Дом Луны и Солнца (джен)

Эта книга стала плодом многолетней кропотливой работы целой группы исследователей, чьей единственной целью было создание подлинной биографии Ритмара Эрта и восстановление исторической правды.

Процесс занял несколько лет. Необходимо было собрать и проверить все документы, ныне хранящиеся в государственном архиве Нейтонии, сопоставить свидетельства очевидцев, тщательно проверить все факты и, наконец, выстроить точную хронологию всех событий, отбросив в сторону домыслы, фантазии и легенды, которые, несмотря на весь их восторженный блеск и пафос, лишь искажают подлинный облик Ритмара и его родных, друзей и соратников.

Бесценным сокровищем для нас стал семейный архив, переданный в наше распоряжение госпожой Альмарой Эрта-ни, которой мы выражаем глубокую признательность за оказанное нам доверие и за возможность прикоснуться к семейным реликвиям семьи Эрта и подлинным документам эпохи.

Став главой дома два года назад, госпожа Эрта-ни все же решила опубликовать документы, которые ее семья благоговейно сохраняла в глубокой тайне много десятилетий. «Пришло время очистить нашего Ритмара от этого бесконечного сахарного сиропа. Нужно вернуть ему подлинное, человеческое лицо, — сказала нам госпожа Эрта-ни, передавая документы. — Думаю, это именно то, чего прежде всего хотел бы он сам. И я обязана это учитывать». Именно это стало нашей общей задачей.

Кроме того, мы выражаем огромную благодарность братству Лиса, которое любезно поделилось с нами некоторыми документами из своих секретных архивов. Узнав о нашем замысле, братья предоставили нам возможность поработать с подлинниками некоторых писем и дневников, относящихся к интересующим нас событиям.

Итогом многолетнего труда стали несколько статей в научных журналах и две фундаментальные публикации: во-первых, готовится к изданию обширный научный труд в четырех томах, в котором вы можете найти не только тексты, но и факсимиле многих писем и документов. Во-вторых, было решено написать художественную книгу, рассчитанную на самый широкий круг читателей. Несмотря на то, что потомки упоминаемых в ней людей могут выразить возмущение и недовольство, мы решили не менять ни имена, ни фамилии. И даже проявляя некоторую писательскую фантазию, все же строго следовать исторической правде и описывать лишь те факты, подлинность которых проверена и подтверждена.

Мы не претендуем на гениальность художественного слога, ибо наша задача была не в том, чтобы создать литературный шедевр (хотя мы и проявили все старания к тому, чтобы повествование вызывало интерес и трогало сердце). Нам хотелось лишь рассказать правду о человеке, чье имя на устах уже нескольких поколений нейтонийцев и кифорцев. И который, несомненно, заслуживает того, чтобы люди знали его таким, каким он был на самом деле. Без излишней позолоты и небылиц.

Проще говоря, мы хотели познакомить жителей Нейтонии с настоящим Ритмаром Эрта. Таким, каким узнали и полюбили его мы.

Коллектив авторов

Использованы личные записи Ритмара Эрта

Если честно, то странно и даже забавно писать о себе самом. Вспоминать. Подыскивать слова, чтобы как можно точнее передать смысл событий, которые представляют ценность только для тебя самого… Но таково мое задание на этом этапе подготовки. И раз его нельзя избежать, придется его выполнить. Прости, дорогой наставник, за эти страницы, которые заставят тебя зевать от скуки. Ты внимательно все прочитаешь, как предписывают тебе правила и добросовестность, а потом моя писанина благополучно осядет где-то в недрах нашего Дома, где, надеюсь, и исчезнет среди таких же рукописей. Воображаю, сколько бумаг скопилось в архиве Дома, ведь каждый секундор, готовящийся к посвящению третьей ступени, в течение года пишет нечто подобное…

Что ж. Начнем, пожалуй.

Меня зовут Ритмар Эрта. Я провел свое детство в Гвельце, в замечательном старинном городке на берегу Большого озера. Когда мне нужно оживить отяжелевшее сердце каким-то светлым воспоминанием, я всегда мысленно возвращаюсь именно туда, на извилистые узкие улочки Гвельца, мощеные камнем, к чистейшей бирюзовой воде, которая с легким шепотом плещется о набережную и с рокотом бьется о высокий берег… Я закрываю глаза и вижу скалы, поросшие соснами и кустарником. Ступаю через густые заросли и необъятные валуны по тайным, труднопроходимым тропам. Некоторые из них ведут прямо к воде, а какие-то внезапно обрываются на краю пропасти. Наше озеро скрыто среди этих прекрасных гор, будто драгоценный камень в серебряной оправе...

Хгм. Видимо, в своем рассказе я много раз буду срываться в подобную бесполезную поэзию: эти скалы, эти улицы, нагретые солнцем, наша древняя крепость, белые лодки, уткнувшиеся острыми носами в старый причал, — все это с ранних лет стало частью меня самого. Я всем сердцем люблю свой город и не стану этого стыдиться. И чтобы честно рассказать о себе (а именно в этом заключается мое задание перед третьей ступенью), мне придется много писать и о Гвельце.

Моя жизнь текла спокойно и безмятежно до того жаркого лета, когда мне исполнилось 12 лет. Как и многие мальчишки, я несколько лет подрабатывал на каникулах. Например, помогал матери развозить почту. У меня был старенький велосипед, на котором я каждое утро ездил от дома к дому. Особенно мне нравилось забираться на самый верх, в переулок Мотыльков, в обиталище богатых снобов и изысканных дам, которые до полудня нежились в своих белоснежных особняках резными ставнями и мраморными лестницами. Отдышавшись и разложив содержимое сумки по почтовым ящикам, я скатывался с ветерком вниз, к Якорной площади, звеня сигнальными колокольчиками и крича от азарта…

Когда начинался сезон, я почти ежедневно нырял за раковинами и это было самым любимым моим занятием. Я с раннего детства знал наше озеро. К 12 годам я знал его как свои пять пальцев. Все подводные препятствия, все потаенные уголки, где можно было найти спелые раковины, уже покинутые моллюсками. Я умел задерживать дыхание чуть ли не дольше всех, поэтому частенько забирался в такие уголки, куда остальные заглядывать не решались. Если честно, я даже не помню, как научился плавать — кажется, я всегда чувствовал себя в воде, словно рыба. Когда я начал нырять за раковинами, мама сначала очень тревожилась за меня. Но, понаблюдав за тем, как уверенно я держусь в воде, как я плаваю и ныряю, понемногу стала спокойнее относиться к моей работе. Не могу сказать, что мама совсем перестала волноваться — ведь даже опытные ныряльщики иногда попадали в беду. Но я старался не рисковать понапрасну. Ведь озеро, которое щедро отдает нам свои сокровища, зачастую забирает жизни…

Надо признать, что в тот день это едва не случилось и со мной. В поисках раковин я впервые заплыл так далеко, однако сумка была еще почти пуста, а нам позарез нужны было оплатить счета. Милукка, которая старше меня на четыре года, устроилась в то же ателье при театре, в котором работала мама. И вкалывала с утра до вечера, перематывая нитки, подшивая подолы, отглаживая оборки и перебирая пыльные тряпки. Мама трудилась на почте, а вечерами пропадала в том же ателье. Иногда она забирала работу домой. Не раз я видел ее, сосредоточенно склонившуюся над очередным нарядом, когда часы в гостиной отмечали полночь…

В то утро я, как обычно, отправился к озеру. Но охота была не слишком удачной — весь берег был пуст. Другие ныряльщики явно опередили меня, поэтому пришлось забраться чуть дальше, в сторону от города, от частных причалов, к высокому скалистому берегу. Обычно ныряльщики редко там бывают, в этом нет нужды, в разгар сезона раковины можно найти гораздо ближе. Но в тот день все было иначе. Я плыл вдоль берега, поднимаясь, чтобы глотнуть воздуха и снова погружался в теплую прозрачную воду. Наконец, мне повезло: я собрал несколько раковин и воодушевился. Я нырял глубже и глубже, обшаривая малознакомое каменистое дно, раздвигая руками жесткие листья водорослей, которые опутывали лодыжки и царапали кожу. Когда я наткнулся на отличное место, где было целое множество отборных, зрелых раковин, я быстро наполнил сумку и принялся искать дорогу назад, к поверхности. И только в этот момент я понял, что над моей головой навис огромный камень. Впервые в жизни мне стало так жутко — воздух был на исходе. Еще немного и я не смогу выбраться…

Узкая полоска света, вдруг мелькнувшая перед глазами, дала мне надежду. Из последних сил я рванулся туда, где солнечные лучи легко пронизывали темную воду... Наконец, я вынырнул, шумно отплевываясь и кашляя, с наслаждением вдыхая воздух, я подставил лицо солнцу и думал лишь о том, что сегодня утром мне чертовски повезло и что, пожалуй, не стоит рассказывать об этом матери, иначе не видать мне больше озера, как своих ушей… Придя в себя и оглядевшись, я понял, что нахожусь будто на дне гигантской каменной чаши, скрытой от посторонних глаз деревьями, которые шелестели наверху. Стены были такие крутые, что сюда можно было попасть только с воды, как попал я. Я осторожно ощупал окружающие меня камни: ни один из них даже не шелохнулся. Убедившись, что мне не грозит быть задавленным многотонными глыбами, я подтянулся на руках и, выбравшись из воды, будто ящерица, с удовольствием устроился на плоском теплом камне, жмурясь от солнца. Едва я перевел дух, как почувствовал настоящий восторг: ведь я нашел место, куда едва ли когда-нибудь ступала нога человека. Настоящий укромный уголок! Да и раковин на дне полным-полно. Правда, нырять здесь тяжело и довольно опасно. Да и до города далеко… Но все-таки теперь у меня было собственное тайное убежище. О котором никто не знает.

Я посмотрел на свою сетчатую сумку, доверху наполненную великолепными раковинами. Сегодня просто отличный улов! Крупные, целые. Ни сколов, ни трещин. Большинство из них можно будет продать, как слушки — а это целая пригоршня кварсов! Много раковин идут на переработку, ювелирам и ремесленникам, но вот такие красивые — грешно раскалывать такую красоту на куски… Нет, это будут слушки — с их помощью какие-то люди будут обмениваться новостями, говорить друг с другом, оставлять друг другу голосовые послания. Или, может быть, сохранять любимую музыку или голоса дорогих людей… Такие раковины всегда намного дороже.

Я с радостным возгласом вскинул руки в воздух. Потянулся, расправил плечи, потом повернул голову и… Что-то мелькнуло между камнями. Чуть выше того места, где я сидел, между двумя огромными валунами было небольшое углубление, где лежало что-то белое. Я осторожно поднялся, дотянулся до тайника. И в руки легла большая белая раковина с нежно-голубым горлышком. Я нырял с семилетнего возраста, но никогда еще таких не видел. Я слегка потряс ее — изнутри выпал кусочек темной кожи, свернутый в трубочку и перевязанный веревочкой. Его свернули так давно, что кожа, почерневшая от времени, давно высохла и была твердой, как камень. Повертев его в руках, я засунул трубочку в кармашек на своем рабочем поясе, к которому крепилась сетчатая сумка для раковин. Что бы ни было внутри этой кожаной трубочки, она так затвердела, что вряд ли успеет сильно размокнуть, пока я буду добираться до берега. Белую раковину с голубым горлышком я положил между других и закрепил сумку к бедру, чтобы не повредить добычу.

Я был взволнован. Ведь открытое мной убежище подарило мне не только отличный улов — оно принесло мне настоящую тайну! Теперь нужно было вернуться домой и попытаться ее разгадать.

Я осторожно спустился в воду, которая после яркого теплого солнца показалась мне прохладной, набрал воздуха и нырнул.

Обратный путь был легче — я не отвлекался, не метался из стороны в сторону, поэтому когда мне в следующий раз понадобился глоток воздуха, я безо всякого риска поднялся к поверхности и направился к знакомому берегу.

Чувствовал ли я что-нибудь? Мог ли предвидеть, что это солнечный день навсегда изменит мою жизнь? Нет. Я был всего лишь мальчишкой, загорелым, здоровым и полным сил, которому повезло неплохо заработать и который был охвачен азартом и любопытством первооткрывателя.

Дома было пусто — мама и Милукка были на работе. Я сразу же забежал на кухню, жадно сжевал огромный ломоть хлеба с молоком, сгрыз три яблока и только после этого почувствовал, что снова способен мыслить.

Я вытащил из рабочего пояса кожаную трубочку, которая, пробыв в воде около получаса, стала немного мягче и податливей. Убрал веревочку и осторожно развернул. Внутри оказался кусочек пергамента с оборванными краями. Он был очень старый, цвета имбирного печенья, на нем было несколько слов, выведенных каким-то старомодным шрифтом. Буквы никак не пострадали от воды и их можно было разобрать. Правда, это был лишь набор каких-то отдельных слов, не имеющий смысла. Оторванный уголок какой-то очень старой рукописи. Если кто-то так старательно прятал этот клочок, то наверное он очень ценный, подумал я. И много значил для того, кто последним побывал в этой тайной каменной чаше…

Я старательно разгладил клочок старого пергамента и вложил его в толстую книгу сказок, которую выхватил со своей полки. И положил на тумбочку у своей кровати, намереваясь перед сном еще раз подумать над загадкой.

Потом, выложив все ракушки на ковер, я тщательно осмотрел их и снова убедился, что мне чертовски повезло. Как и всегда, я по очереди проверил их на звукамне — и снова удача! Раковины были чисты и готовы для использования. Что ж, из них получатся великолепные слушки!

Последней я положил на звукамень свою таинственную белую раковину с голубым горлышком. Раздался тихий, низкий гул, от которого слегка заложило уши. И в этом вязком гудении раздался хриплый незнакомый голос.

«Если ты слышишь меня, значит, мы — братья. Луна и солнце, брат, да всегда освещают твой путь. Да обойдет тебя тьма. Возможно, я не увижу новый день и вернусь к Источнику еще до того, как взойдет солнце. Вверяю тебе свою тайну, о мой неведомый брат. И прошу тебя лишь об одном: вспомни в своих молитвах бедного брата Лиорна и сохрани то, что нашел внутри раковины. Поверь слову брата, который стоит на пороге вечности: сокровища дороже и важнее я не знаю. Если вечный Мастер сочтет необходимым, ты однажды узнаешь правду и прочитаешь эту рукопись полностью. Если нет, ты встретишь того, кто понесет эту ношу дальше. А до того дня сохрани в полной тайне и сбереги то, что нашел. И да поможет тебе Мастер».

С того мгновения прошло уже много лет. Но он до сих пор звучит у меня в голове.

Использованы личные записи Ритмара Эрта

Вечером, когда мама и Милукка вернулись домой, я с гордостью показал им свою добычу. Мама с чувством поблагодарила меня — раковины действительно были ценные.

— Ритти, ты молодец, — улыбнулась она. — Завтра же утром отнесу их. Благодаря тебе мы сможем, наконец, отдать последние долги. И, возможно, удастся даже купить тебе кое-что к будущему учебному году. Ведь тебе не в чем ходить! Единственные приличные штаны уже едва колени прикрывают.

Я скорчил рожу и заявил, что на штаны мне наплевать, и если кого-то не устраивает их длина, то я не стану огорчаться по такому ничтожному поводу. На что мама сказала, что она — портниха самого известного в городе ателье, она дорожит своей репутацией и работой, и поэтому не позволит мне выглядеть невоспитанным дикарем.

Мы смеялись, а потом я, переполненный тайнами, открытиями и успехами, набрал в грудь воздуха и выпалил полушепотом:

— А еще… Я нашел потрясающую раковину. Никогда таких не видел. И еще… Она говорящая!

Я принес из комнаты свою драгоценную находку.

Мама осторожно взяла ее в руки, внимательно осмотрела, поднесла к уху и вернула мне. Лицо ее почему-то сразу потухло и стало серьезным.

— Не выдумывай, Ритти, — произнесла она. — Ты не можешь ее слышать.

— Но я слышал! — отчаянно возразил я. — Там голос…

Тут я осекся и умолк. Ведь Лиорн (кем бы он ни был) очень просил меня хранить все в тайне. Мама этого не заметила и, кажется, даже рассердилась.

— Ритмар! Ты ничего не слышал, тебе понятно? — строго сказала она. — Не вздумай повторить эту глупость на людях. Греха не оберешься… Ты молодец, ты сегодня отлично поработал. А теперь пора отдыхать. Вместо того, чтобы сочинять небылицы, проверь, сколько воды в баке. Пора мыться.

Я так разозлился и обиделся, что выхватил у нее белую раковину и убежал в свою комнатку, громко хлопнув дверью. Первый раз в жизни мама не поверила моим словам! Это было совершенно ужасно.

Я поставил раковину на тумбочку, упал на кровать, зарывшись лицом в подушку, и некоторое время лежал, борясь с захлестнувшей меня обидой. Было уже довольно темно, а злость так кипела внутри, что я даже не заметил, как скрипнула дверь. В комнату тихо скользнула Милукка — я вздрогнул и открыл глаза только когда она села на мою постель, поставив на книгу сказок свою масляную лампу. До сих пор помню ее лицо в то мгновение: ее большие карие глаза и вечно лохматые, в мелких кудряшках, каштановые волосы, наспех перехваченные лентой. Она всегда была красавицей, наша Луковка — так называли ее только мы с мамой.

— Ритти, — быстро проговорила сестра, — не злись. И послушай меня. Мама просто боится за тебя. Ты всегда как ляпнешь… А ведь голубые раковины говорят только с лунариями. Что о тебе подумают, если ты будешь везде трезвонить, что слышал голос? Возможно, это кажется тебе забавным, но всем будет легче, если ты наконец научишься думать прежде, чем говоришь. И различать, о чем можно трепаться, а что лучше не произносить даже в шутку.

— Но… — начал я, но тут же умолк и снова сердито уткнулся в подушку.

Милукка ласково встрепала мне волосы, поднялась. Повертела в руках мою драгоценную находку.

— А она красивая, — сказала она. — Никогда раньше таких не видела. Не отдавай ее никому, Ритти. Мы и без этого заработаем, голодными не останемся. А такой красивой раковины тебе больше никогда не найти.

— Я и не собирался ее продавать, — буркнул я.

— Отлично, — улыбнулась сестра. — Я пойду проверю воду. Честно говоря, хочется побыстрее лечь спать. Устала. А мама опять сидит со срочным заказом…

Дверь скрипнула и снова стало тихо. И в этой густой летней полутьме и тишине до меня вдруг со всей ясностью дошло то, что сказала мне сестра.

Голубые раковины слышат только лунарии.

Но ведь я… Я ведь действительно ее слышал! Я не выдумывал!

Это значит, что я…

Я резко сел и замер. Мне вдруг внезапно стало холодно.

Но это невозможно! Это не может, не должно быть правдой! Милукка просто придумывает, чтобы припугнуть меня.

Нет. Я же видел ее лицо — она была серьезной. И мама так здорово рассердилась… Но…

Чтобы избавиться от оглушающей, парализующей мысли, я вскочил и бросился к двери. В конце концов нужно было помочь сестре накачать воды…

На следующий день снова сияло солнце. Все пережитое прошлым вечером показалось мне нелепым сном, ничего не значащей глупостью. Утром я, как обычно, развез почту, потом снова отправился нырять за раковинами. Через несколько часов вернулся домой с полной сумкой самых отборных ракушек. Снова достал звукамень, чтобы их проверить. И… Что-то заставило меня снова поставить в центр каменного круга вчерашнюю находку. Ту, с голубым горлышком.

Зазвучал тот же тихий, низкий гул. И тот же голос…

Значит, правда. Я — один из них.

В тот момент меня просто раздавила эта мысль. Я не мог вместить это, не мог осознать. Я снова взял велосипед и уехал к озеру, потом уплыл к дальнему причалу и растянулся на теплых досках.

Снова и снова я пытался осознать случившееся.

Лунариев все считали исчадиями ада, безжалостными убийцами и негодяями. Они не знали пощады и пытались захватить власть, не гнушаясь никакими средствами. Они были виновны в Расправе, случившейся 40 лет назад — жертвы той чудовищной трагедии покоились ныне на мемориальном кладбище на окраине Гвельца. И каждую осень мы, как и все школьники, приходили туда на траурную церемонию… Это слово давно стало оскорблением. Каждый житель Нейтонии знал, что лунарий — это синоним подонка, лживого и беспринципного.

Я перевернулся на живот и наклонился к воде, стараясь разглядеть свое лицо, будто пытаясь найти в отражении хоть какие-то признаки зла. На меня смотрел обычный мальчишка. Лохматые волнистые волосы цвета спелой пшеницы. Голубые глаза с золотыми звездочками вокруг зрачков — мама всегда говорила, что такие необычные двуцветные глаза достались мне от покойного отца. Обычный нос, обычный рот. Ну да, один чуть кривой зуб. Но ведь не клык чудовища! Не все, у кого зубы выросли чуть наискосок, обязательно убийцы!

Вдоволь наглядевшись на свое отражение, я снова перевернулся на спину и закрыл глаза. Я пытался найти в себе хоть какие-то признаки страшного монстра. Ну, иногда ругаюсь с мамой. Кричу на сестру. Но ведь и она на меня кричит! Убегаю гулять, когда нужно делать что-нибудь скучное — складывать дрова или качать воду. Или посуду мыть… Но ведь я не убиваю детей! Даже кошек не мучаю! Я вообще с большой симпатией отношусь ко всякой живности — и к собакам, и к кошкам, и к лошадям… Ленюсь делать уроки. Да. Скучища. Но если называть лунарием каждого, кто забывает сделать домашку, то у нас полная школа самых отпетых негодяев!

Нет, проведя еще полчаса в мучительных размышлениях, я снова нырнул в прохладную воду, чтобы охладить голову, пылающую и от солнца, и от изнурительных мыслей. Я приплыл к берегу с единственно возможным к тому моменту выводом: я просто не могу быть лунарием. Я просто мальчишка из города Гвельца, обычный ловец раковин. Я не сделал никому ничего плохого — во всяком случае, ничего такого, что причинило бы серьезный вред или разрушило чью-то жизнь. Ссоры, мелкие домашние стычки, маленькая ложь или не до конца рассказанная правда… Гордиться, конечно, нечем. Но все-таки это не злодейство! Это ведь не то же самое, что убить человека или обвинить и подставить под каторгу невиновного… Таких, как я, на свете наверное миллион. Нет, это просто какая-то ошибка.

Но где-то в глубине души сомнение засело, подобно занозе. Оно порождало страх — вдруг обнаружить внутри спящее чудовище и стать беспомощной куклой, которой владеет нечто постороннее, нечто страшное и опасное…

Я стал раздражительным. Шли дни и недели. Я все больше замыкался в себе и убегал, чтобы побыть одному. Мама стоически терпела все мои выходки, объясняя это трудным возрастом, а Милукка время от времени делала мне резкие выговоры, от чего я злился еще больше. Наши стычки почти всегда заканчивались ссорами, после которых я убегал на улицу и с какой-то ожесточенной обреченностью сам себе выносил приговор: вот оно, проявление зла. Вот, смотри, до чего ты дошел, Ритмар Эрта. Хамишь матери, которая ради твоего будущего выбивается из сил, работая на двух работах. Ссоришься с сестрой, которая всегда защищала тебя и желала тебе только добра. Вот оно — зло. Оно внутри, в тебе. Ты — отверженный. На тебе клеймо проклятия. Ты — лунарий. И тебе не место среди приличных людей.

Это был замкнутый круг страха, одиночества и самого горького отчаянья.

Пожалуй, это был самый тяжелый, самый темный период в моей жизни.

Использованы личные записи Ритмара Эрта

Вспоминая этот эпизод, я всегда испытываю тот же жгучий стыд, что и тогда. И хотя я был подростком, которого разрывали противоречивые эмоции, страх, мучило ощущение отверженности и обреченности, той выходке все же не было оправданий…

Когда закончился сезон раковин, я много времени слонялся по улицам и в конце августа примкнул к одной компании таких же оболтусов, у которых было очень много энергии, избыток свободного времени и которым явно нечем было себя занять. Нас было человек десять, с кем я проводил остаток того лета. Мы редко собирались все вместе, чаще группками по пять-семь человек. У нескольких мальчишек, как и у меня, были велосипеды, поэтому мы много времени просто гонялись друг за другом по улицам, изучали разные маршруты, закоулки, арки и подворотни. Устав крутить педали, мы занимали большую скамью на бульваре Фламинго, опустошали карманы и отправляли кого-нибудь в ближайшую булочную, а потом делили большой каравай на всю компанию. Запивали водой из питьевого фонтанчика, что на Якорной площади. Болтали о разных пустяках, смеялись.

Конечно, это была не дружба — пожалуй, только к Лоркусу я испытывал что-то похожее на симпатию и желание узнать его поближе. Но все-таки мне было хорошо с ними. Став частью той компании, я избавился от постоянной навязчивой мысли о проклятии и почувствовал себя намного лучше. Здесь меня принимали. Считали своим. Никто не смотрел с подозрением, никто не лез в душу. Даже наоборот: узнав, что я в свои 12 лет уже опытный ныряльщик за раковинами, все выразили дружное восхищение и одобрение. Лоркус спрашивал что-то о раковинах, о снаряжении, как долго я этому учился. Я рассказывал, ощущая себя кем-то значимым. Что я не просто бестолковый оболтус, что я уже кое-что умею и даже зарабатываю…

Сейчас, видя все это глазами взрослого, я понимаю, что уже тогда можно было о многом догадаться. Но я ни о чем не думал — просто плыл по течению и наслаждался летом, компанией, беззаботностью перед началом нового учебного года. Я не интересовался, откуда вдруг на широкой скамье под каштанами появлялась корзина яблок или большой пакет наспех собранных ягод — я просто с удовольствием поглощал лакомства вместе со всеми… Однажды они довели до слез самого младшего, который вечно был на побегушках. Я видел его унижение, понимал, что ему больно. Но молча ухмылялся вместе со всеми… Хотя это и царапнуло меня, но не заставило посмотреть на ситуацию здраво. Я не хотел смотреть правде в глаза. Мне не хотелось разрушать найденное мной эмоциональное равновесие. Мне нравилось просто убивать время, ни о чем не думая. Чувствовать себя обычным, быть частью большой компании, где я со всеми на равных. Это было так легко! Так приятно…

Пара приятных, легких недель, прожитых без забот и раздумий, обошлись мне слишком дорого…

Я не помню, с чего все началось. Уже вечерело, мы вдоволь накатавшись и перекусив, снова расположились на своей скамье под каштанами. Кто-то начал спорить. Я почти не слушал — мы с Лоркусом чинили велосипед и не обращали внимания на то, что говорят остальные. В какой-то момент стало понятно, что без инструментов я не справлюсь, потому что верный железный конь пострадал сильнее, чем мы предполагали изначально.

— Придется отвезти домой, — сказал я, поднимаясь на ноги. — Теперь, пока не добуду парочку красных кварсов на запчасти, буду ходить пешком.

— Да, хреново, — вздохнул кто-то. — Мы ведь собирались доехать до Сизого холма, но теперь…

— Раз мы не можем добраться до Сизого холма, предложу вам кое-что получше, — подал голос Фонц. Он в компании был самым старшим и почти всегда являлся главным источником идей. — Есть настоящее дело. Мы восстановим справедливость. Есть одна вредная старуха… Мне давно надо ее проучить.

— Чем она тебе насолила? — спросил я.

Фонц хмыкнул.

— Долго рассказывать… Ну, так что? Вы поможете мне проучить эту мерзкую лунару? Не сдрейфите? А? Кто со мной?

Меня будто кипятком ошпарили. Я почти забыл. Это проклятое слово… Как пощечина, как раскаленное клеймо, прижатое к коже. Вредить какой-то незнакомой женщине, которая не сделала мне ничего плохого, мне совсем не хотелось. Но если я не пойду, они могут подумать, что я такой же, как она. И тогда всему конец…

После некоторых препирательств мы наконец решили идти с Фонцем. По дороге я загнал сломанный велосипед в сарай и догнал ребят. Через полчаса мы подошли к окраине Гвельца, где я редко бывал. Там жили люди, которые почти не получали почту. И именно там, скрытое за высокой каменной оградой, под сенью старых деревьев, располагалось маленькое мемориальное кладбище, на котором покоились в основном жертвы Расправы.

Фонц велел всем умолкнуть, и последнюю сотню метров было слышно лишь шуршание наших сандалий по пыльному гравию. Мы все были возбуждены, как гончие, которых наконец вывели на настоящую охоту. Он внезапно остановился и показал на маленький домик в конце улицы — почти у самых ворот кладбища.

— Вон там она живет, — прошептал он, ухмыляясь. — Старуха так гордится своим аккуратным палисадником, так хлопочет о своих цветочках… Если слегка их подпортить, лунара будет просто в ярости.

— С чего ты взял, что она… ну, из этих? — слова вылетели у меня прежде, чем я успел подумать.

Фонц смерил меня испытующим взглядом.

— Потому что она жуткая и мерзкая старая карга, которая постоянно ко мне цепляется и отравляет мне жизнь. И она очень-очень странная. Как все эти выродки…

Я не решился продолжать этот опасный разговор. Но сердце, и без того колотившееся от волнения, сжалось, а в горле будто застрял колючий ком.

Мы подошли к самому дому.

Да, Фонц не соврал: пожалуй, это был самый красивый палисадник, который я видел. Посередине возвышалась искусственно созданная горка, будто омываемая голубым озером каких-то мелких цветов. По краям были какие-то высокие растения с ярко-алыми цветами. На вершине горки был построен маленький маяк. И он светился…

Этот свет я вижу всякий раз, когда закрываю глаза, чтобы вспомнить хозяйку того домика. И каждый раз он будто прошивает меня насквозь.

