росте была заметно ощутима, поэтому её мозг периодически очищал память от достаточно бесполезной информации о том, что он уверенно входил в категорию “значительно выше среднего”. Встань он сейчас в полный рост, и Женя бы почувствовала себя мышкой перед удавом.

Она непроизвольно облизнула пересохшие губы и подала сценарий:

— Пришла передать, Ваша копия.

И замерла, сцепив руки за спиной в замок, пока он внимательно вчитывался в строчки. Женя заметила, Булгаков сразу решительно перелистнул несколько страниц, начиная читать не с начала, а с первого эпизода с участием Офелии. Мысленно она согласилась с тем, что это было наиболее логично. Задумавшись, она размытым взглядом уставилась на стопку цветных тетрадей на углу стола.

— Жень, как вот это правильно произнести? — он указывал на какую-то строчку в сценарии. Женя наклонилась ближе, и низкий хвост, стянутый на затылке, мазнул его кончиками волос по плечу. Она автоматически ответила, тут же переключившись на британский акцент. Химик попытался повторить, но вышло не очень похоже. Женя терпеливо повторила, ненавязчиво поправляя произношение.

Он печально качнул головой, отложив сценарий:

— Нет, так же, как у тебя, не получается. Всё понимаю, суть улавливаю, но так хорошо произнести не могу.

Женя тут же предложила:

— Я могу попробовать помочь. Просто надо немного потренироваться. Приходите в актовый зал немного пораньше просто, сразу после седьмого урока. Ребята ещё пойдут взять себе что-то перекусить, а я могу пока Вас помучить.

— Ты не будешь меня мучить этим, — возразил он.

— Это сейчас Вы так говорите, — улыбнулась Женя, исчезая за дверью с загадочной и немного коварной усмешкой.

Булгаков покачал головой, не переставая улыбаться. Почему-то ему не хотелось, чтобы улыбка сходила с его лица. Как будто этим он мог бы задержать призрачное присутствие Жени в кабинете ещё ненадолго, пусть она уже и исчезла в коридоре.

Когда он заходит в зал, Женя уже сидит там, но не на первом ряду, а на высокой ступеньке перед ним — кресла стояли не на полу, а на небольшом возвышении, а первый ряд приходился на уровень первой ступеньки, лестница же вела к аппаратной, которая располагалась уже на третьем этаже. Женя сидела, согнув одно колено, другую ногу вытянула в сторону — позволить такую роскошь себе могли только люди с неплохой растяжкой. Она сосредоточенно перелистывала страницы сценария, во рту зажала цветной карандаш, которым изредка что-то помечала, а непокорные волнистые волосы, прежде собранные в хвост, теперь падали на плечи и частично перекрывали ей обзор.

Стукнула об косяк, закрываясь за ним, входная дверь. Женя подняла голову, заправила за ухо особенно надоедливую прядь, приветливо улыбнулась и снова уткнулась в текст, беззвучно зашевелив губами.

Он, не отвлекая её, вспрыгнул на ступеньку, сел на первый ряд, отступив одно кресло, чтобы не нарушать личное пространство и не нависать у неё над головой. Сам ненавидел, когда стояли над душой. Наклонился, поставил рядом с её левой рукой пачку маленького сока, сверху положил небольшую упаковку печенья.

Женя подняла недоумевающий взгляд, но с благодарностью улыбнулась. Он охотно пояснил:

— Я украл тебя у друзей и своей просьбой лишил если не обеда, то мало-мальского перекуса, так что попытаюсь немного это компенсировать.

Женя взяла сок, просияла:

— Мультифрукт, обожаю! Спасибо.

Он сделал мысленную пометку запомнить любимый вкус — зачем, правда, ему знать это? Женя открыла трубочку, воткнула, сделала глоток, потом деловито встала, прошлась вдоль ряда, о чём-то раздумывая.

— Попробуем сразу! Берите текст, будете читать, если ошибетесь или не будете знать, как произнести — я помогу. Погружаться надо с головой.

Он, с сомнением качнув головой, все же встал со своего места, сжимая в руке сценарий, и, сделав несколько не очень уверенных шагов, так и остался на краю сцены, которая, впрочем, и есть просто пол до самого задника и кулис. Ему, пожалуй, это даже нравится: что зал как бы неразрывно связан со сценой и плавно перетекает в неё, а зрителей от актеров и выступающих отделяет только ступенька-возвышение, на которой только что сидела девушка. Женя выходит на центр и, уверенно раскинув руки, продолжая при этом держать в левой сок, начинает по памяти зачитывать знаменитый гамлетовский диалог:

— To be, or not to be, that is the question,

Whether ‘tis nobler in the mind to suffer…

В какой-то момент он перестаёт понимать слова — не от незнания перевода, а просто от силы голоса Жени, который словно перетекает, перекатывается, то затихает, то вновь приобретает неимоверную силу, переменчивый, как майская гроза, — и от того, как преображается, светится её лицо даже в страдании, пусть он и знает, головой понимает, что это игра. Но сердце заходится от восхищения, когда он смотрит на неё, когда душой вслушивается в причудливые переливы её внутренней музыки. Тональности их душ — они так похоже звучат! И ему вдруг становится страшно от мысли о том, что без неё ничто с ним уже не будет по-прежнему. Ему страшно, что он допустил это.

Именно в этот момент луч позднего, почти закатного солнца вдруг врывается через широкое окно и падает в зал на лоб Жени, озаряя её лицо странным, почти мистически волшебным светом, и даже её взгляд — пронзительный, смелый, ясный, — совершенно преображается. Её героический образ не портит даже упаковка сока “Добрый”, и Даниилу Викторовичу в миг кажется, что не имеет значения и то, что она стоит в толстовке, джинсах с рваными коленками и кедах на сцене обычного школьного театра. Не играет роли и то, что у неё нет короны и шпаги, неважно и то, что это просто репетиция, и в зале из зрителей только он сам. Женя читает так, словно она и есть принц датский, Гамлет.

Она протягивает к нему руку, вторую — с соком — пронзительно прижав к груди:

— And lose the name of action. — Soft you now!

The fair Ophelia! Nymph, in thy orisons

Be all my sins remember'd.

Он автоматически отвечает, даже без помощи листка со словами — первую реплику уже успел запомнить:

— Good my lord,

How does your honour for this many a day?

Арманова одобрительно кивает, продолжает диалог. Он старается повторять с той же окрыленностью, что все ещё теплеется в лице Жени, и поспевать за её темпом, но в какой-то момент этот изящный пинг-понг стопорится: он ошибается в произношении и замирает. Волшебная картинка как-то мигом рушится и тускнеет.

Женя спокойно подсказывает:

— Здесь немного не так, читайте чуть мягче и слегка как бы прикусив язык, как в “there”, принцип такой же.

Он повторяет. Женя качает головой:

— Не совсем, ещё скруглить губы и язык вот так, — она проговаривает медленнее, а он застывает, не в силах оторвать взгляда от пухлых губ и кончика розового языка, который Женя сама слегка прикусывает, повторяя верное произношение.

Он рефлекторно повторяет, не отрывая взгляда от юркого языка, уже исчезнувшего за рядом белых зубов.

— Вот, отлично! И все хорошо у Вас, Вы в темпе идёте, но чуть холоднее и сдержаннее, Вы слишком мило со мной — точнее, с Гамлетом — говорите.

Сама же, словно наперерез своим словам, на следующей реплике делает решительный рывок вперед и говорит ещё более страстно и пронзительно, чем читала свой монолог. Говорит так, что словно одним только взглядом тянет к нему руки, тянется к нему, как подсолнух жадно поворачивается вслед за ходом солнца.

Он восклицает совершенно искренне:

— O help him, you sweet heavens!

Только просит небеса помочь не Гамлету, не Жене — себе. Его маленькое тщедушное сердце заходится в непривычно скором темпе от её присутствия рядом, и быть нет уже никаких сил.

Женя, бросив финальную реплику о картинах, уходит со сцены, на самом деле лишь отойдя ближе к правой кулисе, и, скрестив руки на груди, продолжает наблюдать за ним. От пристальности взгляда он даже слегка тушуется и говорит следующую реплику с опозданием.

— И руки ломайте радикальнее, — с усмешкой добавляет Женя, — Во всём остальном очень даже поэтично выходит.

Он слушается, искренне подчиняя лицо состраданию и горю, позволяя себе от души постенать над судьбой датского принца.

Закончив последней репликой, он замирает, переводит взгляд на Женю. Та, хлопнув в ладоши, резюмирует:

— Тут уже вступают Клавдий и Полоний, так что на этом, пожалуй, всё. Но нам бы очень не помешал взгляд со стороны. Хотите, ещё пробежимся по тексту? Так легче запомнить и произношение повторим.

— Конечно, давай, — легко соглашается он, и они возвращаются на первый ряд. Ему немного неловко от того, что Женя буквально сидит у него в ногах, поэтому, поколебавшись какое-то время, он все же опускается с ней рядом, удобно прижимаясь спиной к сложенному сиденью кресла.

— Ну вот, и сразу, знаете, помолодели на пару лет, — смеётся Женя, обернувшись к нему.

— Какая же ты язва, это ужас какой-то, — он специально делает страшные глаза, и Женя смеётся ещё громче и не менее заразительно.

Они утыкаются в листки со сценарием, отрабатывают и интонацию, и произношение, шутливо переругиваются и спорят по мелочам.

— Смотрите, вот здесь интонация идёт вверх, а тут лучше небольшую паузу.

Он повторяет, не в силах оторвать от неё задумчивого, почти зачарованного взгляда. Женя погружена в сценарий и, похоже, совсем не замечает, даже боковым взглядом, его пристального внимания. Он внутренне выдыхает со странным облегчением.

— И всё же, Жень… Ты правда думаешь, что мне стоит пытаться петь? Из меня певец так себе.

— Но это важно по сюжету, мы специально оставили. Сокращали максимально, но это ведь последние слова Офелии, и они очень важны. И Вам необязательно прямо петь, так, скорее, протянуть строчки, говорить немного нараспев, вот и всё.

— Не совсем понимаю, что важного в её последних строчках. Она просто прощается, словно предвидит свою судьбу. Ну и цветы и травы раздает.

— Это как раз наоборот самое важное.

Он с удивлением поворачивается, она, сверкнув глазами от предвкушения, охотно поясняет:

— Отчасти её безумие не меньше гамлетовского, только тот играет в безумного, чтобы выжить, чтобы под этой маской юродивого можно было говорить правду и не таиться, её же так захлестывает жизнь, что она действительно становится безумной.

Он задумчиво повторяет:

— Безумие, чтобы выжить, и жизнь, делающая безумной…

— Да, что-то вроде того. Так вот, по поводу цветов: розмарин — как она сама говорит, на память, анютины глазки — для мыслей, укроп — намёк на притворство, водосбор — символ предательства, рута — покаяние и смирение, маргаритки — напоминание о несчастной любви и невинности. И три последних очень важны. Вот про предательство — ей ведь кажется, что Гамлет оставил её, хотя он делает это, чтобы её защитить. Во всяком случае, иногда это трактуется так, как её личные переживаемые страдания. С маргаритками всё понятно, весь образ Офелии чист и невинен. А вот рута… Вы говорите, не понимаете важности её последних слов. Она говорит: “Да будет с вами Бог”, и, пусть Гамлет не слышит этого, он также говорит о том, что нужно жить в мире. И вот этот выбор Офелии смирения, прощения вместо мести — и есть покаяние. Прощение — значит благодать. И это очень соотносится с шекспировской задумкой.

— Честно сказать, я полагал, что основа движения сюжета — именно линия мести у разных персонажей. Только вот Офелия выбивалась, но я предполагал, в силу женской героини это нормально.

— Она одна такая у Шекспира, все остальные как раз решительные и борются за своё счастье, а она — олицетворение идеи покорности отцу. Но к вопросу о мести: “Гамлет” — не о мести, это пьеса о христианском прощении. О переходе от закона воздаяния lex tallionis, который соблюдается в Аду: скорбь да соразмерится делам, но, поскольку мы на Земле и на Земле действует не Закон, а Благодать, то на Земле мы живём по логике закона милосердия — caritas.

— Но ведь Гамлет действительно преследует идею мести, это завязка, это двигатель сюжета.

— Несомненно. Шекспир берёт древний сюжет о пра-Гамлете — зрители приходят на постановку и полагают, что сейчас будет типичная и кровавая история классической мести. И вроде бы все паттерны соблюдаются, но на выходе мы получаем нечто совершенно иное. Если выразиться метафорически, пра-Гамлет и наш Гамлет — это что-то вроде изомерии, то есть качественный и количественный состав одинаковый, а строение и расположение отличаются, и на выходе получаются разные соединения. Пра-Гамлет — утерянная елизаветинская пьеса, классический образец “трагедии мести”. Шекспировский Гамлет вроде такой же: тоже есть пьеса в пьесе или сцена в сцене, появление призрака, нужно убить близкого родственника из-за мести, даже нерешительность героя и его гибель в финале. Всё совпадает. Только наш Гамлет — это о прощении. Поэтому цветки важны.

— Признаться, не могу не сказать об этом. Почему-то вдруг задумался после того, что ты рассказала. Я вспоминаю нашу первую встречу и не самое удачное знакомство…

Она торопливо перебила:

— В этом моя вина, я опоздала, смеялась и была невнимательна и невежлива.

— Не стоит, — он качнул головой, — Мы уже говорили об этом и дело не в этом. Просто в тот момент, несмотря на твою остроту — и языка, и ума, что, впрочем, всегда казалось мне неразрывно связанными вещами, — мне казалось, что ты совершенно.. даже не знаю, как объяснить… Я не думал, что ты так умна, именно в духовном, каком-то метафизическом смысле. Умна не головой, а сердцем. Каюсь, ты показалась мне взбалмошной, эмоциональной и невоспитанной. А сейчас мне ужасно стыдно от того, как я мог так обмануться.

— Но я действительно была такой тогда и такая и есть, — улыбнулась Женя, пожав плечами, — Я правда взбалмошная, бываю резкой, себе на уме, не всегда я пытаюсь удержать слова, которые срываются с языка, и чего таить, не всегда считаю это проблемой и не стыжусь этого. Ваше первое впечатление не было ложным. В сущности, я не покривила душой ни тогда, ни сейчас.

— Нет-нет, что ты, я вовсе не об этом. Я о том, что разглядел взбалмошность, но не разглядел в этом безумной любви, страсти к жизни. У тебя ведь в действительности глаза горят, когда ты делаешь то, что любишь. Не представляю, как можно было допустить эмоциональность и не допустить мысли о том, что в этом как раз самые яркие и правдивые чувства.

— Все ошибаются, это нормально. Как бы не говорили про “не судить книгу по обложке”, всё равно судят. Я тоже. Я вообще думала, Вы сухарь. И это, ну, почти нормально: все навешивают ярлыки, так наш мозг работает, что поделать.

— Не скажу, что ты сильно ошиблась в характеристике меня.

Она от души хмыкнула, продолжила:

— Я вообще, чтобы избежать подобных разочарований, стараюсь при знакомстве быть на максимум, одеваюсь вот как нефор, хотя мне это правда нравится, но это мой способ хоть немного оградить себя от стереотипов — при каждом расхождении с первоначальным образом люди будут все ближе и ближе к восприятию реальной меня. Когда картинка рушится, они видят чётче. Этого бы мне и хотелось.

Он, почему-то тише обычного и отведя глаза, всё же сказал:

— Надеюсь, я сейчас вижу тебя как ты есть. Во всяком случае, мне очень приятно, что ты поделилась со мной. Мне нравится, что я вижу.

Она не смутилась, ответила честно:

— Мне тоже. И вовсе Вы не сухарь, совсем нет.

— Возраст обязывает, Жень. Не выходит быть строгим, так хоть казаться надо.

Она рассмеялась, откинув голову. Роскошная грива волос рассыпалась по плечам. Он залюбовался лучиками смеха, разбежавшимися по её лицу от складок возле глаз. И именно в этот миг волшебный момент был нарушен: хлопнула дверь, ввалились его ученики. Женя слетела со ступеньки, обняла ребят, приняла от Маши какой-то пакет и бутылку холодного чая.

Настя Авдеева так стремительно ворвалась, расставляя всех и раздавая указания по сценам и действию, что он даже толком не успел расстроиться из-за исчезнувшей близости Жени и еле ощутимого, призрачного касания его плеча её плечом. Скорее даже тканью толстовки.

— Жень, лови! — Настя Авдеева появляется из-за кулис и бросает ей корону, которую Женя тут же ловит, но только крутит в руках и пока не надевает. Настя расставляет всех для первой сцены, а Женя так и замирает в центре зала, слегка отойдя от первого ряда. Корона поблескивает в её опущенной руке.

Вновь хлопает дверь.

— Женя? Арманова?

Она тут же поднимает взгляд и с удивлением сталкивается глазами с Еленой Давыдовной. Тут же подходит — иное было бы не очень вежливым.

— Да, Елена Давыдовна, я здесь. Спасибо, что смогли прийти.

— Задержалась немного, уж простите.

— Всё в порядке, мы как раз начинаем. Вот Настя Авдеева, она просила Вас прийти посмотреть, — Женя кивает головой, и та, хоть и переводит взгляд, к ученице не подходит, а уходит вверх по лестнице и устраивается в середине второго ряда. Женя еле заметно пожимает плечами, но ничего не говорит. В конце концов, не самый холодный приём.

