Дом Луны и Солнца (джен)

Первый день в школе я запомнил очень ярко, во всех подробностях. Это было довольно странный опыт — я, кто обычно ничем особенным не выделялся, вдруг оказался в центре всеобщего внимания. Перед началом уроков Луковка демонстративно обняла меня у всех на глазах и, шепнув: «Не обращай на них внимания, карасик. Если что, просто найди меня», исчезла в толпе поднимающихся наверх школьников. Ученики и учителя глазели на меня, как на диковинного зверя, привезенного на ярмарку на потеху публике. Пару мгновений я нерешительно потоптался, накручивая кончик своего синего форменного шарфа на ладонь, и пошел наверх, к одноклассникам, сжимаясь под шквалом взглядов и перешептываний у меня за спиной. Да, мое злосчастное приключение действительно наделало много шума — благодаря сестре весь город был в курсе, что натворил Тимул Борк со своей компанией…

Первым уроком была моя любимая математика. Едва раздался гул большого колокола, в класс вошел учитель, куратор точного корпуса, нойт Форин Валг. Одним едва уловимым движением головы он, как обычно, навел порядок в классе.

— Здравствуйте, — пробасил он размеренно. — В начале этого дня давайте, как положено, встанем и вместе попросим благословения у великого Мастера.

Мы поднялись и хором произнесли начальную молитву. Я машинально повторял слова вместе со всеми, не вникая в смысл, пока не дошел до последней фразы: «Благослови нашего Кормильца, благочестивого и верного Сотара Скаббера, и помоги ему во всех начинаниях». Я запнулся, умолк и тут же опустил голову, стараясь, чтобы никто не заметил мое волнение.

Как же права оказалась матушка Марра! Я повторял эту молитву, наверное, тысячи раз. День за днем, год за годом. Как и все ученики славной Нейтонии. А в тот момент не смог договорить — язык будто присох к нёбу, а грудь переполнили гнев и отвращение. Сколько лет я повторял эти слова, как попугай, желая добра самой отвратительной сволочи на свете. Кровавому деспоту, погрязшему в бесконечной лжи, виновному в гибели многих сотен невинных людей. Гаду, который разлучил меня с отцом… И сейчас мне нужно было продолжать каждый день ежедневно принуждать свой язык произносить ложь и делать вид, что все нормально. Это было невыносимо: слова резали внутренности подобно раскаленным лезвиям. Но ничем нельзя было выдать мучившие меня гнев, боль и обиду… «Это просто отвратительная игра, Рит, мерзкий спектакль», сказал я сам себе, чтобы успокоиться. В конце концов, ты пообещал родным быть осторожным. Они открыли тебе огромную тайну, полагаясь на то, что ты уже достаточно взрослый и умеешь владеть собой…

Мы сели. Я перевел дух и придвинул поближе учебник, стараясь сосредоточиться на любимом предмете. Это сработало: урок пошел своим чередом, я почти сразу с радостью осознал, что несмотря на пропущенную неделю, нисколько не отстал от других. Мои домашние занятия не прошли даром. Нойт Валг сразу же это отметил. И пока остальные уныло продирались через условия и формулы обычных заданий, дал мне несколько задач «с совой», которые полностью поглотили меня.

Следующим уроком, после короткого перерыва, был практический счет. Тут Нойт Валг вызвал меня к доске и мы четверть часа всем классом разбирали новую практическую задачу — посчитать годовой бюджет и возможный доход небольшой выдуманной пекарни с двумя работниками и определить ее перспективы… Учитель остался доволен тем, как уверенно я расправился со всеми экономическими подвохами и даже похвалил за небольшую сумму, отложенную на «непредвиденные расходы».

— Прекрасно, Эрта, — улыбнулся нойт Валг. — Что ж, назначаю вас капитаном точного корпуса на следующую неделю для оранжевых классов.

Я вежливо поблагодарил учителя и вернулся на свое место, прожигаемый взглядами одноклассников, в одинаковой мере озадаченных моим успехом после недельного отсутствия и заинтригованных таким неожиданным поворотом.