Помню, как мы налетели на эту горку, подобно саранче. В разные стороны полетели комья земли, выдранные цветы. Свет на маяке потух… И в ту минуту я будто разделился надвое. Одна часть меня с остервенением выдирала цветы из влажной земли, испытывая от этого странное, темное наслаждение. А вторая часть будто оцепенела от отвращения. Я будто наблюдал за собой со стороны, и то, что я видел, вызывало лишь липкий страх. Обреченность. Думаю, я теперь понимаю, что чувствует человек, приговоренный к казни. Он видит свое злодейство, видит самого себя будто со стороны и ничего не может изменить…

Хозяйка в какой-то момент выскочила из дома, подняла крик. Мы кинулись в рассыпную. Однако, если в воде я мог легко ускользнуть от кого угодно, мои таланты по части бега по суше всегда были значительно скромнее: кто-то из проходивших мимо людей цепко ухватил меня за локоть. Краем глаза я успел заметить, что попались еще трое, а остальные стремительно исчезли в клубах пыли…

Дальше было море стыда и унижения. Помню, что я стоял, уставившись на свои сандалии, пока какой-то человек что-то кричал мне в лицо. В какой-то момент я поднял взгляд и увидел, что на меня смотрит та самая старая карга, которой мы пришли за что-то там отплатить — это была невысокая пожилая женщина с большими темными глазами. Она стояла, прислонившись к дверному косяку, куталась в синюю шелковую шаль. По ее лицу текли слезы. Этот взгляд, этот молчаливый плач… Это было хуже кнута. Хуже всех унижений и наказаний, которые были мне известны до того мгновения. Наверное я испытал бы лишь благодарность и облегчение, если бы кто-то в этот момент ударил меня ножом…

Я даже не знаю, думал ли я о чем-то — меня сжигал чудовищный, непереносимый стыд. И почти такое же непереносимое отвращение к самому себе. К тому, что я сделал.

Использованы личные записи Ритмара Эрта

Дорогой наставник, как ни печально, но пережитое унижение не заставило меня поумнеть: это случилось немного позже, примерно недели через две. И это были чрезвычайно мучительные для меня дни…

Больше никогда в жизни я не видел свою мать такой разгневанной, как в тот вечер, когда меня привели домой. Какой-то мужчина втолкнул меня в нашу маленькую гостиную и с возмущенным рокотом пересказал маме все, что произошло. Она поблагодарила его за помощь и проводила до двери.

Я был совершенно парализован стыдом и по-прежнему стоял, будто непрошенный гость в собственном доме, и разглядывал свои пыльные ноги.

— Сядь, Рит, — ледяным полушепотом произнесла мать, вернувшись в комнату.

Я бесшумно опустился в кресло. Она села напротив, и какое-то время комнату наполняла невыносимая тишина.

— У меня нет слов, — наконец заговорила мама. — Я даже подумать не могла, что ты способен на такое… Я так потрясена, что боюсь сейчас наговорить тебе лишнего. Поэтому сейчас ты поешь, смоешь с себя всю эту грязь и немедленно отправишься в постель. А завтра утром я решу, как поступить. Живо в ванную! Чтоб глаза мои тебя не видели… Ужин я оставлю на столе.

Меня будто ветром сдуло — через несколько мгновений я уже с яростью тер тело мочалкой, словно пытаясь избавиться от себя самого, отмыться от всего произошедшего. Мама никогда в жизни не смотрела на меня такими глазами, никогда не говорила со мной так…

Перед тем, как уйти из ванной, я наполнил бак, яростно орудуя рычагом насоса, вкладывая в это все свое отчаянье, весь жаркий стыд, который буквально разрывал меня изнутри. Закончив с водой, я тихо проскользнул на кухню, проглотил бутерброды и вареные яйца и также бесшумно прокрался в свою комнату. Какое-то время я вертелся с боку на бок, будто мой матрас был набит битым стеклом, но в конце концов уснул. Так крепко, будто провалился в черную яму. Ни снов, ни чувств. Прошло наверное, часа три или четыре, когда меня разбудил какой-то звук. Я резко открыл глаза, сел, потом тихонько подошел к двери и бесшумно приоткрыл.

Мама плакала, сидя в кресле. Рядом с ней стояла моя сестра и, обнимая ее за плечи, молча гладила ее по голове.

Я осторожно закрыл дверь и вернулся в постель.

Это было хуже всего…

Ночь была беспокойная, а потому казалось, что она никак не заканчивалась. Устав ворочаться на битом стекле, я поднялся раньше всех. И хотя старался передвигаться бесшумно, мама будто ждала, пока я проснусь, и появилась на пороге буквально через пару минут.

— Вот что, сын, — устало проговорила она, встав напротив и загородив выход из кухни. — Ты сегодня же пойдешь к матушке Марре и попросишь у нее прощения. А потом поможешь ей восстановить то, что разрушил. Сколько бы времени это ни заняло. До того момента — никаких прогулок и развлечений. Учти, я не стану следить за тобой и запирать — это будет бесполезно, если ты сам не поймешь, что натворил. Просто хочу, чтобы ты знал: матушка Марра — одна из лучших людей, которых я вообще когда-либо встречала. Именно она помогла тебе появиться на свет. Перед тем, как выйти на пенсию, она 30 лет принимала роды, причем, помогала даже в таких сложных ситуациях, когда врачи разводили руками… Ее знает и уважает весь город. И то, что случилось вчера…

Она умолкла, переводя дух.

— Мы с тобой спокойно поговорим обо всем, что произошло, лишь после того, как матушка Марра сочтет твою работу законченной и простит тебя. Больше мне нечего тебе сказать, Ритти. Ступай к себе. Я позову, когда завтрак будет готов.

Я так и не смог ничего выдавить из себя. Послушно встал и ушел обратно в свою комнату. Мимо, словно не замечая меня, прошла Луковка…

В последующие дни мама обращалась ко мне лишь затем, чтобы позвать к столу или дать какое-нибудь хозяйственное поручение. Милукка смотрела на меня с таким презрением, что я был даже рад тому, что она демонстративно не разговаривает со мной. Между мной и ними будто выросла стеклянная стена. Стена совершенного мной зла… Весь день я просидел дома, пытаясь найти в себе хотя бы немного храбрости, чтобы отправиться туда, на окраину, к старому мемориальному кладбищу. Наконец, когда стало смеркаться, я наконец заставил себя выйти из дома. Дорога заняла, кажется, почти час — так медленно и неохотно я плелся. Но едва я увидел знакомый дом и разглядел изуродованный палисадник, как остатки решимости покинули меня. Еще около получаса я топтался вдоль забора, подходил к калитке и даже протягивал руку к шнуру звонка, но так и не смог пересилить себя. Это было почти также отвратительно, как наблюдать со стороны за тем, как ты сам совершаешь мерзость. Но… Я так и не смог. Тем временем, на Гвельц стремительно опускалась густая августовская ночь. Пользуясь тем, что в сумраке меня вряд ли кто-то заметит, я прошел к разрушенному палисаднику. Деревянный маяк был расколот пополам, масляный фонарь разбит, как и зеркало-отражатель. Я осторожно собрал все куски и, выбравшись на тротуар, дал дёру.

Следующий день я тоже провел взаперти, пытаясь починить деревянный маяк. В сарае нашлось несколько подходящих деревяшек, немного столярного клея, так что я весь день строгал, пилил, клеил, красил… Чтобы сделать новый фонарик и отражатель, пришлось перетряхнуть все свои сокровища. Я раскопал старый флакон от маминых духов и круглое зеркальце, потом долго искал кусочек шнура, из которого можно было бы сделать фитиль… К вечеру я все закончил. Новый маяк был чуть кривоват, но все-таки выглядел неплохо. Еще раз проверив, что моя конструкция работает, как надо, я упаковал все в холщовую сумку, с которой обычно бегал в хозяйственную лавку, и, когда небо стало темнеть, тихонько выскользнул из дома.

Я поставил и закрепил маяк на прежнем месте. Но если раньше вокруг него плескалось голубое цветочное озеро, то сейчас это были черные комья влажной земли и обломки мертвых растений… Как легко было выдирать из земли эти маленькие нежные цветы! Но даже если бы я умолял на коленях, это не заставило бы цветы вырасти за одну ночь и снова покрыть землю голубым ковром...

Я не смог принудить себя позвонить в дверь матушки Марры и снова, сжигаемый стыдом и презрением к самому себе, вернулся домой. Больше я не пытался подойти к той калитке, хотя и понимал, что обязан сделать это.

Стало немного легче, когда началась учеба. В школе я встретил кое-кого из компании, узнал, что троим, кого сцапали вместе со мной, дома здорово влетело, но Фонца при это никто не выдал, за что он был нам очень благодарен. На большой перемене он разыскал меня в галдящей толпе и, хлопнув по плечу, предложил в качестве благодарности познакомить меня кое с кем. «С полезными и влиятельными людьми, Рит, всегда нужно поддерживать хорошие отношения, — сказал он заговорщицким шепотом. — Только так можно добиться чего-то в этом мире».

Полезным и влиятельным оказался не кто иной, как сынок нашего градоначальника Тимул Борк. Высокий смуглый парень с пронзительно-голубыми глазами-льдинками и немного ассиметричным лицом. Я знал его только со слов своей сестры, он был ее одноклассником. Мы обменялись рукопожатием, Тимул смерил меня оценивающим взглядом и улыбнулся краешками губ, услышав мое имя и фамилию. И уже через пару дней он сам подошел ко мне, словно к старому приятелю. Это было очень лестно и здорово поднимало мой авторитет, ведь Борк считался в школе едва ли не самым крутым парнем. Все знали, что мать обожает своего единственного сыночка и выполняет все его желания, а отец давным-давно находится под каблуком жены и никогда ей не перечит. Борки были богаты, их принимали в самых влиятельных домах столицы, за последние два года их дважды приглашали на обед к самому Кормильцу, а такая привилегия вообще выпадала лишь немногим… Так что Тимул ходил по школе королем, окруженный целой свитой, и делал все, что ему захочется.

Он заявил, что ему нравятся такие люди, как я, и предложил мне, как взрослому и разумному человеку, обдумать перспективы и присоединиться к его команде.

— Я ценю людей умных, преданных и отважных, — сказал мне Тимул. — И сразу вижу тех, кого ждет блестящее будущее. Конечно, чтобы стать членом моего клуба, тебе нужно пройти кое-какие испытания. Но, я уверен, ты без проблем справишься.

Меня оправдывает лишь одно: мне было всего 12 лет. Неопытный молокосос, возомнивший себя взрослым, которого раздирали сомнения и противоречивые эмоции, который терзался то припадками злости и страха, то сгорал от стыда и презрения к самому себе. Я то беспощадно казнил себя, то также неистово отрицал свою вину и перебирал все возможные и невозможные оправдания… Мама и Милукка по-прежнему со мной почти не разговаривали, ожидая, пока я добросовестно выполню назначенное мне наказание. А я задыхался и тонул. И, запутываясь все сильнее, все глубже погружался во мрак.

Вы легко можете догадаться, дорогой наставник, как я поступил, услышав предложение Тимула Борка, не подозревая, чем это для меня обернется…

Использованы личные записи Ритмара Эрта

Несколько дней меня очень вдохновляло сознание, что самый крутой парень школы сам выбрал меня и пригласил в свой круг. Круг избранных. Мы болтали о чем-то на переменах, когда он вдруг решал подойти и поздороваться. И я гордо расправлял плечи, тихонько поглядывая по сторонам и ища в толпе завистливые взгляды… Борк смотрел на меня с легкой улыбкой, снисходительно и покровительственно. Как и любой 16-летний парень смотрит на младших. Но даже этого мне было более, чем достаточно. О незаконченном деле с матушкой Маррой я не то чтобы забыл — просто отодвинул эту тяжкую обязанность подальше, в темный угол под названием «как-нибудь на днях», где сломанный маяк время от времени вспыхивал, обжигая совесть безжалостным светом правды. Но через мгновение его заслоняли другие, более яркие и приятные мысли.

Наконец настал тот день, когда меня позвал Фонц и сообщил:

— Сегодня, Рит. Около трех пополудни. Встречаемся на углу Гончарной и переулка Светлячков. Борк считает, что ты готов к вступительному испытанию и хочет тебя принять. Ты придешь?

— Да, конечно, — закивал я.

— Постарайся не опаздывать — шеф этого не любит, — хмыкнул Фонц.

Он хлопнул меня по плечу и скрылся в гомонящей толпе школьников.

Внутри у меня все затрепетало и скрутилось в тугой узел. Странная смесь страха и азарта, тщеславия и предвкушения серьезного события, о котором ты ничего не знаешь, а потому не можешь подготовиться. Но выбор был сделан. Поэтому я примчался домой, быстро проглотил оставленный мне обед, переоделся и поскорее выскочил из дома, пока Милукка не вернулась. Мне не хотелось врать о том, куда я отправился, и тем более не хотелось говорить правду.

Я прибыл на место за пять минут до назначенного, мне очень хотелось доказать, что я действительно тот ответственный и взрослый молодой человек, которым меня посчитали. Там уже был Фонц и еще двое ребят из компании Борка. Он сам появился ровно в тот момент, когда часы на колокольне неподалеку пробили три раза — эффектно вывернул из-за угла в сопровождении двух адъютантов, покручивая на пальце блестящий брелок от ключей.

— Что ж, Ритмар Эрта, — произнес он, улыбаясь уголками губ и пронизывая меня взглядом своих глаз-льдинок. — Думаю, ты навсегда запомнишь этот день, потому что с этого момента для тебя все изменится. Ты готов пройти испытание?

— Да, — хрипло откликнулся я, чувствуя, как в животе снова все сжалось в тугой болезненный комок.

— Тогда начнем!

Борк кивнул и дал знак своим адъютантам. Один из них подошел ко мне и завязал мне глаза синим шелковым платком. Потом меня куда-то повели. Мы шли в полном молчании. Я слышал лишь как снова прозвенели часы на колокольне, отмечая четверть часа. Звук стал тише, значит, мы удалялись в противоположную сторону. Несколько раз останавливались, повернули и совсем скоро я, знавший Гвельц как свои пять пальцев, уже не имел ни малейшего представления о том, где нахожусь в данную минуту. Я прилагал все усилия, чтобы не выдать свое волнение и страх, нараставший с каждой минутой. Что они задумали? Где мы? То и дело в голове мелькала мысль, что самое время сорвать повязку с глаз и прекратить этот нелепый спектакль, но почему-то я упорно ее отгонял и покорно, не выказывая никакого сопротивления, следовал за теми, кто вел меня под руки в пугающую неизвестность.

Наконец, скрипнула железная калитка. Потом еще несколько шагов и кто-то зазвенел ключами. Опять скрип открываемой двери. Из помещения, куда мы входили, дохнуло прохладой… Опять звон ключей. Мы спустились по крутой лестнице, меня усадили и связали сзади руки. Впрочем, не слишком старательно. Кто-то набросил мне что-то на плечи.

— Если ты на самом деле умен и находчив, ты довольно скоро справишься с этими путами, — проговорил Борк. — И все поймешь, Ритмар Эрта.

Зашуршали шаги, где-то наверху снова скрипнула дверь и наступила оглушительная тишина. Я пошевелил связанными руками, через несколько минут освободился и наконец стащил с глаз шелковую повязку.

Еще несколько мгновений я привыкал к полутьме. Опустив взгляд, я обнаружил куртку, упавшую у меня с плеч, стоящую на полу масляную лампу, коробок спичек и лист бумаги, на котором было написано лишь несколько слов: «Встретимся через 24 часа». Вот, значит, как…

Я стал озираться. Меня заперли в каменном подвале. Длинное узкое окошко под потолком, закрытое снаружи железной решеткой, служило единственным источником света, который пока позволял мне ориентироваться. Меня окружали длинные каменные ящики, расположенные в два ряда вдоль стен, украшенных довольно красивой мозаикой.

Я наконец понял, где нахожусь. И от страха меня бросило в дрожь.

Это был склеп под полом кладбищенской часовни. Нас однажды приводили сюда, после траурной линейки, посвященной жертвам Расправы. Кажется, вспомнил я, в этом склепе похоронены две семьи, убитые во время тех ужасных событий…

Я заставил себя подойти к стене. Там висели небольшие металлические таблички с именами и датами. «Веркульт Тумир. 353-361 г. э. Часов». Мальчик восьми лет. Рядом я нашел таблички с именами его родителей и, видимо, старшей сестры — ей было почти восемнадцать… У противоположной стены тоже были каменные тумбы и таблички с именами, но туда не проникал солнечный свет, а единственную лампу я решил поберечь, чтобы хватило продержаться до утра.

Я снова сел, уставившись на оконную решетку и стараясь не думать о том, где нахожусь. Но получалось плохо. Едва я остался наедине с самим собой, как все сомнения, терзания, страхи последних двух недель навалились на меня с новой силой. И теперь у меня не было способа избавиться от них. Некуда было бежать, нечем было заглушить голос совести, охладить разыгравшееся воображение, погасить ужас, который нарастал с каждой минутой.

Мое героическое намерение выдержать испытания и проявить здравомыслие и стойкость стремительно исчезало вместе с последними лучами света. В какой-то момент солнце ушло за угол часовни, и теперь я оказался в настоящем загробном царстве, где обитают лишь тени и стоит такая невыносимая, страшная тишина, что каждый шорох, даже производимый мной самим, бил по нервам и прошивал насквозь, будто молния. Я боялся дышать, потому что боялся услышать еще чье-то дыхание рядом. Я боялся открывать глаза, потому что в синеватых бликах, блуждающих по стенам, мне то и дело чудились какие-то потусторонние вещи. Сидеть с закрытыми глазами было еще хуже — воображение рисовало мне картины одну страшнее другой. И тщетно я пытался отвлечься, заставить себя думать о чем-то другом — мужество стремительно покидало меня.

Так прошло несколько часов. Когда солнце село, а склеп окончательно погрузился в полную темноту, я дрожащими руками зажег лампу. Собрав в кулак всю свою волю, я попытался взять себя в руки и принялся считать. Почему-то именно числа всегда помогали мне прийти в себя — когда окружающий хаос переводишь в то, что можно посчитать, возникает иллюзия порядка, смысла. А обнаружив порядок, всегда легче успокоиться.

Я Ритмар Эрта, мне 12 лет. Я родился в июне 389 года и почти ничего не помню о своем отце, который исчез, когда мне было всего три года. Луковке повезло больше — ей было семь. И у нее воспоминаний гораздо больше, чем у меня…

Луковка.

У меня вдруг перехватило дыхание: они ведь не знают, где я! Ни мама, ни сестра. Будто мало им горя в последнее время — еще искать всю ночь и думать страшное… Я вскочил, поднялся по крутой каменной лестнице и изо всех сил дернул дверь. Разумеется, это не принесло никакой пользы — она была надежно заперта. Я снова пошел вниз, к огоньку лампы, стараясь смотреть только на него, стараясь не думать.

Но остановить поток образов и мыслей я уже не мог. И напрасно я призывал на помощь любимые числа — стало только хуже. Я вдруг осознал, что сейчас 8 сентября 401 года, а значит, завтра — годовщина Расправы. Ровно 40 лет, как в Нейтонии прокатилась волна массовых убийств. Ровно 40 лет, как лунарии отняли жизнь у этих людей, которые покоятся теперь здесь, запертые в каменных саргофагах. А что, если их души решат, что, придя сюда, я нарушил их покой и придут сообщить мне об этом? И поймут, что я тоже — один из них. Что я тоже умею слышать голос из голубых раковин…

Я закутался в куртку, переставил свою табуретку и лампу к той стене, где не было саркофагов, сел и, уже не пытаясь совладать со своими чувствами, заплакал. Что-то надломилось во мне в этот момент. Чудовищный страх и отчаянье захватили меня. Слезы постепенно переросли в надрывный плач. Я был не просто напуган — мне казалось, что я заживо погребен. Что за мной никто не придет. Ни мама, ни сестра не знают, где меня искать. Не знают, в какую беду я попал. Поэтому мне суждено умереть страшной смертью от голода и жажды, здесь, среди этих ужасных каменных ящиков. И еще одна мысль, которая была хуже всех остальных — что вот-вот из гробов поднимутся тени невинно убитых, и маленький мальчик Тумир, полупрозрачный, неумолимый судья, покажет на меня пальцем и прошелестит: «Меня убил ты!»

Меня трясло, будто в припадке, я задыхался, но все же до последнего пытался взять себя в руки, хотя это было бесполезно. Волна паники в конце концов подхватила и поглотила меня целиком. Поэтому когда раздался громкий скрежет, а пламя в лампе качнулось от сквозняка, я лишь отшатнулся к стене, закрыл голову руками и завопил что есть мочи…

Я успел заметить какие-то темные тени. И спасительная, освобождающая пустота наконец приняла меня в свои объятия.

Использованы личные записи Ритмара Эрта

Кто-то тихо и взволнованно переговаривался между собой. В лицо дохнула влажная прохлада сентябрьской ночи. Кто-то обнимал меня, чьи-то теплые нежные пальцы массировали мне виски и лоб. Стало немного легче, я открыл глаза и жадно глотнул свежий воздух.

— Ритти, солнышко, ты слышишь меня?

Мама. Она погладила меня по голове, поцеловала в лоб, снова обняла.

Ответить я не смог, просто закрыл глаза и снова вздохнул. Где-то на задворках мутного сознания мелькнуло нечто похожее на радость. Воздух пах влажной землей, скошенной травой и чем-то еще. Я снова мог дышать — это знакомое ощущение любого ныряльщика, который поднялся с опасной глубины и благодарит судьбу за возможность просто снова сделать вдох. Сейчас было точно так же — я будто вынырнул из черного, зловонного болота.

— Отведем его ко мне, — проговорил чей-то мягкий незнакомый голос. — Здесь совсем рядом.

— Давай-ка, сынок, поднимайся, — снова заговорила мама. — Обопрись на меня. Вот так. Хорошо…

С грехом пополам я встал, но колени подгибались. Поддерживаемый с двух сторон, я послушно поплелся куда-то в ночную мглу. Я смотрел перед собой, но почти не мог осознать то, что вижу. Все силы уходили на то, чтобы просто переставлять ноги. Но шли мы совсем недолго, совсем скоро меня завели в какой-то дом, и вот — я уже сижу на диване, а рядом со мной мама и сестра. Луковка прижалась ко мне и ласково гладит по голове, а мама целует в висок. И эти прикосновения будто оживляют одеревеневшее тело, заставляют сердце оттаять и снова наполнить теплом мои руки, ноги и грудь, которую будто сжали тисками.

— Выпей это, — сказала мама, поднеся к губам кружку.

Только в этот момент стало понятно, насколько невыносимой была мучившая меня жажда. Я опустошил кружку буквально двумя глотками — теплый, сладковатый напиток показался мне самым вкусным, что я пил в жизни. И в полной мере осознал, что вокруг меня теперь не страшный подвал с мертвецами, что весь потусторонний ужас остался позади. Я будто опять вернулся в мир живых, а рядом снова были мама и Луковка.

Эта мысль была такой ослепительной и прекрасной, а объятия родных такими ласковыми и спасительными, что внутри у меня что-то оборвалось — слезы хлынули помимо воли. Я не мог удержать их — лишь уткнулся маме в плечо. Однако, никому это не показалось ни забавным, ни постыдным. Никто не удивился — мама прижала меня к груди, как в давние времена, когда я был совсем маленьким и боялся грозы. Она шептала что-то утешительное, время от времени целуя меня в макушку. Луковка то и дело сжимала мое плечо, пытаясь подбодрить. Но все это заставляло меня рыдать еще безутешнее и громче.

— Позвольте, — послышался незнакомый голос. — Это поможет ему успокоиться…

Я почувствовал чьи-то прикосновения к вискам, ко лбу, потом вдохнул холодноватый, горький запах — кто-то натирал мне голову душистой мазью. И каждое прикосновение давало облегчение и приносило покой. Вдруг среди мучительного шума, который разрывал мою голову в ту минуту, прорезался чуть слышный, спокойный голос, который произнес:

— Ничего не бойся, мой хороший. Ничего не бойся. Сейчас тебе нужно просто хорошо отдохнуть. Никто больше тебя не обидит. Не бойся. Ничего не бойся…

Мамины руки, тихий голос, который я слышал где-то внутри, горький аромат, который я вдыхал, сделали свое дело — понемногу я успокоился. Через несколько минут мама уложила меня в постель, и я заснул, едва моя голова коснулась подушки.

Следующий день почти стерся из моей памяти. Однако, рядом была мама, этого мне было вполне достаточно. Она помогла мне умыться, потом уговорила что-то поесть, и мы долго сидели у распахнутого окна. Это был незнакомый дом, я находился в крохотной комнате, в которой помещалась лишь узкая кровать, небольшой комод и мягкий стул с высокой спинкой. Одну из стен почти полностью занимало огромное окно с широким подоконником. За окном был виден сад, две большие теплицы, кустарник, несколько очень красивых клумб. Я сидел на подоконнике, обняв бархатную подушку и смотрел на алые яблоки на верхушке дерева, на птиц, снующих между веток, на цветы, на облака, которые изредка смягчали краски этого яркого сентябрьского дня.

Меня никто не тревожил. Кажется, мама все время была рядом и изредка пыталась начать беседу, но я никак не мог заставить себя говорить. С того момента, как меня вытащили из того склепа, я вообще не мог произнести ни единого слова. Это было странное состояние — внутри все будто оцепенело. Но при этом любая ерунда, резкий звук или какой-то предмет, вызывающий неприятные ассоциации, мгновенно выводили меня из равновесия — накатывала ледяная волна ужаса, и удушье снова схватывало горло. Потом маме удавалось на какое-то время меня успокоить, и, окруженный тем же горьким ароматом целебной мази, которым она натирала мой лоб, я снова засыпал.

Лишь когда небо за окном стало синеть, я снова проснулся, в этот раз по-настоящему ощутив, что ко мне возвращаются силы. В комнате никого не было — лишь лампа на комоде освещала комнатку. Я вылез из постели и подошел к приоткрытой двери, из-под которой лился мягкий свет.

— Конечно, следовало бы отругать тебя, Луковка, — сказала мама. — Но, если сказать по совести, я горжусь тобой. Хотя ты устроила скандал не в самый удобный момент и в совсем неподходящем для этого месте.

— Как раз наоборот, — возразил незнакомый мягкий голос. — Милукка не могла бы выбрать момент лучше. Все эти лицемеры, эти медовые речи… Иногда мне кажется, что камни не выдержат и заговорят.

— Да, пожалуй, — вздохнула мама. — Но выскочить во время торжественной траурной церемонии, отнять слушку у бургомистра…

— Зато правду теперь знает весь город, — ответил голос. — Такой скандал замять будет не так-то просто. Не удивлюсь, если все завтрашние газеты напишут об этом инциденте. Я сделаю все возможное, чтобы им не удалось уйти от ответа.

— Спасибо вам, матушка, — подала голос Луковка. — Если честно, я в такой ярости, что готова просто задушить этого мерзавца. Но подумала, что так будет лучше. Борк давно обнаглел. Это не первая его выходка.

— Но наверное самая жестокая, — ответила женщина. — Одному Создателю ведомо, чем бы все кончилось…

— Если бы не вы, — закончила за нее мама. — И если бы не тот неведомый друг, который разбил нам окно, бросив записку вместе с камнем. Я была в полном отчаянии, мы несколько часов бегали по городу, кажется, спросили у тысячи человек, но все без толку. И тут… Не представляю, матушка, как вы его обнаружили. Как подумаю…

— Все позади. Я не вправе настаивать, но Рит пережил тяжелое нервное потрясение… Будет лучше, если он еще несколько дней побудет здесь, у меня. Я постараюсь ему помочь, чтобы не было никаких последствий. Чтобы это никак не отразилось…

— Да, наверное так будет разумнее, — вздохнула мама. — Мой мальчик… Больно даже смотреть на него. С того момента он не сказал ни одного слова. Молчит…

— Там видно будет, — сказала женщина. — Надеюсь, все потихоньку наладится. Он подвижный, здоровый мальчик, нужно только немного времени. Такое испытание не по силам даже многим взрослым.

— Хороший мой, — проговорила мама с нежностью.

— Нет, не хороший, — воскликнул я, войдя в маленькую гостиную, где они беседовали. — Не хороший! Не хороший!

Руки задрожали, на глазах снова выступили слезы.

Мама поднялась навстречу, но я подошел к хозяйке дома, которую сразу же узнал.

Это была матушка Марра.

Это был ее дом.

— Простите меня, — всхлипнул я. — Пожалуйста. Я не хотел… Не хотел… Простите!

Я закрыл лицо руками, пытаясь удержать рыдания. Матушка Марра осторожно взяла меня за плечи.

— Все давно позади, Ритти, — произнесла она. — Я давно тебя простила. Еще в тот вечер, когда ты принес мне новый маяк взамен старого. Я видела, через щель между занавесками… И как ты топтался у двери. У тебя получился замечательный маяк. Весной мы с тобой зажжем его вместе. И цветы посадим. Будет еще лучше, чем раньше. Не переживай, слышишь? Все позади.

И вдруг я снова это почувствовал. Как в мучительном шуме в голове, будто в банке с разноцветным бисером, которую трясут изо всех сил, какие-то бусинки вдруг сами собой начали собираться на нитку. И из шума снова появился тихий, спокойный голос:

— Тебе нечего бояться, Ритти. Ты в безопасности. Тебя никто не обидит. Ты не одинок. Не одинок…

На этот раз мне удалось совладать с собой значительно быстрее. Мама обнимала меня, радуясь, что я все-таки начал говорить. Луковка звонко чмокнула меня в щеку. А я только вздыхал.

У меня было ощущение, что с меня свалился огромный многотонный груз.

Использованы личные записи Ритмара Эрта

Я поверил ей почти сразу. С первого же момента, как увидел лицом к лицу.

У нее были очень сильные, умелые руки, она обладала удивительной способностью вселять уверенность даже посреди бури.