Она устраивается всё на той же ступеньке, поджимает колени к груди и, изредка проверяя, как идут дела на сцене, торопливо строчит на листе всё, что может понадобиться из реквизита. Пытается вообразить играемую сейчас на сцене вставку и вообразить, что может понадобиться через мгновение и как должен выглядеть следующий эпизод.

На первом ряду, тихо переговариваясь, сидят ещё несколько пока не задействованных актёров, и Даниил Викторович. Больше рядом с ней он на ступеньку не опускается. Может, это и к лучшему, заключает про себя Женя. Слишком неправдиво близко. А так всё по правилам и по правде — он ужасно далеко, и это вполне соответствует реальности. Досадно. Самую малость. Она отмахивается, вновь погружаясь в описание составляющих костюма Лаэрта. Старательно избегает образа Офелии, расписав одежду даже для второстепенных персонажей. У неё хорошая, очевидная и простая причина: она плохо представляет, что есть в костюмерной и как это лаконично обыграть на Данииле Викторовиче. Только и всего и ничего более.

Когда доходит до первого появления Офелии, его зовёт Настя Авдеева, и учитель стекает со своего места. Украдкой продолжает присматривать за Женей, но она вскоре соскальзывает со ступеньки и исчезает за кулисами. С учётом той интенсивности, с которой она строчила что-то о реквизите — кается, подсмотрел немного — вероятно, уходит на ревизию в гримёрку. Но всё равно тоскливо, что она даже не смотрит.

Когда Женя возвращается, она бросает рассеянный взгляд на зрительный зал и замирает на мгновение в изумлении: рядом с Еленой Давыдовной сидит Анастасия Андреевна, и они изредка о чём-то тихо переговариваются. Скорее даже, перебрасываются отрывистыми репликами, но и этого ей достаточно.

Из оцепенения выводит Настя:

— Жень, иди. Начинаем с акта 3, сцена 1.

Когда Женя подходит ближе, настя чуть тише говорит:

— Прости, немного сдвинула порядок сцен, части ребят надо просто будет бежать, поэтому я их постараюсь по максимуму быстро просмотреть и отпустить, окей?

— Да, конечно, я могу задержаться.

— Отлично, тогда начинаем.

Она смело вступает на сцену, хотя, в сущности, с неё она никуда не девалась: все, что не кресла — одна большая и бесконечная сцена, — и тут же на ходу проговаривает реплики: часть уже неплохо запомнила.

Привычно легко читает монолог — и пусть ей самой кажется, что тот звучит уже как-то не так трепетно и пронзительно, Женя все же успевает заметить удивленные взгляды вокруг и что-то настойчиво доказывающую Анастасии Андреевне Елену Давыдовну. Она так погружена в речь да и стоит слишком далеко, чтобы что-то разобрать. А если бы услышала — очень бы удивилась.

— Она ведь говорит на чистейшем, абсолютно шекспировском языке, даже дифтонги у неё те же и она полностью соблюдает начавшуюся тогда трансформацию долгих гласных, — сильно эмоциональнее обычного восклицает Елена Давыдовна.

Анастасия Андреевна неподражаемо удивлена живостью и открытостью коллеги, но и вида не подает, только честно соглашается:

— Действительно, явно проделана большая работа.

— Не думаю. Они только начали, с партнёрами всё еще большой разрыв, и, не считая монолога, она всё ещё в листок за репликами подглядывает. Но что касается речи… моё почтение, — помолчав, Елена Давыдовна словно нехотя, через силу, добавляет, — Вам достался удивительный, пусть и неогранённый алмаз, Анастасия Андреевна.

Та, словно чувствуя необходимость ответной честности, искренне делится:

— По правде говоря, я ничего ей не предлагала. Мне бы в голову не пришло “перебить” Ваше предложение своим. А я догадывалась, что Вы хотите предложить ей место на элективе. Это была её идея, и, признаться, удивлена я была не меньше Вашего.

Елена Давыдовна усмехается с нечитаемой интонацией:

— Я догадывалась. Приятно, что Вы подтвердили моё предположение, — нутро у Анастасии Андреевны беспокойно сжимается, — В сущности, не вижу причин, почему Вы бы не справились. Уверена, девочке будет приятно с Вами работать, и Вы сможете дать ей максимум того, что она заслуживает, — чопорно добавляет она напоследок.

— Мне правда приятно, что Вы так оцениваете мои способности. Я действительно буду стараться стать ей хорошим учителем.

— В первую очередь, хорошим наставником, — строго исправляет Елена Давыдовна, — Недостатка в знаниях тут нет.

Коллега оставляет эту реплику без комментария, только всматривается в Женю пристальнее. Может, она, эта бойкая девочка, на словах развязавшая войну, действительно сможет зарыть топор войны реальной — вечного противостояния двух подходов и двух сильных учителей? Анастасия Андреевна еле заметно косится на соседку. Та со всем вниманием смотрит на сцену и изредка делает какие-то пометки в блокноте. Вполне могла бы Женя этот топор закопать. Она уже явно начала, сама того, наверное, не понимая.

Они довольно неплохо отыгрывают с Даниилом Викторовичем диалог Офелии и Гамлета, и Женя уходит со сцены. Настя заставляет прогнать ещё несколько сцен, а потом объявляет перерыв.

Со второго ряда к Жене, стоящей у первого со скрещенными руками и пристально наблюдающей за сценой вместе с Настей, спускаются учительницы английского.

— Женя, это было невероятно! То, как ты читаешь монолог Гамлета, — это уже идеально и не требует особых доработок, — искренне делится с ней Анастасия Андреевна.

— Коллега права, ты была очень убедительной и твой английский — выше всяких похвал. У нас обеих есть общие рекомендации, — и, несмотря на то, что рядом стоит Настя Авдеева, Елена Давыдовна почему-то в основном обращается к Жене, — Хорошо бы поработать над долгими звуками, проследить дифтонги, чтобы четчё выделяли слова-рифмы ну и чтобы вы с Настей проследили за попаданием в интонационные рисунки. Пожалуй что и все.

Анастасия Андреевна согласно кивает, Елена Давыдовна, вырвав листок из блокнота, отдаёт список рекомендаций Насте, и обе учительницы прощаются: “окно” практически подходит к концу.

Она к нему тянулась, как если б голод только возрастал от насыщенья.

Уильям Шекспир, “Гамлет”.

Настя уже выстраивает будущую сцену и готовит декорации: из подобного пока стул, прикрытый тканью, на котором должна сидеть Офелия, но режиссёр спектакля и тут подходит к делу ответственно — передвигает его несколько раз, выбирая лучший угол с учётом освещения сцены. В аппаратной над светом на сцене колдует Лёня, отвечать за который вызвался сам: он не раз участвовал в качестве технической поддержки на концертах и умеет работать со светом.

Женя стоит у края лестницы, рядом с первым рядом, скрестив руки. Смотрит, не отрывая взгляда, за Настей, но словно не осознает происходящего перед собой. Когда та окликает её, Женя вздрагивает и роняет зажатый между кончиками пальцев сценарий. Тот, шелестя листами, подбитой птицей неровно укладывается на полу. Рука, затянутая в твидовую ткань темно-синего пиджака из-за спины подает ей сценарий, расправив смятую бумагу. Женя оборачивается и с заполошно бьющимся сердцем замирает.

Даниил Викторович встает с корточек и теперь выпрямляется в полный рост. Он помимо прочего, стоит на ступень выше неё, и тем самым напоминает по меньшей мере небоскрёб. Женя, внутренне поежившись, отводит взгляд, не решаясь встретиться с ним глазами. Из-за своей растерянности забывает даже поблагодарить. Булгаков за её спиной еле слышно хмыкает, но ему совсем не весело. До тех пор, пока Настя не отрывает обоих от странных, неуместных и горячечно-опасных рассуждений, он корит себя за то, что снова приближается к Жене — больше и чаще, чем положено. Кем положено — он не знает, но нутро всякий раз одергивает его, когда его дрожащая и жадная рука хочет лишний раз еле ощутимо коснуться в ласковом жесте девичьего плеча.

—Начнём с того места, где Гамлет врывается к Офелии, та сидит и вышивает, — Настя хлопает в ладоши, привлекая внимание, манит Женю рукой. Та послушно подходит ближе, за ней, хвостом, словно намагниченный, подплывает и учитель, — Итак, ты растеряна, нервна, немного даже взвинчена или зла.

— И тем самым противоречу сама себе, — согласно вздыхает Женя. Настя Авдеева улыбается, подтверждая это.

Когда они начинают, Булгаков так и застывает — это хорошо соотносится с временным состоянием его героини и потому помогает ему скрыть собственное замешательство, но оно захватывает его всё стремительнее, чем больше он его отталкивает от себя и отвергает. Они только что разыгрывали с Женей этот диалог, прогнали его несколько раз, отработали интонацию, произношение, паузы. Он даже смог запомнить около половины реплик. Проблема в ином — они были одни. В гулком, залитом слабым светом заходящего солнца актовом зале. И он мог смотреть на неё сколько угодно — слишком была погружена Женя в игру, в достоверность, в художественную правду.

Теперь магия их единения рушится: в зале Настя, ещё с десяток его учеников, Лёня в аппаратной,который при желании может подсветить его стремительно краснеющее от подобных мыслей лицо. Их диалог, их Офелия и Гамлет, принадлежали в тот момент только им. Сейчас же они и сами, похоже, не принадлежат себе: Даниилу Викторовичу кажется, что у него украли его Офелию, а его Офелия лишилась Гамлета. И он — вместе с ней.

— Ну нет же, Женя, дорогая! — Настя хмурится, жестом останавливает сцену, — Всё хорошо, все отлично, но ты “помяни” как команду собаке бросаешь.

— Я стараюсь быть взвинчена, как ты и просила, — отвечает Женя со слабым смешком, но без тени улыбки.

— Но это не должно быть приказом, это такая завуалированная просьба. Он пришёл к той, кто одна может его понять, к той, кто его любит и кого он любил когда-то и до сих продолжает любить сам. Он гордец, он не скажет о жалости, не унизится перед ней. Вот и занимает позицию атаки. А потом все же смягчается и сам себе противоречит. Сделай паузу между “нимфа” и “помяни”. Пусть “нимфа” звучит как боевой клич, как призыв, а “помяни” — как слабая мольба, как тихая молитва. Пусть это будет удивление от того, что он вообще завел этот диалог, что решил так ей открыться.

— С чего бы вдруг удивляться, если он сам к ней пришёл.

— Пришёл. И не знает зачем, поэтому так мечется от одного к другому. Может, не может представить, что ему просто хочется побыть с ней рядом. Просто представь: тебе страшно, твой мир рушится, и ты не знаешь, как правильно поступить, а она — сидит и вышивает дурацкий цветочек и как будто ужасно далеко от тебя. А ты пытаешься докричаться, но в какой-то момент что-то в тебе иссякает, и ты вдруг становишься тише. Так покажи этот контраст, этот переход!

Женя согласно кивает и пробует снова. Получается куда лучше, она и сама это чувствует. Ушёл куда-то заполошный надрыв, с которым она играла до этого. Настя помогла её Гамлету обрести объем, взяла её за руку и вместе с ней ощупала его грани. Жене понравилось это чувство, и она с радостью признала, что из Насти Авдеевой выходил удивительно талантливый режиссёр. Даром, что постановка была лишь для школьной сцены.

— Я же вижу, ты забыла текст, Жень. Подсмотри или импровизируй, — в какой-то момент из ступора её вытягивает Настя.

— У Вас волосы рассыпались, — промямлила Женя, переведя взгляд на учителя. Он машинально поднял руку, поправил несколько выпавших прядей. Женю обожгло осознанием произнесённого. Она обернулась к Насте, затараторила оправдание.

— Это Офелии! Думаю, в пьесе она в домашней обстановке, вот у неё волосы и не заплетены. Это и отвлекает Гамлета, поэтому я и сказала.

Настя как-то странно улыбнулась:

—Когда я говорила об импровизации, я имела в виду действия, а не слова. И в конце концов, ты должна говорить на английском. Но как актёрская находка — интересно.

— Перестаралась, — Женя отвернулась и продолжила диалог с того же места, уже на английском — подсмотрела в листке нужную реплику. Внутренний ехидный голос пробурчал с усмешкой: “Находка, как же!”

— Попробуй сказать “ступай в монастырь” так, как будто ты словами стену между вами возводишь, как будто физически отталкиваешь от себя силой голоса. Его грубость — от отчаянной любви, от желания защитить. Будь грубой, но чтобы глаза говорили о любви, чтобы движениями ты тянулась, а словами отталкивала, — советует Настя, и они пробуют этот отрывок снова.

— Ступай в монастырь. Зачем тебе плодить грешников?

— О боже, спаси его. Он безумен.

Реплика звенит в воздухе, и на пару мгновений все в зале затихают, словно даже дыхание задерживают, а потом обрушиваются на Женю и Булгакова горячими, сотрясающими стены аплодисментами.

Настя встаёт со своего места на первом ряду, сдержанно хлопает, но её слова — иное:

— Блин, у меня от вас аж мурашки. Вы совершенно как настоящие.

Булгаков отбивает предложенный Женей кулачок и довольно смеётся.

— Давайте на сегодня сворачиваться, что ли. Основное сделали. Теперь учим текст и просто гоняем до идеала, — объявляет Настя, и труппа постепенно начинает расходиться. Булгаков прощается и уходит в числе первых. Настя Женю отпускать не торопится, — Жень, что там с реквизитом?

— Почти всё есть и изменять особо ничего не придётся, так, подшить пару вещей. Пойдём, покажу.

И девушки исчезают в гримёрке. Вместе с ними идёт и Маша: она изначально помогала Жене с реквизитом и в принципе выступила добровольцем, готовым помочь в духе "подай-принеси". Так ещё и выяснилось, что она умеет шить. Ну точно теперь с руками и ногами оторвут. Но Маше это даже в радость.

— Смотри, Маш, — Женя потянула Машу за собой, — Тут вот нашла нам с тобой сапоги высокие. Я ещё и меч нашла, но лучше свои шпаги принесу и покажу, как фехтовать. Нам с тобой вниз как будто можно обычные черные или темно-синие штаны, но обязательно облегающие. У меня есть черные джинсы облегающие, они нормально будут, по ним вообще так и не скажешь, что джинсы, — она открыла фото, показала Насте. Та кивнула, одобряя.

—Да, пойдёт, в сапоги заправить и хорошо будет. А наверх вам что?

— Давай с Маши начнём, у неё чуть проще с костюмом Лаэрта. Есть два варианта: я нашла вот такой черный сюртук, расшитый, отороченный, с этими рукавами-буфами или как их там. В общем, все по канону. Но как будто это слишком придворное облачение да и на шею просится какой-то белый воротник. Такого я пока не нашла.

— У меня есть, пышный, белый, прям такая стоечка, — подала голос Маша.

— Это супер, но мне кажется, тебе в таком фехтовать будет неудобно. Всё-таки ты не придворный какой-то вельможа. В общем, что предлагаю, — Женя нырнула между стоек с костюмами, вынырнула с новым вариантом, — Вот такой, смотри: темно-синий, чуть длиннее, нараспашку, но у него крой проще и украшений и всяких тиснений поменьше. И вырез классный, я бы вниз обычную белую рубашку на шнуровке. И нет высокого ворота, мешать не будет.

Маша с любовью провела пальцами по вышивке на рукавах.

— Красота, мне этот правда больше нравится.

Обе девушки обернулись к Насте Авдеевой за её одобрением.

— Согласна, что этот вариант лучше. Тогда тебе те коричневые светлые сапоги, а Жене черные оставим. Что там с твоим костюмом?

— Я тут нашла бордовый лиф от платья и много разных юбок, но хочется, чтобы было как бы видно и штаны, и юбку одновременно: то есть я бы сделала какую-то асимметричную юбку вниз, которая открывала бы ноги в штанах, а сзади бы уже была длинной, как полагается, и напоминала плащ. Я ещё нашла тут чёрный корсет, но могу и свой принести, правда, у меня чуть поменьше он и чисто на талию, а здесь почти до груди доходит. В общем, я нашла плащ, плотный, из бархата буквально цвет в цвет с этим лифом от платья. Его можно обвязать на поясе, шнуровку спрятать под корсетом и будет у меня такая асимметричная длинная юбка сзади.

Настя задумалась, а Женя приложила к себе лиф и завязала на талии плащ. Выходило и вправду царственно и словно в очередной раз напоминало об их идее спектакля-перевертыша: не превращая Гамлета в принцессу, тем не менее, они в очередной раз подчеркнули, что его роль исполняет девушка.

— Хорошо, давайте. Это, пожалуй, самое дикое, что мы вообще могли бы поставить, но так же даже веселее, — усмехнулась Настя, — И волосы тогда тебе распустим.

— А у меня можно собрать в мальвинку или типа того. Или челку выправить вперёд, — предложила Маша.

— Мешаться не будет?

— Не знаю, возможно. Нам надо с Женей попробовать пофехтовать. А кто поставит нам сценбой, кстати?

— И откуда у тебя шпаги? Ты не говорила, что фехтуешь…

—Фехтовала. Потом травма, и я так и осталась в юношеских титулах и с юношеским разрядом. Сейчас не фехтую уже, но опыт никуда не ушёл и шпаги тоже. Но я не очень разбираюсь в сценическом бое, только если мы найдем хороший референс, я могла бы попробовать повторить. Но сложно одновременно фехтовать и самой это координировать со стороны.

