Там, где Путь стал вечностью (джен)

Лучшее, что Ханджи могла сделать для Мари, — это дать ей шанс на нормальную жизнь и перестать питать призрачную надежду, что в ней скрыт ключ к разгадке тайн человечества.

Любить — значит уметь отпустить, даже если от этого сердце разрывается на части. Настоящая любовь — в свободе.

* * *

Это был тёплый, солнечный день.

— Будь умницей, ладно? — вздохнула Зоэ, заставив себя улыбнуться.

Позади раскинулись широкие просторы: неподалёку паслись овцы, а в стойлах сонно ржали лошади. Здесь царили тишина и спокойствие — Ханджи считала это место идеальным.

Пришло время прощаться. Пересилив себя, она разжала руку Мари и прочистила горло.

— Хистория… присмотри за ней, — хрипло сказала майор, обращаясь к светловолосой девушке.

— Конечно, — кивнула та, позволив себе едва заметную улыбку. — Думаю, мы поладим.

В воздухе повисло неловкое молчание. Ханджи смутилась и отвела взгляд.

— Ты замечательная королева, — наконец произнесла она, положив шероховатую ладонь на плечо девушки.

— Спасибо, — почти шёпотом ответила Хистория.

Она взглянула на девочку. Помедлив мгновение, бывшая разведчица бережно взяла Мари за руку и сжала её крепче.

* * *

В этот миг голову будто пронзила тысяча игл, а по телу прошёл разряд тока. Воздух вокруг их переплетённых рук едва заметно заискрился.

Вспышка света — и вдруг резкая темнота, словно кто-то играючи щёлкнул выключателем. Воспоминания всплыли неестественно яркими образами, будто принадлежали кому-то другому.

Маленькое окно под решёткой пропускало внутрь лишь тонкие полоски света, а за стенами гремели короткие, резкие голоса. Это была военная марлийская лаборатория — огромное здание, от которого за километры веяло холодом. Учёные отчаянно стремились создать новый вид — разумных титанов, не зависящих от наследования Девяти. В качестве материала для экспериментов использовались элдийцы; все опыты без исключения проваливались. Жертвами становились изменники и их семьи, вне зависимости от пола и возраста: верхушка Марли не только не пыталась скрыть этот факт, но и внушала жителям континента, что это справедливая плата за предательство.

Те, кто носил жёлтые повязки, жили под особым гнётом — их считали бесполезными для марлийской державы. Красная повязка создавала иллюзию лучшей судьбы, оставаясь всего лишь другим оттенком рабства. Ценность жизни измерялась цветом ткани. Чтобы марлиец признал в элдийце человека, тот должен был отказаться от всего человеческого: сломать себя и без колебаний быть готовым отдать жизнь за Марли. Иначе ты считался мусором, а мусор — подлежал уничтожению.

Мари тоже когда-то носила повязку с изображением девятиконечной звезды — символа элдийцев. Она служила напоминанием о том, к какому «сорту» людей принадлежала девочка. Эта «метка» лишала человека всех прав. Люди, клеймённые ею, утрачивали собственную волю, смиряясь с мыслью, что система сотрёт их с лица земли, стоит им воспротивиться установленному порядку. Поэтому круг насилия не прерывался: жестокость можно было остановить лишь ещё большей жестокостью — борьбой за власть, где одна правда обязана была победить, а другая — подчиниться и стать ложью.

Мари не могла вспомнить, когда именно и по какой причине исчезли её родители. Она была совсем одна, когда в дом ворвались люди в военной форме: они схватили девочку за обе руки и, не дав опомниться, потащили её наружу. Внутри грузовика, в который её запихнули силой, невозможно было дышать. Он был битком набит людьми — такими же помеченными, лишёнными надежды.

Мотор взревел, и машина тронулась. Грузовик подъехал к каменному комплексу, чьи стены, казалось, уходили высоко в небо.

Людей заводили по одному в кабинет, где решалась их дальнейшая судьба.

— Имя? — спросила женщина за регистрационным столом. В её лице не было ни тени эмоций — только усталость и бездушная строгость.

— … — хрипло выдохнула девочка.

— Фамилия?

Она осеклась. В голове гулко звенела пустота.

— Я… не помню…

Учёная быстро вывела несколько строк в громоздком журнале, и спустя короткую паузу сухо произнесла:

— Следующий.