Вряд ли она когда-нибудь была красавицей. Конечно, я был лишь подростком, поэтому она казалась мне просто старой. Но в ее лице не было ничего отталкивающего. Темные седеющие волосы, собранные в узел, простая темная одежда — из украшений разве что небольшая брошка у воротника. Она много возилась в саду и в своих теплицах, где выращивала какие-то редкие лекарственные травы, из которых потом делала удивительные настойки и мази. Знаю, что ресторанчик «Поющая раковина», что находился тогда на площади Трех огней, недалеко от ратуши, постоянно покупал у нее свежую зелень, приправы и ее лучший на свете джем. Я больше всего любил грушевый и смородиновый…

После того случая матушка Марра ухаживала за мной еще около недели. Мама, как и Луковка, каждый день приходили меня навестить, и я чувствовал, как внимательно и взволнованно они наблюдают за мной, стараются ничем не тревожить. И это наполняло меня уверенностью и исцеляло быстрее, чем все лекарства. Сестра через два дня притащила мне мои тетрадки и учебники, заявив, что мне не помешает размять мозги. Я шутливо скривил лицо, но в душе даже обрадовался: несколько хороших задачек, особенно из тех, что помечают совой (что значит, «для умников»), отлично разгоняют мрачные мысли… Утром обычно я помогал матушке Марре — качал воду, собирал яблоки или ягоды. Потом она кормила меня вкуснейшим вторым завтраком, после чего я удобно устраивался на своем низком подоконнике с каким-нибудь учебником. А она приглядывала за мной через окно, пока возилась в саду. И каждый раз, когда мы встречались взглядами, Марра всегда так приветливо улыбалась, что я ни одной минуты не чувствовал себя одиноким.

Внешне казалось, что я уже совершенно здоров. Однако, матушка Марра по-прежнему считала, что мне нужна помощь. И, должен признать, была совершенно права: обретенное мной равновесие по-прежнему было хрупким. Один раз я едва не грохнулся в обморок, когда дверь кладовой, в которую я вошел, чтобы поставить банки с только что сваренным вареньем, вдруг заскрипела и начала закрываться. Я завопил и стремглав выскочил оттуда, задыхаясь, а Марра буквально поймала меня на лету… В другой раз меня подвела лампа, которую неожиданно потушил сквозняк. И я проснулся в полной темноте. Несмотря на то, что передо мной было огромное окно, через которое было видно кусочек неба и даже самые крупные звезды, я все-таки запаниковал. Ей, кажется, пришлось сидеть рядом со мной час или два. До до тех пор, пока меня окончательно не одолел сон.

А третий эпизод был особенным. Тогда как раз пришла мама, и мы все вместе только что закончили пить чай с восхитительным кексом, который прошлым вечером испекла Марра. Мама попросила рецепт и хозяйка, улыбнувшись, обратилась ко мне:

— Ритти, принеси, пожалуйста, бумагу и карандаш. В шкафу, там, где книги.

Я с готовностью направился в гостиную, открыл стеклянную дверцу, огляделся, пытаясь найти глазами нужные мне предметы, и тут в самой глубине, на книжных корешках, я увидел то, от чего у меня внутри все перевернулось: там была белая раковина. Я потянулся, взял ее в руки — она была чуть меньше, чем та, которую я нашел. Но у нее тоже было голубое горлышко… Дрожащей рукой я сунул ее обратно, схватил лист бумаги, карандаш и, забыв закрыть шкаф, метнулся на кухню.

Они, видимо, сразу поняли, что со мной что-то произошло, потому что рецепт был тут же забыт. Еще несколько минут я приходил в себя и пытался решить, как поступить. И после нескольких минут сопротивления моя оборона рухнула — в конце концов, это была моя мама. Которая любит меня даже когда, я веду себя ужасно. И матушка Марра, с которой я обошелся так жестоко, а она спасла меня. Одни небеса знают, как она меня обнаружила, как эта невысокая пожилая женщина смогла вытащить меня из той ямы…

— Там… — начал я, тяжело переводя дух. — Там… У вас раковина. Такая же. Белая. С голубым. Как та, которую я нашел летом.

Я заметил, как взволнованно посмотрела на меня Марра. Я зажмурился и, собрав все остатки мужества, прошептал:

— Там голос… Я правда его слышал. Я не выдумываю. А Луковка сказала, что этого быть не может, потому что их слышат только… Ну, те ужасные люди. Лунарии. А они все убийцы…

— Солнышко мое, — проговорила мать, притянув меня к себе. — Так вот из-за чего ты был такой… Ох, Ритти… Сколько же времени ты носишь это в себе и мучаешься.

Марра поднялась, снова поставила чайник. И, вздохнув, села и произнесла:

— Раз так случилось… Мне кажется, он должен знать правду, Ильна. Нет смысла мучить Ритмара и дальше. Он уже достаточно взрослый. И весьма разумный парень, как я успела убедиться. Лучше объяснить все, как есть.

Мама вздохнула, усадила меня рядом с собой.

Матушка Марра ненадолго умолкла, будто собираясь с духом и подбирая слова. И заговорила.

— То, что сказала тебе Милукка, правда. Раковины с голубым горлышком действительно особенные. Они тоже записывают и передают голоса, но только лунариев. Другие не могут ни слышать их, ни общаться с помощью этих раковин. Но лунарии — не изверги, Ритти. Да, про них рассказывают и пишут столько ужасного, но все это ложь. Просто они особенные. Не такие, как другие. Даже слово «лунарий» произошло из старинной легенды о детях Луны — о тех, кто чувствует, умеет или понимает больше других. Еще 50 лет назад это слово не было ругательством. В шутку так называли безобидных чудаков, таких городских сумасшедших как Ксан-кифорец, ты же сам не раз видел его на площади… А всерьез лунариями обычно называли тех людей, которые особенным образом одарены в какой-нибудь области. «Ну, его точно Луна поцеловала при рождении». Или «действительно лунный человек». Так обычно говорили. Талантливые музыканты, певцы, художники или поэты. Слышала об одном выдающемся ученом, которого тоже все считали лунарием — он изучал принципы работы бегунцов и благодаря ему в Нейтонии теперь тоже умеют их производить. Правда, у них чудовищная цена… Но это был настоящий прорыв в науке. Всего полвека назад…

— А потом? — тихо спросил я.

Марра посмотрела на меня, вздохнула и голос ее стал жестче и ниже.

— А потом была Расправа, Ритти. В школе вам, разумеется, рассказывают о том, как лунарии вдруг решили захватить власть в стране и, чтобы запугать людей и лишить их воли к сопротивлению, учинили организованный террор. Но все было не так. И я сама была тому свидетелем.

Они переглянулись с мамой — мама кивнула и снова меня обняла. И Марра, снова поставив чайник на огонь, дождалась, когда зашумела нагревающаяся вода, продолжила тихо, почти шепотом:

— Почти все, кто погиб в те дни, как раз и были лунариями, Ритмар. Их убили только по одной причине: наш верховный правитель, Сотар Скаббер спустя пять лет после своего торжественного посвящения в сан Кормильца узнал нечто очень важное. Был один человек. Его предсказания всегда сбывались. Так вот, он сообщил Скабберу, что рано или поздно лунарии лишат его Кварсунга — этого злосчастного символа верховной власти, из-за которого уже пролито столько крови. Не знаю, слышал ли ты о Кварсунге — это медальон власти. Его передают Кормильцу во время официального посвящения. Скаббер надевает его на самые торжественные государственные мероприятия. В медальон вставлен единственный черный кварс, который с незапамятных времен считается источником могущества. Камень, который находится в медальоне, считается единственным в своем роде. О его происхождении ничего неизвестно, он очень древний. Никто никогда не видел еще один такой же кварс. Поэтому ему приписывают какие-то чудесные свойства. Это, конечно, суеверие. Но нет людей, более подверженных суевериям, чем те, кто любит власть и держится за нее…

Марра снова перевела дух и переглянулась с мамой.

— Ритти, ты умный парень. И понимаешь, что все, что ты сейчас слышишь — крайне опасно пересказывать кому-либо. Каждое слово оплачено кровью… Но ты должен знать правду. Тебе и без того дорого пришлось заплатить… Страх, ловушка, в которую ты попал… Чтобы ничего подобного не повторилось, ты должен все узнать. И понять...

Так вот. Скаббер, услышав об угрозе, не придумал ничего лучше, как устроить массовую бойню и обвинить в этом самих жертв. До того дня у лунариев был особый знак — голубое колечко, их тоже делали из кварсов. Кто-то носил его на безымянном пальце, кто-то продевал веревочку и носил на шее. Кто-то вплетал в браслет. Голубой кварс помогает лунарию в некоторых ситуациях, так что удобно всегда держать его при себе… Благо, что голубые кварсы не редкость, поэтому не так ценны. В общем, узнать их было легко. И многие лунарии не успели даже понять, что происходит, как были схвачены и мгновенно убиты. Без суда и следствия. У черных искарей — этих верных псов Кормильца — было секретное поручение: ликвидировать любые знаки, по которым можно было бы угадать, что убитые были лунариями. И они снимали с трупов браслеты, кольца, медальоны… Скаббер решил, что уничтожив пару сотен лунариев (некоторых — целыми семьями) и объявив выживших вне закона, он надолго обезопасил себя от любых посягательств. Была придумана эта чудовищная история, лунариев объявили мерзавцами и выродками. Газеты взахлеб смаковали подробности чудовищной трагедии, писатели сочиняли самые душераздирающие истории и самые пафосные погребальные плачи. Школьников целыми днями учили ненавидеть все, что связано с лунариями. А память о многочисленных жертвах превратили в культ. Торжественно открыли это кладбище, построили часовню. В столице, Савруге, есть точно такое же… И еще в нескольких городах.

Увидев, как я побледнел, Марра умолкла. Но я лишь выпил чаю и попросил продолжать. Сейчас, чтобы освободиться, мне нужно было узнать все до конца…

— В общем, — продолжила матушка Марра, — ненависть общества к лунариям достигла такой степени, что в какой-то момент это стало огромной проблемой для государства: любого человека, который был хоть немного талантливее других, ожидала травля. Завистники пользовались любой возможностью объявить его лунарием и отдать под суд. Все боялись проявить себя, выделиться в серой массе, чтобы не стать следующей жертвой…

Спустя 15 лет после Расправы Кормилец, успокоившись и решив, что устранил угрозу, объявил борьбу с суевериями. После этого порядки немного смягчились, у людей появилась возможность спокойно работать, стремиться к успеху, не опасаясь того, что завистники и бездарные карьеристы сломают ему жизнь.

С тех пор лунариям стало немного легче. Конечно, о своих особенных дарованиях по-прежнему лучше не кричать на каждом углу. Но все же, можно как-то наладить жизнь… Так пришлось сделать мне. Так сделал и твой отец. Но он был не из тех, кто может молча терпеть и прятаться… Поэтому его судьба сложилась трагически.

Я потрясенно поднял взгляд на мать. У нее дрогнули губы. Она тряхнула головой и еле слышно произнесла:

— Да, Ритти. Твой папа тоже был лунарием. И он ввязался во что-то… Чтобы меня уберечь, он не говорил мне всего. Я лишь знала, что Тарем не выносит вранье и несправедливость. Что он никогда не сможет смириться с этим. У него был очень ясный ум и золотое сердце… Именно за это я его и полюбила. Именно поэтому вышла за него замуж. Он был лучшим из людей, Ритмар…

Тарем даже не успел толком ничего совершить — их взяли за организацию какого-то антиправительственного кружка. Когда его арестовали, Тарем вынудил меня уехать к матери в Гвельц, сменить фамилию на девичью. И дать такую же фамилию Милукке и тебе. Ритти, я клянусь тебе, что никогда бы не оставила его. Но Тарем сам подал на развод. Когда был в тюрьме. И после этого он сумел передать мне лишь одно письмо… С тех пор я ничего не знала о нем еще четыре года. А потом пришло известие, что во время побега с каторги Тарем пропал без вести. Из пятерых беглецов троих удалось поймать, а двое бесследно исчезли в горах. И среди них — твой отец. Вероятно, Тарема давно нет в живых. Иначе бы он дал знать… Впрочем, сейчас это неважно. Ритти, солнышко. Я всегда догадывалась, что кто-то из вас обязательно унаследует от отца эту странность. И боялась этого, и одновременно ждала… Прости меня, мальчик мой. Я должна была сказать тебе еще тогда, когда ты сказал мне про ту раковину. Я не смогла… Прости, Ритти. Я лишь хотела тебя защитить.

Я не смог ничего сказать. Правда обрушилась на меня, подобно ледяному ливню, под которым я промок до нитки. Меня била дрожь. Видя мое состояние, матушка Марра подошла и, нежно взяв мою голову в ладони, прошептала, глядя мне в глаза:

— Я помогу тебе, Ритти. Тебе нечего бояться. И тем более нечего стыдиться. Со временем ты все поймешь и всему научишься, если ты позволишь. Я помогу тебе, мой мальчик. Потому что я — такая же, как ты. Ты не один.

Наверное, это были самые важные слова в моей жизни.

Использованы личные записи Ритмара Эрта

В тот вечер из-за сильного потрясения я долго не мог уснуть. Во вселенной будто все перевернулось с ног на голову — я, кто еще несколько дней назад страшился почуять в своем сердце дыхание спящего монстра, проклятого небом и людьми, в одно мгновение оказался среди тех, кого преследуют и уничтожают просто за то, что мы чем-то отличаемся от большинства…

Привычный и знакомый мне мир в одно мгновение перевернулся, и мне открылась совершенно другая реальность, более зловещая и суровая. Оказалось, что этот воздух, эти извилистые улочки и разноцветные крыши, остроносые лодки и уютные палисадники — весь город, весь мир вокруг меня всегда был пронизан чудовищной ложью и страхом. А те, кто казался тебе уважаемыми и почтенными людьми, оказались трусливыми мерзавцами. Это открытие было, пожалуй, самым худшим. Я вдруг понял, что взрослые притворяются, кощунствуют и лгут, не стесняясь даже священных стен храма. Спокойно стоят среди надгробий и, не моргнув глазом, произносят самые отвратительные гадости в адрес убитых. Интересно, размышлял я, неужели их после этого не мучает совесть? Как они вообще живут с таким грузом на сердце? Как после этого смотрят на себя в зеркало?

Я пишу это и улыбаюсь, вспоминая искреннее удивление наивного мальчишки, которые впервые открыл, что в мире существует зло. Не карикатура из детской книжки с картинками, где красные коротконогие торихлопы преследуют отважного героя и, чавкая, поедают его хорошие устремления и мечты. Если честно, эти фольклорные монстры, которыми пугают всех детишек Нейтонии, всегда казались мне скорее смешными и беспомощными, нежели страшными… И вот в один момент детство кончилось, и я столкнулся с настоящим злом. Теперь мне нужно было научиться жить с этим новым знанием.

Измотанный тяжелыми размышлениями, я в конце концов уснул.

Мне снилось что-то темное, тяжелое, что сдавливало грудь и мешало дышать. Потом я бежал по мокрому песку вдоль берега, бежал, выбиваясь из сил, но мои ноги вязли и скользили. Я падал, снова старался подняться и продолжить путь. Я хотел добраться до воды, где мне всегда хорошо, где я всегда чувствую себя в своей стихии. Но почему-то это никак мне не удавалось — озеро словно манило и одновременно отступало, убегало от меня. А вместо этого песок постепенно превращался в грязь, а грязь — в кровь. И вот я уже барахтаюсь по грудь в какой-то мерзкой вонючей жиже, и она все больше засасывает меня…

— Все хорошо, Ритти! Все хорошо!

Марра, услышав крик, разбудила меня. Дала какое-то лекарство из своих волшебных трав, так что остаток ночи я провел спокойно.

А утром, когда мы почти закончили завтракать, прибежала Милукка.

— Привет, карасик! — она бодро чмокнула меня в макушку и потрепала волосы. — Вот, решила заскочить, поглядеть на тебя. Мне сегодня только ко второму уроку, так что… Нет-нет, я только что ела, спасибо, матушка! Я просто хотела поболтать с братом.

— Тогда вот что, — улыбнулась Марра, — думаю, и тебе, и Ритти не помешает подышать свежим воздухом. Идите, я уберу посуду. А вы соберете яблоки, которые упали за ночь, если вдруг появится желание.

Я допил чай, и Милукка потащила меня к задней двери, которая выходила в сад, а там — к скамейке под старой грушей. Я плюхнулся на нее, сестра села рядом.

— Как ты, карасик? — тихо спросила она. — Мама рассказала мне про вчерашнее… И я подумала, что тебе следует знать еще кое-что. Важное…

— Что именно? — спросил я.

Сестра вздохнула.

— Эта ловушка… В общем, это я виновата. Борк сделал это из-за меня. Хотел таким способом отомстить. Он… Рит, ты мой брат. Все знают, что я за тебя глотку перегрызу. Этот слизняк клеился ко мне, как мокрый лист к ботинку. И я его отшила. Довольно жестко, чтобы он с первого раза понял, что шансы у нее еще ниже, чем нулевые. Еще не хватало мне таких поклонников… Это было два месяца назад, еще на каникулах. Он вдруг стал таскаться ко мне в ателье, пытался изобразить галантность. Скользкая тварь… Видимо, после этого он решил выместить свою злость на тебе.

Я обхватил себя за локти — вдруг стало холодно. Всей кожей я вспомнил тот темный подвал, в котором меня заперли. Милукка, видимо, это почувствовала, потому что подвинулась поближе и положила руку на плечо.

— Если тяжело, давай потом…

Я помотал головой.

— Нет, все нормально.

— Уверен? Ну, ладно. В общем, Фонц давно у него на побегушках. Все делает, чтобы ему угодить. Эта компания по его указке многим уже успела насолить… У кого-то обчистить сад, что-то испортить, как тогда у матушки Марры. Ритти, самое ужасное. Я считаю, ты должен знать… В общем, он, кажется, вообще не собирался возвращаться за тобой. Обнаглел настолько, что не стесняясь, сказал об этом вслух при ком-то из своих лизоблюдов. И только одному из них хватило ума сообщить нам. Понял, что это уже не шутки, швырнул записку, где тебя искать. Сейчас Борк клянется, что это была шутка. Они пытаются все замять, но черта с два я им позволю…

— Кто? Кто подбросил записку? — буркнул я, изо всех сил стараясь отогнать страшные образы, которые наполняли сознание.

— Я не знаю точно, кто именно это был, — ответила Милукка, снова ласково встрепав мне волосы. — Но из-за того, что я сорвала церемонию и весь город теперь знает о том, что натворил сыночек бургомистра, все-таки будет официальное разбирательство. Ритти, когда тебе станет лучше, нужно будет пойти в охранку и рассказать, как все было. Понимаешь? Иначе Борк опять спрячется за влиятельную задницу своего папаши.

— Хотел… Он хотел оставить меня там…

От нахлынувшего на меня ужаса даже в ушах зазвенело. Моя прекрасная сестра все поняла. И, вздохнув, крепко обняла меня.

— Не думай про это. Сейчас ты здесь, Рит, — прошептала она яростно. — Мы еще покажем этой сволочи. И вообще я горжусь тобой, карасик. Я бы наверное уже через полчаса умерла от страха. А ты пробыл там почти девять часов. Ты держался. Не сдавался до последнего. Ритти, ты такой молодчина. Я даже не подозревала, что у меня такой храбрый брат… Все будет хорошо. Вот увидишь.

— Хорошо, — эхом повторил я, стараясь успокоиться. — Здорово, что ты его отшила, Луковка. Фиг ему достанется моя сестра… Пусть с уродами своими целуется.

Сестра снова чмокнула меня в макушку.

— Значит, ты на меня не сердишься? — спросила она тихонько.

— Конечно же, нет, — ответил я. — И этот гад за все мне ответит…

На смену страху и тоске, изгоняя последние симптомы болезни, пришел гнев.

— Луковка, — вдруг спросил я и сам удивился тому, как твердо и сильно вдруг зазвучал мой голос. — А как была фамилия папы? Мама сказала, что сменила ее, когда его… Ну, забрали.

Она посмотрела на меня внимательно и серьезно.

— Его звали Тарем Таллтар. И он очень тебя любил, карасик. И…

Она наклонилась поближе к уху и прошептала еле слышно:

— Я думаю, он жив. Он вернется. Вот увидишь. Просто папа вырос в горах. Он умеет там ориентироваться. Знает, как прятаться, где добыть воду… Он не мог, убежав с каторги, взять и погибнуть. Это слишком глупо и несправедливо.

— Тогда почему от него нет никаких известий? — спросил я.

— Мало ли… Скорее всего, не хочет нам навредить. Может, не имеет такой возможности написать так, чтобы сохранить тайну. Или и то, и другое. В любом случае, Ритти, я точно знаю, что наш отец никогда бы не оставил нас просто так, без причины. И я верю, что однажды мы увидимся.

Я взглянул на сестру и вдруг осознал, что она права. Просто всем своим нутром почувствовал. Кровь загудела в жилах, будто огонь. Я будто заново ощутил свое тело. Я жив. Полон сил. И я — сын своего отца. Отважного и честного человека, который не боялся смотреть врагам в лицо. Он не сдался даже когда попал на каторгу.

И он жив. Теперь я точно это знал.

Использованы личные записи Ритмара Эрта

Через пару дней я вернулся домой и пошел в школу.

За ту неделю, которую я провел у матушки Марры, она стала для меня совершенно родным человеком. Когда мы с мамой уходили к себе, напоследок Марра очень сердечно обняла меня и попросила заглядывать к ней не реже двух раз в неделю. Не то чтобы ей требовалась какая-то помощь — она больше хотела сама мне помочь разобраться со всем, что на меня свалилось. Познать себя и унаследованный мной дар, научиться владеть им. Я охотно пообещал, что буду ее навещать.

В то время я был еще ребенком, который впервые столкнулся с чем-то неведомым. Я толком не понимал, чем вообще отличаюсь от других. Да, слышу голос из редкой раковины. Да, мой отец тоже был лунарием, которых оклеветали и много лет преследуют и уничтожают… В остальном я был таким же, как все прочие мальчишки Гвельца. Однако матушка Марра справедливо считала, что чем раньше я научусь управлять своими способностями, тем легче мне будет потом, в минуты настоящих испытаний, когда спящая неуправляемая сила вырвется на свободу… Кроме того, ей казалось, что от пережитого мной нервного потрясения могут возникнуть какие-нибудь последствия для здоровья. И хотела мне помочь справиться с этим… Добрая матушка так искренне беспокоилась обо мне и заботилась с такой нежностью, что я и сам не заметил, как за считанные дни привязался к ней всем сердцем.

Я любил ее, как родную бабушку. Настоящих бабушек и дедушек я, увы, почти не знал. Мамина мама, к которой мы переехали в Гвельц после ареста отца, умерла от какой-то быстротечной болезни, когда мне было лет пять. Я смутно помню лишь ее большие сильные руки и громкий, зычный голос… А еще тот горестный день, когда мама плакала, обнимая безутешную Луковку. Я молча стоял в дверях гостиной и смотрел на них, ощущая, что наш дом наполнило что-то темное и тяжелое, от чего нельзя спастись…

Мамин отец, дедушка Эрта, оставил семью, когда моя мама была еще школьнице. Он уехал в Кифор с новой женой. Где-то там, за границей, живет моя тетя, мамина младшая сестра по отцу. Кажется, у нее тоже двое детей. Но никого из кифорской родни я никогда не видел. Мама только раз или два в году отправляла им поздравительные открытки, и на этом наши родственные отношения исчерпывались. Наверное, так всегда бывает с теми, чьи родители разошлись и разъехались в разные стороны…

О родителях отца я знал еще меньше. После его ареста маме, чтобы обезопасить нас от преследований, пришлось прервать с ними все связи. Она выполнила все, что велел ей папа, хотя и очень сожалела об этом, поскольку у него были замечательные родители.

В общем, я рос в очень узком семейном кругу, с мамой и Луковкой. И пока другие знакомые мне ребята ездили на каникулы к какой-нибудь родне и рассказывали о подарках, которые получили от своих бабушек и дедушек, я лишь кивал и вздыхал… На всем белом свете у меня были только мама и сестра. Поэтому, познакомившись с Маррой и почувствовав в ней настоящую родственную душу, я был так счастлив, будто обрел свою настоящую бабушку. И не только я — и Луковка, и моя мама тоже сблизились к ней.

Совсем скоро Марра стала частью нашей семьи — она отмечала с нами праздники, мы постоянно бывали у нее. И надо сказать, что для матушки Марры эта сердечная, почти родственная связь тоже стала радостью и отдушиной. Она была немолода и одинока, у нее никогда не было ни мужа, ни детей, кого-либо из родственников тоже не осталось. Всю свою жизнь она помогала другим, занималась исследованием растений и лекарств, иногда участвовала в каких-то важных обсуждениях в городской ратуше. Уйдя на пенсию, Марра жила очень тихо и уединенно, почти не покидая дом.

Но в ее жизни было еще кое-что крайне важное. Каждую среду, вечером, она ходила на кладбище. У нее был собственный ключ от мемориальной часовни, где она обычно проводила час или два в глубокой искренней молитве. Этот ритуал она выполняла неукоснительно, каждую неделю, в течение многих лет. Собственно, именно поэтому она и оказалась тогда в склепе… Для нее вечер среды был не обычным ритуалом — она всегда собиралась так сосредоточенно и тщательно, словно на важную, долгожданную встречу. В часовне она зажигала множество ламп и свечей и, опустившись на старую скамью, погружалась в то густое, таинственное безмолвие, которое умела слышать только она…

До знакомства с ней я не слишком размышлял о высоких материях — ту традиционную молитву, которую мы ежедневно произносили в начале уроков, я воспринимал скорее как неизбежную повинность. Мама ритуалы и правила особо не соблюдала, а если и молилась, то никогда не делала этого при нас с сестрой, считая это делом очень личным. Однако, о том, что есть великий Мастер, который создал весь этот удивительный мир и нас, который видит все наши поступки и устремления, я узнал именно от матери. Для нее это тоже было серьезно. Не торговая сделка в духе «поклонюсь на всякий случай, вдруг Ты и правда существуешь» — нет, мама действительно почитала великого Мастера и старалась научить этому и нас с Луковкой. А для матушки Марры вера была чем-то гораздо большим — она по-настоящему дышала ею. Все ее существо было устремлено туда, в глубину мироздания, в таинственную невидимую реальность, к великому Источнику всего… При этом в ней не было ни напряженного благочестия, ни той обычной суровой напыщенности, с которой частенько ассоциируются религиозные люди. Марра была настоящей, естественной. Ее жесты, слова, смех… В ней не было ни капли притворства. Она не изображала праведницу — она просто была самой собой. И это, конечно, производило неизгладимое впечатление.

Для меня, 12-летнего парнишки, которого никто никогда не мучил религиозными предписаниями, это было удивительно — неожиданно стать свидетелем чьей-то внутренней жизни, такой интенсивной настоящей и глубокой… Вроде бы я не видел ничего особенного — Марра никогда не делала ничего напоказ. Но во всем, что она делала — мыла посуду, читала, варила джем или ковырялась в земле, — был этот глубокий, скрытый смысл. Время от времени я ловил себя на странном ощущении пронзительной неловкости — будто, сам того не желая, подглядел что-то очень личное, не предназначенное для посторонних глаз… Возможность быть рядом с ней, конечно, очень повлияла на меня.

Как ни странно, но я не могу вспомнить ни одного случая, когда она бы взялась меня воспитывать или читала нотации — даже когда я вполне заслуживал не только крепкого выговора, но и увесистого пинка… Нет. Матушка никогда не старалась переделать меня в «правильного хорошего мальчика», не требовала идеального поведения — она позволяла мне быть собой. И любила таким, какой я есть. Но почему-то рядом с ней мне самому хотелось стать лучше. Она влияла на меня просто одним своим присутствием, самим фактом своего существования.

О, дорогая матушка. Разве я мог тогда оценить. Понять, насколько мне повезло. Какой это был огромный дар… Тогда я был лишь мальчишкой, который попал в жуткую переделку и вдруг обрел любимую бабушку. Было так здорово забежать к ней после школы, получить звонкий поцелуй в щеку, потом с наслаждением умять огромный кусок невероятного яблочного пирога или целую сковороду печеной картошки с душистыми травами. На ходу обсуждать какие-нибудь школьные пустяки и, вытирая посуду белоснежным полотенцем, смеяться, смеяться вместе… После обеда всегда находились какие-нибудь хозяйственные дела — сложить дрова, накачать воды или сгонять на велосипеде в продуктовую лавку за маслом или сахаром. Я охотно помогал, чем мог. А вернувшись и немного передохнув, обычно садился делать домашние задания, а Марра тихонько сидела неподалеку и шила… У меня дома почти всегда было пусто — мама обычно на работе, Милукка после школы пропадала с подругами. Поэтому я проводил у Марры гораздо больше времени, чем позволяли приличия. Но и ей, и мне это всегда было в радость. Я помню, как Марра будто светилась изнутри, когда видела меня на пороге ее дома, а ее большие темные глаза излучали такое тепло, что хотелось просто спрятаться в ее горячих объятиях, почувствовать себя малышом, которого защищает любящий человек… Конечно же, я стеснялся, не решался. Иногда она, будто угадав мои мысли, смеялась и, порывисто прижав к сердцу, нежно трепала мои волосы и целовала в лоб. А я просто таял…

Именно так все и началось. Незаметно, постепенно. Я довольно быстро привык считать ее маленький домик своим домом, надежным убежищем, а матушку Марру — своей любимой родственницей, с которой можно чувствовать себя непринужденно и раскованно. И когда она почувствовала, что я полностью освоился, она понемногу начала меня обучать.

— Ритмар, — сказала она утром того дня, когда я вернулся к себе домой. — Ты завтра пойдешь в школу. Я прошу тебя: будь осторожен, ладно? Теперь, когда ты знаешь правду, ты многие вещи увидишь совсем иначе… Теперь тебе придется научиться молчать и наблюдать. Трезво оценивать и ситуацию, и свои силы. Я знаю, Ритти, что это будет нелегко. Но постарайся по возможности не выдать себя.

— Папа не боялся, — резко возразил я. — И…

— Ритти, ты еще ребенок, — мягко прервала меня Марра. — Да, я отлично понимаю, что именно тебя возмущает. Но прежде, чем ты сможешь встать на тот опасный путь, который в свое время избрал Тарем, сначала ты должен подрасти. Очень многому научиться. Понять свою силу и осознать свои слабости. Ты многое сможешь, я уверена. Но чтобы это стало реальным, ты должен выжить. Только тогда у тебя будет шанс.