— Знаю, мы можем попросить Свету! — родилась у Маши идея, —Понимаю, звучит странно, но она занимается танцами, и сможет поставить нам это с точки зрения шагов, пластики, а ты уже сами движения, получится?

— Думаю, да, стоит попробовать. Сможешь поговорить со Светой на этот счёт? — уточнила Женя.

— Да, почему нет.

— Тогда давайте на следующей репетиции выделим отдельно время и для вас, — предложила Настя, — Попробуем как-то скоординировать это. Но это ещё не все костюмы, Жень, как там с остальным?

— Для фоновых персонажей я уже все нашла, вывесила вот здесь, подписала, на что стикеров хватило, — Женя махнула рукой, — Теперь по поводу Офелии. Задачка та ещё, но вот белая рубашка вниз со шнуровкой, вот самые светлые сапоги, — она указала под один из столов для грима, — Нашла красивый кафтан, такой, что-то среднее между морской волной и небесно-голубым, вот, тут такие красивые раструбы на рукавах, на предплечьях цветы вышиты, он длинный, почти в пол, так что Даниилу Викторовичу будет неплохо как будто. Вы будете смеяться, но светлых штанов я вообще никаких не нашла. Тут два варианта: либо он надевает обычные чёрные, но это как будто вообще не в тему, либо мы надеемся, что у него найдётся что-то светлое вниз.

— Честно сказать, с его-то тёмным гардеробом — сомневаюсь, — задумчиво протянула Маша. Настя печально кивнула.

— Ладно, это вопрос решаемый. Что с Гертрудой и Клавдием?

— Косте вот такой нежно-голубой кафтан расшитый, вниз тоже что-то белое. И ему тоже придётся искать какие-то белые брюки, потому что кафтан, хоть и в пол, но нараспашку. И может плащ ещё какой-то добавить, для царственности?

— А можно вот таким золотым обручем закрепить на голове полупрозрачную белую вуаль, чтобы она слегка ещё плечи прикрывала, — Маша порылась на полке с украшениями и вытащила обруч. Женя сняла с вешалки легкую белую ткань.

— Да, отлично! Лизе как Клавдию тогда надо что-то очень пышное и такое прямо богатое.

— Это тоже есть, вон в том числе костюм короля и где-то здесь ещё корона должна быть, — Женя нырнула в шкаф с реквизитом, Настя открыла чехол.

— Да, все супер, ещё и мехом мантия оторочена. В самый раз.

— Это ж сколько вы ставили всякие постановки о королях, что у вас столько костюмов? — восхищённо присвистнула Маша.

— Ну так у нас английский театр, — улыбнулась Настя, — Такие постановки довольно часты. Но у нас, если поискать, и костюмы пастухов найдутся — при желании.

— А разве тогда наш “Гамлет” — не самое банальное, что мы могли придумать? — обеспокоенно уточнила Женя.

Настя засмеялась:

— Не переживай, вообще нет. Мы Шекспира как раз почти и не ставим, слишком длинно и как будто несколько очевидно, что английский театр ставит Шекспира. Мы больше по небольшим рассказам и пьесам, так что то, что мы с тобой замахнулись на “Гамлета” и попытку уместить его в двадцать минут — это правда необычно. Тем более с твоей-то задумкой об игре наоборот. Мне кажется, это правда здорово: даёт новые грани персонажам, потому что актёры, их играющие, ведут себя несколько нетипично роли. И это здорово!

Успокоенная Женя довольно кивнула. Вскоре девушки попрощались: Маша ушла домой, Настя пошла сдавать ключи от актового зала, а Женя зашла в библиотеку — забрать заказанные учебники по литературе продвинутого уровня.

Сегодня загадки про Пушкина как-то разом сменились на Крылова, и, пусть Женя так и не поняла, по какой логике библиотекарь каждый день выбирал, чем мучить учеников, всё же легко на всё ответила. Он махнул рукой в сторону нужной полки: Женя так и не уловила, был он рад или расстроен тем, как быстро она ответила на его вопросы по басням.

За широкими окнами библиотеки, догорая, плавился закат — густой, медовый цвет заливал корешки книг, стекал по полкам, превращая библиотеку в янтарный аквариум, в котором и само время застыло в затвердевшей смоле.

Когда она забрала стопку учебников и уже было повернулась было и собиралась уходить, краем глаза заметила знакомую фигуру у соседнего стеллажа, через проход. Он был таким расслабленным и умиротворённым, погруженным в книгу с головой, что ей мучительно захотелось встать рядом, прислониться щекой к его плечу и заглянуть краешком глаза в текст: вместе с ним скользить по строчкам взглядом в едином темпе. Женя прищурилась, рассматривая его неясный силуэт, сделала пару шагов навстречу. Паркет под ней скрипнул, выдавая её присутствие.

— Даниил Викторович?

Он вздрогнул, поднял голову, но не стал отходить от книжного шкафа, возле которого и стоял, прислонившись спиной. Женя была уверена: если бы она сейчас коснулась того шкафа, дерево отдавало бы его теплом. Затерявшийся среди бесконечного леса книжных шкафов, он казался сейчас почти ненастоящим, мистическим, и Жене на миг ясно осознала, что вторглась во что-то сугубо интимное и очень личное.

— А, Женя! — он легко улыбнулся и захлопнул книгу, которая лежала на раскрытой ладони. Так перед самым носом закрывают дверь в комнату, полную секретов. Стиснул пальцами потёртый корешок, как будто успокаивал потревоженную книгу: или просто сам хотел удержаться, вцепившись в корешок как в ограждения палубы во время шторма?

— Как Вы тут оказались? — она подошла ближе, чтобы не говорить громче: несмотря на то, что в библиотеке, кажется, никого больше и не было, она всё же соблюдала первое и важное правило — не шуметь. Тишина между ними была такая гулкая, вязкая, что, кажется, можно было услышать, как оседают на пол еле заметные теперь пылинки — без золотистой каймы от солнца по краям их сложно было увидеть.

— Не думала, что я могу бывать в библиотеке? — усмехнулся он.

— Нет, конечно, просто здесь же в основном учебные материалы, — она непроизвольно кивнула на полку за его плечом. Ему почти удалось заставить её почувствовать себя глупо. Но лишь почти.

— Так я за этим и пришёл, можно сказать, — он развернул к ней книгу обложкой, позволяя прочитать название. “Гамлет” в оригинале.

— Освежаете в памяти?

— Вроде того. Я в оригинале полностью никогда не читал, у меня дома только в переводе есть и то, плохо помню — очень давно читал, ещё в юности. Вот, сейчас решил попробовать прочесть полностью, пытаюсь понять мотивацию своей героини. Меня что-то так затянула эта постановка, что хочется всё сделать идеально, на сто десять процентов.

В том, как лихорадочно на мгновение блеснули его глаза, было что-то азартное, почти мальчишеское.

— А в каком из переводов вы читали? — ошарашила она его внезапным вопросом. Вот уж не ожидал, что после такой длинной отповеди Женя уцепится за что-то такое, на первый взгляд, незначительное. Впрочем, напомнил он себе, в этом и была вся Женя.

— Честно, не знаю, не смотрел. А какие есть?

—Переводов тьма тьмущая, но самые популярные, это, пожалуй, Пастернака и Лозинского, — она заговорила куда увереннее, ступив на хорошо знакомое и любимое поле, в котором, казалось, понимала и знала совершенно всё.

— И в каком читала ты? — он незаметно для самого себя чуть подался впёред, сокращая и без того маленькое расстояние между ними, вперившись в неё пристальным взглядом.

Их тени на полу легли одна на другую, смешались, став практически одним целым. Он лихорадочно втянул спёртый библиотечный воздух: в одно мгновение ока ему показалось, что он задыхается. Такой мучительно острый контраст был между её, полным уважения, “Вы” и его, неосознанно подчеркнутым интонацией “ты” в её адрес. Он ведь уже начал было забывать, какая мучительная, невозможная пропасть была между ними. Как можно так! Краем глаза он скользнул по их теням, что сплелись на полу. Чужие наяву; в мире мифа, в мире сказки — в мире теней — они были единой плотью. И не было для его сердца ничего опаснее, чем продолжать всматриваться с трепетом, с затаенным предвкушением в этот лживый, мифический клубок.

— Лет в четырнадцать, когда читала в первый раз — в переводе Пастернака, потом уже Лозинского, он более каноничным считается. Но мне, то ли в силу ностальгии, то ли просто так вышло, больше нравится Пастернак, — её голос стал ещё тише, мелодичнее, задумчивее. И смотрела она теперь куда-то в сторону, вспоминая, — И монолог “быть или не быть” я на русском учила тоже в его переводе. Пробовала и у Лозинского, но как-то не легло на душу, — она пожала плечами, словно смутившись того, сколько разом ему рассказала, и поудобнее перехватила учебники. Даниил Викторович перевёл взгляд на стопку в её руках: держалась Женя за неё так крепко, словно хотела совершенно от него отгородиться и учебники были последним оплотом её форпоста.

Последние слова прозвучали гулко, как камешки, брошенные в воды глубокого пруда. Он ещё долго не решался нарушить эту тишину, так и наблюдал за незримыми кругами, расходившимися по воде от брошенных в неё камней. За окном погас последний луч, и библиотека погрузилась в ту особенную синеву, которая только может являться вечерами и бродить между старых библиотечных шкафов, плотно набитых книгами.

Как только последний луч солнца скрылся за соседним домом, и библиотека разом потемнела, Женя тут же отмерла:

— К слову, можете у Белинского почитать, у него точно что-то было на тему образа Офелии.

— Спасибо, Жень, я обязательно постараюсь осилить, — он на мгновение замялся, прежде чем поделился мучившими его размышлениями, — Просто мне кажется, между мной и Офелией такая пропасть, что я не сразу и понял это. И как теперь достойно исполнить роль персонажа, которого я не до конца понимаю? Досадно, что она подвластна чужим мнениям, и по жизни её несёт как по течению.

— Но это самое интересное, разве нет? — пожала плечами Женя, — Гамлет может бунтовать, язвить, выбирать месть. Он мужчина, ему позволено это. В её власти только песни и цветы. Ведь так Ваша задача, несомненно, сложнее, но любопытнее.

— Сложно играть смирение, когда хочется крикнуть в ответ, — улыбнулся он.

— В этом её трагедия, она по определению лишена возможности бунта, возможности выбора. Сыграйте так, чтобы даже в ваших движениях сквозила эта невысказанная трагедия. Пусть зритель увидит: она не слабая, ведь выбирать милосердие, говорить “Да будет с вами бог!” — никак не слабость.

— И как только душу философа умудрились запрятать в девочку-подростка в безразмерной толстовке и штанах с рваными коленками?

Он улыбается так ласково, что её буквально обволакивает теплом, но Женя все равно драматично кривит губы в притворной обиде:

— Это дизайнерское решение. Историк мне как-то… точнее, я хотела сказать, Юрий Алексеевич, он как-то сказал, что я как будто где-то упала.

— А ты ему что?

— А я сказала, что это правда, так бежала, так спешила на урок к любимому преподавателю, что вот, — и она кивнула на порванную ткань на джинсах.

Он залился тихим, мелодичным смехом.

— Любимый учитель, значит? — хитро улыбнулся, смерил её строгим взглядом.

— А вы про любимый предмет спросите, может, ответ будет другим, — с вызовом предложила ему Женя.

— Ну и какой же у тебя любимый предмет?

— Литература, конечно, — Женя приподняла стопку с учебниками, — А что? — невинно поинтересовалась она, но губы уже расползались в предательской улыбке.

— Лиса, форменная лиса, — покачал он головой и тут же протянул руки, — Давай заберу книги.

— И что же, так их и понесёте?

— Я полагаю, нам примерно в одну сторону, — не смутился он, пожав плечами, — Ты же к метро?

— Ага.

— Ну так отдавай мне.

Женя вздохнула, но с тайным облегчением все же сгрузила внушительную стопку учебников к нему в руки. Он прижал их к груди и пошёл между рядов шкафов к выходу. Женя поплелась следом. Они попрощались с библиотекарем и вместе вышли из школы. Было заметно прохладнее утра. Перехватив книги одной рукой и прижав их к себе, другой, свободной учитель потянул за язычок молнии, застегнув куртку Жени до конца. Щёки девушки опалило жаром от неловкости и стыда — что он с ней, как с маленькой?

— Заболеешь же. Будешь потом ходить и хрипеть.

Женя насупилась, спрятав руки в карманы.

— Я вполне самостоятельна, так что если заболею, то это будет моё взрослое и чрезвычайно взвешенное решение, — хмыкнула она.

— Очень по-взрослому.

Она привычно возразила:

— Я доживаю последние дни в том возрасте, когда заболеть — это всё еще праздник. Все дни с утра до ночи читаешь и пьёшь горячий чай с вареньем. Мечта!

Он вновь улыбнулся, догоняя её, немного ушедшую вперед. “Гамлет” определённо собирался перевернуть его жизнь с ног на голову, и он даже предвкушал это, не понимая, правда, чем всё обернётся. В этом он был прав: каждый день проходил теперь для Булгакова как в тумане, но всё разом менялось во второй половине дня, когда он заходил в актовый зал.

Вот Костя играет Гертруду и говорит почти фальцетом, вот Женя неудачно делает выпад в сторону ковра, и плохо закреплённая декорация падает на Настю. “Гамлет” тут же подлетает на помощь к “Полонию” и рассыпается в извинениях. Тот хмурится пару мгновений, но потом смеётся.

Вот Лиза на первом ряду смеётся с Гришей:

— Полоний принял смерть от театральной декорации. Шекспир одновременно в ужасе и восторге.

Вот режиссёр Настя Авдеева поправляет Настю Давыдову в роли Полония:

— Не “ой”, а “О, я убит!” И не выпадай, а падай. В есть этом большая разница.

Вот Света в образе призрака отца Гамлета выходит из-за кулис. На ней большая белая ткань, похожая на скатерть или простыню. Но спереди она коротковата, из-за чего отчётливо видно Светины кеды.

Настя закрывает лицо рукой:

— Мы как будто в какой-то рекламе пылесоса в духе “Охотников на привидений”. Это выглядит несколько… комично.

Лёня успокаивает:

— Поиграться можно со светом на сцене, и выйдет хорошая мистика. Я займусь.

Вот Маша что-то пришивает к костюму, Женя придерживает длинный подол, весь в булавках.

Вот Света ставит сценический бой Гамлета и Лаэрта, исправляет шаги. На полу приклеены крестики, сделанные из малярного скотча, пронумерованные и раскрашенные по цветам фломастерами. Женя и Маша, медленно переступая по ним, движутся, отрабатывая шаги ногами. Потом Женя показывает Маше, как перехватить шпагу и как провернуть её. Сталь скрещивается со звоном. Девушки движутся несколько медленнее обычного, запоминая шаги и положение рук. Настя восхищённо хлопает, когда они завершают сцену без ошибок.

— Отлично! Теперь работаем только над скоростью. Света театрально раскланивается под аплодисменты одноклассников.

Вот они снова репетируют сцену Гамлета и Офелии, и Костя в какой-то момент вставляет свои не пять, а все десять копеек:

— На месте Офелии давно бы дал ему уже по шее. Ну или бы поцеловал.

Все замирают, Женя опасливо косится на учителя и Настю. Наконец Даниил Викторович отрывает от Кости суровый, пронзительный взгляд и удивительно спокойно произносит:

— Это не метод Станиславского. И даже не метод Шекспира. Пожалуйста, не отвлекай и не отвлекайся.

И надеется, что у него не пылает всё лицо разом.

Вот Лиза завороженно смотрит на Женю, вновь читающую монолог в полном образе: в костюме, с распущенными кудрями, короной и сжатой на эфесе шпаги рукой. Её лицо прорезает словно насквозь косой солнечный луч. Когда Женя заканчивает монолог, ребята хлопают, а Лиза громко и отчётливо говорит:

— Ты такая мистически красивая сейчас, что даже немного жутко.

Женя смущённо смеётся:

— Это не я, просто освещение.

Даниил Викторович думает, что свет тут ни при чём, но, конечно, вслух этого не произносит.

В день последней репетиции они оба задерживаются после и случайно ли, нарочно ли — снова остаются в актовом зале вдвоём. Женя, сидя по-турецки, продолжает что-то колдовать над костюмом Гамлета, а он садится на ступеньку перед первым рядом кресел.

— Я почитал Белинского, как ты и сказала.

— И что Вы думаете? — отзывается Женя. Гулко, из-за пары булавок во рту.

Вместо ответа он зачитывает с лёгкой иронией:

— “Представьте себе существо кроткое, гармоническое, любящее… которое угаснет тихо, с улыбкою на устах, с молитвою за того, кто погубил её….” Видишь, Жень, какая установка у Белинского? Угасающая заря? Да я даже лицом не то что бы угасающую зарю напоминаю, не говоря уже об остальном.

Он хмыкает, вспоминая, как Настя во всех совместных сценах старается поставить их подальше друг от друга или посадить его — чтобы разница в росте между Офелией и Гамлетом, такая забавная, не превратила трагедию в комедию.

Женя, на удивление, с ним не соглашается, но и не спорит. Только отрывается от своего шитья и смотрит очень долго и пристально. Так внимательно изучает, что у него по шее в какой-то момент пробирается льдистый холодок.

Наконец она подаёт голос:

— Думаете, Вы не похожи на угасающую зарю? — он кивает головой, но Женя продолжает, — И правду говорят, со стороны виднее.

— О чём ты? — он правда не понимает.