Мари завели в маленькую комнату — холодную и сырую, с железными койками и тонкими стенами, за которыми доносились искажённые ужасом голоса. День за днём из соседних камер исчезали люди: их уводили, и они больше никогда не возвращались. Настал день, когда Мари осталась одна.

Девочка забралась на железную койку, вытянулась и поднялась на носочки. Сквозь окно с решёткой она посмотрела наружу. За высоким забором, оплетённым колючей проволокой, простиралось бескрайнее синее марево — море. Мари внезапно осознала: всё, к чему прикасается человеческая рука, рано или поздно оказывается искалеченным. Парадокс в том, что существа, наделённые разумом, направляют свой величайший дар на самоуничтожение.

Раздался лязг. Чьи-то ледяные пальцы вцепились в плечо девочки и оттащили её от окна. Мари едва успела осознать произошедшее. Её тело было полностью обездвижено: руки и ноги плотно сдавлены кожаными ремнями, спина упиралась в холодный металл. Люди в белых халатах окружили крошечное тело, словно стая стервятников. Среди них стояла женщина — та самая, что заполняла бумаги при регистрации. Теперь в её руке дрожал шприц с мутной жидкостью из ампулы. Она глубоко вздохнула и подошла ближе. Игла шприца едва коснулась кожи «подопытной», как вдруг руку женщины резко заломили назад. Шприц выскользнул из пальцев и чуть не вонзился ей в шею.

— Анна Фолькнер, — произнёс кто-то за спиной. Голос был хриплым и резким. — Что внутри?

Липкий пот скользнул по её спине.

— Парализующее вещество, — выдохнула она наконец, понимая, что слишком поздно оправдываться.

— А помимо?

Глаза Анны поднялись на группу врачей. В её взгляде — обречённость и безумие.

— Цианид.

Её грубо толкнули к выходу. Она вырывалась, кричала, захлёбываясь отчаянием:

— Дьяволы — это вы! Вы, слышите? Я просто хотела…

Железные двери с лязгом захлопнулись, и её голос ещё долго метался по коридорам, пока не затих в глубине комплекса.

Пытаясь тихо замести следы своих зверств, эксперимент признали неудачным, а Мари отбросили как бесполезный образец. С «дьявольскими отродьями» не церемонились: укол в загривок, а затем пинок в спину. Тело ударилось о песчаную дюну, и из него вырвалась короткая вспышка — словно искра от перегоревшего провода. Мари пробудилась в неземном месте. Под её ногами простирался светло-голубой песок, похожий на алмазную пыль. Над головой раскинулось звёздное небо: сотни крошечных огней мерцали в бездне, словно рассыпанные драгоценные камни. Она оглянулась. Вдалеке возвышалось нечто огромное и сияющее.

«Это… Пути?» — промелькнуло у неё в голове.

Мари прищурилась. Вдалеке темнел силуэт. Набрав в лёгкие воздух, она крикнула:

— Там есть кто-нибудь?

Голос разнёсся эхом по бескрайнему пространству. Мари рванула вперёд — песок, словно живой, ускользал из-под ног и мешал бежать. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем она настигла неподвижную фигуру и осторожно коснулась её плеча.

— Кто ты? Как мы здесь оказались? — взволнованно спросила девочка.

Незнакомка медленно повернула голову. Это была девочка примерно того же возраста — со стеклянными, совершенно неживыми глазами и мертвенно-бледной кожей. Она стояла неподвижно, как тень, забывшая, кому принадлежит. На мгновение её пустой взгляд задержался на Мари, затем незнакомка снова подняла голову и уставилась на сияющее древо. В пустоте её взгляда было что-то безмерно скорбное. С горечью и сожалением она смотрела на Пути — переплетение душ своих потомков. В её взгляде читалось искреннее желание: чтобы эта сила, а вернее проклятие, наконец исчезла. Даже если для этого придётся уничтожить всё живое.

Вечность в пустоте будила в Мари нестерпимое любопытство. Она вспоминала теории учёных Марли, которые лишь строили догадки о природе Путей. Что они скрывали на самом деле? Теперь ответ казался почти осязаемым. Повинуясь порыву, она шагнула вперёд и протянула руку, но древо отступило, мерцая словно пламя. Когда её пальцы почти коснулись дрожащей материи, в сознание внезапно хлынул поток чужих воспоминаний, сплетённых в единое целое, а затем образы поплыли и рассеялись.

* * *

Мари вздрогнула, и по её щеке скатилась слеза. Под ногами колыхалась изумрудная трава — она не могла вспомнить, когда видела её в последний раз.