— Я… Значит, придется всех обманывать, да? — тихо спросил я.

Марра вздохнула.

— Ритти. Этому противостоянию уже полвека. Множество людей погибли, пытаясь что-то изменить. Взрослых людей. Отважных, честных, умных… Все очень серьезно. А ты пока еще подросток. Сильный, замечательный парень, но ты еще не взрослый. Поэтому сейчас твоя главная задача — не выдать себя. Прошу тебя: будь очень внимателен. Просто наблюдай и размышляй. Если что-то мучает, ты всегда можешь прийти ко мне и рассказать. Все-все, слышишь? Даже то, что неловко говорить маме. Ты сам теперь знаешь, в какую ужасную ловушку можно попасть, когда боишься поговорить о том, что тебя мучает… Если не можешь сказать вслух — можешь написать. И мы никогда не заговорим об этом, пока ты сам не захочешь. Пока не будешь готов. Главное не молчи, не замыкайся в себе, хорошо?

— Ладно, — буркнул я, глядя куда-то в сторону.

Она ласково потрепала меня по волосам.

— Единственное, где стоит всегда проявлять твердость: ни за что, никогда не принимать участие ни в какой подлости. Знаешь, это как трясина — стоит только один раз дать себя втянуть, потом половины жизни не хватит, чтобы выбраться. В такой ситуации ты можешь проявить все мужество, какое унаследовал от отца. Каким бы ни были последствия. Вместе мы со всем справимся, обещаю. А в остальном… Можешь представлять, что это такая игра. Опасная и отвратительная игра, в которой выиграет лишь тот, кто выжил и не позволил себя сломать. Береги свою душу от зла, Ритмар. Она как красивая раковина — если один раз расколешь, уже ничто не сможет сделать ее целой. Даже если соберешь все кусочки и склеишь, трещины все равно останутся.

Мне было немного не по себе — мы впервые разговаривали с ней вот так, по-взрослому, о таких серьезных вещах. Но это было именно то, что я должен был услышать перед тем, как вернуться в свой привычный мир и увидеть его новыми глазами.

Моя жизнь изменилась навсегда.

Первый день в школе я запомнил очень ярко, во всех подробностях. Это было довольно странный опыт — я, кто обычно ничем особенным не выделялся, вдруг оказался в центре всеобщего внимания. Перед началом уроков Луковка демонстративно обняла меня у всех на глазах и, шепнув: «Не обращай на них внимания, карасик. Если что, просто найди меня», исчезла в толпе поднимающихся наверх школьников. Ученики и учителя глазели на меня, как на диковинного зверя, привезенного на ярмарку на потеху публике. Пару мгновений я нерешительно потоптался, накручивая кончик своего синего форменного шарфа на ладонь, и пошел наверх, к одноклассникам, сжимаясь под шквалом взглядов и перешептываний у меня за спиной. Да, мое злосчастное приключение действительно наделало много шума — благодаря сестре весь город был в курсе, что натворил Тимул Борк со своей компанией…

Первым уроком была моя любимая математика. Едва раздался гул большого колокола, в класс вошел учитель, куратор точного корпуса, нойт Форин Валг. Одним едва уловимым движением головы он, как обычно, навел порядок в классе.

— Здравствуйте, — пробасил он размеренно. — В начале этого дня давайте, как положено, встанем и вместе попросим благословения у великого Мастера.

Мы поднялись и хором произнесли начальную молитву. Я машинально повторял слова вместе со всеми, не вникая в смысл, пока не дошел до последней фразы: «Благослови нашего Кормильца, благочестивого и верного Сотара Скаббера, и помоги ему во всех начинаниях». Я запнулся, умолк и тут же опустил голову, стараясь, чтобы никто не заметил мое волнение.

Как же права оказалась матушка Марра! Я повторял эту молитву, наверное, тысячи раз. День за днем, год за годом. Как и все ученики славной Нейтонии. А в тот момент не смог договорить — язык будто присох к нёбу, а грудь переполнили гнев и отвращение. Сколько лет я повторял эти слова, как попугай, желая добра самой отвратительной сволочи на свете. Кровавому деспоту, погрязшему в бесконечной лжи, виновному в гибели многих сотен невинных людей. Гаду, который разлучил меня с отцом… И сейчас мне нужно было продолжать каждый день ежедневно принуждать свой язык произносить ложь и делать вид, что все нормально. Это было невыносимо: слова резали внутренности подобно раскаленным лезвиям. Но ничем нельзя было выдать мучившие меня гнев, боль и обиду… «Это просто отвратительная игра, Рит, мерзкий спектакль», сказал я сам себе, чтобы успокоиться. В конце концов, ты пообещал родным быть осторожным. Они открыли тебе огромную тайну, полагаясь на то, что ты уже достаточно взрослый и умеешь владеть собой…

Мы сели. Я перевел дух и придвинул поближе учебник, стараясь сосредоточиться на любимом предмете. Это сработало: урок пошел своим чередом, я почти сразу с радостью осознал, что несмотря на пропущенную неделю, нисколько не отстал от других. Мои домашние занятия не прошли даром. Нойт Валг сразу же это отметил. И пока остальные уныло продирались через условия и формулы обычных заданий, дал мне несколько задач «с совой», которые полностью поглотили меня.

Следующим уроком, после короткого перерыва, был практический счет. Тут Нойт Валг вызвал меня к доске и мы четверть часа всем классом разбирали новую практическую задачу — посчитать годовой бюджет и возможный доход небольшой выдуманной пекарни с двумя работниками и определить ее перспективы… Учитель остался доволен тем, как уверенно я расправился со всеми экономическими подвохами и даже похвалил за небольшую сумму, отложенную на «непредвиденные расходы».

— Прекрасно, Эрта, — улыбнулся нойт Валг. — Что ж, назначаю вас капитаном точного корпуса на следующую неделю для оранжевых классов.

Я вежливо поблагодарил учителя и вернулся на свое место, прожигаемый взглядами одноклассников, в одинаковой мере озадаченных моим успехом после недельного отсутствия и заинтригованных таким неожиданным поворотом.

Вы не раз повторяли, наставник, что ложная скромность почти также вредна, как пустое хвастовство. И, поскольку в своих записях я обязан быть предельно честным, скажу как есть: в школе я был весьма сообразительным малым, поэтому частенько был капитаном по точным предметам. В те недели, когда шло повторение пройденного, капитаны посещали не свои уроки, а помогали школьникам на класс ниже. Капитан был кем-то вроде учителя-помощника, который не ставит оценок — лишь проводит дополнительные занятия с отстающими и объясняет трудные темы тем, кто не до конца их понял. Некоторым ребятам было проще взаимодействовать с капитаном, чем с учителем. Я любил такие недели, когда меня назначали капитаном. И когда удавалось подтянуть кого-то из младших, я всегда испытывал удовлетворение, даже сдержанную гордость, какую испытывает всякий, кто хорошо поработал и увидел добрые плоды своего труда…

Дежурный пробежал мимо дверей классной комнаты, звеня в колокольчик. Точный корпус закончился. Мы высыпали в широкую, залитую солнцем галерею. И я снова ощутил это сковывающее всеобщее внимание — кто-то проходил мимо с доброжелательной улыбкой, бросая на ходу «Привет, Эрта!». Кто-то пристально разглядывал со странным выражением лица — то ли удивления, то ли уважения. Пара старшекурсников, проходивших мимо, с чувством похлопали меня по плечу. Но были и те, кто ухмылялся, показывая на меня пальцем с каким-то брезгливым высокомерием. Если честно, я бы предпочел, чтобы все они лучше занялись своими делами и оставили меня в покое… Одно было хорошо: в шумной толпе я не встретил ни одного из «тех» — ни Фонца, ни Борка, ни других…

Мы перешли в другой класс — следующий корпус состоял из естественных наук. Хотя я не могу отнести себя к поклонникам химии или биологии, но время на уроках в естественном классе всегда летело незаметно. Добродушный, жизнерадостный нойт Юлиш был нашим любимым учителем, он никогда не давал нам скучать. Впрочем, бездельничать тоже не позволял...

После естественного корпуса была большая перемена — почти час свободы. Меня разыскала Луковка — решила удостовериться, что я не забыл взять свои бутерброды и не помираю от голода. Она сбегала и принесла нам горячего чаю, я шутливо на нее ворчал, а она смеялась. Потом снова умчалась к своим. Я доел свои запасы, потом прошелся по двору, нашел солнечное местечко и сел на траву. Раньше мы всю большую перемену играли с одноклассниками, гонялись друг за другом и веселились. Но в тот день мне не хотелось ни с кем разговаривать и дурачиться, даже не знаю, почему. Не то чтобы они меня сторонились или я — их… Нет. Но из-за пристального внимания к своей особе я чувствовал себя не в своей тарелке. Распускать павлиний хвост и важно расхаживать? Нет уж. С этим к Борку, это его любимое занятие… Притворяться, что все в порядке, как раньше, я не мог и не хотел. Надо было понять, привыкнуть к новому положению вещей, а на это требовалось время.

Я плюхнулся на траву и, зажмурившись, подставил лицо солнцу.

— Рит…

Кто-то робко окликнул меня. Я открыл глаза. Напротив, понуро опустив плечи, стоял Лоркус. Вид у него был испуганно-виноватый и подавленный.

— Чего тебе? — хмуро и не очень дружелюбно откликнулся я.

— Это… Я тут подумал… В общем, вот, держи.

Он протянул мне горстку серых кварсов — мелочь была явно из его худой копилки.

— Это еще зачем?

Лоркус покраснел и проговорил еле слышно, глядя в сторону:

— Это за окно. Ну, которое я расколотил у тебя дома. Здесь мало. Но я потом… Я раздобуду еще. Возьми, пожалуйста.

Еще мгновение я осознавал услышанное.

Потом вскочил.

— Так это ты? Ты предупредил?

Я удивился тому, как странно звучит мой собственный голос.

Лоркус кивнул и низко опустил голову.

— Рит… Я не знал, что так выйдет. Честное слово! До самого последнего. Они смеялись. Издевались. А когда Фонц сказал, что… Я очень испугался. Не знал, что делать! Ну, и… В общем, возьми, пожалуйста. Я потом еще принесу.

— Лори… Не надо. Убери. Черт с ним, с окном этим. Мы уже все отремонтировали. Это… Спасибо. Если бы не ты…

Я протянул ему ладонь. Лоркус, удивленный, поднял лицо, еще мгновение смотрел мне в глаза, потом быстро убрал свои жалкие сбережения в карман штанов и с чувством схватил мою руку. И вдруг улыбнулся так лучезарно, будто с его плеч только что свалился мельничный жернов.

Лоркус учился в оранжевом классе, на год младше. Мы уселись на траву, я тут же сообщил ему, что на следующей неделе буду их капитаном по точным наукам. Он посетовал, что математика ему совершенно не дается… Слово за слово, уже через пару минут мы оживленно болтали, как давние друзья. И тот невидимый барьер, который разделял меня с другими и который я никак не мог одолеть в тот день, вдруг просто растворился, исчез. Сердце наполнилось теплом и благодарностью. Все-таки не зря я симпатизировал ему с самого начала — именно Лоркус сообщил маме, где я. Глупо было, конечно, бить стекла, но уж лучше так…

Большая перемена закончилась, я хлопнул Лори по плечу и мы разошлись каждый в свою сторону. Его ждала математика, а мне предстояло еще два урока словесного корпуса — правописание и история. Это и раньше не приносило много радости, а сейчас я уныло плелся в класс, предвкушая смертельную скуку и чудовищную фальшь.

Куратора словесного корпуса, нойтис Магрену Холп, по прозвищу Мегера Хлюп, тихо ненавидела почти вся школа. Это была высокая тощая, как хворостина, брюнетка лет пятидесяти. Мы видели ее с одной и той же старомодной прической (некоторые утверждали, что мегера носит парик, но проверить это было невозможно). Она была женой одного из ближайших помощников бургомистра, жила в престижном переулке Мотыльков, одевалась в очень дорогие костюмы, которые заказывала в лучшем столичном магазине, и вообще считала себя дамой изысканной и особенной. Я слышал, как старшеклассницы хихикали над ее нелепыми нарядами, которые больше подходят юным девушкам. И, признаться, считал, что они правы…

Дело было даже не в одежде. Несмотря на то, что она тщательно следила за собой и старалась выглядеть моложе своих лет, Магрена Холп производила впечатление отталкивающее, а временами даже жутковатое. У нее был самый холодный, самый безжалостный взгляд из всех, какие я встречал. Будто через миловидную женщину в дорогом костюме за миром наблюдает сама смерть — вот так это ощущалось… Мегера обожала читать нам разнообразные сентиментальные и героические истории, в правдивость которых, кажется, верила только она одна. В них герои (в основном, люди, обладающие властью и влиянием) то подбирали с улиц голодающих сирот, то останавливали несущийся на старушку экипаж, то заслоняли кого-то собой, спасая от ядовитой стрелы или пули… И все в таком роде. Обычно она заканчивала чтение таким театрально надтреснутым голосом, будто вот-вот разрыдается. А мы вздыхали и мечтали поскорее услышать звонкий клич школьного колокольчика, несущий освобождение от этого приторного фальшивого сиропа, от которого нас тошнило.

Первый урок мы разбирали какие-то правила правописания, делали упражнения. В общем, ничего особенного. У меня хорошо было развито то, что мама называла «чувством языка», так что проблем, кроме скуки, не возникало. После короткого перерыва началась история. К тому моменту голова уже гудела и снова хотелось есть. Поэтому я почти не слушал, что говорит Мегера Хлюп и, уставившись в окно, наблюдал за стайкой птиц, которая резвилась над школьным двором.

— Эрта!

Резкий оклик вернул меня к реальности. Мегера сверлила меня своим фирменным взглядом. Я поднялся.

— Ты полагаешь, что уже все знаешь? — проговорила она. — Будь любезен, повтори, что я только что говорила.

Я пожал плечами и промолчал.

— Незнание истории своей страны, своего родного края — это неуважение, Эрта. Без понимания событий прошлого невозможно построить нормальное будущее. И каждый, кто хочет послужить на благо своей родины, должен знать ее историю. Тебе понятно, Эрта?

— Да, нойтис Холп, — пробубнил я.

— Ко всем относится! — рявкнула она классу, знаком позволяя мне сесть.

Бубнеж продолжился. Я попробовал сосредоточиться на ее словах, но совсем скоро меня опять вышибло из мутного потока. Я разглядывал ее вычурный темно-зеленый жакет в тонкую розовую клеточку, перламутровые пуговицы, легкомысленные розовые и зеленые оборки по подолу юбки и думал, что мама не наденет такое, даже если ее осыпать золотыми кварсами до колен. Пить хочется. Скорей бы уже звонок…

— Эрта!

Холп снова окликнула меня.

— Назови мне дату начала и окончания Расправы, пожалуйста.

Я перевел дух и постарался собраться с мыслями.

— С 5 по 9 сентября 361 года эпохи Часов.

Она хмыкнула.

— Хотя бы это ты запомнил. А теперь расскажи нам о причинах этой трагедии, которые я только что перечисляла.

Меня мгновенно бросило в жар. Язык стал, будто чугунный. Перед глазами вдруг, будто наяву, предстала небольшая металлическая табличка «Веркульт Тумир. 353-361 г. э. Часов». Мальчишка на 4 года младше меня. Сейчас мог бы быть учителем в нашей школе. Или плотником. Или ученым… А он лежит в каменном мешке вместе с родителями и сестрой только потому, что один взрослый, трусливый гад заподозрил угрозу его власти и могуществу. Наверное ему было очень страшно умирать. Кто знает, может, перед этим на его глазах убили папу и маму, он слышал их крик… Все это промелькнуло в голове подобно молнии.

Я пересилил себя и вымолвил:

— Я… Не могу.

Холп ухмыльнулась.

— Ты не можешь повторить элементарные вещи, Эрта. Это позор. Каждый житель Гвельца должен помнить…

Я не помню дословно ее длинную высокопарную тираду — у меня звенело в ушах, я выхватывал из ее речи лишь какие-то отдельные фразы, вроде «невинные жертвы», «память о жертвах», «никогда не должно повториться», «бессердечие и равнодушие». А перед глазами снова и снова вставали чудовищные картины — с каждой секундой все ярче, все отчетливее. Я слышал не Мегеру Хлюп — я слышал, как страшно кричит 17-летняя сестра того мальчика, видел клубы дыма над их маленьким домом, почти ощущал тяжелый запах гари…

— Веркульт Тумир, — неожиданно для всех громко произнес я. — Ему было всего восемь. А вы… Вам плевать. Вам же просто плевать! Плевать!

Я встретился с ней взглядом, увидел, как ее раскрашенное лицо посерело, рот открылся, образуя идеальную букву «О». Почему-то это показалось мне очень забавным.

С моих губ помимо воли сорвался смешок. Холп смотрела на меня вытаращенными глазами, а я тщетно пытался удержать смех…

Дальнейшие события я знаю только с чужих слов — в моей памяти все слиплось в какой-то вязкий, мутный комок. Я смеялся, потом упал на свой стул, задыхаясь от хохота, от слез, которые градом катились по лицу. Мне говорили, что со стороны это выглядело очень пугающе… Кто-то из девчонок кинулся за водой, кто-то метнулся за дверь. Мегера сначала стояла, остолбенев, а потом опрометью выскочила из кабинета. Потом пришла наша директриса, Илета Мархози. Потом примчалась Милукка. Она несильно, но резко шлепнула меня по щеке. Это подействовало — смех, разрывавший мою грудь, прекратился. Сестра села рядом и молча обняла. А через несколько минут, когда я немного пришел в себя, вывела меня из школы, на воздух.

Следующее, что я помню — как матушка Марра поит меня каким-то горьким отваром, ее прикосновения ко лбу и вискам и снова тот успокаивающий травяной запах…

Я проснулся через пару часов с ощущением, будто часов 12 разгружал телегу с углем. Марра с Милуккой хозяйничали на кухне, по дому разливался запах ванили.

— О, проснулся уже, — улыбнулась мне Милукка. — Как ты?

— Хорошо, — буркнул я, зевнув. — Привет, матушка!

— Привет, Ритти, — улыбнулась матушка Марра. — Садись-ка. Поешь сначала.

Я бухнулся на стул рядом с сестрой.

— Ух, и шороху ты навел, карасик, — проговорила она с ноткой гордости в голосе. — Что ты ей наговорил такого? Мегера едва в обморок не хлопнулась. А потом еще и взбучку от Мархози получила. Вионка слышала…

— Ничего я ей не говорил, — снова буркнул я. — Я просто имя вспомнил. Которое… Там.

— Веркульт Тумир, — печально и тихо закончила за меня Марра. — Да. Самый младший из жертв Расправы в Гвельце. И Магрена Холп, вероятно, причастна к его смерти. Доказательств тому нет, но я всегда это знала.

— Ч… чего? — выдохнул я потрясенно.

Марра поглядела в окно, поставила на звукамень небольшую раковину-слушку. Кухню наполнила негромкая приятная музыка.

— Они были соседями, — проговорила она едва слышно. — Когда пришли за семьей Веркультов, Тумир пытался убежать. И его бы никто не остановил, если бы Магрена (ей тогда было столько же, сколько тебе сейчас, Рит) не завопила, что он один из них. Были люди, которые слышали, что она вопила… Тумира схватили и…

Она не договорила. Отвернулась к плите, что-то там переставляя с места на место. Мы молчали, играла музыка.

Так я впервые в жизни ощутил настоящую, испепеляющую ненависть.

Придя в школу на следующий день, я понял, что внимание ко мне удвоилось. По словам Лоркуса, обсуждались самые разнообразные версии случившегося — что Мегера Хлюп избила меня при всем классе до потери сознания, что я кинулся на нее с кулаками; что я впал в транс и говорил потусторонним голосом, перепугав Мегеру до смерти; что директриса поклялась уволить Мегеру, что директриса на днях вышвырнет меня из школы. Ну, и все в таком же духе. Я заявил Лори, что все это выдумки, и я плохо помню, что произошло. И не хочу вспоминать. Он покладисто кивнул головой, и мы сменили тему.

Если честно, я боялся встретить Мегеру. Я и раньше ее недолюбливал, а сейчас при одной мысли о том, что мне придется ежедневно видеть ее жуткую физиономию, у меня в животе что-то сжималось и перед глазами темнело. Чтобы взять себя в руки, я снова и снова прокручивал у себя в голове то, что сказала мне мама, которой я вечером рассказал обо всем:

— Ритти, постарайся поменьше думать об этом. Конечно, это настоящий кошмар… Но ей тогда было всего 12 лет. И кто знает, что было причиной такого чудовищного поступка. Это были страшные дни, даже взрослые не выдерживали. А она была девчонкой, на ее глазах несколько дней гибли люди, горели дома… Не суди ее слишком строго. Возможно, Магрена Холп всю жизнь живет с осознанием того, что натворила, и сожалеет, и мучается от того, что ничего не может изменить. Представь, каково это…

— Она не мучается, — глухо зарычал я. — Она врет. Строит из себя неизвестно что. И каждый день врет о том, что случилось. И хоть бы что!

— Рит, к сожалению, сейчас очень многим людям приходится врать, — еле слышно проговорила мама. — Хорошим людям. Понимаешь, не все готовы пожертвовать жизнью ради правды. Поэтому люди или молчат, или лгут. Чтобы обезопасить своих родных. Чтобы не лишиться работы. Чтобы сохранить собственные жизнь и свободу. Кто-то просто молчит, а кому-то приходится произносить заранее заученные слова, в которых нет ни слова правды… И это гораздо труднее, чем ты думаешь.

Я помолчал. Вспомнил, как поперхнулся последним предложением во время школьной молитвы. Да, пожалуй, мама права. Врать не так-то просто…

— Ритти, пожалуйста, держи себя в руках, — умоляющим тоном проговорила мама. — Если бы ты знал, как мне страшно за тебя. Ты так похож на своего отца, такое же чистое сердце, та же неудержимость… Будь осторожен. Не лезь в огонь раньше времени. Боюсь, что в твоей жизни и без этого будет немало проблем. Но если ты не научишься… Может статься, что у тебя попросту не будет жизни. Ты же понимаешь, что им же все равно — женщины, дети… Ходят слухи, что есть закрытая школа. Для строптивых. Как тюрьма, только в сто раз хуже… Я не вынесу, Ритти. Я даже думать не могу о том, что тебя туда увезут и…

Она осеклась и порывисто прижала меня к себе. Я чувствовал, что она старается сдержать слезы.

Мне хотелось сказать ей: «Мама, я буду притворяться с утра до ночи, только не плачь, пожалуйста…», но голос вдруг пропал. Некоторое время спустя она выпустила меня, погладила по голове и отправила спать. Я дал себе слово не огорчать ее и не лезть на рожон. В конце концов, матушка Марра и мама правы: мне всего 12 лет, и даже если я каждый день буду выкрикивать правду на всех углах, это ничего не изменит — от меня так же легко избавиться, как от маленького Тумира, как от отца. Как от всех тех, кто лежит на том старом кладбище… Все останется таким же, как было. А меня не будет. Больше никогда не будет.

Мысль о возможной смерти неожиданно остро поразила меня. Как это? Вот же я, здесь! Что значит «не будет»? Перед сном я еще долго лежал, пытаясь представить себе мир, который продолжает жить и веселиться, но нигде в мире нет меня… Эта мысль была слишком огромной. Пугающей. Когда я заснул, мне снилось бескрайнее море, свинцовые волны с белыми гребешками, такое же серое небо, низкое и давящее. Я летел над водой, потом погрузился и поплыл, а вода становилась все гуще, будто я барахтаюсь в сметане или в гигантской банке мёда… Я проснулся, мокрый от пота с колотящимся сердцем. И некоторое время пытался успокоиться.

Утром, идя по школьному коридору, я снова чувствовал себя разведчиком в стане врага. Ни в коем случае больше нельзя допускать ошибки. А это гораздо сложнее, чем казалось…

Как и боялся, я наткнулся на Мегеру Хлюп на лестнице.

— Ритмар, будьте любезны, пойдемте со мной, — обратилась она неожиданно мягким тоном.

Я повиновался. Пока мы шли к кабинету словесного корпуса, я старательно напоминал себе все данные клятвы. Нужно вести себя так, чтобы не вызывать больше никаких осложнений и подозрений… Однако, этого не потребовалось — едва я зашел в кабинет, Холп повернулась ко мне и произнесла:

— Я хотела принести вам свои самые искренние извинения, Ритмар. Вчерашний инцидент… Простите меня, пожалуйста. Мне следовало вспомнить… Все предыдущие события… Это было недопустимо с моей стороны и больше не повторится, обещаю.

Совершенно ошарашенный, я поднял глаза. Она смотрела куда-то поверх моей головы, а на лице не было той маски холеной уверенности, к которой за много лет мы привыкли. Она и вправду была очень напугана. Пожалуй, гораздо больше, чем я…

— Хорошо, нойтис Холп, — вздохнул я, глядя на свои пыльные башмаки. — Я наверное тоже должен извиниться. Я… Я не смог справиться… Это было слишком…

— Нет-нет, Ритмар! — перебила меня Холп. — Тебе не в чем себя винить! Я все понимаю! Конечно, тебе столько пришлось перенести… Вчера мы все обсудили с директором Мархози. Решено, что ты продолжишь обучение по истории по индивидуальной программе. Сегодня на уроке я все подробно тебе объясню. Чтобы исключить все, что так травмирует…

Она осеклась, и мы вдруг встретились взглядами. От этого мне даже стало холодно…

— Значит, все в порядке? — спросила она, старательно придавая своему голосу ласковый тон.

— Да, нойтис, — кивнул я. — Все в порядке.

— Давай оставим все это в прошлом, Рит, — произнесла она с той же мастерской ласковостью.

— Да, давайте, — ответил я, вздохнув. — Извините, нойтис, но через минуту звонок, мне еще нужно успеть в класс…

— Да-да, разумеется, беги, — она натужно улыбнулась.

Я неловко кивнул и поспешил к выходу, безуспешно пытаясь понять, что бы это значило.

На уроке выяснилось, что мой вчерашний эмоциональный срыв решил сразу половину моих проблем: директор Мархози, чтобы исключить подобные инциденты в будущем, решила, что курс современной истории я проходить не буду.

— По состоянию здоровья Ритмар Эрта будет учиться отдельно, — уверенным тоном заявила Холп. — И подготовит для нас курсовую работу о крепости Гвельца и о тех событиях, которые ознаменовали начало эпохи Часов. Для этого Ритмару будет дано персональное разрешение на посещение библиотеки и архива крепости. В сопровождении кого-то из взрослых, разумеется, потому что там хранятся уникальные документы, которым 3 или даже 4 века… В конце года мы выслушаем его подробное выступление. И по итогам работы и выступления будет выставлена годовая отметка. Скажу сразу, что это очень сложное задание. Но я думаю, что Эрта оно вполне по силам.

Что ж, прекрасно. Теперь я спокойно мог не являться на историю. А значит, мне не нужно было притворяться, заучивать и повторять ту ложь, которая раздирала внутренности и вызывала лишь гнев и отвращение. Я буду спокойно ходить в библиотеку и изучать события 400-летней давности — что может быть лучше? Воистину, нет худа без добра…

Одноклассники, конечно, стали коситься на меня еще больше, но на душе у меня полегчало.

За несколько дней я вполне освоился в новой обстановке. С Лоркусом мы очень сблизились и теперь болтали каждую большую перемену, делились едой, иногда гуляли после уроков. Однажды он вывихнул ногу, и мне пришлось проводить его до самого дома. Это была малюсенькая квартирка в полуподвале старинного дома недалеко от бульвара, больше похожая на тот злосчастный склеп, чем на человеческое жилье. Лоркус, порозовев от неловкости, представил меня своей матери — невысокой женщине с выцветшим, измученным лицом в поношенном темном платье. Так я узнал, что у моего друга есть две младшие сестры, одна из которых тяжело больна. Что отец — на все руки мастер, постоянно пропадает на работе. Чинит водопроводы, чистит печные трубы и камины, черепичные крыши, ремонтирует дверные замки… В общем, берется за любую работу, которая подворачивается под руку, чтобы заработать лишний кварс. И все они ютятся в двух комнатенках, в которые едва проникает солнечный свет…

Мы тоже не были богачами. Бывали дни, когда дома не было лишней картофелины, а сахар мама выделала по одному кусочку. Штаны и рубахи она всегда шила и перешивала по несколько раз, пока ткань не стиралась почти до прозрачности. Но такую тоскливую, безнадежную нищету, как в доме у Лоркуса Сиппа, я видел впервые.

Когда он понял, что я не собираюсь дразнить его или даже шутить над тем, что увидел, мы с Лори стали еще ближе. Он при любой возможности старался оказаться со мной рядом, даже когда это было не совсем уместно. Я не мог, например, привести его к матушке Марре. Поэтому приходилось придумывать неотложные дела и поручения. Мне было тяжело ему отказывать прямым текстом. Он был такой… Трудно объяснить. Лори, показав мне свой дом, будто признался в чем-то очень сокровенном. И с тех пор глядел на меня так доверчиво и тянулся так искренне, что иногда мне было даже неловко. Когда человек стремится к тебе вот так, нараспашку, тяжело говорить ему «нет»…

Прошла, кажется, еще неделя. И едва все пошло своим чередом и меня наконец оставили в покое, как школа снова замерла в напряженном ожидании: на уроки вернулся Тимул Борк. Неизвестно, где он пропадал столько времени (во всяком случае, речь о его аресте никогда не заходила), но однажды утром мы неожиданно столкнулись с ним в вестибюле.

Я много раз представлял эту встречу. Старался подготовиться, собраться с силами. Чтобы никто не увидел на моем лице даже тени страха. Чтобы не позволить себе снова сорваться при всех… И когда мы, наконец, встретились взглядами, я вдруг понял, что все тревоги были напрасны: в его голубых холодных глазах я прочитал страх. Передо мной стоял высокий взрослый парень, а у него внутри был некто жалкий. Такой жидкий и отвратительный, как незастывшее желе… Борк не сказал ни слова — лишь губы искривились в презрительной ухмылке. Я же тряхнул головой и спокойно прошел мимо, ощущая всей кожей, как меня провожают десятки взглядов.