— Вы и есть угасающая заря, — просто отвечает она, пожимая плечами, — Это настолько же истина, как и то, что Офелия тонет в реке.

Он несказанно удивлён, но переводит тему, чувствуя что поддержать предыдущую не в силах.

— Впрочем, я и из чтения Белинского вынес кое-что. Пришла мне мысль, что Гамлет отталкивает Офелию не потому, что не любит — а именно так Офелия это видит, и играть я должен в призме её видения, — а потому что он тень, он сын убитого отца, и весь его путь — мстить. Пусть, что он не может ему следовать, изначальная его задумка именно такая. Может, он просто хочет спасти её от той грязи, в которую погружается.

— Но для неё это только хуже. Она-то не знает, что это от любви. В финальной сцене прощания мне порой не хочется быть Гамлетом. Но перечеркивать его линию этим я не имею права.

— Как просто было бы, если бы они просто поговорили! — вдруг вырывается у него.

— Просто? Может, но тогда где была бы трагедия? — качает головой Женя, вынимая изо рта булавку и закрепляя сборку на ткани, — К тому же, Вы что же, хотите сказать, у Вас не было в жизни ситуаций, когда бы можно было решить всё одним диалогом, а Вы бы всё никак не могли наскрести на него в себе мужества? У меня было, — она подняла на него честный пронзительный взгляд, и у него разом смешались все мысли.

— Пожалуй, ты права. Недосказанность всегда и везде.

— Художественная правда, — кивнула Женя на его слова, подтверждая.

— Хочешь сказать, мы и в жизни иногда играем, носим чьи-то маски?

— Конечно. Ещё чаще — взваливаем на плечи чужие ожидания. Впрочем, на сцене мы не лучше — играть роль одно, проживать — другое. Чаще все просто играют. А когда так, то это обычно значит лишь одно: мы просто прячемся за текстом, за нашими персонажами. Мы не становимся ими, не понимаем их так, как надо было бы.

— Разве можно быть искренним, говоря чужим текстом?

— Я бы хотела верить в это. Шекспировский текст, по крайней мере, даёт нам возможность подняться до высокой трагедии, тогда как в жизни выразить то же самое мы не смогли бы — из страха быть смешными и превратить всё в мелодраму.

— Что же нелепо-мелодраматичного может быть в любви? Она покорна воле Гамлета не из обиды, не из ненависти. Она всё ещё любит его, даже когда её уже известно, что это он — убийца её отца.

Женя довольно улыбается:

— Ваша Офелия только что приобрела куда больше воли, чем Вы сами, может, от неё ожидали. Моему Гамлету стоило бы поучиться этому.

— Ты этими своими мелодраматичными страстями выводила меня на эту мысль? — удивлённо переспрашивает он.

— Нет, это не то что бы связанные между собою вещи. Как минимум, так было на первый взгляд в моей голове. Мы правда многое в жизни не произносим лишь потому, что боимся показаться пафосными, в то время как высокий стиль трагедии даёт нам карт-бланш на подобное. Вот как Вы думаете: Вы сейчас в маске? — и не отрывает от него своего прямого взгляда.

— Не знаю, может. Сложно сказать. Но и ты сейчас — не без маски.

Она склоняет голову к плечу, задумчивая, отчасти даже растерянная.

— Что, если скажу: я жалею, что мой Гамлет, и я отчасти вместе с ним, не услышит, как Вы скажете: “Да будет с вами бог!”? Что, если скажу: я не хочу завтрашнего выступления, успеха?

— Почему? — он уточняет механически, хотя и понимает, что вопрос этот бессмысленен: она и так собиралась рассказать ему.

— Потому что “Гамлет” будет, а репетиции закончатся. Мы никогда больше не будем сидеть вот так, как сейчас. А мне нравится этот момент, — Женя обводит рукой вокруг себя. Она, сидящая на полу, костюм, разбросанная вокруг ткань, он на ступеньке, поджавший колени к груди, листки сценария на полу, планшет с текстом статьи, которую он недавно зачитал вслух. Это и правда больше не повторится.

— Но мы-то никуда не денемся. Мы достаточно живые, чтобы продолжать существовать и вне текста и репетиций.

— Не думаю, что Вы понимаете, — Женя вынимает последнюю булавку и, ещё раз осмотрев костюм на свету, поднимается и быстро выходит из зала, даже не попрощавшись. Вместо “до свидания” она, высунувшись в почти закрывшуюся за ней дверь, отчётливо произносит:

— Обещайте не тонуть. Хотя бы вне сцены.

Хлопает закрывшаяся за ней дверь. Размытым взглядом он смотрит на обведенную в сценарии фразу и на поля, где красным карандашом значится перевод: “Да будет с вами бог!”

Странно севшим голосом он говорит обволакивающей его пустоте:

— “С молитвою за того, кто погубил её….” Дорогой ты наш Уильям Шекспир! Про меня написал, всё про меня рассказал — а про учителей ничего. А что теперь прикажешь делать мне?

Подгнило что-то в датском королевстве.

Уильям Шекспир, “Гамлет”.

— На подол смотри не наступи, — хмуро пробормотала Настя Авдеева, в последний раз механически разглаживания бордовую бархатную ткань — больше чтобы занять беспокойно дергающиеся руки, нежели правда расправить.

Женя улыбнулась, оборачиваясь. Ласково, успокаивающе проговорила:

— Всё хорошо будет, не дёргайся так. Всё отточено до идеала — гоняли сценки сколько раз?

— Понимаю. Но волнение не уходит.

— Может, тебе тогда в зал пойти? Тут и так все знают, когда и откуда им выходить, весь реквизит перенесли. Справимся.

— Заманчиво, но лучше дёргаться за кулисами с вами, нежели дёргаться в зале без возможности быстро помочь и подсказать.

Женя пожала плечами. Настя, в десятый раз поправив на ней корону, убежала через технический коридор в другую кулису.

— Женя, пять минут готовность. Слышно? — в ухе раздался голос Лёни из аппаратной. Она тихонько постучала по микрофону у губ — в зале эха не было слышно, значит, сейчас её слышали только в аппаратной.

Женя отозвалась:

— Принято. Скажешь, как переведёшь звук на зал?

— Да, за минуту до.

Женя кивнула в ответ и тут же хлопнула себя по лбу. Забыла, что собеседник-то её и не видит. Тихо прошуршала в ответ.

— Спасибо, жду.

Женя поправила рассыпанные по плечам густые волнистые волосы, нервно сдвинула и без того хорошо закреплённую на голове корону.

— Не я один волнуюсь, как я погляжу.

Жене стоило неимоверных усилий не вздрогнуть от неожиданности.

— Зачем же так подкрадываться, Даниил Викторович?

— Стараюсь не шуметь, чтобы в зале не было слышно, — пожал он плечами. Обернувшись, Женя успела поймать ехидный и смешливый отблеск в его взгляде, который тут же пропал.

Ей не хотелось признавать, что волнение сказывалось и на ней, поэтому она уцепилась за его признание.

— И почему же Вы волнуетесь? — уточнила она, скрестив руки на груди. Гордо вздёрнула подбородок, смерила его почти надменным взглядом. Даниил Викторович слабо улыбнулся: она играла, конечно. Но царственность в её позе была совершенно настоящая, природная. И это, разумеется, не могло не нравиться.

— Мой английский не так хорош, как хотелось бы.

— Мы все тут не Шекспир, — невозмутимо парировала она. В её понимании существовал единственный ориентир — абсолютный идеал, — и все они отстояли от него далеко. И там уже неважно было, кто был дальше, а кто ближе. В какие-то моменты Женин перфекционизм был немного на руку. Он выдохнул: стало и правда несколько спокойнее.

Впрочем, оставить его в полном покое было бы не в стиле Жени, и она, словно выгадывая момент, поспешила ошарашить его вопросом:

— Так и не поняла, откуда вы светлые брюки достали. Настя, что ли, в гримёрке откопала?

Он улыбнулся, покачал головой.

— Нет, мы так ничего и не решили. Поэтому я просто купил белые брюки, специально подбирал в цвет рубашке.

Он немного отвёл в сторону полу кафтана — что-то среднее между небесно-голубым цветом и морской волной — и открыл обзор на белую хлопковую ткань.

Брюки были достаточно просторными, свободно заправленные в светлые сапоги, они и вовсе книзу слегка пузырились. Ткань была хорошая, добротная: Женя удивлялась тому, как учитель не поскупился на подобную покупку всего-то для игры в школьном спектакле. Однако тут же припомнила его недавние слова: Даниил Викторович открыто признал, что постановка его сильно увлекла. Наверное, это распространялось и на тщательно выверенный образ, потому так и нужны были идеально светлые брюки.

Стоило признать, ему шло. Может, даже сам факт того, что выглядел он очень непривычно, лишь добавлял ему невысказанного очарования в понимании Жени.

Она кашлянула, выравнивая голос.

— Вам идёт. Канонично.

— Скажешь тоже. Ужасно неловко. Давно такого светлого образа у меня не было.

Женя, сохраняя сёрьезное лицо, приподняла вверх палец и назидательно проговорила:

— Главное, что трагичность образа соблюдается. Белый цвет означает непорочность, невинность, очищение от грехов.

— Я слышал, что в азиатской культуре он означает траур.

— Ваша правда. Там — это цвет скорби. А ещё белый сопровождает все инициации, переходы — рождение, свадьбу — поэтому невеста в белом.

— И смерть, полагаю, — договорил он ровным голосом. Она лишь моргнула и опустила взгляд, подтверждая его догадку, — Белый саван.

— Как я и сказала, трагичность образа соблюдается.

Он усмехнулся:

— Художественная правда.

Женя сёрьезно кивнула. Тут же добавила, явно не сумев оставить диалог на такой ноте:

— Порадую Вас немного. Согласно языку цветов, когда дарят белые розы — это означает чистую, светлую любовь. Также это может значить уважение или восхищение, доверие и пожелание успеха. Так что белый очень многогранен.

Учитель качнул головой, принимая информацию.

Она вдруг потянулась к нему, встала на цыпочки. Чужая рука быстро и плавно коснулась ворота полурасстегнутой рубашки, поправила замявшийся уголок. Женя вдруг покачнулась, вцепилась в его плечи. Он удержал её одной рукой, слабо коснувшись спины. Понял: встала на носочки, пытаясь хоть как-то скостить их разницу в росте, и не удержала баланса.

Женя вдруг смутилась, отступила, резко выпустив из рук ткань на его плечах.

— Простите. Просто поправила, глаз резала неровность.

— Не извиняйся. И спасибо.

В ушах у обоих одновременно прозвучала команда из аппаратной. Приготовиться, минута до начала. Женя подобралась, сжала руку на эфесе шпаги, закреплённой на поясе в ножнах.

Обернулась через плечо. Говорить теперь было нельзя: звук микрофонов был переведён в зал. Понимая это, они лишь обменялись напряжёнными и, вместе с тем, полными азарта взглядами. Булгаков одними губами шепнул “Удачи”, и Женя с первыми звуками заигравшей музыки скользнула за кулису.

Дальше всё было как в тумане, только пролетело на огромной скорости. Двигался он от сцены к закулисью механически, но на сцене он был Офелией. Даниил не соврал, когда сказал, что постановка его увлекла, и он был рад на недолгое время оказаться другим человеком в совершенно иных обстоятельствах.

Они уже встретились с Женей на сцене, она бесподобно прочитала знаменитый гамлетовский монолог — в его субъективном восприятии, пожалуй, даже лучше прежнего. Однако, как он мог судить, её блестящее исполнение заслужило не восторженных хлопков, а тщательно задерживаемого дыхания, чтобы неосторожным шорохом не разрушить призрачную сказку, разворачивающуюся на сцене. Даниил буквально кожей чувствовал восторг и нетерпение зала, и ему особенно понравилось, что зрители не стали хлопками рушить вязкую, почти дымчатую тишину, что на долю мгновения повисла в зале после монолога Гамлета.

А потом мир ожил, отмер и снова побежал по широкому кругу, окрасившись прежними яркими красками.

И вот уже он уплыл по реке в свой последний путь, раздав при этом руками Офелии цветы. Скрестились клинки: он понял это по гулу металла, слышимого совершенно отчётливо и из-за кулис. Его роль была завершена, и он мог спокойно идти куда угодно, но не мог сдвинуться. Так и прирос к полу, лишь слегка отодвинув тяжёлую бархатную портьеру. Как будто его, как какую-то цветастую бумажную декорацию, просто-напросто прикрепили булавками к полотну кулис. К счастью, кулисы были двойными, и из зала его не было видно, так что можно было спокойно подсматривать за происходящим. На сцене же разворачивался мрачный и кровавый финал.

Маша и Женя кружились в смертоносном, отточенном до совершенства танце боя. Обе были в облегчённых вариантах, без прежних пышных костюмов: Женя в белой рубашке, поддерживаемой чёрным корсетом, Маша, игравшая Лаэрта, также в белом, подпоясанная синим поясом. Поверх рубашки был накинут прежний темно-синий сюртук, теперь расстёгнутый.

Их поставленный сценический бой, где был идеально выверен каждый шаг, больше не казался игрой, фикцией. В глазах Даниила теперь это было истинное сражение не на жизнь, а на смерть, и вихрь по имени Женя был в этот момент исто прекрасен.

А потом наступило то мгновение, которого он так ужасно боялся. Видел не раз на репетициях, но увидеть это так, теперь был совершенно не готов.

Полы взметнулись, Лаэрт сделал выпад вперед. Шпага ткнулась Гамлету куда-то под сердце. Белая ткань тут же оросилась красными слезами. Гамлет прижал руку к ранению, но кровь продолжила стекать, облизывая кровавыми разводами-всполохами белоснежную ткань рубашки. Шпага со звоном выпала из его руки, прокатилась по полу. Даниил сжал зубы. Звук вышел глухим и невообразимо тоскливым. Так трескается лёд под неосторожной ногой удальца, решившего, что застывшая толща воды в марте ещё способна его удержать.

Лаэрт признавался, что шпага была отравлена, как и в кубок был всыпан яд. Гамлет, стиснув зубы, собрав последние силы, протыкал отравленной шпагой предателя Клавдия.

Лаэрт, и сам раненый, изнемогая, прошептал, что наказан собственным вероломством.

Гамлет, ведомый гравитацией, вслед за поверженным противником осел на пол.

Но Даниил, стоявший за слегка отодвинутой кулисой, не осознавал этого. Он видел только одно: как Женя — теперь уже не Гамлет — медленно опустилась на колени вдруг подведших, не удержавших её ног. Лицо её, прежде искажённое праведным гневом и болью вероломного предательства, теперь выражало что-то светлое и нечитаемое. Почти тихое смирение, спокойное принятие своей участи.

Голос у Жени был тихий и низкий, из-за тишины, застывшей в зале, казался почти глухим. Она произносила последние гамлетовские слова:

— The rest is silence…

И тогда он увидел то, что, может, ни в коем разе не предназначалось ни ему, ни кому-либо ещё в этом зале. Слёзы, мгновенно заблестевшие у неё на щеках под светом софитов. Бесконечная нежность к умирающему принцу, которая вдруг воплотилась в этой семнадцатилетней девочке на обычной школьной сцене.

Она плакала совершенно, абсолютно искренне, ни капли не театрально. Она не играла — невозможно было сыграть такую тоску, такое отчаяние. Она оплакивала Гамлета, будучи Женей. Она оплакивала Датское королевство, будучи Гамлетом. Она оплакивала всех несчастных, о чьих обездоленных судьбах и не знала, но сердце её предчувствовало их невысказанную тоску.

Её Гамлет умирал мужественно, смело смотря в лицо подступавшей смерти, а на щеках у неё блестели, искрились всполохи чистейших слёз. Это и была её художественная правда, которую она так отстаивала и к которой так отчаянно стремилась.

“Ей нужно играть сейчас смерть, а она оплакивает её и тянется к руками к жизни” — пронеслось у него в голове.

Женя плакала без единого звука, лишь слабо вздрагивала всем телом и грудь её лихорадочно дёргалась — словно Гамлет и правда умирал. Словно вместе с ним она теряла что-то ужасно важное и родное, что-то такое, что было её неотъемлемой частью.

Нельзя было вообразить зрелища сокровеннее. Наверное, и зрители в зале это понимали. Но он смотрел только на неё и видел только её. Видел то, что, наверное, она бы не позволила узреть никому. Потому что это было полным обнажением души. До оголённых нервов, до израненного сердца, с головой — в самый омут.

Она медленно, как-то лениво завалилась в бок, не переставая прижимать руку к груди в районе сердца — пальцы её сплошь были красные и влажные. Густые, волнистые, почти кудрявые волосы рассыпались, разбежались по полу тёмными павшими змеями. Корона, прежде плотно закреплённая на её голове, с тихом стуком скатилась с головы, и, звякнув об пол, притихла насовсем.

Рука, секунду назад прижимавшаяся к сердцу, безвольно упала рядом с красивым бледным лицом.

В зале стояла вязкая, липкая тишина. В ушах у него лихорадочно стучало сердце. Перехватило дыхание, словно кто-то неизвестный зашёл за спины и уже набросил на горло шёлковую удавку. Так, наверное, умирал император Павел. Но он-то ещё был жив, и об этом Даниилу напоминал страх.

Страх охватил всё его существо, мёртвой цепью сковал напрочь всё тело. Он не видел более жуткого зрелища.

Умерла. Не Гамлет — Женя.

Головой он понимал — это игра, это спектакль, это всё не по-настоящему, это лишь на сцене, а потому не жизнь и ничего общего с ней не имеет.