Вы не раз повторяли, наставник, что ложная скромность почти также вредна, как пустое хвастовство. И, поскольку в своих записях я обязан быть предельно честным, скажу как есть: в школе я был весьма сообразительным малым, поэтому частенько был капитаном по точным предметам. В те недели, когда шло повторение пройденного, капитаны посещали не свои уроки, а помогали школьникам на класс ниже. Капитан был кем-то вроде учителя-помощника, который не ставит оценок — лишь проводит дополнительные занятия с отстающими и объясняет трудные темы тем, кто не до конца их понял. Некоторым ребятам было проще взаимодействовать с капитаном, чем с учителем. Я любил такие недели, когда меня назначали капитаном. И когда удавалось подтянуть кого-то из младших, я всегда испытывал удовлетворение, даже сдержанную гордость, какую испытывает всякий, кто хорошо поработал и увидел добрые плоды своего труда…

Дежурный пробежал мимо дверей классной комнаты, звеня в колокольчик. Точный корпус закончился. Мы высыпали в широкую, залитую солнцем галерею. И я снова ощутил это сковывающее всеобщее внимание — кто-то проходил мимо с доброжелательной улыбкой, бросая на ходу «Привет, Эрта!». Кто-то пристально разглядывал со странным выражением лица — то ли удивления, то ли уважения. Пара старшекурсников, проходивших мимо, с чувством похлопали меня по плечу. Но были и те, кто ухмылялся, показывая на меня пальцем с каким-то брезгливым высокомерием. Если честно, я бы предпочел, чтобы все они лучше занялись своими делами и оставили меня в покое… Одно было хорошо: в шумной толпе я не встретил ни одного из «тех» — ни Фонца, ни Борка, ни других…

Мы перешли в другой класс — следующий корпус состоял из естественных наук. Хотя я не могу отнести себя к поклонникам химии или биологии, но время на уроках в естественном классе всегда летело незаметно. Добродушный, жизнерадостный нойт Юлиш был нашим любимым учителем, он никогда не давал нам скучать. Впрочем, бездельничать тоже не позволял...

После естественного корпуса была большая перемена — почти час свободы. Меня разыскала Луковка — решила удостовериться, что я не забыл взять свои бутерброды и не помираю от голода. Она сбегала и принесла нам горячего чаю, я шутливо на нее ворчал, а она смеялась. Потом снова умчалась к своим. Я доел свои запасы, потом прошелся по двору, нашел солнечное местечко и сел на траву. Раньше мы всю большую перемену играли с одноклассниками, гонялись друг за другом и веселились. Но в тот день мне не хотелось ни с кем разговаривать и дурачиться, даже не знаю, почему. Не то чтобы они меня сторонились или я — их… Нет. Но из-за пристального внимания к своей особе я чувствовал себя не в своей тарелке. Распускать павлиний хвост и важно расхаживать? Нет уж. С этим к Борку, это его любимое занятие… Притворяться, что все в порядке, как раньше, я не мог и не хотел. Надо было понять, привыкнуть к новому положению вещей, а на это требовалось время.

Я плюхнулся на траву и, зажмурившись, подставил лицо солнцу.

— Рит…

Кто-то робко окликнул меня. Я открыл глаза. Напротив, понуро опустив плечи, стоял Лоркус. Вид у него был испуганно-виноватый и подавленный.

— Чего тебе? — хмуро и не очень дружелюбно откликнулся я.

— Это… Я тут подумал… В общем, вот, держи.

Он протянул мне горстку серых кварсов — мелочь была явно из его худой копилки.

— Это еще зачем?

Лоркус покраснел и проговорил еле слышно, глядя в сторону:

— Это за окно. Ну, которое я расколотил у тебя дома. Здесь мало. Но я потом… Я раздобуду еще. Возьми, пожалуйста.

Еще мгновение я осознавал услышанное.

Потом вскочил.

— Так это ты? Ты предупредил?

Я удивился тому, как странно звучит мой собственный голос.

Лоркус кивнул и низко опустил голову.

— Рит… Я не знал, что так выйдет. Честное слово! До самого последнего. Они смеялись. Издевались. А когда Фонц сказал, что… Я очень испугался. Не знал, что делать! Ну, и… В общем, возьми, пожалуйста. Я потом еще принесу.

— Лори… Не надо. Убери. Черт с ним, с окном этим. Мы уже все отремонтировали. Это… Спасибо. Если бы не ты…

Я протянул ему ладонь. Лоркус, удивленный, поднял лицо, еще мгновение смотрел мне в глаза, потом быстро убрал свои жалкие сбережения в карман штанов и с чувством схватил мою руку. И вдруг улыбнулся так лучезарно, будто с его плеч только что свалился мельничный жернов.