Однако, напряжение почувствовали все. И было ясно, что рано или поздно где-то рванет…

Так оно и случилось. На большой перемене, сидя на подоконнике в вестибюле, мы увидели, как Борк пристает к мальчишке в оранжевом шарфе. Прижал к стене и, закрыв рукой пути к бегству, явно говорил ему что-то ядовитое. То слегка тыкал кулаком в плечо, то толкал в бок. Рядом торчал Фонц и еще парочка прихлебателей. Одноклассник Лори вяло пытался защищаться, но что может сделать 11-летний пацан против трех 16-летних оболтусов, которым вздумалось развлечься?

— Оставь его, гнида! — я рявкнул это прежде, чем успел подумать. Подошел ближе. — Что, ищешь себе новую игрушку для битья?

Борк развернулся ко мне, и его лицо исказила мерзкая ухмылка.

— О! Какие люди! Малыш Ритти заделался защитником всех сирых и убогих? Откуда только что берется…

Стоявшие рядом адъютанты заржали. Я дернул за рукав испуганного беднягу, которого они поймали. Лоркус подтащил одноклассника к себе, они оба встали у меня за спиной.

— Три здоровых придурка на одного, — проговорил я. — Ты настолько кретин, Борк, что даже не понимаешь, насколько жалко выглядишь со стороны.

Он пошевелил скулами и сделал шаг в мою сторону. И если честно, сердце у меня упало в пятки — Борк был на полметра выше и при желании одним ударом размазал бы меня по стенке. Но, как бы там ни было, отступать было поздно.

— Ну, давай, гнида трусливая, — рявкнул я. — Давай. Гляди, сколько зрителей собралось… Продемонстрируй всем, какой ты храбрец.

— Что здесь происходит? — зычный бас нойта Валга заставил Борка вздрогнуть и обернуться.

— Немедленно убирайтесь отсюда, — прорычал учитель. — Вон! Живо!

И, подойдя к нам, тихо спросил:

— Все в порядке, Эрта?

— Да, нойт Валг, — ответил я. — Он приставал не ко мне. А вот к нему…

Инцидент был исчерпан. Но вся школа, затаив дыхание, ждала продолжения. Я отлично понимал, что до тех пор, пока Борк и я находимся в одной школе, покоя мне не видать.

Я не помню точно, сколько времени прошло — возможно, два или три дня. Но как-то раз после уроков я замешкался — я тогда был капитаном, помогал нойту Валгу с проверочными работами по математике. Ребята высыпали в коридор, а Лоркус тоже остался со мной. И мы вместе сложили в конверт контрольные листки, потом принялись собирать в отдельную стопку исписанные черновики. Нойт Валг куда-то отлучился, поэтому мы были одни, когда в комнату ввалился Борк с двумя адъютантами. Когда они аккуратно прикрыли дверь, стало понятно, что дело плохо…

— Ты, Эрта, что-то много о себе возомнил, — тихо проговорил Борк, медленно подходя ко мне. — Писклявая козявка, возникшая неизвестно откуда. Придется еще разок объяснить тебе, где твое место. И на этот раз тебе никто не поможет. Даже этот жалкий щенок. А ну, парни, держите их.

Лоркус пискнул, хватая меня за рукав. А я отшатнулся в сторону и изо всех сил оттолкнул тяжеленную парту. Чуть не хватило сил, но Лори понял — и второй раз мы толкнули ее вместе. С жутким грохотом она перевернулась, едва не придавив противникам ноги. Конверт с контрольными плюхнулся на пол, в разные стороны полетели листки черновиков. Я схватил пару исписанных страниц, сам не знаю, для чего. В ушах грохотало сердце, поэтому я не мог разобрать, что говорил Борк. Я лишь смотрел на его рот и больше всего на свете мне хотелось, чтобы он заткнулся. Чтобы они остановились. Чтобы никто не смог даже прикоснуться к нам.

Я скомкал бумагу. Так сильно, будто хотел выжать из нее стакан сока.

— Просто. Заткнись. — я произнес это почти шепотом.

И швырнул в Борка бумажный ком. Не целясь.

Дальше случилось нечто совершенно непостижимое — оба прихлебателя рухнули на пол, а сам Борк, выпучив глаза, схватился за рот. Зубами он сжимал бумагу, которую я в него бросил. И, кажется, не мог вытащить… В это мгновение на пороге появился нойт Валг и мы с Лоркусом с возгласами облегчения метнулись к открытой двери и, не обращая внимания на учителя, понеслись вниз по лестнице, бросив все свои пожитки.

Отдышавшись на лавке около учительской (это было место, где нам точно ничто не угрожало), мы решили, что надо все-таки подняться за портфелями. И едва я собрался с духом, как увидел нойта Валга, спускавшегося по лестнице. В руках он нес наши вещи.

— Уходите отсюда, Эрта, — бросил он быстро. — И вы, Сипп. По домам. Немедленно. И постарайтесь не попадаться на глаза бургомистру — он будет здесь с минуты на минуту. Я все ему растолкую. Как смогу… Ну, же. Живо!

Нас не нужно было просить дважды — я пробормотал какие-то благодарности и уже через мгновение мы с Лоркусом, прижимая портфели к груди, неслись со всех ног к кованой калитке.

Произошедшее было пугающе странным. Поэтому я простился с Лори и вместо того, чтобы отправиться домой, свернул в переулок, чтобы срезать путь до дома матушки Марры.

Она, видимо, по одному моему виду поняла, что случилось что-то серьезное. Но, когда я все рассказал, нисколько не удивилась. Лишь озабоченно вздохнула.

— Признаться, я ожидала чего-то подобного, Ритти. Хотя обычно это впервые случается чуть позже, годам к 14.

— Что случается? — спросил я.

— Первая манифестация, — снова вздохнула она. — Но учитывая обстоятельства… Ритмар, то, что сегодня произошло… Это из-за твоего дара. Сегодня ты впервые создал тенцир. Это одна из главных способностей каждого лунария.

Все-таки жизнь — удивительная штука. Даже самое ужасное событие рано или поздно приводит кого-то к добру и истине. Из пролитой крови вырастают цветы. И все равно побеждает красота, жизнь и правда… От ужаса, который я пережил, будучи заживо погребенным в склепе, во мне проснулась та незримая, непонятная сила, которую я унаследовал от отца. Пробудилась раньше положенного срока, и это позволило нам с Лори улизнуть из другой ловушки.

— Пойдем-ка, мне надо многое тебе объяснить, Ритмар, — сказала матушка Марра и повела меня в ту самую маленькую комнатку с огромным окном, где я провел целую неделю.

Я устроился на подоконнике, матушка села рядом.

— Что ж, начну с главного. Тенцир — это такой предмет, в который лунарий вкладывает какое-то свое намерение. Таким предметом может стать абсолютно что угодно, и он будет действовать только в отношении того, кому было адресовано это намерение. Ты, пытаясь защититься от нападения Борка, смял бумагу и бросил ему в лицо, пытаясь сделать так, чтобы он замолчал и чтобы он больше не смог причинить вред. Ты вложил свое желание, свою отчаянную нужду в этот смятый листок. И он сработал, как тенцир.

— Это как исполнение желаний, что ли? — потрясенно выдохнул я.

Матушка покачала головой.

— Нет, не совсем. Если ты возьмешь миску и потребуешь, чтобы она наполнилась золотом, ничего не произойдет, — улыбнулась она. — В тенцир вкладывается только намерение. Интенция, как у нас говорят. Собственно, само название произошло от этого старинного слова. Интенция — это твое намерение и стремление.

Вот тебе пример, чтобы сделать сделать приятное маме, ты решаешь прибраться дома и, вытирая пыль в гостиной, случайно разбиваешь ее любимую вазу. Что будет, как думаешь?

— Хорошо что, у мамы нет любимой вазы, — усмехнувшись, протянул я. — Ну, она бы, наверное, расстроилась. Но не стала бы сильно меня ругать. Я ведь не специально ее расколотил!

— Да, верно, — кивнула Марра. — Потому что несмотря на печальный результат, твое изначальное намерение было добрым: навести порядок и чистоту и порадовать маму. Вот это намерение, это стремление и называется интенцией. У всех лунариев есть такая способность — вкладывать свое намерение в какой-нибудь предмет или творение своих рук. У кого-то это выражено слабее, у кого-то сильнее. Но так или иначе все лунарии умеют это. Ты, видимо, обладаешь сильным даром, Ритмар, раз смог создать свой первый тенцир в таком юном возрасте. Да еще такой силы…

— Вот это да, — прошептал я с изумлением, разглядывая свои руки и пытаясь понять, как это вообще у меня получилось.

— Теперь тебе нужно учиться управлять этим, — сказала Марра. — Ведь любой дар — это всегда ответственность. И чем он сильнее, тем осторожнее и разумнее нужно с ним обращаться. Потому что иначе однажды, всего на мгновение потеряв над собой контроль, можно кому-нибудь сильно навредить.

— То есть лунарий может убить человека силой мысли? — ужаснулся я.

Матушка снова покачала головой.

— Не совсем так. Вот смотри. Ты бросаешь в кого-то камушек и думаешь: «Чтоб ты умер!» — это сиюминутная эмоция, это не намерение, не интенция. К счастью, нельзя сделать тенцир, просто чего-то пожелав в порыве гнева. Чтобы убить человека, нужно вложить в тенцир настоящее намерение. Причем, такой силы, чтоб оно действительно сработало. А это, во-первых, очень сложно, ведь нормальный человек крайне редко по-настоящему намеревается лишить кого-то жизни. Люди в минуту ярости часто угрожают друг другу, но за словами «Я тебя убью!» обычно стоит совсем иной смысл — «мне больно, я очень сердит на тебя, мне очень страшно» и тому подобное.

— Но ведь кто-то наверное может? — упрямо переспросил я. — Убить? Вот так…

Она вздохнула.

— Да, Рит. Может. Но таких, кто реально способен на убийство, мало. Как среди лунариев, так и среди простых людей. И потом… Плата за убийство человека всегда слишком высока. Особенно для нас, для таких, как мы. Ведь если ты пользуется своим даром, чтобы намеренно, сознательно причинять другим вред, это, прежде всего, бьет по тебе самому.

— Как это?

— Очень просто, — ответила она. — Вот представь. Какой-то мальчишка во время драки толкнул другого и тот неожиданно упал, сорвался на камни и погиб. И другая ситуация: человек, которого много лет обучали боевым искусствам — тхи, или какой-то другой. И он затевает драку и убивает человека одним ударом. Кто больше виноват, как думаешь?

— Ну, боец тхи, конечно же, — подумав, сказал я. — Мальчишка просто случайно упал. А боец — он ведь профи. Только полный дурак стал бы с ним драться, знай он правду!

— Именно, — подтвердила она. — У него есть сила, которой нет у других. Есть умения, которых нет у других. Поэтому боец тхи будет наказан более сурово.

— Кем наказан? — вдруг резко рявкнул я, почувствовав, как во мне поднимается гнев. — Вон… Они столько людей убили… И этого мальчика, Тумира. И всю его семью. И все живут себе спокойно, не тужат. Летом я каждое утро ездил в эти особняки, матушка! Почту развозил. У их там мрамор, бассейны. Если продать пару статуй из сада, Лоркусу можно новое жилье купить! Никто их не наказал!

— Ох, Ритмар, — с печалью улыбнулась Марра. — Если б все было так просто: сделал какую-то гадость и сразу получил кирпичом по голове в качестве возмездия… Тогда наверное на нашей планете давно не осталось бы людей. Мир устроен немного иначе… Это очень сложно, вряд ли ты сможешь понять… Но одно могу сказать тебе уже сейчас: ты напрасно думаешь, что все они спокойно живут. Что кто-нибудь из людей может вообще спокойно жить, хотя бы раз лишив кого-то жизни… Посмотри повнимательнее на любого, кто уже переступил черту злодейства. Просто загляни в глаза — ты сам поймешь, о чем я говорю. Скорлупка красивая, дорогая, но что внутри? Яйцо, которое выедено изнутри. Там нет жизни. Ледяная пустота.

Я поежился. И мой пыл угас так же стремительно, как и возник.

— Да, — тихо проговорил я. — У Мегеры… Ой. В общем, у этой Холп ужасный взгляд. Будто змея внутри, а не человек… А Борк просто мерзкий. Слякоть какая-то. Вонючая.

Марра внимательно посмотрела на меня.

— Кажется, это еще один твой дар, Ритмар. «Читать души», как мы это называем. Видеть сердцевину. Тяжкое бремя… Но тебе не стоит тревожиться: если тебе что-то дано, значит, будут и силы нести это. А ты очень сильный, как я уже успела убедиться. Так вот. Ты смотришь на роскошный дом и дорогую одежду, но внутри видишь вот это — холодную змею вместо человека. Или какой-то дрожащий студень… Сам подумай: разве такое сердце, такая суть может быть у того, кто счастлив и наслаждается жизнью?

— Да, наверное. Но все равно они живут, как сыр в масле! — снова возразил я. — Едят что хотят, бросаются кварсами направо и налево. А мы с мамой картофелины считаем. Я уже не говорю про Лори… Разве это справедливо?

— Ритти, посмотри на это с другой стороны, — ответила матушка. — Вообрази, какая это страшная нищета! Ты может и не носишь шелковые рубашки, но зато ты умеешь быть счастливым. У тебя есть то, чего никогда не будет у них! Твой дом не построен из мрамора и золота, но зато твой дом наполнен теплом. Любовью. Вы радуетесь вместе, помогаете друг другу.

А у них… Во всем и всегда, что бы они ни делали, будет привкус смерти. Того зла, которое они совершили. Оно преследует человека и выедает изнутри, отнимает саму способность испытывать радость. Все превращается в прах. Вместо радости — бесконечные поиски удовольствия, которые не насыщают, не радуют, а опустошают и уродуют еще больше. Вместо друзей — жалкие прихлебатели-лизоблюды, которые лгут в глаза и при первой же возможности воткнут нож в спину. Вместо любви, верности, правды — вечный страх и ложь. Они не могут никому доверять, никого любить, потому что все, что они видят — это их собственная пустота… И это может длиться годами! Всю жизнь!

— Но все равно это не наказание, — упрямо заявил я.

— Да, возможно, — согласилась она. — Но если человек не признает свою вину, не раскаивается, расплата все равно настигает его. Там, где он не ожидает, где ему будет больнее всего… Это может случиться завтра или через полвека. Но случится обязательно. Причем, чем больше проходит времени, тем тяжелее и сокрушительнее получается удар… Да. Так что не думай, Ритти: справедливость существует. Просто, как говорят в народе, мельница Мастера крутится медленно…

— Хорошо бы, чтобы побыстрее, — пробурчал я.

Марра рассмеялась и потрепала меня по голове.

— Да, признаться честно, и я временами ловлю себя на этой же мысли. Но… Как есть.

Я помолчал. И потом спросил тихо и серьезно:

— А вы… Откуда вы знаете, что… Ну все равно будет наказание?

— Потому что давно живу на свете, Ритмар, — так же серьезно ответила она. — И многое повидала. Знаешь, годами изнываешь, наблюдая, как человек, который давно должен сидеть в тюрьме, который разрушил твою жизнь, живет и не тужит. И эта несправедливость тебя убивает и мучает. А потом с ним происходит что-то настолько ужасное, что в какой-то момент ты обнаруживаешь в своем сердце не гнев и жажду мщения, а сочувствие. И удивляешься. И этой перемене в тебе самом. И тому, как точно, как вовремя судьба нанесла удар. Ты и сам это увидишь. И поймешь…

Она улыбнулась.

— Ух, и разговор у нас с тобой получается! Собрались два философа — старый да малый… Ну, это мы с тобой еще успеем. Давай-ка вернемся к главному. Итак, тенцир. Они бывают очень разными. Те, которые работают лишь один раз. И те, которые будут действовать веками… Ты сделал сегодня превосходный защитный тенцир. Разовый. Защитных вариантов очень много… Бывает преображающий тенцир — когда какой-то предмет влияет на человека и тот, например, испытывает сочувствие или раскаяние. Бывает тенцир помогающий. Ну, например, человек тыщу раз видел эту книгу, читал несколько раз от корки до корки. А в трудный момент он берет, открывает ее наугад — и получает точный, правдивый ответ. Как глоток воздуха, как рукопожатие друга… А все потому, что друг подарил ему эту книгу, вложив в нее свою интенцию. Это может быть и не книга, а песня, спрятанная в слушке. Написанная картина, в которую художник, как говорят в народе, «вложил всю душу»… Какое-то украшение. Небольшой сувенир. Я как-то видела скульптуру садового гнома, которая приносит каплю радости каждому, кто ее видит, проходя мимо. Мелочь? Но приятная мелочь. Тоже специально созданный тенцир. А бывает и наоборот: какая-нибудь неприметная штуковина, стоит себе рядом с калиткой. А случайные зеваки отходят, испытывая непонятную тревогу. И только желанные гости проходят внутрь… Это тоже защитный тенцир, но на свой лад.

Природа и свойства тенциров мало изучены. Как, собственно, и другие способности лунариев… Одно ясно: лишь лунарий может так сконцентрировать и направить свою интенцию, чтобы предмет, в который он ее вкладывает, сработал точно и безошибочно. И даже лунарию нужно сначала этому научиться. Точно формулировать, концентрировать и направлять.

— Погодите, — вдруг перебил я. — Вот, существуют защитные тенциры… А почему лунарии не использовали их? Ну, тогда, во время Расправы?

— Отличный вопрос, Ритмар, — вздохнула Марра. — Конечно же, они использовали… Просто те, кто затеял эту бойню… В общем, ты все равно узнаешь. Рано или поздно. Как ты догадываешься, не все, кто обладает особыми дарованиями, используют их на благо. И Скаббер, получивший верховную власть 45 лет назад, ставший пожизненным Кормильцем, он тоже лунарий. И весьма сильный. Именно поэтому ему все удалось в те страшные дни… Он создал специальный отряд, черных искарей, и каким-то образом наделил их неуязвимостью перед любыми воздействиями. Никто не знает, как. Поэтому почти все попытки защититься оказались напрасными…

Мы помолчали пару минут. От ужаса, отвращения и гнева у меня немного кружилась голова. Я будто заглянул в какую-то черную смрадную яму.

— И что, с этим ничего нельзя поделать? — шепотом спросил я. — Ждать, пока он…

— Еще один отличный вопрос, мальчик мой, — ответила матушка. — И один из самых опасных, какие я только слышала на своем веку. Множество людей пытались решить эту задачу. Найти способ все изменить. Среди них был и твой отец. Сейчас я не могу сказать тебе всего, Ритти — прежде ты должен подрасти. Но ты должен запомнить одно: надежда есть всегда. И всегда есть место для шага вперед, даже если сейчас тебе больно и страшно, и ты не видишь ничего, кроме черноты… А когда осталась лишь секунда до смерти, всегда есть последняя мысль, которая все побеждает и дарует свободу: «Я не предал то, во что верил. И я сделал все, что мог».

Я опять помолчал.

— Мертвые… Было так страшно, — прошептал я, закрывая глаза ладонями.

Внутри будто упал какой-то барьер. Я понял, что меня просто разорвет на части, если я не скажу все прямо сейчас.

— Там… Мне казалось, что еще немного и… Кто-нибудь появится. И что-нибудь скажет. И бежать некуда. И темно. А масло в лампе заканчивается…

Она просто обняла меня и ждала, позволяя мне излить душу. Признаться по совести — не только душу…

— Ритти, солнышко, мертвые люди — самые мирные и безопасные, — проговорила она, нежно целуя меня в макушку. — Они не развлекаются, пугая живых. Особенно таких славных мальчиков, как ты. Бояться нужно скорее живых. Но ты молодец. Ты так отчаянно сопротивлялся своему страху, так просил о помощи, что у тебя получилось…

— Что получилось? — всхлипнул я.

— Отправить мне весточку, конечно, — ответила она с нежностью. — Иначе как бы я узнала, где тебя заперли? Там толстые стены, дверь тяжелая. Из-за нее не слышно ни звука. Я была в часовне и услышала тебя. Не шум, а тебя, Ритти. Там очень тихо, всегда легко сосредоточиться и настроиться… Но мне кажется, и ты слышал меня. Или я ошибаюсь?

Я вспомнил тот странный голос в голове. «Не бойся, тебя больше никто не обидит…» Оторвался от нее и взглянул в глаза.

— Да, — изумленно выдохнул я, улыбаясь. — Слышал. Но я не понимаю…

— Не все сразу, — улыбнулась она в ответ. — Это называется резонанс. И это тоже часть твоего наследия, Ритмар.

Читальный зал был больше похож на величественный старинный собор. Каменные своды, стрельчатые окна с прекрасными разноцветными витражами, огромные, в несколько этажей, книжные шкафы темного дерева, заполнившие большую часть помещения затейливым лабиринтом. Многочисленные библиотечные лестницы и подъемники, то и дело с чуть слышным шелестом перемещающие коробки с книгами вверх и вниз, золотой свет многочисленных ламп и разноцветные блики, рассыпавшиеся по кожаным корешкам старинных томов, толстые витые решетки особой, музейной секции — все это производило на меня ошеломляющее впечатление. Я словно попал в какой-то другой мир и каждый раз открывал что-то в нем новое и удивительное…

Раз в неделю получал свободный день и почти целиком проводил его в библиотеке крепости Гвельц. Первый раз матушка Марра меня вызвалась сопровождать, чтобы замолвить за меня словечко. Нойтис Плаум, невысокая пухленькая женщина в больших очках, едва увидев матушку, буквально вся засветилась и принялась радостно щебетать:

— Матушка, дорогая, вот уж нежданная встреча! Добро пожаловать! Проходите, пожалуйста! Что вас сюда привело?

Матушка, приветливо улыбаясь, терпеливо выслушала все приветствия и кивнула в мою сторону:

— Вот, нужно помочь этому славному молодому человеку подготовить кое-что. Ему к весне нужно написать хорошую работу о начале эпохи Часов, чтобы получить в школе аттестацию по истории.

— О, превосходно! — воскликнула та. — Как ваше имя, юноша?

Я немного смутился — со мной еще никто не обращался так уважительно и по-взрослому.

— Ритмар Эрта, нойтис, — вежливо ответил я, слегка кивнув.

— Прекрасно, — улыбнулась она. — Меня зовут Гельсина Плаум. — Друзья матушки Марры — мои друзья. Она столько сделала для меня, для всей нашей семьи… Лучше, чем ее слово, рекомендации быть не может.

Подойдя чуть ближе, матушка прошептала что-то ей на ухо. По миловидному добродушному лицу Гельсины Плаум пробежала легкая тень, однако, она быстро взяла себя в руки и, внимательно меня оглядев, улыбнулась еще приветливее.

— Вы можете вполне доверять Ритмару, — тепло добавила матушка Марра. — Я буду очень благодарна, если вы ему поможете. Все-таки не так-то простоы найти нужные материалы и разобраться в них.

— С радостью! Где же еще изучать историю родного края, как не в самом сердце Гвельца? Тем более, что это как раз самый интересный и захватывающий период, когда наш город был столицей Нейтонии…

Сначала нойтис Плаум устроила мне настоящую экскурсию по своему величественному царству — показала хранилища, подробно объяснила мне, как правильно обращаться со старыми книгами, как устроены библиотечные каталоги, как нужно искать нужных авторов. Она выдала мне тонкие шелковые перчатки — для особо ценных изданий и выделила небольшое уютное местечко в огромном читальном зале — небольшой письменный стол с мягким диванчиком и пледом — чтобы накинуть на плечи или прикрыть коленки, если вдруг станет зябко. В огромном зале всегда гуляли сквозняки… Убедившись в том, что я удобно устроился, она принесла стопку разных книг и положила передо мной большой потрепанный том.

— Вот, — сказала она. — Начни с этого. Этой книге чуть больше ста лет. И она лучше других подходит для твоего возраста. Вот, гляди, — здесь есть подробные карты крепости и города. Здесь отличные иллюстрации с подробными описаниями. Глядя на них, можно подробно представить себе все события.

Гельсина Плаум мне улыбнулась и добавила:

— Если будут вопросы или что-то понадобится, сразу подходи, не стесняйся, хорошо? В ящике стола — бумага и карандаши для записей. Вон там, у стойки, есть механическая точилка. У нас нельзя использовать чернила, чтобы не испортить какие-нибудь редкие издания. И, разумеется, никакой еды в помещении библиотеки! Обычно в крепости открыты два кафе, но сейчас уже осень, туристов мало… Однако во дворике всегда работает недорогой буфет. Мы все там обедаем. Возможно, мама будет давать тебе что-то с собой — спускайся туда и спокойно ешь. Горячего чаю тебе всегда нальют просто так.

Она оставила меня наедине с книгами. Я перевернул несколько страниц, разглядывая яркие, цветные картинки. Гвельц четырехвековой давности все-таки был хорошо узнаваем. Нашей улицы, конечно, еще не было. Но вот ратуша и Якорная площадь были нарисованы так, будто художник работал вчера. Мостовая, мощеная камнем. Гончарный ряд. Кузнечный переулок…

Я воспринимал свое сложное задание лишь как возможность удрать от Мегеры и ее тошнотворных уроков, от вранья, которое не мог выносить. Но с первого же дня по-настоящему заинтересовался и увлекся. Улицы, которые я знал вдоль и поперек, буквально каждый дом и каждый перекресток, теперь словно заговорили со мной, наперебой рассказывая том, кто там жил, что там случалось…

Больше всего меня поразила, конечно же, крепость. В книге был тщательно выполненный план на длинном вкладыше из плотной желтоватой бумаги, и несколько замечательных, очень подробных, рисунков. Четыре века назад она была огромной, величественной, со множеством башен и построек, с длинной и мощной крепостной стеной, которая отделяла старый Гвельц от пригородов. Жаль, что сейчас от былого великолепия сохранились лишь осколки. От пятикилометровой стены остались только несколько фрагментов, а от крепости — лишь та часть, которая возвышалась над озером. То, что не поглотил разрастающийся город — две башни, два жилых крыла замка, бывший храм, извилистые запутанные подземные ходы, погреба, подземелья… Теперь здесь расположился музей, библиотека и небольшой зал для конференций и концертов.

Самой старой и древней постройкой Гвельца считается Часовая башня. Доступ в нее был закрыт с незапамятных времен, да и часов на ней давным-давно нет. Именно Часовую башню чаще всего изображают на картинках и сувенирах для туристов. Это настоящее сердце города, его основа. Ее массивный зубчатый верх виден из любого конца города, Часовая башня до сих пор остается самой высокой точкой Гвельца, все старые улочки устремляются к ней, вверх, поднимаясь, сплетаясь и приводя к старому крепостному мосту, а от моста — внутрь, к замку, к храму, к башне…

Помню, в первый день я так увлекся изучением старых карт и рисунков, что забыл обо всем на свете. Только когда за окнами стало темнеть, а добрая библиотекарша подошла ко мне, чтобы сообщить, что пора уходить, я вдруг осознал, что смертельно проголодался. Помню, что бежал домой, жуя на ходу свой спасительный бутерброд с сыром, позабытый на дне портфеля. А голова была переполнена картинами прошлого…

На Гвельц понемногу надвигалась осень. Все больше деревьев пылали великолепными огненными одеяниями, все короче становился день и холоднее ночь. Мы с Луковкой уже облачились в толстые шерстяные туники и плащи, а мой друг Лоркус продолжал ходить в своей тонкой курточке, подпоясанной кожаным ремнем. Лишь заматывался в широкий пестрый шарф, связанный, видимо, из остатков самых разных ниток, и старательно делал вид, что нисколько не мерзнет… Когда я попытался отдать ему свой плащ, Лоркус категорически отказался. Даже немного обиделся. И продолжил упрямо кутаться в свой шарф…

После школы мы обычно гуляли с Лоркусом, иногда я приводил его домой, чтобы вместе пообедать. А потом немного помогал с математикой — бедняге Лоркусу многое нужно было подтянуть. Его нельзя было назвать гением чисел, но мой друг было очень старательным, поэтому с каждым разом заниматься было все легче. А потом мы дурачились, болтали о том, о сем, слушали музыку — у нас дома была небольшая коллекция поющих раковин. Я рассказывал ему о том, как собираю раковины, как люблю плавать и как скучаю по большой воде, когда заканчивается купальный сезон. Однажды он попросил научить его плавать, и мы договорились, что в конце мая будем вместе ходить на озеро. Я понимал, что дома у Лоркуса совсем другая обстановка, что здесь, в моей маленькой комнатке, он просто наслаждается покоем.

Трижды в неделю после уроков я прибегал к матушке Марре, и она, угостив меня обедом, два или три часа занималась со мной тем, что мы с ней шутя называли «лунировками». Сначала это были простые упражнения — уменьшить мысленный шум с помощью дыхания (однажды я так увлекся, что попросту заснул. Матушка смеялась, что у меня настоящий талант успокаиваться). Вернуться из всяких блужданий воображения — туда, где ты находишься. По-настоящему почувствовать собственное тело, и найти себя именно в нем, а не в вихре бесконечных тревог, мечтаний, фантазий и идей, которые постоянно наполняют голову разноцветным шуршащим серпантином… Это было нелегко, ведь я был совсем юным, поэтому сначала все это казалось мне забавной ерундой. Однако, в те минуты, когда мне удавалось сделать все, как требовалось, я начинал ощущать пространство вокруг предельно отчетливо и ясно. Так ясно, что чувствовал, как поднимается пирог в печи на кухне. И, даже прикрыв веки, точно знал, что из сада к дому спешит кот. И что этот нахальный рыжий пират возвращается после успешной охоты, сожрав птицу… Это были краткие мгновения, всего две или три секунды, после которых привычный шум в голове возвращался, а я, открывая глаза, чувствовал себя так, будто долго плыл под водой и наконец поднялся к поверхности.