Но сердце, вопреки холодным доводам рассудка, предпочло лихорадочно колотиться, биться о ребра, застревать в горле, не давая шанса ни на каплю воздуха.

Он с ума сходил от невозможности подойти к ней, поднять, вцепившись в руку, — чтобы не отпустить никогда. Прошептать что-то нелепое и глупое, чтобы она засмеялась.

Даниил Викторович — учитель, классный руководитель, мужчина старше её почти на восемь лет — не имел никакого законного, логичного, этического права так переживать за свою ученицу. Но эта нелепая мантра самому себе разваливалась, не успев оклематься и твердо встать на ноги.

Что-то неправильное, запрещённое всеми мыслимыми постулатами, правилами морали и совести, прорастало в нём, пустив корни.

Прошла вечность, прежде чем зал разорвался в аплодисментах. Женя поднялась, раскланялась, разулыбалась. Помогла встать Маше, и вот они уже вместе дарили поклоны залу. Зрители громогласно рукоплескали, кто-то и вовсе в восторге свистнул пару раз, кто-то хлопал стоя. Даниил Викторович успел заметить, как довольно улыбалась даже Елена Давыдовна, сидящая на первом ряду рядом с директором и Мариной Павловной.

Женя довольно улыбалась, но глаза её ещё блестели от слёз. И вдруг она, словно почувствовав на себе пристальный взгляд, обернулась к боковой кулисе, сталкиваясь глазами с учителем. Словно услышала, как заполошно билось его глупое сердце. Она улыбнулась мягко, успокаивающе, почти благодарно — непонятно только за что.

Он облегчённо выдохнул. Резкий прилив воздуха обжёг легкие. Мужчина выпустил из пальцев кулисы. На ткани остались складки — прямое доказательство его признанного неравнодушия.

На сцену на общий финальный поклон уже стекались актёры, и он, как обречённый на казнь, потащился следом. Встал от неё подальше, механически нашёл чью-то влажную руку, механически согнулся, механически разогнулся. Зал размылся, превратившись в одно сплошное цветное пятно.

В голове нескончаемым набатом билась одна единственная мысль.

Господи, что я творю…

Но вопрос, конечно, был риторическим. Он прекрасно осознавал, что позволил нелепым сорнякам прорасти в сердце, на благодатной почве — сердце одинокого, холодного, отстранённого человека, которому только дай горстку тепла, и он радостно замашет хвостом, как преданный пёс. Семена, брошенные её рукой, уже пробивались сквозь промерзшую землю. Но он не имел никакого права выращивать этот странный, причудливый сад, полный сорняков — дурных мыслей и неправильных намерений.

Когда на сцене уже начался следующий номер от другого класса и технический коридор опустел, туда стеклась вся группа — делиться впечатлениями. Стоял невообразимый шум и гвалт. Из аппаратной на них уже пару раз наругались, и ребята стали тише, но восторг не утих.

— Вы были совершенно как настоящие. Я сама практически слезу уже пустила, — щебетала непривычно энергичная Настя Авдеева, не отпуская руки Жени.

— Женя задала тон, — горделиво отозвалась Маша, мягко обняла за плечи со спины. Женя с теплой улыбкой поймала её руку, пожала, смутилась.

— Это командная работа, что вы! Все молодцы. Я видела все сцены и всё было идеально. Спасибо большое всем, что поддержали идею и так филигранно всё исполнили!

— Аж меня на слезу пробило! — передал Лёня из аппаратной. Главные герои вздрогнули и засмеялись, пересказали слова Лёни остальным. Раздался дружный и довольный смех. Все как-то разом позабыли, что в аппаратную снова шёл звук с микрофонов.

Здесь же Булгаков узнал, что, разумеется, кровь Гамлета была бутафорской — просто зип-пакет с красной краской, малярным скотчем примотанный к Жене и придерживаемый корсетом. В момент укола он разорвался, окрашивая белую рубашку “кровью”.

Вскоре разошлись: часть актёров осталась ещё на два номера, а остальные тихонько вернулись в зал. Женя и химик, как-то нечаянно оказавшиеся рядом, вместе притулились на краю второго ряда.

Вновь выступали девочки с контемпорари, а за ними гимнастки.

Склонившись к её уху, химик вдруг отчётливо прошептал:

— Ты была удивительно правдоподобна. Я так поверил в происходящее, что действительно вдруг забыл, что я учитель. Казалось, я просто твой партнёр по игре.

Женя, вопреки его убеждению, не повернулась, не оторвала взгляда от сцены, но в голосе её дрожала радость вперемешку с плохо скрываемым торжеством от хорошо проделанной работы.

— Это лучший комплимент. И вы тоже. Я имею в виду, я тоже забыла, что вы мой учитель. На сцене ничто не имеет значения, все условности теряют силу. Поэтому мне так нравится театр.

Она вдруг развернулась к нему почти всем телом, пронзила прямым взглядом. Он выдержал, хотя это и стоило ему сотни сгоревших нервов и наверняка покрасневших кончиков ушей. Так и не нашёлся с ответом.

Пару номеров спустя Женя заёрзала на кресле, и через пару минут он понял причину этого волнения. На сцену вновь вышли его ученики. Разворачивалась удивительная постановка, гремучая смесь химии и физкультуры. Впрочем, непроизвольно отметил учитель про себя, даже незамысловатый и отчасти предсказуемый сюжет затягивал.

На сцене резкими, небрежными набросками вырисовывалась лаборатория. Костя, изображая алхимика, кашеварил над котлом, из которого непрестанно валил пар — сухой лёд что ли притащили? На нём был расшитый изумрудный халат, круглые очки и приклеенная седая бородка. Настя Авдеева рядом изображала Ассистентку, затянутую в черную сдержанную одежду, только рукава рубашки были закатаны до локтя.

Химик покосился на Женю. Очевидно, теперь она выступала в роли режиссёра и одновременно сценариста и автора идеи, а Настя Авдеева теперь также была на сцене. Он усмехнулся, представляя себе, как Женя писала текст этой мини-пьесы. Учитель достаточно хорошо знал её бойкий стиль для того, чтобы иметь право хотя бы предположить, какие ремарки она могла оставить. Остальное: реплики, декорации, реквизит — были у него как на ладони. Происходящее на удивление ему понравилось, и он продолжил воображать перед глазами листки сценария, как будто действительно мог листать их и слышать шуршание бумаги.

Лёша (Дух Спорта): Ну и что ты, горе-алхимик, над котлом чахнешь? Хочешь вывести формулу победы?

Костя (Алхимик): Не простой победы — абсолютной! Идеальная, выверенная пропорция, до мелочей продуманное уравнение. Чтобы скорость как у гепарда, ловкость — как у кобры! Внимательность — как у орла!

На сцене появляются Стихии. Ваня (Сила) делает вид, что поднимает штангу.

Костя (смотря на него): Ага! Смешиваем оксид железа и креатин и всё в котёл!

Настя подаёт колбу, Костя выливает её в котёл.

Лёша (качая головой): Может, протеина добавить?

Другие Стихии также показывают себя на сцене. Маша (Ловкость) жонглирует теннисными мячиками. Света (Скорость) пробегает с гимнастической лентой. Гриша (Выносливость) выполняет серию приседаний.

Настя каждый раз подаёт новую колбу. Костя последовательно выливает их в котёл. Ничего не происходит.

Костя (с отчаянием): Ничего не выходит! Нужная реакция не идёт!

Лёша (смеётся): Эх ты, профессор кислых щей! Конечно, реакция не пойдёт, ведь ты забыл о катализаторе!

Костя (растерянно): И какой же?

Костя смотрит на Настю, Ассистентку, в поисках ответа. Она делает робкий шаг вперед, достаёт ещё одну колбу, несмело предлагает.

Настя: Экстракт любви к своему делу. Здесь по капле собранное мной терпение, уважение и старание. Может быть, это поможет?

Костя берёт пробирку, их руки соприкасаются. Настя смущена, Костя растерян, но смотрит на Ассистентку с благодарностью и нежностью.

Костя: Катализатор?

Настя: Да… Ведь этого ничего не бывает: ни реакции, ни жизни — без любви к тому, что делаешь.

Костя выливает содержимое в котёл. Появляется вспышка света — Лёня в аппаратной включает прожектор. Из котла поднимается пар. Костя достаёт оттуда бутылку с цветной жидкостью. Разливает её в две склянки.

Костя: Это и есть он — эликсир абсолютной победы! Но он не для нас. Он предназначается тем, кто каждый день запускает в нас эти невидимые, но такие важные реакции. Кто постоянно прививает нам любовь к науке и спорту.

Костя и Настя подходят со склянками к учителям химии и физкультуры. Ребята из-за сцены выносят два букета цветов, также отдают обозначенным учителям. Общий поклон.

Получив цветы, Даниил Викторович бросил взгляд на довольную Женю. Та улыбалась и неприкрыто косилась на него. Судя по всему, всё получилось идеально — как она и планировала. И, несмотря на наивность и простоту рассказанной истории, на душе у него потеплело, как бывает всякий раз от незамысловатого жеста, в котором, однако, сквозит благодарность за твою работу, искреннее уважение и признание важности того, что ты делаешь.

Он ткнулся носом в букет, якобы вдыхая аромат цветов, на деле — скрывая заалевшие щёки. Его дорогие ребята-алхимики, сами того не подозревая, прибавили ему маленького, незначительного, но такого важного и приятного повода вставать по утрам и идти на работу. Идти в том числе и к ним.

Разумеется, мир не окрасился в цвета радуги и вокруг него вдруг не запрыгали розовые единороги, ибо всё ещё было много неприятного: бумажная волокита, бесконечные собрания, проблемные ученики и разборки с не менее проблемными родителями. Но всё же, всё же — сердце запело, пусть и на пару минут.

Женя вскоре соскользнула со своего места, тихо попрощалась и исчезла за дверью актового зала. Оставалась ещё большая часть концерта, их номера с секциями-поздравлениями учителей-предметников завершились, а значит, у неё было ещё вдоволь времени, чтобы пофотографировать концерт. Фотографии, как он знал, потом могли пригодиться для соцсетей и сайта школы. Фотографом она, разумеется, была не единственным, но всё же помощь коллегам была ощутима — хотя бы подменить друг друга и дать небольшую передышку. Концерт обещал быть долгим, но, главное, красочным и радостным.

Все дальнейшие номера превратились в совершенный калейдоскоп — яркий, чарующий, но совершенно неразборчивый. Он витал мыслями где-то ужасно далёко и непоследовательно, но, если бы нужно было ответить, о чём он думал, химик бы не нашёлся со складным ответом.

Потом выступал Костя с первым сольником — сыграл собственный кавер на популярную песню. На проигрыше он стянул с себя полосатый красно-чёрный свитер, оставшись в чёрной майке, и бросил его в зал под писк и визг девочек.

Свитер, однако, угодил прямо в Елену Давыдовну. Костя с прежней невозмутимостью продолжил играть и петь, но зал на мгновение замер. Однако завуч, успевшая поймать свитер руками, слабо улыбнулась и просто положила вещь на соседнее свободное кресло. Женя усмехнулась, глядя в экран камеры: кадр вышел хороший, кинематографичный.

Потом все разбрелись, но она выпросила у Артёма Николаевича ключи от аппаратной и разрешение воспользоваться местным ноутбуком, чтобы сразу переписать все фотографии и часть уже отдать сммщице, что он и позволил. Выдал ключи, шутливо наказав вести себя хорошо, и Женя засела за разбор фотографий.

Однако прежде предстояло побороть систему авторизации Яндекса. Женя зашла на сайт Яндекс.Диска, но попала на чей-то уже открытый аккаунт. Она уже было собиралась вежливо сбежать к кнопке “Выйти”, чтобы сменить аккаунт, но взгляд автоматически зацепился за знакомую фотографию.

Женя прищурилась, замерла. Нет, она совершенно точно видела этот кадр где-то недавно. Точно! Женя почти подпрыгнула на месте, хлопнула себя по лбу. Пост в школьных соцсетях, несколько дней назад. Что-то о посещении какой-то лаборатории профильным химбио в рамках программы профессионального класса. Первое фото в посте было на фоне какой-то химической лаборатории.

Только вот… Взгляд Жени уже пошёл дальше. Прямо следом, как по линеечке, за этим фото шло следующее — эти же ребята и, видимо, их учитель или какой-то сопровождающий, но во дворе, на фоне школы. А затем, сразу следом — и того страннее. Эти же лица, только на фоне ядовитой зелёнки.

Женя удивлённо моргнула. Нет, она была совершенно уверена, что видела кадр из лаборатории в каких-то соцсетях школы буквально пару дней назад! Она тут же влезла в ВК с телефона, нетерпеливо пролистала несколько публикаций. И ведь нашла же! Действительно, фото из лаборатории, рассказ о том, как ребята из профильного класса в рамках программы посетили профильное учреждение.

Но откуда тогда совершенно идентичное фото со двора школы, а з затем точно такое же, только на зелёном фоне?

Женя, к собственному удивлению, воровато оглянулась. К счастью, дверь в аппаратную располагалась сбоку, а не за спиной сидящих у пульта управления, где она и устроилась с ноутбуком. Женя быстро сфотографировала экран ноутбука прямо на телефон, затем открыла ещё одну вкладку: подумала пару мгновений и зашла в свою почту. Скинула сама себе письмом три эти скачанные фотографии файлами. Тут же вышла из аккаунта в Яндекс.Диске, удалила фото из скачанного, почистила корзину.

Пока грузились фотографии с карты памяти на её диск, Женя рассеянно рассуждала. В голове была нечитаемая, неразборчивая дымка. Она чувствовала, как острая, неприятная мысль царапала сознание, отравляла ядом разум, но всё никак не могла ухватить её и удержать. Она всякий раз, как мыло в мокрых руках, вырывалась из её цепкой хватки. Но Женя точно планировала подробнее разобраться в этом странном обстоятельстве

Выйдя со всех аккаунтов и проверив, что подчистила все следы своей исследовательской деятельности, она ушла домой. Удовлетворённая завершенной и плодотворной работой, но с неясной тревогой на сердце.

Даниил Викторович вышел из школы, когда на улице уже заметно потемнело и ощутимо похолодало. Октябрь вступал в свои права. За его спиной хлопнула дверь, отрезая от тепла, и учитель шагнул в холодную темень. Чиркнул зажигалкой, сжал губами сигарету. Он почти не курил в последнее время, даже в некотором роде избавился от пагубной привычки сбегать на переменах на улицу, за ворота школы, чтобы покурить. С уходом Анны Александровны в нём словно выдохлась и энергия, и усталость вперемешку со злым раздражением. Но сегодня руки потянулись к пачке бесконтрольно, и он решил позволить себе это. День Учителя, в конце концов. Он хмыкнул: своеобразный подарок самому себе.

С непривычки горло немного царапнуло, дым обжёг гортань, но ему даже понравилось — как наждачкой провести. Неприятно, но затягивает. Так в детстве раскровыриваешь только подзажившую ранку, сдирая свежую корочку.

Помимо запаха табака и изредка выпускаемого им дыма, улица пахла выхлопными газами, порой долетавшими от шоссе, и чем-то прелым — кажется, уже начавшие подгнивать, неубираемые дворником листья. Он не стал уходить далеко от школы, задержался в закутке соседнего двора. Снова затянулся. Потянулся, сильнее укутываясь в шарф. Красный, ставший предметом то ли шуток, то ли скрытого восхищения. Он знал, но так и не понял, чего в учениках было больше по отношению к этому его несчастливому предмету гардероба.

Не туша сигареты, Даниил пошёл, почти не разбирая дороги — ноги бы всё равно автоматически вынесли его к метро. Асфальт был мокрым после недавнего дождя, под ботинками хлюпали редкие лужи. Шёл медленно, как идёт человек, не желая расплескать наполненную до краёв чашу. Так и он стремился удержать нужную мысль, не дать ей заблудиться, а себе вдруг опомниться и мотнуть головой, прогоняя её.

Город расступается перед ним, как рассыпается плохо сделанная театральная декорация. Так можно было и в матрицу уверовать и помутиться рассудком окончательно, думая, что люди, зашедшие ему за спину, просто исчезают. Разве он не главный герой, а остальные — лишь отыгрывающие массовку безликие? Разве у них есть свои жизни, устремления, мечты?

В душе у учителя ворочалось что-то тоскливое и вместе с тем нежное. Такая обычно на вкус ностальгия — вкус её сладок, послевкусие горько. Но если за вкус воспоминания нужно было заплатить, он бы сладил и с горечью.

Даниил Викторович с удовольствием прищурился, втянул носом свежий воздух, прислушиваясь к чувству, ворочавшемуся между ребер. Оно было мерзким. Он, вероятно, тоже ничуть не лучше, потому что через какое-то время сдался и не без тайного удовольствия даже подыграл ему.

Мужчина всё ещё отчетливо ощущал запах табака, хотя и пытался абстрагироваться от внешнего, сосредотачиваясь на внутреннем. Горьковатый, сухой, лишённый каких-либо других оттенков запах, какой-то отчаянный, надломленный. Так пахнет сжигаемая сухая листва, и лист тлеет медленно, с ленцой. Так, наверное, пахнет после всякого тяжёлого дня и он сам — уставший, замученный, заливший в себя бесчисленное количество кофе. Табак — его тревога, страх, запретные мысли. Сладкое удушье, обещавшее скорое избавление от всех треволнений.