Лоркус учился в оранжевом классе, на год младше. Мы уселись на траву, я тут же сообщил ему, что на следующей неделе буду их капитаном по точным наукам. Он посетовал, что математика ему совершенно не дается… Слово за слово, уже через пару минут мы оживленно болтали, как давние друзья. И тот невидимый барьер, который разделял меня с другими и который я никак не мог одолеть в тот день, вдруг просто растворился, исчез. Сердце наполнилось теплом и благодарностью. Все-таки не зря я симпатизировал ему с самого начала — именно Лоркус сообщил маме, где я. Глупо было, конечно, бить стекла, но уж лучше так…

Большая перемена закончилась, я хлопнул Лори по плечу и мы разошлись каждый в свою сторону. Его ждала математика, а мне предстояло еще два урока словесного корпуса — правописание и история. Это и раньше не приносило много радости, а сейчас я уныло плелся в класс, предвкушая смертельную скуку и чудовищную фальшь.

Куратора словесного корпуса, нойтис Магрену Холп, по прозвищу Мегера Хлюп, тихо ненавидела почти вся школа. Это была высокая тощая, как хворостина, брюнетка лет пятидесяти. Мы видели ее с одной и той же старомодной прической (некоторые утверждали, что мегера носит парик, но проверить это было невозможно). Она была женой одного из ближайших помощников бургомистра, жила в престижном переулке Мотыльков, одевалась в очень дорогие костюмы, которые заказывала в лучшем столичном магазине, и вообще считала себя дамой изысканной и особенной. Я слышал, как старшеклассницы хихикали над ее нелепыми нарядами, которые больше подходят юным девушкам. И, признаться, считал, что они правы…

Дело было даже не в одежде. Несмотря на то, что она тщательно следила за собой и старалась выглядеть моложе своих лет, Магрена Холп производила впечатление отталкивающее, а временами даже жутковатое. У нее был самый холодный, самый безжалостный взгляд из всех, какие я встречал. Будто через миловидную женщину в дорогом костюме за миром наблюдает сама смерть — вот так это ощущалось… Мегера обожала читать нам разнообразные сентиментальные и героические истории, в правдивость которых, кажется, верила только она одна. В них герои (в основном, люди, обладающие властью и влиянием) то подбирали с улиц голодающих сирот, то останавливали несущийся на старушку экипаж, то заслоняли кого-то собой, спасая от ядовитой стрелы или пули… И все в таком роде. Обычно она заканчивала чтение таким театрально надтреснутым голосом, будто вот-вот разрыдается. А мы вздыхали и мечтали поскорее услышать звонкий клич школьного колокольчика, несущий освобождение от этого приторного фальшивого сиропа, от которого нас тошнило.

Первый урок мы разбирали какие-то правила правописания, делали упражнения. В общем, ничего особенного. У меня хорошо было развито то, что мама называла «чувством языка», так что проблем, кроме скуки, не возникало. После короткого перерыва началась история. К тому моменту голова уже гудела и снова хотелось есть. Поэтому я почти не слушал, что говорит Мегера Хлюп и, уставившись в окно, наблюдал за стайкой птиц, которая резвилась над школьным двором.

— Эрта!

Резкий оклик вернул меня к реальности. Мегера сверлила меня своим фирменным взглядом. Я поднялся.

— Ты полагаешь, что уже все знаешь? — проговорила она. — Будь любезен, повтори, что я только что говорила.

Я пожал плечами и промолчал.

— Незнание истории своей страны, своего родного края — это неуважение, Эрта. Без понимания событий прошлого невозможно построить нормальное будущее. И каждый, кто хочет послужить на благо своей родины, должен знать ее историю. Тебе понятно, Эрта?

— Да, нойтис Холп, — пробубнил я.

— Ко всем относится! — рявкнула она классу, знаком позволяя мне сесть.

Бубнеж продолжился. Я попробовал сосредоточиться на ее словах, но совсем скоро меня опять вышибло из мутного потока. Я разглядывал ее вычурный темно-зеленый жакет в тонкую розовую клеточку, перламутровые пуговицы, легкомысленные розовые и зеленые оборки по подолу юбки и думал, что мама не наденет такое, даже если ее осыпать золотыми кварсами до колен. Пить хочется. Скорей бы уже звонок…

— Эрта!

Холп снова окликнула меня.

— Назови мне дату начала и окончания Расправы, пожалуйста.

Я перевел дух и постарался собраться с мыслями.

— С 5 по 9 сентября 361 года эпохи Часов.

Она хмыкнула.

— Хотя бы это ты запомнил. А теперь расскажи нам о причинах этой трагедии, которые я только что перечисляла.