— Прекрасно, Ритти, — хвалила меня матушка Марра. — Просто прекрасно. Теперь давай отдохнем. И потом продолжим.

Однажды я пришел совершенно расстроенный и четверть часа безуспешно пытался сделать хоть что-нибудь — мои мысли были так далеко от моего тела, от дома, что Марра остановила меня и, пристально взглянув на меня, спросила:

— Что произошло? Тебя что-то мучает, я же вижу.

Я вздохнул.

— Я вчера вечером шел из библиотеки и кое-что видел… Луковка. Она была с каким-то типом. И они… Ну. Были вдвоем.

— Ритти, — улыбнулась матушка. — Ну, твоей сестре почти 17 лет. Неужели ты думаешь, что такая красавица будет сидеть без поклонников?

Я вдруг понял, что злюсь.

— Он такой… Просто скользкий гад, если честно! Так вел себя с ней…

— Он ее обидел? — спросила Марра.

Я покачал головой.

— Нет… Ну, если честно, хотел бы я посмотреть на того, кто попробует обидеть Луковку, — усмехнулся я. — Она себя в обиду не даст. Но… Все равно. Он мерзкий. Я точно знаю. Ему нельзя доверять.

— Что ж, возможно, — откликнулась она. — Либо в тебе говорит обычная братская ревность, с которой сталкиваются все братья, либо он и правда неподходящий человек для Милукки. И она сама скоро это поймет. У тебя очень умная сестра, Ритмар. Вряд ли какой-то негодяй затмит ей разум до такой степени, чтобы навредить всерьез. Но, если хочешь, попробуй приглядывать за ней. Как она себя чувствует после этих встреч. И если заметишь что-то тревожное, скажи маме. Вот тебе возможность попробовать свои силы в настоящей жизни. Для доброго дела. Важно, чтобы ты понимал разницу, Ритти — между своими эмоциями и тем, что происходит на самом деле. Не забывай эти упражнения. Ты еще только растешь, чувства часто будут захлестывать, переполнять. Не пытайся подавить их, не бойся. Это просто часть пути. Все это как буря над озером — налетает ветер, бьет лодки, рвет паруса, а через час уже так тихо, будто ничего не было.

— А на дне всегда спокойно, — вдруг вспомнил я. — Я однажды попал в такой шквал. Не успел вернуться вовремя. Пока под водой плывешь, даже и не знаешь, что там на поверхности творится. Там всегда спокойно. Песок на дне даже не шевелится…

— Да, — улыбнулась Марра. — А ты молодец! Понимаешь… Да, в глубине твоего сердца точно так же, как на дне озера. Есть такое место покоя. Наверное, это самое важное, что есть в сердце человека. Такая хрустальная раковина. Твой настоящий дом, Ритмар. Если умеешь возвращаться туда когда захочешь, тебе никакие бури не страшны…

— А вы умеете? — вдруг нахально спросил я.

Она лишь вздохнула.

— Не всегда. Но я учусь.

— Ого, — удивился я. — Это ж сколько лет надо учиться…

Она заливисто рассмеялась и нежно потрепала меня по голове.

— О, Ритти, пока человек жив, он всегда узнает что-то новое. Не думай, что раз я такая старая, то все могу, все умею и все понимаю. Ну, не буду обманывать — кое-что мне удалось постичь. Но есть люди, рядом с которыми я — словно слепой котенок. И есть тот путь, который я должна пройти. Шаг за шагом. Как и ты. Как и все люди, независимо от того, какие у них способности и таланты. И есть ли они вообще…

Она умолкла, потом будто встряхнулась и произнесла:

— Ну, с источником твоих тревог мы разобрались. Давай попробуем все заново…

И мы снова начали «лунировки», на этот раз гораздо успешнее.

Я хорошо запомнил тот разговор о «месте покоя», в котором никогда не бывает бурь, куда не проникает никакой ветер с поверхности. И это здорово помогло: каждый раз, когда меня мучил гнев или обида, страх или какое-то сильное желание, я всегда вспоминал об этой хрустальной раковине…

В конце октября я снова схватился с Борком, и на этот раз врукопашную. Битва кончилась кровопролитием — я исхитрился разбить ему нос, а он рассек мне губу и так приложил головой о стену, что какое-то время я не мог сфокусировать взгляд и не слышал ничего, кроме глухого гудения. Нас тут же растащили, потом примчались учителя, его потащили в кабинет Мархози, меня — к врачу. Потом, конечно, отчитали и меня, но я, устремив взгляд себе под ноги, думал только о том, что ни о чем не жалею…

Примерно за неделю до этого мы с Лоркусом после уроков сидели у меня в комнате, болтали. Я рассказал ему о том, что изучаю в библиотеке крепости.

— Знаешь, там такие подробные карты старого города. Просто потрясающе! — резюмировал я. — Я решил перерисовать себе кое-какие схемы. Весной буду брать с собой. Хочу сравнить старый город и новый. Что изменилось, а что до сих пор есть... Это в тыщу раз интереснее, чем маяться на уроках Мегеры,

— Ох, завидую, — вздохнул Лоркус. — Она в последнее время совсем… Как с цепи сорвалась. Взялась всех нравственности учить. Кошмар. От нее все воют. Лучше бы на себя посмотрела!

— В смысле? — удивился я.

Лоркус неожиданно хихикнул.

— Да я тут случайно узнал кое-что… — заговорщицки подмигнул он, чуть понизив голос. — У нее, оказывается, есть дочка. Развеселая красотка. В общем, умеет отдохнуть с размахом. Так куролесит с друзьями по разным заведениям, что потом туда вызывают моего папу, мебель чинить. Я слышал, как папа говорил маме. Что эта… ну мегерина дочка, Цемела, кажется, ее зовут. В общем, она давно с родителями не живет. Ушла из дома, когда ей даже семнадцати еще не было. Связалась с каким-то женатым типом. Ну, и с тех пор к почтенным родителям даже носа не показывает. Веселится на всю катушку с разными компаниями. Ну, ты понимаешь.

Лоркус снова хихикнул.

— Мегера, видно, поэтому и взялась, — мрачно предположил я. — Всех жизни учить. Тех, до кого может дотянуться. Дочка ведь плевать хотела с высокой елки на все ее нравоучения.

— Ну да, — кивнул Лори. — А еще папа говорит, что мегерин муж работает у бургомистра и мечтает занять его место. Поэтому самое последнее, что ему сейчас нужно, это слухи о скандальных похождениях дочери.

— То есть дочка не только матери настроение портит, но и крушит карьеру папаши? — усмехнулся я. — Вот это семейка. Сплошная любовь. Потрясающе.

— И не говори, — засмеялся Лори. — Мне даже жалко стало эту Цемелу, когда я про это услышал. Вряд ли человек станет бы сбегать неизвестно к кому, если ему дома хорошо…

— Хорошо?! Лори, о чем ты! Я едва могу выдержать 40 минут Мегериных выступлений! Представь, каково постоянно жить с ней в одном доме!

— Нет уж, — ужаснулся Лоркус. — Лучше я шалаш построю. Под мостом.

Мы посмеялись и заговорили о чем-то другом.

А через несколько дней нойтис Магрена Холп застукала Милукку с ее кавалером где-то на бульваре. Они сидели на скамейке, обнявшись, и, ясное дело, целовались. На следующее утро Мегера устроила Луковке настоящий разнос, выставив ее едва ли не гулящей девкой. И вся история на этом бы и закончилась, если бы этот разговор не подслушал Борк, торчавший под дверью словесного кабинета. Легко догадаться, что он не мог упустить такую возможность поквитаться: он немедленно разнес сплетни по всей школе и принялся издеваться над моей сестрой. Скабрезные замечания, ухмылочки, грязные слова, мимоходом брошенные в спину… Милукка сначала храбрилась и смеялась, но в конце концов эти ядовитые подколки стали всерьез ее задевать, тем более, что Борк тут же подключил всю свою компашку…

В тот день я наткнулся на него в коридоре во время перемены.

— Оставь ее в покое, — мрачно рявкнул я, глядя в его ледяные глаза.

Он с гадливой ухмылкой подошел поближе.

— Малыш Ритти, давно не виделись! Глядите-ка, решил вступиться за честь сестры! Рыцарь-недоросток!

Кто-то из стоящих рядом заржал.

— Ты ублюдок, Борк, — я произносил это, словно выплевывая слова. — Честь… Ты даже не знаешь, что это такое.

— Как и твоя сестрица, — снова ядовито ухмыльнулся тот. — Сам скоро узнаешь! Когда принесет тебе племянничка в подоле. Месяцев через семь.

Вокруг снова загоготали. А у меня багровая пелена упала перед глазами…

В общем, я не помню, как налетел на него. Кажется, Борк даже не ожидал такой наглости от малявки с синим шарфом, поэтому поначалу пропустил несколько ударов. Но потом успешно наверстал… Поэтому следующие полчаса я провел, лежа на кушетке в кабинете школьного врача в ожидании, пока исчезнут разноцветные бабочки, кружившие у меня в голове. Врач тщательно меня обследовал и сказал, что мне повезло и серьезных последствий нет, что могло быть гораздо хуже. Но велел отправляться домой и отдохнуть, как следует, что я и сделал.

— Рит!

Милукка, едва зайдя в дом, сразу бросилась ко мне.

Я поднялся навстречу.

— А, привет!

Я впервые видел свою сестру такой — одновременно растерянной, расстроенной, взволнованной и рассерженной.

— Ты совсем спятил, Ритти! — воскликнула она. — Затеять драку с Борком! Я узнала обо всем, когда тебя уже отправили домой… Чем ты только думал! Он же в два раза выше!

— И что? — возразил я резко. — Стоять и слушать, как он говорит про тебя гадости?

Милукка села рядом, не сводя с меня пронзительного взгляда.

— Ох, карасик… Даже не знаю, что сказать.

— Между прочим, я тоже ему врезал, — добавил я не без гордости. — И не жалею. Еще бы добавил, если бы не помешали.

Сестра улыбнулась.

— Балбес! Я и сама могу постоять за себя, Ритти! А Борк гораздо сильнее тебя. Это не шутки…

— То, что он говорил, тоже не шутки, — пробурчал я.

Мы немного помолчали. И я, осмелев, решил воспользоваться возможностью и высказать все, что думаю.

— Знаешь, Луковка. Этот твой… друг. Он тебе не подходит. Нет, погоди, послушай! Точно тебе говорю. Не верь ему.

— Почему это? — сердито переспросила она. — Ты что, шпионил за нами, Рит?

— Еще не хватало! — возмутился я. — Видел вас пару раз, случайно. Только и всего. Он… Он скользкий. Ненастоящий какой-то. В общем, нельзя ему доверять. А если ты и правда…

Я поперхнулся, не завершив фразу. А потом собрался все свое мужество и добавил:

— Ну и пусть! Подумаешь, племянник! Ну и ладно. Втроем как-нибудь вырастим. Не хуже других будет.

— Погоди, о чем это ты? — ошеломленно переспросила Милукка.

Я немного замялся.

— Ну… О том, что говорил этот гад… Даже если это правда. Я все равно никому не позволю!

Она вздохнула, тряхнула своими блестящими кудрями и рассмеялась.

— Ох, Ритмар! Ну, ты даешь!

Она порывисто обняла меня и звонко чмокнула в щеку.

— Карасик, чудо-юдо ты мое! Неужели ты думаешь, что меня так просто можно облапошить! Нет, не переживай. Ничего такого не было… Честное слово! Он не настолько мне нравится, чтобы… Мы просто общаемся, гуляем. А за совет — спасибо. Знаешь, если бы ты сказал это еще вчера, я бы здорово разозлилась. Но сейчас…

Она снова рассмеялась.

— Обещаю своему верному рыцарю и защитнику, что буду очень осторожна и осмотрительна! — торжественно произнесла она.

— Уж, пожалуйста! — проворчал я, пытаясь оставаться серьезным, но из-за ее заразительного смеха невозможно было удержаться.

Она провела ладонью по моим волосам, улыбнулась и нежно вздохнула:

— Спасибо, карасик. Ты меня так растрогал. Вообще-то я собиралась тебя отругать за драку. А теперь чуть не плачу. Мой маленький братишка, оказывается, вырос…

— И теперь буду приглядывать за тобой, — нарочито мрачным тоном вставил я.

Мы снова рассмеялись. На душе у меня стало гораздо легче и, казалось, инцидент был исчерпан. Однако, через несколько дней стало понятно, что Мегера намерена дать этой гнусной истории совершенно новый оборот.

— Нужно всем показать, что наша школа стоит на страже общественной нравственности, — бушевала Мегера в кабинете директора. — Подобные скандалы нельзя игнорировать! Эдак все девицы в выпускном классе начнут вести себя, как публичные женщины… Я настаиваю на том, чтобы Милукка Эрта не получила никаких рекомендаций! И чтобы об этом было публично объявлено!

Это было уже серьезно: без рекомендаций невозможно продолжить учебу и получить приличную профессию. Эта злобная стерва собиралась сломать моей умной, трудолюбивой и талантливой сестре все будущее… Этого я стерпеть не мог. Милукка, при всем своем жизнелюбии, при том, что большинство одноклассников были на ее стороне, ходила как в воду опущенная. Борк не скрывал своего ликования.

И тогда я сделал то, что до сих пор бьется где-то в глубине моей совести, подобно черной бабочке. Я не раз пытался понять, сожалею ли я. И до сих пор не могу ответить на этот вопрос…

В общем, однажды утром на столе в кабинете Магрены Холп появилось неподписанное письмо. Текст был примерно такой: либо Милукка Эрта получает хорошие рекомендации и вся эта гнусная клевета в ее адрес прекращается, либо весь город узнает о веселых похождениях Цемелы Холп. Во всех подробностях.

Мегера, испуганная и разгневанная, немедленно потребовала привести всех этих «чертовых Эрта», намереваясь, видимо, развеять нас по ветру. Однако, я в этот день был в библиотеке, а Милукка осталась дома, чтобы помочь маме со срочным заказом, который нужно было любой ценой дошить в срок…

Мы с сестрой оказались ни при чем. И это испугало ее еще больше.

Моя задумка удалась — уже на следующий день она поспешно объявила, что «строгого выговора и предупреждения достаточно», что «Эрта осознала свое недостойное поведение» и что «слишком жестоко ломать жизнь юной неопытной девушки» из-за одного инцидента. И только один человек знал всё — он видел, как я прокрался к мегериному кабинету рано утром… Я боялся разоблачения, пытался придумать какую-нибудь правдоподобную ложь. Но нойт Валг хранил молчание. А на уроке практического счета, когда я, решая трудную задачу, что-то у него спросил, наклонился пониже и прошептал едва слышно:

— Все кончилось хорошо. Но впредь будь осторожнее, Ритмар.

И, не глядя на мою ошеломленную физиономию, принялся разъяснять математическую каверзу, на которой я споткнулся.

Так я узнал, что у меня в школе есть настоящий союзник.

Фрагмент книги «Эпоха Часов. Начало», 302 г. изд.

"Мелих, средний сын славного рода Парсуров, носивший прозвище Тихоня, никогда не производил впечатление человека выдающегося. Во всем — во внешности, в способностях, в поведении и рассуждениях — он был совершенно обыкновенный. Средний рост, ничем не примечательная внешность. Если бы не его расшитый кафтан с серебряными гербовыми пряжками, никто никогда не распознал бы в нем властителя Гвельца, столичного наместника, младшего брата могущественного и великого Кормильца Гросса Парсура.

Мелих Тихоня получил свой пост в тот же день, когда Гросс был провозглашен Кормильцем. Гросс, несмотря на молодость, был человеком выдающимся — в войне с Кифором он уже успел проявить себя как отважный полководец и честный солдат. Гросс Парсур выиграл два важнейших сражения и вернул Нейтонии провинцию Нур, что граничит со священным лесом Горнуром. Он был умным и честным человеком, порывистым и искренним. И когда дряхлый Кормилец Хоттум почувствовал приближение смерти, он выбрал своим преемником именно Гросса, а не своих легкомысленных сыновей, все желания которых сводились к хорошо накрытому столу и хмельным красавицам… Совет старших нойтов почти без споров утвердил мудрое решение умирающего Хоттума. И молодой, красивый, полный энергии Гросс Парсур, облачившись, по традиции, в длинную холщовую рубашку и синюю, расшитую золотом мантию, смиренно преклонил колени в замковой капелле, чтобы вознести молитвы за свою страну и получить от верховного священнослужителя золотую цепь и Кварсунг.

Младшие братья, Мелих и Ритмар, стояли рядом с ним в эту торжественную минуту. Ритмару Парсуру в ту пору едва минуло 15 лет и он со всем юношеским пылом был предан своему брату и правителю, а потому с ликованием принес присягу. Гросс, только что ставший Кормильцем Нейтонии, с радостью заключил Ритмара в свои объятия.

Средний брат, Мелих, тоже улыбался, давая торжественное обещание своему брату-правителю. Но никто не знал, какой яд уже разъедает его душу…

Человек с бледным лицом и выцветшими волосами, он был сдержанным и осторожным, говорил со всеми подчеркнуто вежливо и никогда не повышал голос. Все считали его кротким и праведным: Мелих всегда был первым, кто приходил в замковую капеллу на утренние молитвы, и был последним, кто из нее уходил. Кто мог предположить, что душа его так же черна, как Кварсунг — этот древний символ верховной власти, вправленный в золотой медальон, принадлежащий правителю до его последнего вздоха…

Никто не ведает, почему один брат возненавидел другого. Почему тот, кто на огне присягал правителю в преданности и послушании, восстал и посягнул на его власть и жизнь с таким изощренным коварством.

Не прошло и двух лет, как молодого, полного сил Кормильца Гросса Парсура нашли бездыханным. Ни ран, ни повреждений не было на его теле: казалось, что правитель, которому только исполнилось 27 лет, просто забыл, как дышать. Но напрасно билась в рыданиях его молодая жена, выкрикивая имя любимого мужа — он был холоден, словно мраморная статуя, упавшая в снег.

Ради блага государства, ради спокойствия его жителей срочно созванный Совет признал Мелиха наследником его умершего брата. Так Мелих Парсур, бывший до той поры наместником Гвельца, стал верховным правителем Нейтонии.

Кварсунг, полученный им, совершенно затмил его разум. Тяжелая золотая цепь словно задушила в нем все человеческое. Ослепленный огромной властью, Мелих, которого все еще считали благочестивым и добродетельным, втайне от всех принялся укреплять свое могущество. Он создал Темную стражу и, связав своих верных псов страшной клятвой, приказал им искать и уничтожать любую, даже малейшую угрозу его власти.

Безвременно скончалась молодая жена Гросса, не успев родить ребенка, которого носила во чреве. Бесследно исчез и верховный священнослужитель, который, как говаривали в народе, осмелился высказать Кормильцу правду в лицо. Каждое резкое слово могло стоить головы. Самые смелые и честные исчезали, заболевали и умирали. Темностражники становились все наглее и вальяжнее. С каждым днем все мрачнее и тяжелее становилась жизнь. Через несколько месяцев снова разгорелась почти угасшая война с Кифором — Мелих Тихоня решил, что священный лес Горнур во что бы то ни стало должен принадлежать Нейтонии. И снова зазвенело оружие и полилась кровь. Поднялся над страной погребальный звон, послышался неутешный плач вдов и сирот.

И когда кромешный мрак несправедливости, жестокости и лжи сгустился над Нейтонией так, что никто уже не чаял увидеть солнечный свет, к Мелиху Тихоне пришел некто, облаченный в голубой плащ — брат луны и солнца.

В простонародье их звали Лисами. Много добра делали смиренные братья в голубых плащах — лечили от самых разных хворей, заботились о бедных и неизлечимо больных, помогали сиротам, обучали наукам, исследовали великие тайны мироздания и сохраняли редкие книги и рукописи. Братство луны и солнца крепко хранило свои тайны. И много веков братья щедро делились с нуждающимися всем, что имели — хлебом и добрым словом, лекарствами и вековой мудростью. С незапамятных времен основания их братство было свободно и не подчинялось никаким властителям, а потому было самой влиятельной и могущественной силой в Нейтонии и сопредельных землях. Их считали святыми праведниками, волшебниками и чудотворцами, и многие желали облачиться в голубой плащ. Но немногим это удавалось из-за суровых правил, по которым жили братья… Самые удивительные и невероятные истории рассказывали о Лисах, и трудно разобраться в том, что в них правда, а что лишь приукрашенные выдумки. Но как бы там ни было, братья-Лисы несли добро всюду, где появлялись, и творили много такого, что было непостижимо для остальных.

Итак, к Кормильцу пришел брат-Лис. И хотя при нем не было ни меча, ни ножа, но никто не смог остановить его — незнакомец прошел прямо к Мелиху и, наклонясь над ним, что-то прошептал тому на ухо. И в то же мгновение лицо злодея исказилось, будто это были не тихие слова, а раскаленные угли. Рассвирепев, Мелих попытался схватить своего загадочного гостя, однако его пальцы схватили лишь пустоту — брат спокойно отошел от него и вскоре исчез бесследно, будто его и не было.

Вместо того, чтобы прислушаться к словам незнакомца, Мелих стал еще беспощаднее: он объявил, что Братство луны и солнца будут считаться опасными бунтовщиками и врагами государства, если не принесут ему присягу верности. А в знак того, что братья отныне слушаются лишь Кормильца Мелиха, они должны были принести ему некий Дар, который с незапамятных времен те сохраняли в глубочайшей тайне. Неизвестно, что это был за Дар, и каким образом Мелих узнал о нем. Но ради обладания этим Даром Мелих Тихоня был готов разрушить весь мир…

Десять дней и десять ночей было дано братьям-Лисам на раздумья. И им было о чем подумать! Они могли бы легко скрыться и тем спасти свои жизни, но не это тревожило Лисов: от них зависело множество невинных, беззащитных, нуждающихся людей. Сколько приютов, больниц и школ были на их попечении. Все эти несчастные без помощи Братства будут обречены на смерть…

В конце установленного срока прилетел к Кормильцу почтовый голубь с ответом — наставник Братства и двое его ближайших помощников принесут присягу от имени всех остальных. И сделают это на вершине Часовой башни — такова их смиренная просьба к будущему господину. И там же они передадут ему тот тайный Дар, который он требует как залог их преданности.

Мелих Тихоня ликовал: те, кто много веков был недосягаем для любых властителей и не подчинялся ничьим приказам, отныне будет прислуживать ему, верховному кормильцу Нейтонии! По случаю своего триумфа он облачился в самый роскошный кафтан, в самую великолепную мантию и, торжествуя, возложил на свои плечи тяжелую цепь с Кварсунгом.

Ровно в полдень он поднялся в Часовую башню. На самый верх, где крутились гигантские шестеренки и отмеряли время низкоголосые колокола. Там билось живое сердце столицы, сердце всей Нейтонии. И хотя в крепости было множество солдат, а у каждого входа стояли самые преданные темностражники, никто так и не узнал, как на вершину башни попали те трое Лисов, что пришли принести присягу. Никто не видел, как и где они прошли, как поднялись по крутой узкой лестнице: когда Мелих в сопровождении свиты появился наверху башни, трое братьев в голубых плащах уже были там…

Последовавшие за этим события так и остались тайной. Те, кто находился в тот момент в комнатке под огромным часовым механизмом, видели, как братья-Лисы приблизились к Мелиху Тихоне и начали произносить какие-то слова на незнакомом языке. Остальных, свиту и стражников, сильной волной отбросило назад, к лестнице.

Один за одним, в полном молчании братья вспыхивали, будто спички. И огонь был настолько ослепительный, что никто не мог даже поднять голову. А Часовая башня Гвельца стала подобна маяку, чей яркий свет был виден на многие десятки километров вокруг… Она полыхала ослепительным белоснежным пламенем еще три часа. И когда сияние, наконец, погасло, кто-то из стражи наконец отважился снова подняться наверх.

Там было пусто. Исчезли старинные часы, будто их никогда не было. Ни братьев, ни обугленных тел, ни даже пепла или следов пожара не было на старых стенах. Лишь белоснежный песок покрывал каменный пол вокруг нетронутого, бездыханного тела Мелиха Тихони, лежавшего в полном парадном облачении и смотревшего вверх пустым взглядом…

Изумленные и испуганные люди, прибежавшие наверх, наблюдали, как тело мертвого Кормильца прямо на их глазах превращалось в зловонную жижу — множество червей и прочих отвратительных насекомых стремительно пожирали бренные останки злодея вместе с одеждой. И уже через несколько минут все снова исчезло — на каменном полу лежал лишь сухой скелет. И золотая цепь Кварсунга, оставшаяся совершенно нетронутой…

Ценой самопожертвования трех Лисов Нейтония была спасена. Новый Совет постановил, что власть более не будет передаваться по наследству, но лишь самому сильному и достойному. И лишь на полвека.

С великого подвига трех Лисов начали новое летоисчисление.

Чтобы сохранить навечно память о них, решили навсегда закрыть Часовую башню, оставив в неприкосновенности место, где они призвали на себя небесный искупительный огонь.

Братья-Лисы, узнав о смерти своих наставников, в знак траура навсегда сняли с себя голубые плащи. И ныне их почти невозможно узнать среди других людей. Но там, где кормят бедняков или обучают сирот, где помогают вдовам или творят другие дела милосердия, всегда есть тот, кто принадлежит славному Братству луны и солнца. И чье сердце по-прежнему пылает ослепительным огнем любви..."

Использованы личные записи Ритмара Эрта

Легенда о трех Лисах, которую я нашел в старой книге, меня ошеломила и принесла гораздо больше вопросов, чем ответов.

Во-первых, я обнаружил, что самого младшего брата из легенды звали так же, как и меня, Ритмаром. И мне хотелось побольше узнать о нем, каким он был. Ведь о том, что с ним сталось после бесславной смерти диктатора Мелиха не было сказано ни слова.

Во-вторых, меня очень интересовал Кварсунг — древний знак верховной власти, который остался нетронутым даже в сильнейшем огне. Я уже знал, что медальон с черным кварсом внутри сохранился до наших дней и в данный момент принадлежал мяснику Скабберу…

В-третьих, я хотел знать, что это был за огонь. Если после него не осталось ни копоти, ни пепла… И кто вообще эти загадочные Лисы, умевшие проходить сквозь стены и призывать такое удивительное пламя?

И что это за таинственный Дар, которым так хотел обладать Мелих Тихоня?

Куда и каким образом в один момент пропали огромные башенные часы?

Когда нужно решить сложную задачу, сначала нужно понять ее условие. Я взял листок и выписал все вопросы. А потом еще раз перечитал и принялся размышлять.

Этот злосчастный Мелих был одним из нас — лунарием. Это было очевидно, ведь он умел воздействовать на других людей так, что они либо становились его верными рабами, либо вовсе умирали… Лунарий-предатель, погубивший родного брата ради власти. Убивший его жену и нерожденного ребенка, заставивший навсегда замолчать честного священника. Развязавший войну, которая унесла множество жизней, а потом покусившийся на самое неприкосновенное — на тех, кто посвящал свою жизнь служению обездоленным и беззащитным…

Но те, кто сумел покарать Мелиха, были намного сильнее его! Как это вообще возможно? Неужели такие люди существовали на самом деле?

Я замер, вспомнив последние слова легенды: «Там где творится добро, всегда трудится брат луны и солнца». Это значит, что они есть и сейчас?

Мысли о тайнах Трех огней полностью захватили меня. До той поры я просто участвовал в ежегодных городских праздниках, мы весело проводили время с мамой и Луковкой, покупали что-нибудь вкусное, гуляли, слушали, как поют уличные ансамбли, смотрели разные представления… Но теперь мне хотелось разобраться в этой истории до конца. Узнать, что действительно случилось в тот весенний день на вершине Часовой башни.

Я даже не помню, сколько книг я пролистал в поисках ответов — некоторые были слишком сложны для моего возраста, в некоторых все загадочные события попросту отрицались и конфликт сводился лишь к тому, что Мелих Тихоня предпринял попытку централизации власти и потерпел неудачу, потому что тайное Братство везде имело своих агентов, которые в конце концов и убили Кормильца. И хотя подобное объяснение выглядело вполне логичным, мне было очевидно, что это неправда. Поэтому я продолжал искать.

Гельсина Плаум первое время лишь внимательно наблюдала за мной. Как я выписываю названия книг и заказываю их на стойке, а получив новую стопку, опять перелистываю, читаю и копирую себе нужные фрагменты. Через месяца полтора мы с ней подружились — она всегда звала меня, когда приходило время обеда. Мы спускались в буфет и пили чай, болтая о том о сем. Мама на всякий случай всегда старалась давать мне парочку кварсов, поэтому иногда я устраивал себе небольшой пир, покупая большой ломоть еще теплого пирога или восхитительное пирожное с воздушным кремом. Добрая библиотекарша старалась подкармливать меня, то и дело она угощала меня пирожками собственного изготовления или просто покупала мне тарелку супа со словами: «В твоем возрасте, Ритмар, нельзя питаться только всухомятку». Никаких вежливых отказов она не принимала.

Однажды, окончательно утонув в книгах и растерявшись, я набрался смелости и подошел к ней.

— Нойтис, я совсем запутался, — сказал я. — Тут столько всего…

— Да, по твоей теме написано много разного, — откликнулась она. — Ну-ка, пойдем. Покажешь, в чем проблема.

Она села рядом.

— Вот тут пишут, что трех Лисов вообще придумали, что это только легенда, — я пододвинул поближе свои каракули и показал библиотекарше. — А вот тут не просто утверждают, что они настоящие, но даже упоминают их прежние профессии — самый главный был бывшим солдатом, а еще один сделал несколько открытий в медицине… Если он был знаменитым врачом, разве он может быть выдумкой? А про третьего вообще нигде ничего нет. И еще. Я хотел что-нибудь узнать о Ритмаре Парсуре, ну, о том, самом младшем. И ничего не нашел. Будто вместе с Мелихом исчез и он.