Словно на контрасте вспомнилось совершенное иное, свежее, сладкое — запах её духов. Он давно чувствовал сладковатый привкус, витавший в воздухе, но смог расшифровать лишь теперь. Яблоко с карамелью, тянущаяся нуга, кислинка от зелёной кожуры. Сладко, липко, пачкаешься. Теперь, скрестив воспоминание с осознанием вкуса, он оказался почти оглушённым этим запахом, этим внезапным откровением, нежданным приветом из самого детства. И ему мучительно упрятать этот запах в себя как можно глубже — так лихорадочно заталкивают на дно кармана нарочно умыкнутую из-под носа взрослых сладкую ириску, от которой якобы зубы болят и отваливаются. Этот сладкий, сладостный запах осёл на нём, пусть и вызванный лишь в его воображении, как остаётся на пальцах пыльца, стёртая с крыльев бабочки.

Резкий порыв ветра разметал его шарф. Даниил вспомнил, как после финального поклона она пронеслась мимо, и кончики её распущенных волос на долю мгновения лизнули его плечо. В тот момент она была самым чистым, пронзительным, наэлектризованным химическим элементом. Она вся светилась, почти смеялась, и бежала легко, как будто вся жизнь была для неё одним бесконечным полётом. Так пахнет воздух после грозы. Металлический, резкий привкус озона. Конечно, ему было известно, что во время грозы электрические разряды расщепляют молекулы кислорода на отдельные атомы, из которых потом и образуется озон. Конечно, он знал и о том, что поэтичное слово “петрикор” означает лишь запах влажной земли, когда с каплями в воздух поднимаются частицы растений и веществ от бактерий. Но она не переставала быть менее очаровательной от этого знания.

Женя была подобна ветру — вольна, свободна и пахла небом. Так, наверное, и должен пахнуть человек, который только что умирал на сцене и в конце концов ожил — воскрес — встречаемый бурными аплодисментами.

Даниил зашёл в ближайшую кофейню, взял средний латте. Молочная пенка обожгла губы. Так пахнет дом, так пахнет уют — потому что парное молоко неизменно возвращает в детство. Молоко, перегретое на плите, пенка, собранная ложкой. Самый слабый, едва ощутимый аромат и оттого — самый невыносимый. Потому что обещал ему покой — рядом с ней, — а это было невозможно и непозволительно.

Он замер на светофоре, хотя там уже горел зелёный. Даниил вспомнил её взгляд, когда она, уже ожившая, уже вставшая для поклонов, вдруг обернулась через плечо.

Взгляд укутал его как свитер — так приятно бывает надевать тёплую от чужого тела вещь, пропитанную запахом любимого человека. В том, как она смотрела на него, ему привиделось странное для случая — торжества от удавшейся постановки — узнавание. Словно она говорила: “Я знаю, ты видел меня настоящую. И ты единственный, кто понял, что видел это, хотя это было перед глазами у всех”.

Медовая сладость от воспоминания разлилась по телу. И лишь слабый привкус табака напоминал о правде, возвращал на землю из мира нелепых мечтаний.

Это и было послевкусие. Даниил знал, завтра всё вернется на круги своя: он будет просто учителем, она — просто ученицей, и между ними сама собой воздвигнется странная, невидимая стена из негласных правил, табу и стремления оправдать чьи-то ожидания.

Табак, яблоко с карамелью, свежесть ветра, молочная пенка. На выходе получается Женя.

И невозможная нежность.

Слова парят, а чувства книзу гнут,

А слов без чувств вверху не признают.

Уильям Шекспир, “Гамлет”

В общепринятом понимании Настя Давыдова была золотой девочкой, а именно той, чья жизнь — в видении, разумеется, сверстников — удалась лишь по факту рождения. Родители её, конечно, частного самолёта не имели, но в их большой квартире у неё была просторная комната и личная ванная, а ещё одна квартира, пусть и однокомнатная, только и дожидалась её совершеннолетия и пока сдавалась в аренду.

Большого загородного дома у них не было, но был коттедж, собственный катер, по размерам скорее напоминающий мини-яхту, и лодочная станция, где в аренду также сдавались сапы и катамараны, можно было прокатиться на вейкборде или взять байдарку и отправиться на не самый бурный сплав по местной речке.

Но была одна незадача: учиться в одной школе со старшим братом оказалось не так весело, забавно и круто, как это изображали в фильмах. Федя с ней почти не говорил, ибо подобное общение с малявкой непременно бы разрушило его репутацию крутого старшеклассника, и плевать, что сестре в её первый год в старшем корпусе как никогда нужна была поддержка старшего брата, которого она постоянно видела и всегда — только издалека. Словно она и сама, как многие другие, стала лишь фанаткой, которой дозволено было наблюдать, но не подходить.

Но и это оказалось не самым печальным. Несмотря на свою общительность, находить настоящих друзей Насте было непросто, потому что в скором времени оказывалось, что её подружкам-одноклассницам нравился крутой и красивый старшеклассник, сестрой которого она была. И в какой-то момент вдруг оказывалось, что в общении они больше и не нуждались, ведь цель либо была достигнута, либо провалилась с треском. В обоих случаях от Насти и дружбы с ней больше не было никакого толку. Она переметнулась было в мальчишеский стан, но там всех больше интересовал заработок её отца, а уж когда прознали, что ей дают неплохую сумму на карманные расходы… Словом, потом её и вовсе пытались уломать через Федю покупать алкоголь за свои же деньги.

Мамина задумка, когда она отдала Настю в школу имени Льюиса, была проста: школа, хоть и была элитная, все же специализировалась на углублённом изучении английского языка, в лингвистическом классе их и вовсе было два. Олимпиадники от школы постоянно занимали призовые места во всевозможных олимпиадах и в целом блистали на всех значимых мероприятиях города. Школа славилась тем, что в ней, при наличии детей “сливок общества”, всё же истинно талантливых, попавших сюда благодаря собственному уму ребят было куда больше.

И если сначала это было Насте даже приятно и интересно, ведь постоянно мотивировало учиться лучше, интересоваться разным, соревноваться и совершенствоваться вместе с такими же заинтересованными и талантливыми сверстниками, потом оказалось палкой о двух концах. В более поэтичном восприятии Насти и вовсе было обоюдоострым мечом. Сама ужасаясь, она порой, тем не менее, ловила себя на кощунственной мысли, что хотела бы учиться среди не шибко хватающих звезд богатеньких детей, лишь бы точно знать, что с ней общаются не из-за денег семьи.

А потом она подружилась с Ксюшей и, казалось, всё теперь было навсегда хорошо. С Ксюшей было легко и приятно: она ничего не требовала, при этом спокойно отдавала тепло, поддержку, разделяла интересы и была такой же охочей до приключений и всяческого рода шалостей.

Странно было бы так быстро отойти, как будто она совсем забыла, что не раз сильно обжигалась. Не обошлось и в этот раз. Настя никогда бы не забыла, как на какой-то из тусовок, где был и Федя, Ксюша всё время пыталась оказаться рядом с ним. Настя не слепая, всё видела и, кажется, даже начала узнавать стандартный патовый сценарий, но так любила подругу, что, похоже, была готова простить ей и это.

Она видела, как Ксюша, прежде ласково щебетавшая с Федей на балконе, вдруг вылетела оттуда как ошпаренная и разъярённой птицей пролетела мимо Насти, проигнорировав всё её попытки достучаться до неё. Хлопнула входная дверь, Ксюша ушла. Настя обернулась, поймала ехидный взгляд брата: с радостью принимая щедро даримые ему любовь и расположение, он в равной степени любил наблюдать, как юные, неопытные сердечки бились, а осколки сыпались прямо ему в руки — он этого только и ждал и всякий раз так и подставлял ладони. Ксюшей он тоже явно наслаждался, но недолго. Куда больше ему пришлась по вкусу её жгучая ненависть.

Настя малодушным образом пообещала себе забыть о Ксюше и поставить на ней жирный крест — всё было видно и ясно и без того, а после той тусовки она и вовсе исчезла на пару дней со всех радаров. Настя великодушно молчала, думая, что даёт ей время восстановиться — слишком уважала её душевную драму, пусть совершенно и не понимала этого. Когда же прошло несколько дней и собственный запальчивый гнев сильно остыл, и она уже было решила написать подруге, с прискорбием обнаружила, что была заблокирована у неё везде. Настя потратила около тысячи, отправляя ей по рублю в Сбербанке, но Ксюша так и не ответила, и тогда в Насте что-то совершенно перегорело.

В первый день после каникул она успела заметить, как вспыхнуло в подлинном заполошном страхе лицо Ксюши, когда Настя зашла в кабинет математики на первый урок. Но она только прошла мимо их парты и села в конец другого ряда. Вскоре Ксюша перевелась в другой класс, и Настя совершенно остыла, охладела ко всему. Ксюша не вызывала больше ничего: ни тоски по утраченной дружбе, ни раздражения за обман. Ни-че-го.

Потом была ещё одна глупость по имени Антон. Почти полтора года в счастливых, как ей казалось, отношениях. Оказалось, на спор. Он на неё поспорил. Поспорил, что сможет понравиться хмурой и отстранённой — высокомерной и богатой — стерве-однокласснице. После Ксюши Настя совершенно отгородилась от внешнего: отсела на более свободную часть класса, на уроках отвечала редко, но метко, в столовой сидела с краю стола, на переменах почти всегда что-то читала. Конечно, как не поспорить на такую, тем более задаваке-Антону: он всегда думал, что у него хороший юмор. Судьбы сыграла с ним злую шутку: он влюбился. Обман, казалось, его совершенно не тяготил, Антон совершенно втянулся в отношения. Наверное, она ему правда нравилась — в какой-то извращённой степени, — но нравилась. Сыграть такое не то что бы невозможно, но сложно. А она была не сильно высокого мнения ни о его актёрском таланте, ни о мозгах.

Тайное, как и всегда, стало явным и, мягко говоря, против воли Антона. Проболтался его друг, тот самый, что и подначил на спор. Предложил, правда, другой, но Саша был настойчивее всех. Настя видела по глазам, она ему нравилась, и он лишь хотел так неизящно подсидеть друга. Но, разумеется, она тут же порвала и с Антоном, и высказала всё, что думала, Саше. Антон закатил несколько истерик, но Саша, на удивление, держался с относительным достоинством. Обвинения принял и проглотил, даже пытался пару раз поговорить и явно хотел извиниться, только смелости на решающие слова раз за разом ему не хватало.

С тех пор Настя зареклась: школа — не место для привязанностей. Молодость уходит? Да к чёрту её! Да, ей было завидно: ровесники встречались, расставались, устраивали тусовки, гуляли до утра и прогуливали уроки — да хотя бы просто вместе весело проводили время на переменах и после уроков, а она добровольно вычеркнула себя из этого живого, дышащего организма, выпала из жизни по собственному внутреннему устремлению. Чтобы больше не обжигаться.

Но в последний год в ней что-то перещёлкнуло. Близость приближающегося ЕГЭ, важность и ответственность этого экзамена вдруг парадоксальным образом направила мысли Насти в непривычно ответвлённое русло. Она вдруг ощутила, как юность утекает сквозь пальцы, а она даже не успела толком поистине вкусить её, насытиться настолько, чтобы попрощаться с лёгким сердцем, без сожалений. А ей хотелось этого — не сожалеть. Прощаться с лёгкой улыбкой, со слезами, но без привкуса горечи. Чтобы было радостно, а не тоскливо от того, что взгляд застилают слёзы светлой печали.

И она решила напоследок рискнуть. Промучилась всё лето и всё же решилась. И теперь было хорошо. Женя, Маша, Костя за два месяца стали почти семьей. Она с радостью вставала каждое утро и спешила в школу — потому что снова можно будет взять кофе, встретившись в кофейне с Женей, с Костей посмеяться на русском, а с Машей — побегать на перегонки на физре и поучить её, как вставать из мостика. Она снова ощущала себя важной и нужной, и этого вдруг стало достаточно, чтобы легко дышать полной грудью. Больше не надо было скрывать боль от расставания и предательств под бравадой, ставшей расхлябанной учебой и демонстративным шаловливым поведением. Они не спрашивали, не копошились в душе, но Настя парадоксальным образом чувствовала, что однажды сможет рассказать, что привело её сюда и почему она стала такой.

перваки:

Настяяятреш: Жень, что химик в итоге по поводу олимпиады сказал?

Женек: сегодня с последнего урока заберет, договорился

Костяныч: а какой у нас последний?....

Машют-парашют: География. Боже, умоляю, скачай себе уже куда-то расписание, это невозможно, Кость.

Женек: на лоб распечатай и приклей

Машют-парашют: По возможности, супер-клеем.

Костяныч: нелогично дамы. как я тогда смотреть его буду?

Настяяятреш: зеркало просто существует так то

Костяныч: как много неудобств вы осознанно мне создаете зачем? у меня лафа — три ответственные девушки в окружении, всегда помогут подскажут

Машют-парашют: Если ты спросишь, в каком у нас кабинете химия и классный час, я утоплю тебя в туалете.

Костяныч: у нас чё, химия сегодня есть??

Настя улыбнулась, заходя в школу и не отрывая взгляда от телефона. Несомненно, Костя просто стебал Машу, но было в этом что-то тёплое и забавное. Как опрокинуть в себя в столовой после первого урока стакан обжигающего чая прямо на голодный желудок и заесть калорийным мягким маффином. Настя прошла через турникеты, спрятала телефон в карман куртки и завернула в раздевалку. Скинула куртку, переоделась в сменку и застучала по первому этажу туфлями на небольшом каблуке.

Ей повезло, что она не смотрела в телефон, потому что в ином случае точно получила бы по лбу: из-за угла, разгоняясь на пятках по мокрому, только вымытому полу, скользя выскочил Костя и, хоть и успел притормозить, всё же налетел на Настю почти всем телом. В последнюю секунду он успел несколько развернуться боком, предупредительно выставить руки и по инерции ухватить её за плечи, тут же увлекая за собой. Настя, вцепившись руками в его свитер, сдавленно прошипела, теряя равновесие.

Костя, вновь провернувшись на пятках, одной рукой крепко ухватил её за талию, замедляя движение, другой мягко обхватил чуть ниже плеч. Настины каблуки проскрипели по влажному кафелю. Они замерли, и Настя от растерянности не смогла собрать гневные слова в одну цельную и раздражённую тираду и так и застыла, уцепившись пальцами за его мягкий свитер. Руки её лежали почти на уровне его груди.

Они стояли так близко, что она отчётливо чувствовала его терпкий парфюм, запах теплого человеческого тела, пусть и скрытого свитером, видела на ткани несколько волосков разного цвета — Костя рассказывал, у него было несколько кошек. Она собиралась было тут же оттолкнуть его, но Костя продолжал удерживать за талию и крепко прижимать к себе, словно всё ещё пытался уберечь от падения, так что она смогла лишь отнять руки, но не опустить их — так мало между ними вдруг стало места для такого сложного маневра.

— Я убью тебя, Нефедов. Медленно и верно. Отпусти меня наконец! — она вскипела, дернулась в его руках как в путах — невыносимо было вдруг ощущать эту бережную заботу от балагура-Кости — и тут же резко отступила назад. Каблуки предательски проскользили по мокрому полу. Она пошатнулась, панически схватилась его за рукав. Он тут же вновь придержал, удержал на месте, прижимая к себе. От этого она вздрогнула — не от страха, когда чуть было не упала в первый раз. Нет, от чего-то ещё.

— Убьёшь, Насть? За что же?

— Чуть не уронил меня! Носишься как сумасшедший! А если учитель был бы, а не я?

— Не уронил же. И я не специально. Прости, — вторую часть её гневной речи Костя умышленно проигнорировал.

От того, как серьезно он это произнёс и как трепетно посмотрел в глаза с искренним извинением, сердце в ней вдруг лихорадочно зашлось, а щёки опалило жаром. Никакой насмешливой искорки в его глазах. И рука, вновь оказавшаяся на её талии, вдруг стала ужасно тяжёлой.

— Конечно, не специально, — пробурчала Настя, разрывая касание. Костя отступил, завёл руки за спину, — У тебя всё не специально. Все кругом виноваты, только бы не ты.

Но злость её, и теперь уже почти наигранная, с каждым словом словно выдыхалась всё сильнее. Прозвучало в итоге устало и совсем не строго, от чего Настя ещё больше рассердилась на него и на себя в особенности. Она тут же увела взгляд, с придирчивостью выправила из-под края джемпера рукава рубашки. Ей жизненно необходимо было чем-то занять руки, чтобы пальцы, занятые делом, перестали мелко подрагивать. И она не понимала почему. Подумаешь, столкнулись. Ну бывает. И бывает то, что взял за талию, придержал, не дал упасть. Что такого-то? В конце концов, они друзья.

“Не смей, не смей даже думать больше в этом направлении” — зло одернула она себя. Но мысль уже понеслась дальше. Настя поймала себя на стыдливом признании желания на лишнюю минуту ещё раз замереть так вместе посреди школьного коридора, в сильных и заботливых руках, что уберегли от падения, пусть их хозяин и мог бы стать ему виной. Почувствовать, что тебя держат не потому, что уже просчитали, какую выгоду заведут от знакомства с тобой, не потому что ты — вещь на спор, а просто потому что не хотели бы, чтобы с тобой что-то случилось. Потому что на миг предложили тебе себя как опору.

Она так старательно возводила вокруг себя бетонную глухую стену, сама замуровала себя в стену своей цитадели — тихо, сухо, спокойно. А Костя, дурак, разогнавшись на мокром полу, влетел в её стену и тут же пробил брешь. Ей понадобится время вернуть всё как было.