Меня мгновенно бросило в жар. Язык стал, будто чугунный. Перед глазами вдруг, будто наяву, предстала небольшая металлическая табличка «Веркульт Тумир. 353-361 г. э. Часов». Мальчишка на 4 года младше меня. Сейчас мог бы быть учителем в нашей школе. Или плотником. Или ученым… А он лежит в каменном мешке вместе с родителями и сестрой только потому, что один взрослый, трусливый гад заподозрил угрозу его власти и могуществу. Наверное ему было очень страшно умирать. Кто знает, может, перед этим на его глазах убили папу и маму, он слышал их крик… Все это промелькнуло в голове подобно молнии.

Я пересилил себя и вымолвил:

— Я… Не могу.

Холп ухмыльнулась.

— Ты не можешь повторить элементарные вещи, Эрта. Это позор. Каждый житель Гвельца должен помнить…

Я не помню дословно ее длинную высокопарную тираду — у меня звенело в ушах, я выхватывал из ее речи лишь какие-то отдельные фразы, вроде «невинные жертвы», «память о жертвах», «никогда не должно повториться», «бессердечие и равнодушие». А перед глазами снова и снова вставали чудовищные картины — с каждой секундой все ярче, все отчетливее. Я слышал не Мегеру Хлюп — я слышал, как страшно кричит 17-летняя сестра того мальчика, видел клубы дыма над их маленьким домом, почти ощущал тяжелый запах гари…

— Веркульт Тумир, — неожиданно для всех громко произнес я. — Ему было всего восемь. А вы… Вам плевать. Вам же просто плевать! Плевать!

Я встретился с ней взглядом, увидел, как ее раскрашенное лицо посерело, рот открылся, образуя идеальную букву «О». Почему-то это показалось мне очень забавным.

С моих губ помимо воли сорвался смешок. Холп смотрела на меня вытаращенными глазами, а я тщетно пытался удержать смех…

Дальнейшие события я знаю только с чужих слов — в моей памяти все слиплось в какой-то вязкий, мутный комок. Я смеялся, потом упал на свой стул, задыхаясь от хохота, от слез, которые градом катились по лицу. Мне говорили, что со стороны это выглядело очень пугающе… Кто-то из девчонок кинулся за водой, кто-то метнулся за дверь. Мегера сначала стояла, остолбенев, а потом опрометью выскочила из кабинета. Потом пришла наша директриса, Илета Мархози. Потом примчалась Милукка. Она несильно, но резко шлепнула меня по щеке. Это подействовало — смех, разрывавший мою грудь, прекратился. Сестра села рядом и молча обняла. А через несколько минут, когда я немного пришел в себя, вывела меня из школы, на воздух.

Следующее, что я помню — как матушка Марра поит меня каким-то горьким отваром, ее прикосновения ко лбу и вискам и снова тот успокаивающий травяной запах…

Я проснулся через пару часов с ощущением, будто часов 12 разгружал телегу с углем. Марра с Милуккой хозяйничали на кухне, по дому разливался запах ванили.

— О, проснулся уже, — улыбнулась мне Милукка. — Как ты?

— Хорошо, — буркнул я, зевнув. — Привет, матушка!

— Привет, Ритти, — улыбнулась матушка Марра. — Садись-ка. Поешь сначала.

Я бухнулся на стул рядом с сестрой.

— Ух, и шороху ты навел, карасик, — проговорила она с ноткой гордости в голосе. — Что ты ей наговорил такого? Мегера едва в обморок не хлопнулась. А потом еще и взбучку от Мархози получила. Вионка слышала…

— Ничего я ей не говорил, — снова буркнул я. — Я просто имя вспомнил. Которое… Там.

— Веркульт Тумир, — печально и тихо закончила за меня Марра. — Да. Самый младший из жертв Расправы в Гвельце. И Магрена Холп, вероятно, причастна к его смерти. Доказательств тому нет, но я всегда это знала.

— Ч… чего? — выдохнул я потрясенно.

Марра поглядела в окно, поставила на звукамень небольшую раковину-слушку. Кухню наполнила негромкая приятная музыка.

— Они были соседями, — проговорила она едва слышно. — Когда пришли за семьей Веркультов, Тумир пытался убежать. И его бы никто не остановил, если бы Магрена (ей тогда было столько же, сколько тебе сейчас, Рит) не завопила, что он один из них. Были люди, которые слышали, что она вопила… Тумира схватили и…

Она не договорила. Отвернулась к плите, что-то там переставляя с места на место. Мы молчали, играла музыка.

Так я впервые в жизни ощутил настоящую, испепеляющую ненависть.