— Ты, смотрю, всерьез увлекся, — улыбнулась Плаум. — Я, если честно, даже не ожидала… Ты здорово поработал, Ритмар. Это самое настоящее расследование! Что ж, матушка Марра сказала, что полностью тебе доверяет, что ты парень сознательный и надежный…

Она знаком велела мне следовать за ней и повела куда-то в глубину книжного лабиринта, отперла своим ключом тяжелую решетку особой секции и шепотом велела мне надеть специальные перчатки. Мы зашли внутрь. Там потолок был гораздо ниже, в полутьме поблескивали стекла шкафов, а атмосфера была еще более загадочной, чем в читальном зале.

— Присядь пока здесь, — тихо велела Плаум, указав на стул.

Она исчезла где-то в книжных дебрях и через несколько минут вернулась, неся в руках большую толстую папку. Мы устроились у наклонного стола, над которым висела большая квадратная лампа с матовым белым стеклом. В ее ярком свете можно было разглядеть даже самые мелкие детали…

— Я покажу тебе уникальные документы, — проговорила она. — Это оригиналы, которые почти никогда не покидают специальный сейф. Здесь несколько писем того периода, свидетельства очевидцев, которые были записаны сразу после того происшествия. И еще кое-что…

Это было потрясающе. Я даже дыхание затаил от волнения.

Перед моими глазами были темные от времени, очень плотные листы, исписанные мелким аккуратным почерком. Это писали те, кто жил в то время. Кто, возможно, видел необъяснимый свет над башней… Я склонился, чтобы попытаться разобрать слова, однако нойтис Плаум остановила меня.

— Расшифровка займет у тебя целую вечность. Вот здесь, в конверте, готовый, перепечатанный текст. А теперь смотри…

Она аккуратно поддела ногтем краешек приклеенного конверта и осторожно вынула из-под него листки, сложенные вдвое. Бумага была немного темнее и очень тонкая, почти прозрачная.

— Это — настоящая, дословная копия, — проговорила она еле слышно. — А в конверте та версия, которую было велено вложить во все папки примерно 40 лет назад. Тексты немного отредактировали. С подлинниками, которые являются музейной ценностью, давно никто не работает, все исследователи опираются только на неполные копии. Им выдаются рабочие подшивки, специально подготовленные для таких целей. То, что ты видишь сейчас, Ритмар, является большой тайной. И я надеюсь на тебя…

— Да-да, конечно, я понял, — шепотом откликнулся я. — Можно я перепишу себе настоящие листки?

— Пока возьми вот эти два — тебе нужно успеть до сегодняшнего вечера, — кивнула она. — На следующей неделе я дам тебе следующие. Пожалуйста, аккуратнее. Не снимай перчатки, хорошо?

Она аккуратно вложила тонкие, полупрозрачные листки в картонную папку и вручила мне, а потом унесла большую папку с оригиналами.

Мы вернулись в читальный зал и я, слегка дрожа от волнения, принялся изучать полученные сокровища.

«Многие стражники тщетно пытались подняться на Часовую башню, чтобы забрать оттуда бренные останки Мелиха Тихони, но лишь лунарий из числа придворных именем Крин Хормец смог сделать это. Он с величайшей осторожностью собрал белоснежный песок в высокий золотой сосуд, который запечатал и оставил там же, в верхней части башни. Затем он переложил кости Кормильца Парсура на траурное покрывало и, спустившись, положил его во дворе замка, чтобы всякий мог видеть, что осталось от грозного правителя. Золотая цепь и медальон сияли на черном бархате, ухмылялся желтыми зубами череп. И все, кто стоял вокруг, были потрясены и этим зрелищем, и внезапным, таким страшным концом молодого и могущественного Мелиха Тихони…

Крин Хормец предупредил всех, что никому более нельзя подниматься на верх башни и тем более прикасаться к тому сосуду, в который он собрал белый песок. Ибо каждого, кто осмелится сделать это, ждет такой же неминуемый конец, какой постиг Кормильца. Охваченные священным страхом, все согласились со словами смиренного лунария.

Через день состоялись пышные похороны. Весь Гвельц вышел на улицы, чтобы посмотреть на процессию, которая везла Кормильца Мелиха по прозвищу Тихоня к месту его последнего пристанища. Огромные толпы заполонили столичные улицы, однако не видно было тех, кто испытывал бы искреннюю скорбь от его безвременной смерти — в полном молчании провожали кровавого деспота. И туда, где проехал катафалк, навсегда увозя его бренные останки, будто снова возвращался свет и воздух, надежда и радость…»

«Лис в голубом плаще появился на Совете старших нойтов также внезапно, как раньше приходил к Мелиху Тихоне. Поверь, дорогая сестра, мне совершенно незачем придумывать небылицы, я описываю то, что видел и слышал собственными глазами. Пожилой седовласый человек, высокий и худой, предстал перед нами, будто вынырнув из пустоты.

— Сердце Гвельца умолкло, — произнес он тихим глубоким голосом, — но оно не остановилось. Ничто не исчезает бесследно, и у всего есть своя цена. Мелих Парсур совершил так много злодеяний, что расплатой за них будут многие годы, а возможно и десятилетия. Равновесие было так нарушено пролитой кровью и слезами, что даже мы не можем это исправить.

Гвельц не будет столицей до тех пор, пока молчит Часовая башня. Нейтонии никогда не подняться, если не признает священный лес Горнур неприкосновенным на все времена и не заключит прочный мир с Кифором. Но даже в этом случае Нейтонию ждет немало испытаний, ибо вырвалось на свободу страшное зло и теперь оно должно пожрать само себя. Но не отчаивайтесь: однажды придет день, когда снова зажжется великий свет, заговорят колокола. В тот час вы поймете, что близок час избавления от проклятия.

До той поры и до конца веков берегитесь злых путей, не продлевайте своими грехами муки своих детей, не отягощайте родную землю и свой народ еще большим бременем. Ныне будьте мудры и справедливы, нойты Совета, выбирая следующего правителя. Не повторяйте прежних ошибок. Да будут свободны сердца ваши от страха, тщеславия и алчности.

И сказав все это, сделал несколько шагов назад и снова стал невидим для нас. Еще четверть часа мы не могли прийти в себя и спрашивали друг друга, не было ли это просто наваждением. Однако каждый из присутствующих в зале запомнил слова Лиса так, будто много дней учил их наизусть…»

Я переписал оба листка, аккуратно вложил их обратно в картонный конверт и отнес Гельсине Плаум. Потом собрал все свои бумаги и, запихнув в сумку, отправился домой.

Тайн и вопросов становилось все больше. Только одно мне было очевидно: все, что я узнал за последние дни, совершенно не годилось для школьного задания, данного мне Мегерой…

В какой-то момент мои искания и загадки отошли на второй план, потому что случилось сразу несколько важных событий.

Однажды Милукка примчалась из школы до крайности взбудораженная. Я вернулся чуть раньше и даже успел пообедать, когда в гостиную влетела сестра, выхватила из сумки какой-то журнал и взволнованно затараторила:

— Карасик! Ты сейчас упадешь! Ты даже не представляешь, что произошло! Гляди!

Она открыла нужную страницу и вручила мне. Это был большой репортаж с какого-то светского мероприятия, с великолепными цветными иллюстрациями. Красиво одетые дамы и кавалеры, сияющие огни, богато отделанные интерьеры — каждая деталь кричала о роскоши и могуществе этого избранного столичного круга.

— Ну? — с недоумением спросил я, подняв взгляд на сестру. — Какие-то шишки развлекаются, как обычно. Подумаешь… И что?

Она улыбнулась и ткнула пальцем в текст, напечатанный внизу.

— Читай, балбес!

— «На традиционном ежегодном балу в Нейтонийском дворце Савруга собрались самые знаменитые и влиятельные люди страны, чтобы отпраздновать окончание года и подвести его итоги. Это мероприятие имеет не только политическое, но и большое культурное значение, ведь зачастую именно там, в бальной зале дворца возникают успешные творческие проекты, заключаются солидные соглашения и даже рождаются новые семейные союзы! А кроме того, зимний нейтонийский бал — это всегда настоящий праздник красоты, элегантности и роскоши, который заслуживает самого пристального внимания.

В этом году среди многочисленных прекрасных дам особенно выделялась нойтис Ренара Плунц. Мы все знаем, что знаменитая владелица Гвельцкого театра и лучшего столичного отеля всегда отличалась непредсказуемостью, смелой экстравагантностью и резкостью речи. А кроме того, она обладает невероятной интуицией во всем, что касается искусства и моды. Те неизвестные таланты, на которые она обращает внимание, всегда добиваются огромного успеха. Несмотря на свой элегантный возраст, Ренара Плунц до сих пор сама управляет яхтой и бегунцом, и, не обращая внимания на досужие сплетни и злословие завистников, неизменно появляется в обществе в компании молодых художников, актеров и музыкантов, которым покровительствует и кому щедро помогает. Ренара — звезда всех светских мероприятий и везде, где бы ни появилась, сразу привлекает всеобщее внимание. Так было и в этот раз. На зимний бал нойтис Плунц прибыла в обществе восходящей звезды, неподражаемого Карсуфа Дромариса, чей триумф в последней постановке стал главной сенсацией столичного театрального сезона. Необычный наряд Ренары сразу поразил всех присутствующих. До сих пор никто из разборчивых столичных модниц не видел ничего подобного! Платье, на первый взгляд, простое, но изысканное, элегантное, полное тайны и какой-то недосказанности. И в то же время подходящее неординарной Ренаре Плунц, подчеркивает ее зрелую красоту, как правильно подобранная оправа лишь усиливает сияние драгоценного камня... И цвет, и силуэт, и то, как нойтис Плунц выглядела и ощущала себя в новом наряде — все произвело неизгладимое впечатление. Как нам удалось выяснить, автор великолепного платья — Ильна Эрта, личный модельер нойтис Плунц, живущая в Гвельце. Видимо, Ренара весьма ревниво охраняет найденное ею сокровище, раз до сих пор самобытный талант Ильны Эрта не был широко известен в обществе…»

Потрясенный, я снова поднял взгляд.

— Ничего себе!

Милукка снова засмеялась и отняла у меня журнал.

— Представляешь, что сейчас начнется! Это же сенсация! Журнал мне Вионка дала, ее мать следит за модой… Ты же знаешь, они люди обеспеченные. Так вот, Вионка говорит, весь переулок Мотыльков уже гудит.

— Значит, маме придется вкалывать еще больше? — вдруг рассердился я. — Конечно! Сейчас все эти светские дамы прочитают журнал и немедленно побегут в ателье…

— Нет, Ритти, ты не понял, — улыбнулась сестра. — Это значит, что мамина работа теперь стоит намного дороже. И богатенькие птички с радостью будут платить столько, сколько мама потребует! Теперь она не просто портниха — она модельер. Местная знаменитость, чьи платья носят столичные знаменитости и печатают в журналах!

— Обалдеть… — выдохнул я. — Слушай, а кто вообще эта Ренара Плунц?

Милукка положила раскрытый журнал на стол и бухнулась на диван рядом со мной.

— О, это весьма интересная дамочка, — заговорила она. — Сейчас ей, наверное, уже под семьдесят. Но выглядит гораздо моложе своих лет, хотя возраста никогда не скрывала. Знаешь, без этих заскоков, как у Мегеры Хлюп — изображать девочку… Она вдова. Сын унаследовал от отца особняк в Савруге, дочь замужем за каким-то шишкой, вроде за банкиром. Тоже осела в столице. А она после смерти мужа обосновалась здесь. Лет десять назад. Но вообще она, кажется, родом отсюда. Живет в роскошной квартире рядом с театром. Вообще это не женщина, а фейерверк: если Ренара закатывает вечеринку, то ее потом месяц обсуждают. С ее появлением любая премьера превращается в сенсацию. Страшно богатая тетка. Обожает редкие старинные предметы, коллекционирует живопись. Поговаривают про разные похождения… Но тебе это знать необязательно, да и вообще непонятно, что там правда, а что просто завистники сочиняют.

— Надо же, — удивился я. — Я даже имя слышу впервые.

Милукка усмехнулась.

— Ты ведь в театр не ходишь, светской жизнью не интересуешься, сплетни по улицам не собираешь. Откуда бы ты ее знал? Это совсем другой круг… Ну, теперь узнаешь!

— Интересно, как это вообще вышло, что такая крутая и богатая дамочка сшила себе что-то в мамином ателье, — задумчиво откликнулся я.

— Придет вечером домой, сам у нее спросишь, — ответила Милукка. — Ух, здорово! Надеюсь, теперь не придется мерзнуть. Купим целую гору угля — на всю зиму хватит…

Вечером пришла совершенно ошарашенная и радостная мама, которая сообщила нам, что в ателье настоящее столпотворение, что журналисты и богатые дамочки буквально ломились в двери и ни минуты не давали ей поработать. Что у нее море заказов на несколько месяцев вперед, а стоимость ее работы взлетела в 10 раз. Владелец ателье, быстро сообразивший что к чему, сразу же предложил ей стать ведущим художником и совладелицей нового модного дома «Эрта». Он вкладывает в него средства, покупает оборудование и нанимает работников, а она будет заниматься всей творческой частью и следить за выполнением заказов… Мы слушали сенсационные новости, раскрыв рот. Мама поглядела на наши лица и, смеясь, высыпала на стол целую пригоршню золотых кварсов. Я никогда не видел таких богатств в нашем доме, поэтому окончательно лишился дара речи.

Огромную телегу угля и такую же телегу дров выгрузили у нас во дворе уже на следующий день. Я смотрел на черную кучу и думал над тем, как удивительно иногда поворачивается жизнь — еще вчера я залезал под одеяло, ежась от прикосновения к ледяной простыни и гадая, как мы переживем надвигающуюся зиму. А сегодня можно было спокойно забросить в печь полную лопату угля, не торопясь вымыться горячей водой и согреть постель.

Неожиданно свалившееся на нас богатство оказалось очень кстати: в Гвельц пришел чудовищный холод. Как вы знаете, на берегах Большого озера зима обычно мягкая. В прежние годы снег, если и выпадал, то почти сразу таял, а тяжелый воздух был пронизывающим от влаги. Но в тот раз даже озеро сковало льдом, а снега выпало столько, что приходилось каждый день расчищать дорожки.

Школу почти сразу закрыли, а учеников распустили по домам. Кажется, именно тогда я впервые узнал, что такое настоящий холод. Не то неприятное ощущение, когда просто зябнешь на сквозняке и мечтаешь о чашке горячего чаю, а жуткая, пробирающая до костей стужа, неумолимая, как смерть.

Где-то через пару дней после того, как начались морозы, я, сжимаясь под несколькими слоями одежды, бежал по центру города — мама дала мне кое-какие поручения. И тут увидел, как какая-то женщина тщетно пытается поднять лежащего на снегу человека, который заметно выше и тяжелее нее самой. Подойдя ближе, я понял, что это матушка Марра. Она тормошила бродягу и пыталась поставить его на ноги, но у нее едва хватало сил, чтобы приподнять его за плечи. Бродяга что-то мычал в неопрятную клочковатую бороду и снова валился на землю.

— Матушка!

Я подскочил. Она обернулась и обрадованно улыбнулась.

— Ритти, откуда ты взялся? Не иначе сам Мастер тебя послал. Помоги мне, пожалуйста.

Я поглядел на смуглое лицо бродяги и сразу узнал — это был Ксан-кифорец. В Гвельце его, кажется, знали все. Он обитал где-то в трущобах за старым кладбищем и просил милостыню на бульваре. Ксан был слегка не в ладах с головой — немного наивный увалень, который мог рассмеяться без причины и уже через минуту плакать, как дитя. Иногда кричал что-нибудь в спину тем, кто его обидел, но в целом был забавным и безвредным городским чудаком.

Я взял его за плечо и мы с матушкой Маррой принялись поднимать его на ноги. Ксан снова что-то промычал и с грехом пополам встал. От него пахло отвратительной смесью немытого тела и спирта, его шатало, он с трудом мог открыть глаза. Я сморщился от отвращения, Марра заметила это.

— Его надо срочно отвести его куда-нибудь в тепло, — сказала она. — Ритти, давай дотащим его до скамейки и попробуем найти повозку.

— Он на ногах не стоит, — проворчал я сердито. — Нажрался…

— Да, и это странно, — сказала Марра. — Вообще-то Ксан никогда не пьет. Видно, пытался согреться.

— А вы что, хорошо его знаете? — удивился я.

Мы, поддерживая беднягу с двух сторон, медленно шли к заснеженной скамейке.

— Да, очень давно, — ответила она. — Я никогда не видела его таким. И это странно.

Через полчаса мы уже сидели у нее дома, я возился, растапливая большую печь, а Марра, поставив на плиту полный чайник воды, с силой растирала Ксану его огромные ладони чем-то согревающим. Она, убедившись в том, что я согрелся и одет, как полагается, отправила меня выполнять мамины поручения.

Еще через день наш городок был шокирован новостью: на бульваре нашли замерзшими сразу трех человек: старика и женщину с крошечным ребенком. Никто не знал, кто они — скорее всего, нищие бедолаги, искавшие спасения в благополучном городке, а нашедшие лишь страшную смерть от холода…

Я был совершенно раздавлен произошедшим. Вечером, ложась спать в теплом, натопленном доме, я пытался представить, какими были их последние минуты. Это мучило и пугало до такой степени, что ночью мне снилось синее, заиндевевшее лицо с застывшим, стеклянным взглядом, чьи-то ледяные прикосновения, от которых я проснулся с истошными криками.

— Мама, мама…

Я задыхался от ужаса, когда она села рядом и крепко обняла меня.

— Мама… Они… Им так холодно…

Она лишь вздыхала и гладила меня по голове.

На следующий день я собирался навестить Лоркуса, которого не видел уже больше недели, однако, я едва успел зашнуровать свои ботинки, когда на пороге дома появилась матушка Марра.

— Здравствуй, Ритмар, — поспешно проговорила она. — Как хорошо, что я застала тебя дома. Срочно нужна твоя помощь. Пойдем, объясню по дороге, повозка уже ждет. Быстрее!

Лошадь мчала почти галопом, а мы с матушкой Маррой, вцепившись друг в друга, пытались удержать равновесие.

— Ты еще совсем ребенок, но выхода нет. Вспомни все, чему я тебя учила, — шептала она на мне. — Нужно постараться, Ритмар. Нужно постараться…

Я помню, что мне стало не по себе. Именно тогда я осознал, какую огромную власть дает мой дар. И каким грузом ложится на плечи…

Через несколько минут мы приехали. В этих местах Гвельца я не бывал никогда — это было нам категорически запрещено. Здесь, скрытая от благополучного мира порядочных горожан каменной оградой кладбища, располагалась самая опасная окраина города. Здесь обитали отверженные. Это были убогие, отвратительные трущобы. Нелепые, кривые строения были сколочены из самых разных обломков, тут и там виднелись кучи мусора. Здесь обитали угрюмые люди, одетые в отвратительные лохмотья, которые были способны на что угодно.

Я открыл рот, чтобы спросить, что мы здесь делаем, но понял все без слов — над дальней окраиной трущоб уже поднимался дым. Там явно начался пожар.

— За мной, — коротко бросила Марра, устремившись к месту пожара. — Ни на шаг не отходи от меня, Рит. А еще лучше возьми меня за руку и не отпускай, хорошо?

Мы двигались почти бегом и уже через несколько минут увидели источник дыма — полыхали сразу несколько хижин, находившиеся с самого края. Пожар выглядел странно — будто все этих хибарки вспыхнули одновременно. Это не было похоже на случайность...

Марра остановилась, переводя дух. И посмотрела на меня испытующе, почти сурово.

— Ты готов?

Я сглотнул ком, вдруг возникший у меня в горле, и кивнул. И это была почти правда — я видел пламя, стремительно поглощавшее самые убогие и ужасные строения, какие я только видел. Неподалеку, сбившись в кучку, молча стояли люди и, будто завороженные, смотрели на огонь. Эта картина глубоко потрясла меня. Лютый, убивающий холод — и жестокое, жадное пламя, уничтожающее жалкие пожитки и без того обездоленных, отверженных, которым некуда идти. Которым остается только согреться на пепелище и умереть, упав лицом в снег…

Острое, как нож, сострадание прошило меня насквозь. Следом за матушкой я поднял с земли какой-то камень и постарался вложить в него всю боль, которую испытывал. Чтобы холодный обломок впитал мое жгучее желание помочь этим несчастным людям, остановить надвигающуюся на них смерть. Я хочу их спасти. Мне нужно остановить этот огонь…

Марра едва слышно пробормотала что-то и сделала несколько шагов вперед — мы были так близко к бушующему пламени, что в лицо сразу ударил невыносимый жар.

Мы бросили камни друг за другом — она смогла дотянуться лишь до ближайшего угла. Я отбежал метров на десять в сторону и постарался забросить свой камень как можно дальше, в самый центр надвигающейся огненной стены. Почти сразу стало понятно, что все получилось: огонь будто схлопнулся, свернулся оранжевым вихрем и, напоследок взметнувшись высоко в ослепительное голубое небо, обрушился вниз и исчез, будто его и не было.

Тут же сильно потянуло гарью. Сбившиеся в кучку бродяги будто очнулись от сна. Громкий возглас, больше похожий на стон, разнесся над дымящимися руинами. Я, тяжело дыша, испуганно прижался к матушке Марре.

— Что вы стоите? — резко и громко спросила матушка. — Нужно закидать снегом, чтоб пламя снова не занялось.

Кто-то метнулся в сторону, я услышал плач. В ушах у меня немного звенело, и вообще было такое же ощущение, какое обычно бывает при резком всплытии с большой глубины.

— Пойдем, дорогой.

Нежность и гордость, звучавшие в голосе матушки Марры, были лучшим лекарством — я встретился с ней взглядом и улыбнулся.

— У меня получилось, да? — тихо спросил я.

Она кивнула.

— Ты все сделал просто превосходно, Ритти, — ответила она. — Даже я не могла бы сделать защитный тенцир лучше. Как ты себя чувствуешь? Только честно! Для твоего возраста это слишком большая нагрузка…

— Нет, ничего страшного, — буркнул я. — Я будто просто долго плыл под водой и… Это ерунда. Потом отдохну. Матушка! И что, мы теперь оставим их здесь? В такой холод?

— Ты читаешь мои мысли, дорогой, — улыбнулась она. — Нет. У меня есть одна идея. И мне снова потребуется твоя помощь. Если ты действительно хорошо себя чувствуешь.

— Конечно!

— Тогда, если не трудно, найди Князя — он здесь главный. Забавное прозвище, да. Не переживай, после того, что сегодня случилось, здесь тебя никто никогда не обидит… Приведи Князя, хорошо. А я пока сделаю кое-что.

И она, достав из кармана небольшую слушку, принялась говорить, называя имена тех, кому адресованы послания. Снова и снова отправляя ту же весть самым разным людям...

Информация о людях, терпящих бедствие, мгновенно разошлась по городу, подобно волне. Все, у кого в груди еще сохранилось живое сердце, переживали из-за недавней трагедии, когда на бульваре от холода погибла целая семья с младенцем, поэтому призыв, отправленный матушкой Маррой, привел к воротам старого кладбища множество самых разных людей. Кто-то принес сумку башмаков, кто-то, пыхтя и отдуваясь, притащил ведро с углем, кто-то — целую кучу свитеров самого разного размера. Появилась молодежь и принялась шумно обсуждать, что делать дальше. Народ прибывал и прибывал. В конце концов добровольцы распределили между собой обязанности и принялись за дело. Кто-то уже раздавал принесенные вещи, кто-то предложил найти подходящее место, где до конца зимы стояли бы палатки с обогревом, кто-то уже деловито переговаривался по слушкам с теми, кто мог эти палатки раздобыть. Кто-то, прижимая слушку к уху, громко ругался, требуя срочно найти лошадей и повозки…

Дело потихоньку пошло на лад. Какая-то нищенка, кутаясь в старое клетчатое одеяло, подошла ко мне и протянула большую кружку горячего чая. Она бормотала слова благодарности и плакала, а я страшно смущался и думал, что не сделал ничего особенного, чтобы заслужить столько похвал…

Матушка Марра была неподалеку — она что-то тихо обсуждала с Князем. Это был огромный косматый мужик, который заправлял всеми делами на Пестрянке (так у нас называли те трущобы). В конце концов они о чем-то договорились, потому что Князь тут же собрал всех своих подопечных, и через некоторое время они, шумя и толкаясь, разделились на три неравные группы. Часть людей решила уехать в приют, расположенный в километрах десяти от Гвельца. Самые упрямые и те, кто покрепче, решили оставаться на Пестрянке и приглядывать за нехитрым скарбом. Остальных было решено до конца зимы переселить в палатки.

Когда мы с матушкой доехали до небольшого пустыря, где было решено разбить лагерь, там уже кипела работа — уже привезли палатки, кто-то носил воду и раздувал громадных размеров самовар, у дороги уже высыпали целую телегу угля. Мы едва успели оглядеться, как рядом с тихим стуком появился роскошный алый бегунец. В Нейтонии бегунцы большая редкость, а в Гвельце их и вовсе было лишь два или три — местные жители передвигались в основном на повозках или велосипедах, а те, кто побогаче, держал изящные экипажи. Я привык уворачиваться от огромных колёс и всадников, отлично ездил на велосипеде и, пожалуй, впервые в жизни видел бегунец вот так, вблизи. Раскрыв рот, я наблюдал, как чудо-аппарат перебирает многочисленными ножками и, наконец, замирает, слегка присев. Как в его вытянутом, лакированном туловище открывается дверца и…

Из бегунца выбралась пожилая дама в роскошном черно-золотом пальто и замысловатой шляпе, а за ней — молодой, хорошо одетый парень. Здесь, на пустыре, среди угля, палаток и шумной суеты, они выглядели, как пришельцы из иного мира.

— Корсуф, детка, узнай, где можно все выгрузить, — ласково проговорила дама, обращаясь к своему спутнику. Тот кивнул и сразу ушел туда, где раздували самовар.

Марра, бросив на меня быстрый взгляд, подошла к даме.

— Ренара, тебя-то каким ветром сюда занесло? — спросила она удивленно.

Дама ехидно фыркнула.

— Не только у тебя есть сердце, Марочка, — со снисходительной шутливостью откликнулась дама. — Неужели ты думала, что я пропущу твое сообщение мимо ушей? Ну, к дьяволу светскую болтовню. Что у вас тут происходит вообще? Что еще требуется?

Марра рассмеялась и, приветствуя, слегка приобняла роскошную даму. Та скорчила притворно-сердитое лицо и со смехом обняла ее в ответ. Я по-прежнему стоял, раскрыв рот.

— Вот, познакомься, Ренни, — произнесла матушка Марра, подводя даму поближе ко мне. — Мой замечательный друг и помощник Ритмар Эрта.

Я смутился и, переминаясь с ноги на ногу, кивнул и тихо поздоровался.

Дама критически оглядела меня и вдруг широко улыбнулась:

— Замечательно! Я — Ренара Плунц. Очень приятно познакомиться, Ритмар! Много о тебе слышала от твоей мамы.

Я смутился еще больше и, чтобы справиться с собой, робко спросил:

— А… Нойтис Плунц, это ваш бегунец, да? Можно мне посмотреть?

Она усмехнулась.

— Разумеется! Прокачу тебя как-нибудь. Только попозже, ладно? Сейчас надо дела уладить.

Матушка кивнула мне и они пошли вперед, к палаткам. Корсуф тем временем вернулся к бегунцу, снова открыл дверцу и принялся вытаскивать огромную стопку сложенных одеял. Я подошел, чтобы ему помочь, придержал дверцу, потом подхватил ношу за уголок…

Когда мы притащили одеяла к палатке, я услышал, как Ренара говорит матушке Марре:

— Держи меня в курсе, пожалуйста. Хоть так… Ты же знаешь, я брезгливая, сама возиться с ними не могу. Да и не умею я вот так, запросто… Но в остальном сделаю что смогу.

— Да, это тебе не столичный салон, Ренни. — откликнулась матушка. — Согласна, пахнут они не слишком приятно, но разве это их вина? Где прикажешь им мыться и стирать? Да еще в такой холод! И потом, едва ли у кого-то есть сменная одежда, чтобы переодеться, пока сохнет стирка… Да и где сушить, если они сами погибают от холода? Эти люди привыкли быть невидимками. И уже не замечают ни свой запах, ни наше презрение.

Ренара задумалась, нахмурившись.

— Вот что, Марочка, — медленно проговорила она. — У меня недалеко отсюда есть один склад. Сейчас он полупустой. Там есть водопровод, насос только в прошлом году новый установили… Если хорошенько подумать, за несколько дней там можно оборудовать небольшую баню. Разузнай. Если будет хотя бы десяток тех, кто захочет… Я закажу водогрейку и все остальное. Думаю, одежды им в ближайшие дни принесут достаточно, чтобы у каждого было во что переодеться.

— Ох, Ренни, — вздохнула Марра. — Сейчас, пока все на эмоциях, будет большой энтузиазм. Но подобным людям нужна помощь каждый день. Да, сейчас им наверняка захочется погреться, вымыться и постирать свои обноски. А что дальше? Они снова вернутся в свою Пестрянку и будут забыты.

— Я не стану впустую тратить деньги, если это будет одноразовым мероприятием, — проворчала Ренара. — Нет, ты не поняла. Пусть это будет специальная баня для таких, как они. Платить за все буду я. Найти пару добровольцев, кто открывал бы баню раз в неделю, думаю, не составит труда. По крайней мере, предоставлю такую возможность тем, кто захочет. Если таковые вообще будут. Узнай все, пожалуйста. И сообщи мне.

Она увидела нас и, сразу сменив тон, ласково произнесла:

— Корсуф, золотце, прокати-ка этого молодого человека. И забери меня отсюда через полчаса, хорошо?

Я едва сдержался, чтобы не завопить от восторга. Прокатиться на настоящем бегунце! Фантастика!

— Спасибо, нойтис! Ух ты!

Корсуф улыбнулся и жестом пригласил меня следовать за ним.