Он усмехнулся, галантно предложил локоть:

— Пошли вместе, не хотелось бы, чтобы ты ещё раз навернулась.

— Я и не наворачивалась.

— И благодаря кому? — он поиграл бровями, но посмотрел при этом совершенно серьёзно.

Настя вздохнула. Молча покачала головой.

— Я сама. Я умею ходить на каблуках и мне не нужна помощь. Иди давай, я за тобой.

— Почему?

— Иди, — ей нужна была минута, чтобы вернуть всё как было — хотя бы на пару кирпичей увеличить стену. Чтобы хотя бы только закрыть глаза и лихорадочно пылающие уши, светившиеся красным, как ей казалось, даже под распущенными волосами.

Он пожал плечами и, заложив руки в карманы, вразвалку пошёл к лестнице. А она обернулась и всмотрелась в следы на мокром полу — его кеды 42 размера и её невысокий широкий каблук. Два полукруга, что накладывались друг на друга, пересекались и вдруг снова расходились в стороны. Как рисунок какого-то танца.

“Что за чушь и бред у меня в голове” — строго осадила она саму себя, но сердце вновь задрожало, а кончики пальцев обожгло эфемерным касанием. Его свитер, прежде показавшийся ей таким тёплым, вдруг стал ужасно колючим.

Настя пошла следом, мягким взглядом непроизвольно оглаживая его широкую спину и размашистые плечи. Каждый шаг был одновременно спокоен и вместе с тем невыносим — от того, что они шли не рядом, а на расстоянии. И от каждого шага она чувствовала, как всё сильнее натягивается странная нить между ними. Только что с ней будет, когда тонкая нить вдруг лопнет? Однажды это случится, не так ли?

Как бы интересна ей ни казалась неорганическая химия, сегодня на уроке химии Жене было откровенно скучно. Химик решил немного помучить класс работой у доски и раз за разом вызывал какую-то жертву решить очередное уравнение. Они были совсем несложными, и Женя могла бы сказать ответ даже с места, не расписывая и не расставляя коэффициенты, но учитель будто нарочно раз за разом игнорировал её высоко поднятую руку.

В конце концов, она устала и даже перестала решать сама, просто ждала, пока решат на доске, а учитель проверит, и тогда механически переписывала готовое уравнение в тетрадь. Химик проверял наличие классной работы — как один из методов профилактики от филонщиков. Пока одноклассники мучались у доски, Женя рисовала на полях, случайным образом закрашивая клеточки одну за другой. Потом и это ей надоело, и она отвлеклась на сборник рассказов Леонида Андреева — вся литература для ЕГЭ была ей прочитана и перепрочитана ещё летом.

В какой-то момент Даниил Викторович окликнул её, и Женя, вздрогнув, поспешно убрала руки из-под парты, оставив книгу на коленях.

— Что там, телефон, Арманова? Просил же не доставать и не отвлекаться на них.

Женя потупилась.

— Нет.

— Ну а что тогда? Встань.

Она, стыдливо опустив голову, поднялась, зажав в руке книгу. Протянула её вперед подошедшему учителю, так и не поднимая взгляда.

Он хмыкнул, принимая книгу и прочитав название на обложке, но ругать не стал. Вернулся к учительскому столу, положил сверху на стопку каких-то тетрадей. Обернулся, скрестил руки. Женя так и стояла повинным столбом.

— Заберёшь после урока, Арманова. За чтение Андреева осудить сложно. Заскучала что ли? — спросил он со странной интонацией, и Женя, поднявшая глаза, так и не разобрала, сказал он это с пониманием или с плохо скрытой насмешкой.

Она так и не нашлась, что ответить. Признать, что скучно — обидеть его, вероятно, так ещё и подать повод для насмешек со стороны одноклассников — какая высокомерная эта заучка Арманова! Соврать, что не скучно — а чем чтение книги объяснить, с перемены захватило и так и не отпускает, волоком тащит что ли? Женя только пожала плечами.

— Ну тогда прошу к доске, развлечешься и ребят взбодришь.

Он подошёл к небольшой белой доске и быстро набросал несколько соединений.

— Определи химическим путём растворы трёх солей — нитрат натрия, нитрит натрия и сульфат натрия. И использовать можно только один дополнительный реактив. Записать уравнения.

Женя смотрела на доску, и буквы расплывались. Стыд от того, как глупо попалась, обжигал до сих пор. Как отличить нитрат от нитрита, если на выходе и там, и там будет соль с одним и тем же катионом?

Женя пожевала губу. Ещё раз проскользила взглядом по солям.

— Кислоту можно добавить, — тихо подсказал кто-то из класса, но учитель услышал.

Оборвал почти резко:

— Это задание Жени. Мне не нужна помощь зала, я хочу увидеть её решение.

Он подошёл ближе, остановился близко, судя по голосу. Обернуться она не решилась.

— Подумай, Жень, чем нитрит отличается от нитрата по окислительно-восстановительным свойствам?

По мнению Жени, подсказка была почти что в лоб, но класс, когда она на секунду обернулась через плечо, как-то подавленно молчал. Женя, вновь прикусив губу, ещё раз прогнала всё в голове. Ей не понравилось, как сильно и явно он намекнул ей, в какую сторону думать. С другой стороны, сказал, что хочет услышать её решение. Может, действительно стоило сделать по-своему и никакой предложенной кислоты?

Женя прищёлкнула пальцами от озарившей её догадки, развернулась к классу, но несколько полубоком — по большей части, слова её были обращены к стоящему рядом учителю.

— Ключевое различие между нитратами и нитритами — в степени окислении азота. А, следовательно, и в способности солей участвовать в окислительно-восстановительных реакциях.

Женя повернулась обратно, продолжила писать, параллельно объясняя свои действия.

— В нитрат-ионе азот находится в наивысшей для себя степени окисления — +5. То есть, он может только принимать электроны, восстанавливаясь. Он — окислитель. Однако прочная связь N-О делает его окислительную способность в водном растворе довольно слабой.

Она замерла на мгновение, так и не донеся до доски маркер. Воскресила в памяти нужный раздел учебника, мысленно перелистала страницы. Прочитала по памяти, практически видя текст перед глазами, представляя его так, словно действительно держала под рукой книгу.

“Нитриты — слабые окислители, но в кислой среде могут окисляться до нитратов”.

Она провернулась на пятках, снова отдала внимание классу, как будто сама теперь вела урок.

— В нитрит-ионе же степень окисления промежуточная, +3. Это даёт ему двойственность окислительно-восстановительного свойства: он может быть и окислителем, и восстановителем, в зависимости от другого компонента и условий реакции.

— Каков вердикт? — с любопытством уточнил учитель, сощурившись.

Ещё раз мысленно представив себе получающиеся уравнения, Женя уверенно ответила:

— Я бы добавила подкисленнвй раствор перманганата калия. В кислой среде нитрит-ион выступит в роли восстановителя и окислится до нитрат-иона, а перманганат — обесцветится.

Она записала уравнение.

— С нитратом натрия перманганат в кислой среде не реагирует, азот уже в высшей степени окисления.

— А что делать с сульфатом натрия?

Женя несколько замялась, прежде чем ответить.

— Думаю, возможна реакция метатезиса, двойного замещения: образуются NaMnO4 и K2SO4.

Она записала продукты реакции, посмотрела на химика. Тот слабо хмыкнул, но как-то по-доброму.

— Формально — да. На деле, реакция вряд ли будет протекать — оба реагента хорошо растворимы и стабильны в водном растворе.

Женя потупилась, прикусила губы от стыда из-за собственной глупости. Тихо прошуршала:

— Вы правы, сульфат-ион в принципе слабый восстановитель. Я как-то не подумала.

— Как тогда отличить нитрат и сульфат?

— Можно использовать хлорид бария, который даст белый осадок — сульфат бария. Но это нарушает условие использования одного дополнительного реактива!

Он вновь улыбнулся, явно желая что-то пояснить, но пока откладывая этот момент.

— Скажи ещё вот что: что ты имеешь в виду под подкисленным раствором перманганата калия?

— Нужно создать ему кислую среду, в которой его окислительная способность ещё выше, чем в нейтральной или щёлочной. Нужна сильная кислота, например, хорошо подойдёт серная — H2SO4. В кислой среде марганец понижает степень окисления с +7 до +2, образуя соли марганца, от чего раствор и обесцветится.

— Хорошо. Почему нитрит — слабый окислитель?

Она удивилась вопросу, но не позволила себе задумываться об этом слишком долго, ответила почти рефлекторно.

— Нитрит-ион неустойчив в водных растворах при обычной температуре и легко разлагается.

— Верно, так как является анионом довольно слабой одноосновной азотистой кислоты. А как нитрит поведёт себя в кислой среде?

Женя быстро прикинула примерную реакцию.

— Восстановится до оксида азота II — NO.

— Отлично. Но почему же ты думаешь, будто невозможно определить все соли через один реактив?

— И как же? — она уставилась на него откровенно недоверчиво.

Даниил Викторович вновь мягко улыбнулся, обвёл выведенное её дерганым и неровным почерком BaCl2 — хлорид бария.

Женя, вместо того, чтобы одарить его счастливой улыбкой понимания, вдруг нахмурилась.

— Не понимаю, серьёзно что ли?

— Ну конечно, ты ведь это и предложила уже! Смотри, — он как-то резко забыл, что вроде как ведёт урок и должен втягивать в обсуждение темы урока весь класс, объяснение разом сошлось в одной точке — для Жени, — Ты права, перманганатом калия мы отличим нитрит и нитрат, но сульфат не сможем. Его легко отличить по ионам бария.

— Я поняла, — разочарованно протянула Женя, — С сульфатом будет белый осадок, ну, это по классике. С нитритом выделится NO2 — бурый газ, от взаимодействия NO с кислородом, а с нитратом…, — она задумалась, прикидывая что-то в голове.

Учитель тут же подхватил:

— Видимых изменений не будет. Но если раствор будет подкислен, как ты и предложила, то при нагревании может выделиться бесцветный газ, который окрасит раствор. Запиши уравнения.

С подавленным, почти печальным видом Женя быстро и механически записала уравнения реакции. Потом уткнулась лбом в доску, глухо проговорила:

— Решение было под носом, надо было лишь масштабировать. А я после вашего вопроса про различие нитрата и нитрита так сконцентрировалась на этом, что почти забыла на сульфат.

— Не хотел сбивать тебя с нужной мысли. Но ты действительно предложила нужный реактив, пусть сама и не сразу поняла это, — попытался он сгладить этот острый угол, который Женя, как въедливый бобёр, самолично продолжала лишь дальше обтачивать, заостряя всё сильнее.

Она кивнула и, не дожидаясь разрешения сесть, ушла на своё место. Несмотря на попытку Даниила Викторовича расшевелить и немного порадовать её интересным заданием, он как будто добился при этом совершенно противоположного эффекта: весь остаток урока Женя пролежала на парте, уткнувшись подбородком в скрещенные на столе руки.

После звонка она собиралась как в тумане, механически скидывая вещи в сумку. Потом подошла к учительскому столу забрать книгу. Химик сам, без лишних слов, подал ей её вещь.

Глядя на посмурневшее и безразличное лицо Жени — она теребила рукав толстовки изумрудного цвета (красиво оттеняет глаза — чушь, забыть и больше об этом не думать), но мыслями была ужасно далеко — не удержался и уточнил:

— Всё в порядке у тебя?

Женины губы стянулись в прямую, упрямую и какую-то злую линию.

— Да, кроме того, что я идиотка, наказанная собственным самомнением.

Он нахмурился, искренне переспросил с недоверием и каким-то странным непониманием, как будто она объясняла ему какую-то прописную истину, а он, хоть убей, не находил в этом логики:

— О чём ты?

Женя вдруг подняла на него колючий взгляд, почти в сердцах вывалила все, что копошилось в голове неутомимым набатом:

— Думала, так хорошо разбираюсь в материале, что решила себе всё усложнить и угодила в собственную ловушку. Зачем я полезла в перманганат, когда простое решение с солью бария было прямо под носом?

Она фыркнула на собственные слова и вцепилась заведёнными за спину руками в край первой парты — как будто хотела удержаться от того, чтобы окончательно провалиться от чувства стыда, причём буквально.

— Лично я не вижу ничего плохого в том, чтобы искать нестандартные решения, — осторожно заметил он, — Так люди и открывают что-то новое.

— Зачем выпендриваться, когда правильность страдает? — она ответила так раздражённо, что почти выплюнула ответ. Даниилу Викторовичу показалось, что спорит она не с ним, а с очень строгим и въедливым внутренним судьей. И химику это очень не понравилось.

— Правильность не пострадала, — решительно не согласился он, вкладывая всю силу голоса в своё искреннее заверение, — К тому же, спешу тебя утешить, я оценил твою работу в классе сегодня на высший балл.

Она даже фыркнула: то ли от удивления, то ли от возмущения. Не от благодарности уж точно.

— Шутите? Я ошиблась. За такое полагается снижение балла.

— Я ставлю нестандартность и независимость мышления превыше вылизанной правильности и безукоризненности, тем более, что нужный реагент ты назвала и без моих подсказок. Я лишь показал тебе ситуацию под другим углом, намекнув, что можно было обойтись лишь им. Всё остальное ты сделала сама.

Женя промолчала, пожевала губы, на щеках заходили желваки. По её взгляду было предельно ясно: она не сдалась, лишь перебирала варианты ответа поубедительнее и, судя по всему, поострее.

— Вы удивительно предвзяты. И самое удивительное в этом — это то, как Вы совершенно не скрываете этого, — его пугала её язвительность, потому что за ней, помимо откровенного желания возражать всем и во всём, таилось что-то ещё. Что-то темное и нехорошее.

— Чего — этого?

— Своего избирательного отношения.

— Человеческий фактор. Прости мне мои исследовательские замашки. Но я действительно считаю достойным оценить твое свободолюбивое мышление и желание своим путём докопаться до истины. Да и вообще, все мы люди, все мы человеки — все предвзяты.

— Я думала, Ваша задача — минимизировать такое, пусть и признавая сам факт этого.

— В трудовом договоре такое не прописано, — полушутливо парировал он, пожав плечами, стараясь звучать всё так же легко и непринуждённо. Как будто отбиваться от её словесных атак было легко и он мог бы делать это почти играюче. Не мог, — Методики обучения и донесения знаний я волен выбирать самостоятельно, тем более, что цель я преследую благородную — научить мыслить не по шаблону. Я говорю не только о химии, это полезно по жизни в целом.

— Я не считаю свою пятёрку заслуженной и имею право оспорить оценку, с которой не согласна.

— Разумеется, но решающее слово за мной, — лукаво улыбнулся химик. Почти снисходительно по отношению к этой детской протестной глупости, но с тайным обожанием этого нестандартного ума, который нельзя было измерить общей привычной мерой.

Женя нахмурилась, даром что язык не показала. Но подбородок вздёрнула, вперилась в него непреклонным взглядом.

— Если Вы поставите мне пять, я тогда на всех следующих уроках буду читать уже не скрывая.

Он невозмутимо отозвался:

— Я заберу книгу. Все книги.

Она скрестила руки на груди, прожгла его воинственным взглядом.

— Тогда вообще не приду на урок.

Даниил Викторович рассмеялся, покачал головой.

— Как тебе повезло, Женя, что меня забавляет твоё остроумие.

— Что со мной было бы, если бы не забавляло? — с вызовом бросила она.

— Обещаю подумать. И, может, как-то осуществить на практике — для профилактики, — с игривой искоркой улыбнулся он.

— Значит, всё-таки война.

— Я предпочту считать это конфликтом интересов в рабочей ситуации.

— Ну и хорошо. Вы попробуйте, обязательно попробуйте свои профилактические меры. Посмотрим, что я смогу предложить в ответ, хотя мне бы, конечно, не хотелось тратить бесценные душевные силы на выдумывание ответной пакости, ведь обычно они уходят на поддержание образа хорошей девочки, — запальчиво ответила она, не сдержав переполнявших её эмоций, рвано шагнула вперед, подошла почти вплотную к кафедре. Запрокинула голову — он и без того высокий, стоя на кафедре, был теперь для нее настоящим небоскрёбом.

— Возможно ли услышать примерные варианты ответных действий? — пытаясь не рассмеяться, уточнил Даниил Викторович.

— Я принесу две книги. Нет, три. И буду читать их все параллельно.

Он пожал плечами.

— Заберу все три. Весь арсенал из сумки, всё, что ни принесёшь. Даже учебники, даже по химии.

— Принесу электронную читалку.

— Конфискую.

— Останется телефон.

— Заберу и его и вызову родителей.

Она вдруг рассмеялась:

— Папа не поверит. А даже если и поверит, он только посмеется над Вами — он не видит ничего плохого в том, что я много читаю. Да и вообще это шантаж.

— Педагогика.

— Бессовестный шантаж.

— Я и не говорил, что педагогика исключает шантаж. Иногда это даже почти синонимы.

Она улыбнулась с вызовом, и ему стоило больших усилий не выдать своего восхищения во взгляде. Улыбка шла ей куда больше воинственности и трудно удерживаемого раздражения на лице.

— А Вы умеете спорить, — вдруг признала она.

— Я же учитель.

— И это тоже часть работы? — хитро улыбнулась.

— О, ещё какая. Попадаются, бывает, любопытные кадры среди учеников, — произнёс он с намёком.

— Не понимаю, о чём Вы, — в тон ему спокойно отозвалась Женя.

— Ладно, вернёмся к вопросу с пятёркой.

— Поставьте четыре. Пожалуйста, — тут же перебила она.

— Зачем это тебе?

— Это честно. Иначе я обманщица.

— Хорошо, пятёрка, по-твоему, незаслуженна. А четыре — не несправедливость?

Она несколько замялась, но всё же с нажимом ответила:

— Это всё честнее пятёрки.

— Как насчёт пятёрки с минусом?

— Хорошая попытка, но нет. В электронном журнале нет минуса, а бумажными сто лет как никто не пользуется. Так что в сухом остатке всё равно будет пятёрка.

— Искренне не понимаю, зачем тебе это, правда.

— Потому что это заслуженное наказание для тех, кто угодил в яму собственного самомнения.

Он медленно покачал головой. Женя тут же было открыла рот, желая возразить, но учитель предупреждающе вскинул руку.

— Ты нашла верное, нестандартное решение. Я не считаю правильным наказывать за осознанный выбор более сложного пути. Как можно наказывать за смелость?

Женя замолчала, стала в один миг непривычно тихой. В её глазах вдруг заблестели слёзы, но так и не выкатились, не оросили гордое лицо.

— Вы первый, кто считает, что безрассудную смелость надо поощрять.

— Значит, остальные не поняли одной важной вещи о тебе.

— Какой?

— Смелость присуща юности, однако это всё же необыкновенное качество, не каждому доступное. Особенно смелость мыслить не так, как все. Над подобным ведь часто смеются.

Она застыла статуей, явно не зная, как реагировать. В глазах мелькнуло что-то нежное, благодарное.

Он посмотрел на неё — гордый профиль, непокорные кудри, напряжённые плечи, строгий, как из гранита вырезанный взгляд — и ощутил, как затапливает всё его существо невозможная, неподвластно-сладкая нежность.

— Иди, Женя, — кивнул он ей. Женя, перехватив на плече сумку, исчезла в коридоре с тихим щёлчком двери.

“Дурак, дурак ты, Даня” — подумал он с каким-то странным смирением, до боли стиснув виски. И следом: “Что делаешь со мной ты, Женя?” — отчаянно, упрямо.

На литературе Костя откровенно скучал и к середине урока даже перестал прикрывать рот ладонью, когда зевал. Читали какой-то рассказ Бунина: о писателе он не знал примерно ничего, кроме имени и фамилии.

Костя устроился, как обычно, на ряду у двери, в самом конце, и теперь, пролистав ленту вдоль и поперёк, принялся лениво разглядывать кабинет от скуки.

За спиной — корешки томов в ломившихся от книг стеллажах внушительного размера. Дубовое дерево, кажется. Портрет хмурого босоногого классика с укоризненным взглядом на стене — на Толстого похож. Часы над электронной доской — с каждой минутой в Косте росло ощущение, что они шли назад или и вовсе остановились ещё в мезозойскую эру. Потом взгляд прошёлся по одноклассникам. Слушали откровенно немногие. Кто-то втыкал в телефон под партой, кто-то спал, подложив под голову учебник, кто-то лениво вырисовывал неведомые закорючки в тетради вместо конспектирования.

И вдруг — Маша.

На литературе она всегда садилась с Женей, на ряд у окна. И сейчас золотистый столп света освещал их парту, и её и без того белоснежные волосы словно светились изнутри, будто были с прожилками из золота. Собранные в небрежный низкий пучок, они всё же выбивались редкими непокорными прядями, обрамляли нежное лицо. Свет ласково и мягко обнимал её за плечи, полупрозрачная голубоватая занавеска колебалась на фоне, как неведомая туманная дымка на рассвете в четыре утра. Маша была как акварельный рисунок — размытая из-за этого осветляющего света за ней, нежная и совершенно волшебная. На подёрнутом интересом лице лежала глубокая задумчивость. Периодически она склонялась к тетради, что-то неторопливо записывая и изредка покусывая колпачок ручки. Маша жмурилась от света, а потом снова довольно подставляла ему лицо, изгибая длинную, совершенно лебединую шею.

Нет, в ней было ничего особенного — но это на первый взгляд, если смотреть мельком. Проблема была в том, что он смотрел не так. От скуки он изучил её досконально, и теперь знал, даже против собственной воли, как дрожат её ресницы и как их тени ложатся на её лоснящиеся от лёгкой улыбки щёки.

Костя, до того ерзавший на стуле как неприкаянный, попеременно закидывающий ногу на ногу, то левую, то правую, вдруг замер и почти не дышал. Она потянулась заправить выбившуюся прядь за ухо, и ткань шоколадного цвета толстовки съехала, открывая тонкое и изящное запястье. Солнечный луч вдруг пронзил её насквозь, оставив в поле его зрения клочок руки, золото её волос и ослепляющий жёлто-белый свет на фоне, заливший собой всю сетчатку.

— Наивысший трагизм бунинского рассказа, — ровно звучал на фоне голос учительницы, — заключается в отчаянном стремлении и, вместе с тем, невозможности удержать мгновение.

Костя вдруг прислушался. Не потому что Бунин и его текст вдруг стали интересными: потому что то, о чем говорила Татьяна Николаевна, вдруг поразительно точно совпало с видимой им реальностью, словно она послужила озвучкой этому неведомому, сказочному, дымчатому моменту.

— “Был в русской земле город, названием Муром, — мягко и ровно, почти нараспев звучал у него в голове голос учительницы, — в ней же самодержавствовал благоверный князь, именем Павел. И вселил к жене его диавол летучего змея на блуд. И сей змей являлся ей в естестве человеческом, зело прекрасном…”. Это древнерусская повесть, которую героиня рассказа упоминает в разговоре с возлюбленным, — пояснила она. — Бунин вводит этот образ не случайно. Змий, являющийся в человеческом облике, — это ведь о двойственности, о невозможности понять, кто перед тобой: чистота или грех, спасение или наваждение.

Нет, фраза о змие больше не казалась Косте вычурной. Как минимум от того, что он успел заметить, как беззвучно шевелились губы Маши во время чтения цитаты. Он был готов поклясться, она произносила за учительницей вслед: “зело прекрасном” и была восхищена этим переливом слов.

В груди стало тесно. Маша наклонилась к Жене, что-то прошептала ей. Обе залились тихим смехом. А Костя, не отрывая от блондинки настойчивого взгляда, смаковал во рту, пробуя на вкус, новые, проникшие в душу слова: зело прекрасна. Он чувствовал, как что-то встаёт в нем, что-то странное и почти тёмное подняло в нём голову. Существу было тесно, и оно беспокойно завозилось. Костина грудь заболела от этого.

Он не знал, что с этим делать, но знал: отрывать от Маши взгляд слишком сложно и уже бесполезно. Зверь никуда не уйдет. Поэтому он просто продолжил смотреть, словно смирившись со своим положением. Наблюдать, слушать, впитывать.

И, чем дольше он смотрел, тем загадочнее и красивее она становилась. Костя и не заметил, как Маша вдруг переменилась прямо на глазах. Из тихой девочки, соседки по парте, затеям, забавам, из верного, но несколько неприметного друга она вдруг превратилась в прекрасную античную статую, замершую в мраморе. Так она была совершенна в тот момент. И Костя ненавидел её за это. Но особенно себя — что не мог теперь видеть её обычной, как раньше, как бы ни пытался.

Что на него нашло? Может, слишком спёртый воздух в кабинете русского и литературы? Может, стандартное наваждение для царящего тут полумрака?

— “Странные были и наши с ней отношения, — читала учительница, — совсем близки мы всё ещё не были; и всё это без конца держало меня в неразрешающемся напряжении, в мучительном ожидании — и вместе с тем был я несказанно счастлив каждым часом, проведённым возле неё”.

Слова вдруг стали почти осязаемыми. Неизвестные он и она вдруг стали более близкими, знакомыми, потому что он теперь и сам знал это чувство, которое испытывал главный герой. Оно шевелилось под ребрами всякий раз, когда он бросал в сторону Маши осторожный взгляд.

— Как вы думаете, — спросила Татьяна Николаевна, обводя взглядом класс, — Такая любовь — это дар или наваждение?

— Кто же знает, что такое любовь, — раздался вдруг отчётливо голос Жени. По тому, как она выделила слова интонацией и как улыбнулась учительница, Костя как-то интуитивно понял, что Женя что-то процитировала из самого произведения. И, как показалось ему, очень удачно.

После урока литературы Женя влезла в телефон — привычно проверить сообщения и быстренько пролистнуть обновления ленты, но увидела уведомление о новой оценке в приложении электронного дневника. Перейдя по пушу, она с неверием и раздражением увидела две новые оценки по химии. Четвёрка и пятёрка. И порядок был принципиален — поскольку пятёрка была последней, балл пошёл вверх, и глаза ей привычно грела зеленая стрелочка — повышение среднего балла по предмету.

Стиснув зубы, Женя решительно направилась в классный кабинет. Ездить по нервам химика с новой силой.

Он встретил её несколько удивлённо, но всё так же приветливо.

— В чём дело, Жень? Не ожидал так скоро тебя увидеть.

— Мои оценки. Вы всё-таки поставили мне пять.

Он невозмутимо повёл плечами, но всё же взял небольшую паузу перед ответом, словно тщательно взвешивал каждое слово.

— Я правда не понимаю причины твоего расстройства. Ведь каждый из нас в плюсе: ты получила желаемую чётверку, я поставил заслуженную, по моему мнению, пятёрку и немного повысил тем самым твой средний балл, который сам же и пошатнул чётверкой. Но я так понимаю, я и теперь не угодил тебе, хотя предложил компромисс.

— Я думала, вопрос с оценкой решён! Мне казалось, мы поняли друг друга. Мне казалось, Вы поняли меня и мои причины. Вы превращаете мой протест в забавную шутку, хотя, должно быть, для Вас это правда только шутка.

— Я бы не стал, Жень, — совершенно серьёзно и ласково произнёс учитель, — Твой протест прекрасен, просто направлен не туда.

— Не думаю, что Вам решать, куда он должен быть направлен. Я же не повысить оценку просила!

— Ты права. Но я лишь хочу одного: чтобы ты перестала грызть себя за ошибку, хотя и за ошибку-то её не считаю. Я не твой враг, я не смеюсь над тобой. Я не строгий или жестокий судья. Я на твоей стороне, я всегда на стороне учеников.

— Могли бы просто принять и выполнить мою просьбу, — отозвалась она, но как-то вяло.

— Пятёрка — не подачка. Я хочу, чтобы ты совершенно отчётливо это понимала и гвоздём себе в голове прибила. Это моё уважение, моё признание твоего ума, твоих знаний, в конце концов, твоего старания. А такое, знаешь ли, не оспаривают. Или я нынче уже и не авторитет для тебя в этом вопросе?

Женя, к его удивлению, в минуту переменилась и уже слабо улыбнулась.

— Оспаривают порой, когда не верят, что заслужили.

— А ты не веришь?

— Нет.

— Плохо. Потому что заслужила.

Она посмотрела на него долгим, нечитаемым взглядом; смесь невысказанной благодарности, странной, нечитаемой боли и едва заметного раздражения из-за невозможности оспорить его авторитет хотя бы в силу разницы в возрасте и статусе. У него что-то защемило и потянуло в груди.

— Спасибо Вам.

— За что?

— Что не сдаётесь и пытаетесь убедить меня, что я заслужила.

— Ну так что, все в плюсе? Я, как и хотел, поставил заслуженную пятёрку, ты получила свой эфемерный минус, раз так хотелось иметь перед глазами напоминание о “самомнении”.

— Этого больше никогда не будет, — тихо и твёрдо пообещала она.

— Чего? Минуса или самомнения?

— Самомнения. Только самоуничижение, — криво усмехнулась Женя.

— Ох, Женя. Твоё, как ты называешь, самомнение, — не плохо. Ты просто знаешь себе цену. Иногда заносит на поворотах, это правда, но, опять же, человеческий фактор существует.

—С Вами невозможно спорить. И Вы просто невыносимы, — с ухмылкой бросила она.

— И это абсолютно взаимно, Женя.

Химик отошёл к столу, отодвинул какой-то из ящиков, вытащил немного потрепанный сборник олимпиадных задач по химии.

— Вот, возьми лучше. Можешь и не возвращать. Подарок.

— Спасибо, — невнятно проговорила Женя. Однако на книгу даже не посмотрела, приняла её как-то автоматически. Она смотрела на него.

Школьный тур олимпиады по химии все записавшиеся желающие писали во время урока географии в кабинете информатики. Уже звучит как начало плохого анекдота, не правда ли? С учётом того, что ребят законно сняли с восьмого урока, который некоторые и так прогуливали, большая часть стремилась закончить с олимпиадой как можно быстрее, чтобы потом не оставаться после восьмого урока. Это уж слишком бесчеловечно. Поэтому в ход шли все методы, в том числе помощь химика и вопросы гуглу. Женя принципиально корпела над бумагой сама, и только потом, исписав лист, переносила всё на компьютер. Ей нравилось ощущение того, как ручка скользит по бумаге. Она вообще была ужасно тактильной и потому любила писать от руки.

От помощи она принципиально отказалась, и Даниил Викторович продолжил расхаживать по кабинету, ожидая запросов трудящихся и тихо улыбаясь про себя Жениной неприступности.

Когда в кабинете осталось четверо, она упала лицом в свои листы А4, кудри закрыли лицо, рука продолжила выводить на бумаге что-то невнятное.

Химик тихо подошёл со спины, негромко поинтересовался.

— Где застряла?

Она со стоном оторвала голову от стола, скорчила жалобное лицо, но быстро сдалась и выдала:

— Вот здесь: пероксид водорода может выступать и окислителем, и восстановителем, в зависимости от среды.

— Так, и в чём сложность?

— Ну а тут ещё и марганец, а в условии он в щелочной среде и должен понизить степень окисления, а я знаю только, что в кислой у него +2. В общем, я не знаю, как уравнять, у меня как-то не сходится, — со стыдом глухо отозвалась она.

Он кивнул, но и теперь не подсказал напрямую:

— Попробуй разбить на полуреакции — нагляднее. Знаешь как?

Женя кивнула, и её вдруг прошило током осознания — она уже решала что-то очень похожее, используя ионно-электронный метод.

Она разбила кусок листа на две части: восстановление и окисление. Посчитала количество электронов, затем сбалансировала их количество домножением. А потом перенесла коэффициенты в молекулярное уравнение.

— Знаешь, значит, — раздалось довольное из-за плеча. Женя еле заметно вздрогнула: она и забыла, что учитель стоял за спиной. Думала, ушёл уже давно.

Она неловко отозвалась:

— Да, так правда удобнее оказалось, когда среда щелочная. Но почему такая разница в степенях окисления у марганца?

— Дело в устойчивости. +2 — наиболее стабильная степень окисления марганца, и она приходится на кислую среду. В перманганате марганец находится в наивысшей и неустойчивой степени окисления, поэтому активно принимает электроны и опускается вниз по шкале степени окисления.

В конце концов они остались вдвоём. Он прекратил свои расхаживания по кабинету, чтобы не мельтешить у Жени перед носом, и сел на край учительского стола, скрестив руки. Она же продолжила что-то лихорадочно писать в листах и поминутно зачеркивать. Потом она всё же обернулась к нему — с просьбой о помощи.

— Давай сюда, к доске, решим вместе, — предложил учитель, пожав плечами. Женя подхватила свои листы и подошла к электронной доске. Взяла стилус, выписала уравнение.

— Условие: нужно записать и объяснить взаимодействие гидроксида хрома III с избытком гидроксида натрия в присутствии пероксида водорода. То есть мы имеем амфотерный гидроксид плюс окислитель и всё это в щёлочной среде.

— Хром III окислится до хрома VI, гидроксид хрома III перейдет в растворимый хромат натрия, — спокойно отозвался Даниил Викторович, сделав несколько пометок к её уравнению.

— Это-то я понимаю. Но я не понимаю, что мне делать с комплексным гидроксохроматом, который получится, и что тут со степенями окисления.

— Начнём по порядку. В какой среде хром устойчив, а в какой окисляется до хромата?

Она на секунду прикрыла глаза, глубоко вздохнула, словно набирая воздуха перед долгим погружением на глубину. Потом уткнулась в доску и начала размышлять вслух.

— Если добавить щелочь, то будет гексагидроксохромат. Но если взять пероксид водорода, то он окислит хром III до хрома VI и в щёлочной среде выделится хромат-ион.

— Всё так, — довольно улыбнулся он, не скрывая радости от того, как бойко она разобрала уравнение.

Женя уже дописывала суммарное уравнение, затем разбила и проверила его и через полуреакции. Сошлось. Она отложила стилус, обернулась к Даниилу Викторовичу.

— В итоге образуется хромат натрия Na2CrO4 и вода.

Он не успел скрыть в глазах явного восхищения, поэтому поспешил избежать неловкости очередной справкой:

— А гидроксид натрия и создал тебе необходимую среду для протекания реакции, он же обеспечивает образование хромат-иона. Это сильно, Жень. Опережаешь программу, опять.

Она неловко кашлянула, опустила взгляд, с особым пристрастием изучая собственные кеды.

— Я просто люблю неорганику и мне нравится тема переходных металлов.

Вскоре она ушла, а химик ещё какое-то время смотрел на зелёное полотно электронной доски, где смешались их почерки: её — резкий, рваный и неровный, и его — почти каллиграфические исправления и ровные, округлые буквы.