Мы коротко представились друг другу, он открыл дверцу и помог мне забраться внутрь. В бегунце было тепло. Мягкое кресло у окошка было такое уютное, что не хотелось даже шевелиться. Корсуф сел рядом, повернул какие-то рычаги, я почувствовал, как аппарат поднимается, распрямляет свои многочисленные ножки. Мы мягко сдвинулись с места, бегунец резво зацокал по замерзшей дороге, я озирался, разглядывая кабинку, все детали. Потом наблюдал, как Корсуф умело крутит разные ручки и аппарат подчиняется его малейшему движению… Это было просто потрясающе.

Когда мы остановились на очередном перекрестке, я вдруг понял, что нахожусь буквально в двух шагах от дома Лоркуса. Вот идиот, я же сегодня собирался к нему!

— Корсуф, а можно я здесь выйду? — спросил я. — У меня друг живет недалеко, мне нужно его увидеть.

— Без проблем, — откликнулся парень. — Говори, куда двигаться. Я постою у входа, подожду.

— Ой… — я почувствовал, что краснею. — А если он… со мной придет. Можно и ему тоже? Ну, хоть немножко!

Он улыбнулся.

— Разумеется. Я потому и предлагаю.

— Ой! Вот это да! Спасибо! Я это… Я мигом!

Я выскочил из бегунца и бросился к двери к полуподвальчику, где обитала семья Сиппов.

С порога меня встретил холод. Буквальный, физический. Мама Лоркуса открыла дверь и, издав какой-то неопределенный возглас, пригласила меня войти. Лори выскочил из комнаты, и у него было такое лицо, будто он увидел нечто удивительное.

И я понял. Все стало ясно то же мгновение. Нестерпимый стыд окатил меня обжигающей волной. Стыд за свою теплую одежду, за гору угля у себя во дворе. А еще за то, что все утро принимал похвалы и испытывал тайную гордость, в которой не признавался даже сам себе. И при этом совершенно забыл про друга, которому нужна помощь…

— Лори, привет, — сказал я. — Одевайся быстрее. Есть важное дело.

— Рит…

Он стоял, растерянно глядя на меня.

— Я… Я думал, что ты… Что мы больше не… Вы же теперь такие известные люди…

И тут я всерьез рассердился.

— И ты решил, что я буду задирать нос и перестану с тобой общаться? Вот гадость-то! Как ты мог про меня такое подумать!

— Ой, Рит. Прости! Прости, пожалуйста. Я сейчас!

Он метнулся в комнату и через пару минут вернулся. Одет он был во что-то объемное, явно неподходящее ему по размеру, но хотя бы не в свою тощую курточку…

Я вежливо попрощался с его матерью и потащил друга на улицу, скрывая улыбку под шарфом. Мне ужасно хотелось взглянуть на его лицо, когда Лоркус увидит бегунец рядом со своим домом. И когда я открою дверцу и предложу ему залезть внутрь…

Да, это действительно было здорово. Ошеломленный, растерянный и совершенно сбитый с толку Лори забрался в бегунец, испуганно взглянул на Корсуфа, хрипло пискнул «здрасьте» и замер.

— Это мой друг, его зовут Лоркус, — произнес я. — Корсуф, можно вас попросить довезти нас до моего дома? Очень нужно. А оттуда мы уже сами…

— Что намерены делать? — спросил он.

Я поглядел на Лори и твердо ответил:

— Да, надо угля им привезти. А то в доме такая холодина… А у меня сейчас много, благодаря нойтис Плунц мы недавно купили целую гору.

Корсуф вдруг усмехнулся.

— Раз у нас сегодня какой-то великий день добрых дел, давайте, молодые люди. Сделаем все, как полагается. Говори, куда двигаться. И потом я довезу вас обратно вместе с углем. Но не обессудьте — дальше сами. Мне нужно забрать нойтис Плунц. Расскажу, что на ее бегунце теперь возят уголь. Это ее позабавит…

Вечером, лежа в темноте, я перебирал в памяти все события этого длинного дня. И меня согревало сознание, что на свете еще есть добрые люди. И что очень здорово было увидеть, как они весь день собирали продукты, одежду, одеяла для нуждающихся, отвозили самых ослабевших в приют в пригороде, варили похлебку и переругивались между собой, споря о том, какая конструкция бани самая эффективная… Я заснул спокойно, твердо зная, что этой морозной ночью точно никто не замерзнет насмерть. Ни на бульваре, ни в крошечной квартирке в полуподвале.

Это грело меня лучше любого одеяла.

Сильные холода продлились целых два месяца. Мы с Милуккой время от времени выбирались помогать бездомным и со временем даже подружились с некоторыми из обитателей Пестрянки. Ксан-кифорец, увидев нас с сестрой, каждый раз радовался, как дитя, а суровый Князь уважительно пожимал мне руку своей огромной лапищей и дружески хлопал по спине, и мне казалось, что, приложив немного усилий, он мог бы двумя ударами забить меня в землю, как гвоздь…

Чаще всего мы разливали суп, раздавали хлеб и чай, потом Милукка обычно чинила им одежду и учила некоторых женщин шитью, а иногда помогала матушке Марре готовить лекарственные отвары. Раньше я их побаивался, но познакомившись поближе, стал себя чувствовать совершенно свободно. С ними было спокойно, а временами даже весело. Я вдруг сделал удивительное открытие: люди, лишенные всего, сломанные, больные, отверженные, чье выживание полностью зависит от великодушия других, тем не менее способны радоваться, смеяться и шутить. Они рассказывали анекдоты и хохотали до упаду, яростно о чем-то спорили и даже ссорились, чтобы потом бурно мириться и снова хохотать…

Иногда, расслабившись после горячего обеда, женщины затихали, становились очень серьезными, собирались в круг и начинали петь. Чаще всего на кифорском языке, поэтому я почти не мог разобрать слова. Начинали тихо, почти полушепотом, а потом их голоса становились громче и сильнее, мелодии разделялись, переплетались в удивительные узоры. От этого всегда возникало сильное, непонятное чувство, от которого у меня в животе что-то сжималось. Хотелось плакать или обнять того, кто рядом. В их песнях была и боль, и усталость, и безумная тоска о чем-то драгоценном, потерянном, с чем ты не хочешь, не можешь расстаться, что жаждешь обрести снова… Эти несчастные женщины не просто пели — они словно возносили молитву, в которой изливали все свои страхи, страдания, сомнения и надежды… Когда стихал последний звук, в палатке обычно воцарялась глубокая тишина. Женщины торопливо смахивали слезы и через мгновение снова превращались в шумную, говорливую компанию и возвращались к своим хозяйственным хлопотам.

Я, как и многие, любил эти пронзительные минуты, когда над палаточным городком звучали странные, вынимающие душу песни. Ксан-кифорец всегда тихонько всхлипывал, вытирая глаза кулаком, а я, глядя на него, видел не бородатого пятидесятилетнего мужика, а маленького мальчика, беспомощного, испуганного и потерянного. И сердце всегда сжималось от этого контраста. Однажды я настолько растрогался и осмелел, что сел рядом с Ксаном во время такого пения и, когда заметил, что он плачет, тихонько тронул его за плечо. Он слегка вздрогнул, поднял мокрые глаза, а потом с чувством сжал мою руку и не отпускал до самого конца, пока не закончилась песня.

— Погоди, — хрипло пробасил он, когда я собрался уходить.

Ксан порылся в карманах, достал маленький сверток, сунул мне в ладонь и сжал мои пальцы в кулак, будто давая понять, чтобы я не разглядывал его подарок при всех.

— Это твое, — сказал он, улыбнувшись.

Я смущенно кивнул, поблагодарил и отошел в сторону, спрятав сверток во внутренний карман. И тут же про него забыл, потому что в этот момент в палатку Корсуф с двумя увесистыми сумками с продуктами. Милукка как раз стояла у стеллажа. Смерив пришедшего фирменным взглядом, сестра с достоинством его поблагодарила, приняла груз и сосредоточенно принялась разбирать и раскладывать по местам. Я усмехнулся: ехидная Луковка решила показать характер. Разумеется, она сразу узнала Корсуфа, но изо всех сил хотела показать, что ей нет никакого дела до крутых столичных типов. А парень был явно удивлен и сбит с толку, обнаружив в палатке для бездомных девушку, которая не только не краснеет при встрече с ним, но наоборот делает независимый вид. Да еще такую красотку… Он принялся помогать ей разбирать сумки. Мне было забавно смотреть, как каждый из них при этом незаметно наблюдает за другим. В конце концов Корсуф неловко повернулся, что-то уронил и они, одновременно бросившись собирать, столкнулись лбами и через секунду расхохотались. Напряжение спало, и дальше потекла теплая, непринужденная беседа…

Скажу честно: я был очень доволен. После того, как Милукка все-таки дала отставку тому мутному типу, из-за которого влипла в историю, она ходила подавленной и печальной. Немного отвлеклась и воспряла, втянувшись вместе с подругами в волонтерские хлопоты. Я был уверен, что внимание со стороны такой знаменитости, как Корсуф Дромарис, тоже пойдет ей на пользу. Да и парень он, кажется, был неплохой. Надо приглядеться получше...

Я вдруг понял, что со всеми этими событиями мы забросили занятия с матушкой Маррой. Последний раз я был у нее, когда мы тащили пьяного Ксана-кифорца…

Ксан. Точно! Он же что-то подарил мне.

Я достал из кармана сверток и, отойдя в сторону, чтобы не привлекать внимания, осторожно развернул.

В тряпичном лоскутке лежал голубой кварс. В небольшое отверстие была продета веревочка.

У меня аж дыхание перехватило.

Откуда он мог узнать? Как?

Я огляделся — увы, Ксана уже не было. Зажал голубой камушек в кулаке, я снова посмотрел на Милукку и Корсуфа, которые закончив разбирать припасы, просто весело о чем-то болтали, как старые приятели.

Тогда-то я и понял, что имела в виду матушка Марра: достаточно было просто сделать глубокий вдох, сделать самое простое упражнение, которому она уже успела меня научить, как все вокруг внезапно стало очень отчетливым и ясным. Было видно настроение каждого, кто был в палатке. Тонкими золотыми нитями тянулись мысли и чувства, издавая неповторимый звук. Тепло, печаль, гнев, тревога и надежда — все вдруг стало почти осязаемым. Я осторожно опустился на табурет, стоявший неподалеку, и снова перевел взгляд на Милукку и Корсуфа. Мне хотелось понять, какой он, этот наш новый знакомый. Что скрывается за этим красивым лицом, за этой обаятельной улыбкой…

Я успел ощутить лишь светлые отблески, похожие на блики на воде. Что-то очень хорошее, теплое. А потом сильно закружилась голова. Я успел сунуть кварс в карман и после этого самым глупейшим образом свалился на пол.

Дальше встревоженная Милукка приводила меня в чувство, Корсуф вызвался найти повозку, чтобы отправить меня домой, я тщетно пытался отбиться от них обоих, ворча, что я просто устал и что все прошло… В конце концов было решено, что они проводят меня к матушке Марре.

По счастью, она была дома, смешивала какие-то лекарственные настойки, от чего по комнатам разливался неповторимый травяной аромат.

— Гуляйте, — улыбнулась она, глядя на Милукку, — я за ним пригляжу. А ты, Ритмар, вымой руки и ступай на кухню.

Я, немного смущаясь, рассказал ей о случившемся. Марра для начала заставила меня выпить полстакана какой-то горькой жидкости и съесть здоровенный ломоть хлеба с мясом. А потом проговорила тихо и серьезно:

— Все могло быть гораздо хуже, Ритти. Все это обрушилось на тебя слишком рано, обычно это происходит только годам к пятнадцати. А тут еще кварс… Пожалуйста, будь осторожнее, ладно? Никто не должен видеть его у тебя в руках. Даже подумать страшно… И еще. Запомни вот что. Это на случай опасности.

Она приподняла подол юбки и чуть приспустила толстый шерстяной носок и извлекла оттуда маленький полотняный мешочек. Показала мне, а потом снова спрятала в носок и опустила подол.

— Если вдруг попадешься искарям, они обязательно обшарят карманы, осмотрят запястья и не надето ли что-то на шее, — тихо сказала она. — А вот лезть в башмаки… Мало кто сейчас станет проводить тщательный обыск. Так что есть шанс, что не заметят. В любом случае, лучше не таскать его с собой. Сам видишь, к чему это приводит. Нагрузка для тебя слишком большая, а риск еще больше.

— Ага, — ответил я. — Я дома спрячу. Вообще это было так… Удивительно. На несколько мгновений я будто… Можно увидеть, как люди думают друг о друге. Как разноцветные нитки в воздухе. И какие-то звуки… Не знаю, как объяснить. Такие разные. Тихие. Похоже, будто хор поет.

Марра с печальной улыбкой погладила меня по голове.

— Пообещай мне, что будешь осторожен, Ритти. То, о чем ты говоришь, нечасто используют даже взрослые лунарии — уходит много сил, да и рисков достаточно. Лучше не ставить такие эксперименты на себе. Тебе еще многому надо научиться.

— Да, а мы так давно не занимались, — вздохнул я.

Она села напротив и проговорила:

— Да, но мы были заняты более важным делом. Люди, которым нужна помощь, всегда важнее всего остального. В конце концов, особенные таланты даются не для того, чтобы любоваться на себя в зеркало. А чтобы помогать другим.

Я встрепенулся.

— Я давно хотел узнать. Те лисы из Братства… Ну, которые помогали людям и делали добрые дела. А они до сих пор существуют или это только красивые сказки?

— Конечно, существуют, — улыбнулась Марра. — И Братство, и лисы.

— И они по-настоящему умеют все это? — ошеломленно спросил я. — Ну, становиться невидимыми… А как они заставили исчезнуть огромные часы из Башни?

— Ух, сколько вопросов, — рассмеялась она. — Да, они действительно умеют делать много удивительного. Хотя братья-лисы очень разные. Не все из них творят чудеса. Да и, строго говоря, не стоит называть это чудесами… Просто эти люди знают и умеют больше, чем другие.

До меня вдруг дошло.

— Значит, они тоже лунарии, да?

— Да, Ритмар, — подтвердила Марра. — Лисы, о которых говорится в легенде, были лунариями, которые в совершенстве познали свой дар и избрали особую дорогу в жизни. Они прошли долгую, серьезную подготовку. Конечно же, сейчас в братстве далеко не все такие. Да и раньше таких великих, как Трое лисов, были единицы… Туда вступают и самые обычные люди, которые решили посвятить жизнь служению нуждающимся или полностью отдать себя науке. Братство хранит много тайн, туда приходят совершенно разными путями. Знаешь, желающих всегда много, но до окончательного посвящения доходят далеко не все. Это трудный путь. И далеко не всем это под силу.

Я задумался.

В тот день матушка научила меня еще нескольким важным вещам. Мы немного тренировались, потом она напоила меня чаем и отправила домой, снова взяв с меня обещание, что я буду осторожен.

Дома я сложил все свои сокровища в небольшую коробку и запихнул под кровать. Раковина с голубым горлышком, обрывок старинного пергамента и голубой камушек на веревочке. Это была моя самая большая тайна, которая каким-то непостижимым образом теперь связывала меня с теми тремя великими Огнями, братьями Луны и Солнца, которые четыре века назад ценой своей жизни спасли страну от чудовища. И чем больше я думал о них и о том, что с ними случилось, тем яснее понимал, что не смогу написать в своем исследовании то, чего ожидает Магрена Холп… Я не стану лгать, решил я. Ни за что не стану. Они заслуживают того, чтобы о них говорили правду. Но в то же время я пообещал маме и Марре, что буду осторожен! Что не буду бестолково подставляться и рисковать…

Да, мне предстояло решить очень трудную задачу.

Когда в Гвельц вернулась обычная влажная прохлада, а снег, лежавший на улице несколько недель, превратился в грязные потоки и исчез, мы вздохнули одновременно и с облегчением, и с огорчением. С одной стороны, все радовались, что наконец кончился изматывающий холод, а с другой — снова нужно было каждый день ходить на занятия. Большой камин, чья труба пронизывала старенькое здание школы до самого чердака, теперь каждое утро раздували, чтобы наполнить теплом все коридоры и кабинеты. Для сильных морозов этого было недостаточно — здание строили с расчетом на обычную мягкую зиму. Поэтому на время морозов занятия отменяли. И когда погода вернулась в привычное русло, мы снова повязали разноцветные шарфы и, зевая, вернулись в классные комнаты, чтобы наверстывать пропущенное. С каждым днем мне все тяжелее было слушать высокопарные речи Мегеры, — за время холодных каникул я отвык от ее отвратительной фальши. Но, твердо помня о своем обещании, молча терпел и не подавал виду. Зато встречи с нойтом Валгом всегда были, будто глоток свежего воздуха. И хотя он никогда не говорил ничего лишнего, был так же сдержан и собран, но я прямо кожей чувствовал его безмолвную поддержку. На него я мог положиться, полностью доверять. Во всем. Да и любимый мир чисел и формул, полностью исключающий любое вранье, ничем невозможно было осквернить. Именно за это я всегда любил математику…

Я снова ходил в библиотеку дважды в неделю, с головой погружаясь в старые карты и тексты. Снова пропадал у матушки Марры, беззастенчиво поедая ее пироги и обучаясь разным полезным навыкам. Мы снова вернулись к тренировкам, она все чаще хвалила меня и удивлялась, как, несмотря на возраст, я одолеваю разные сложные вещи. А я вспоминал тихую, огромную радость, которую испытал, стоя на пепелище Пестрянки, когда нам удалось остановить огненную стену, и ловил себя на том, что мне очень нравится эта сила. Уверенность в том, что я могу ею управлять. Это было похоже на ныряние за раковинами — ты знаешь озеро и его берега, полностью владеешь своим телом и управляешь стихией, которая становится для тебя другом. Я думал о том, что если снова смогу помочь кому-то, то опять испытаю эту оглушительную радость, как тогда на Пестрянке. Снова увижу, как с лиц людей исчезает черная тень отчаянья и в их глазах снова вспыхивает свет надежды…

Частенько я подолгу таскал Лоркуса по разным закоулкам, которые сохранились со времен Трех лисов. Мне было интересно посмотреть на остатки того города, на те дома и мостовые, которые были отмечены на старинных картах. Ведь эти камни были свидетелями легендарных событий, которые в тот год полностью захватили мое воображение.

Лоркус с удовольствием гулял вместе со мной и слушал, что я рассказывал ему о прежних временах и порядках, радовался, когда ему удавалось разглядеть старинные буквы на кирпичной кладке или найти вывеску, которая рассказывала историю какой-то улицы или магазинчика… Мы так увлеклись своими исследованиям, что иногда совершенно забывали о времени. Спохватывались, когда живот начинало сводить от голода или влажные сквозняки вытягивали из нас последнюю каплю тепла. Тогда мы спешили ко мне домой, жадно проглатывали обед и грелись, валяя дурака до тех пор, пока за окнами не начинало темнеть. Мне казалось, что Лори не очень-то хочет возвращаться домой, но лезть в душу и расспрашивать я не решался, считая, что если он захочет, он сам расскажет.

Так оно и случилось. Где-то в начале марта Лоркус пришел в школу будто в воду опущенный. Обычно довольно жизнерадостный и веселый, он был буквально не похож на себя.

— Ты чего такой? — спросил я.

Он вздохнул и, отведя меня в сторону, горестно проговорил:

— Сестра… Ну, которая болеет. В общем, все плохо.

— Ты хочешь сказать, что она… — я вдруг задохнулся от острого, как нож, ужаса, всего на мгновение представив, что речь идет о моей Луковке.

Лоркус кивнул.

— Ага. Когда были холода, ей стало хуже. И сейчас…

— Ох, Лори… — я тяжело вздохнул. — Ей очень больно, да?

Он покачал головой.

— Нет, вроде нет. Мама говорит, что она просто угасает...

— И ничего нельзя сделать?

Он снова помотал головой.

— Нет, от этой болезни нет лекарства. Папа говорит, что даже в столице еще не умеют лечить такое. И мы должны быть готовы. В общем, Айра…

Он умолк и отвернулся.

Я тоже молчал, не зная, что говорят в таких случаях. Сама мысль о том, что мне пришлось бы наблюдать за тем, как умирает Милукка, просто сразу разрывала меня на части. Такой кошмар во мне просто не помещался… Я переминался с ноги на ногу и никак не мог подобрать слова, чтобы выразить, как я ему сочувствую.

— Лори, — наконец выдохнул я. — Может… Может, тебе тогда не стоит пока ходить в школу? И побыть дома, с ней? Ну… Пока есть возможность.

— А потом? — уныло протянул он. — Мама говорит, что нельзя пропускать, что я потом не смогу нагнать…

— К черту уроки! — твердо заявил я. — Двигай домой. С учебой потом разберемся, если что, я тебе помогу. Это ерунда.

Он посмотрел на меня с печалью и благодарностью.

— Да, наверное ты прав, Рит. Спасибо!

Он решительно дернул ремень портфеля и направился к выходу.

А я зашагал к лестнице, рассеянно здороваясь с одноклассниками и знакомыми, а сам думал о том, как все это ужасно. Как бы я чувствовал себя на месте Лори в такой ситуации.

Айра Сипп умерла через неделю. Я по обыкновению забежал проведать Лоркуса после школы, и едва он открыл дверь, мне сразу стало понятно, что случилось непоправимое. Достаточно было просто взглянуть на его лицо…

Я потоптался у двери и, решив, что мое присутствие здесь совершенно неуместно, собрался было уйти, однако из комнаты вышла его мама.

— Здравствуй, Рит, — сказала она.

— Тетушка Флира, я… Я…

Все слова вдруг пропали. Что можно сказать матери, которая только что потеряла дочь?

Она поняла мою растерянность.

— Спасибо, что пришел, — сказала она. — Нам так нужна поддержка друзей… Проходи, пожалуйста.

Я неловко кивнул, шагнул в комнату и застыл: Айра все еще лежала на своей кровати, уже полностью одетая. Можно было подумать, что она просто спит, если бы не неестественный, серый цвет лица. На ноги были надеты башмаки, руки сложены на груди. Флира села рядом с мертвой дочерью, погладила по голове. Лоркус подошел к младшей сестре, Клоттой, которой тогда было лет пять. Девчушка была слишком мала, но чувствовала, что в семье произошло что-то очень серьезное. Она молча прижимала к груди старенькую тряпичную куклу и печально смотрела на мать.

Признаться, я просто не знал, что делать. Как себя вести. Что говорить, а что нет. Смерть бабушки я почти не помнил — я был тогда совсем маленьким. Поэтому можно сказать, что я впервые присутствовал при смерти человека. Поэтому я просто стоял у входа в комнату, потом бесшумно опустился на стоящий рядом табурет и замер.

— Она в последние часы часто вспоминала тебя, Ритти, — вдруг с нежностью произнесла Флира, не отводя глаз от дочери. — Ты ей очень нравился, знаешь? Она всегда с таким жаром расспрашивала брата о тебе. Всегда так радовалась, когда ты приходил к нам. Наверное сейчас моя девочка очень радуется тому, что ты здесь. Что ты пришел проститься с ней.

— Я… Я ничего не знал… — выдохнул я и, почувствовав, что краснею, опустил голову.

— Конечно, не знал, — наконец подал голос Лори. — Она запретила мне даже намекать тебе. Ужасно стеснялась и…

Он снова умолк.

— Да, — отозвалась Флира. — Это была ее тайна. Маленький секрет, который приносил ей столько радости…

Она обернулась ко мне и, вздохнув, сказала:

— Спасибо тебе, Ритмар. Ее последние месяцы были наполнены не только страданиями, но и светом. И теплом. Если бы не ты, не уголь, который… Вы все были так добры к нам. Только благодаря вам она все-таки дожила до весны.

Я не знал, что сказать. Это горе, которое читалось на лице тетушки Флиры, и одновременно неожиданная лавина тепла и пронзительной нежности совершенно сбили меня с толку. Я растерянно молчал, теребя свою куртку. Айра лежала, закрыв глаза, а я смотрел на нее и пытался вспомнить, когда я последний раз разговаривал с ней… Кажется, когда последний раз мы с Лори притащили уголь и смеялись, разглядывая чумазые лица друг друга. Потом мы, умывшись и раздув печурку, согрели воду и пили чай. Она пила вместе с нами, что-то расспрашивала про раздачу супа, я рассказывал ей про тех женщин и их непонятные песни, которые вынимали всю душу. А она молча смотрела и слушала, затаив дыхание. Я ничего не понял тогда. Казалось, что ей просто интересно, ведь Айра почти всегда в постели и никогда не выходила на улицу…

Она наверное была бы красивой, если бы не болезнь, вдруг подумал я. И внезапно ощутил ярость, даже злость, обжигающую и сильную. Ведь это неправильно! Это так несправедливо, что Айра умерла! Что вообще было у нее в жизни? Только болезнь и эти две жалкие комнатенки, из которых даже улицу не видно.

Флира наверное что-то почувствовала, потому что отправила Лоркуса и Клотту в другую комнату, велев согреть воду для чая, и подозвала меня.

— Не бойся, — сказала она. — Посиди со мной, пожалуйста. Она была бы очень рада…

Я подошел, перенес свой табурет и сел рядом.

— Мне так жаль, — еле слышно проговорил я. — Что… Я не знал. Я бы наверное мог… Как-то помочь.

— Ты и так очень помог, Ритти, — отозвалась Флира. — Благодаря тебе Айра все-таки узнала, что такое счастье. Она любила тебя. Это согревало ее и давало силы. И теперь моя девочка наконец обрела покой. Она была очень мужественной… Надеюсь, Великий Мастер вознаградит ее за все страдания и терпение.

— Почему он вообще допускает такое, — с гневом выпалил я и тут же со страхом и стыдом прикусил язык.

Она лишь вздохнула.

— Увы, мы с Гродием знаем, почему это с нами случилось, — горестно ответила она. — Ох, Ритти… За грехи взрослых, которые выжигают из себя совесть и добро, почему-то всегда расплачиваются невинные дети. Такие, как моя Айра.

Она, видимо, поймала мой изумленный взгляд, потому что поспешила добавить:

— Как говорит мой муж, у старых грехов длинные тени. Это не наша вина, Рит. Всю жизнь мы бежали и старались… Но возмездие все равно настигло нашу семью.

— К-к-какое еще возмездие? — прошептал я потрясенно.

Она повернулась ко мне и, сжав мое плечо, ответила:

— Уверена, что могу тебе доверять, Ритмар. Лоркус говорил мне, что ты очень смелый и честный мальчик. Тебе можно доверять… Это из-за их деда. Отец моего мужа, Сермус Сипп, был искарем. Активным участником Расправы. Когда Гродий узнал обо всем, он ушел из дома, разорвав с отцом все связи. У Сермуса в столице большая квартира, прислуга, богатство. Но муж всегда повторял, что лучше мы переберемся на Пестрянку и будем просить подаяние, но никогда не возьмем у него ни единого кварса. И я была согласна с ним. Все эти богатства пахнут смертью и кровью… Сермус не раз сулил нам золотые горы и пугал нищетой. Долго писал Гродию гневные письма… Но мы по-прежнему здесь. Даже когда родилась Айра. Когда стало понятно, что она неизлечимо больна, мы не приняли от него никакой помощи. Эта беда обрушилась на нас из-за него, понимаешь? Кто знает, сколько жизней он отнял, сколько несчастий принес невинным людям… Айра расплачивалась за его грехи, я всегда это знала. Преступления Сермуса легли на ее плечи.

— Он, значит, в роскошной квартире прохлаждается, — прошипел я с яростью, — а вы… И она… Разве это жизнь? Разве это справедливо?

— Я много лет мучилась этими же мыслями, Ритти, — вздохнула Флира. — Но, знаешь, однажды я увидела улыбку на ее лице. Такую светлую, такую чистую… И поняла, что несмотря ни на что болезнь не сломила ее. Не отняла у нее способность любить, надеяться. Ей очень нравилось, когда мы читали ей сказки. А потом она придумывала свои. Были истории, которые она рассказывала нам по несколько недель, каждый вечер — новое продолжение. И это было так здорово… Отец приносил ей разные мелочи, игрушки, цветы — видел бы ты, как она радовалась каждой ерунде, каждой травинке! Да, Ритти, мы не могли ее вылечить, но мы все равно ее любили. Заботились, окружали теплом, как могли. И Айра все-таки не была несчастна. Она прошла много испытаний, но свою дорогу одолела мужественно. Не тратя силы на гнев и бесполезные сожаления. И в конце концов она победила эту тьму, понимаешь? Чужие грехи не сломили ее. Чужая грязь не запачкала ее сердце. Моя девочка ушла на небеса победительницей. Взгляни — она и сейчас будто улыбается…

Лицо умершей и правда было умиротворенным, даже светлым. Казалось, что девочка спит, и ей снится какой-то радостный, хороший сон.

— Поэтому я не плачу, — добавила Флира едва слышно. — Не сейчас… Не знаю, как мы справимся со всем этим. Гродий пошел улаживать формальности. Наверное, скоро вернется. И…

Она умолкла, глотая рыдание. Снова погладила дочь по голове.

А я едва не подскочил от догадки, поразившей меня.

— Я… Простите, тетушка Флира, мне нужно сделать кое-что, — сказал я, поднявшись с места. — Я скоро вернусь.

До маминого ателье было минут десять пешком. Я домчался буквально за несколько минут.

— Мам, у тебя ведь слушка с собой? — спросил я. — Дай, пожалуйста! Очень надо! Лоркус. В общем, у них несчастье и…

Через несколько мгновений я уже говорил в розовое горлышко маминой раковины.

— Привет, Корсуф. Это Ритмар Эрта, надеюсь, ты меня помнишь. Тут такое дело… Помнишь моего друга Лоркуса, которому мы уголь возили? У него сегодня сестра умерла. И у них совсем нет средств, они все потратили на ее лечение. А похороны, наверное, дорого стоят. И я хотел спросить, может, у тебя есть возможность… Ну, хоть немного помочь. Если нет — тогда ладно. Когда получишь мое сообщение, ответь на слушку моей мамы, я говорю с нее. Ну, пока!

Протянув раковину маме, удивленной моей решительностью и нахальством, я был твердо уверен: Корсуф не откажет в помощи. Он откликнется. И у семьи Сипп будет возможность достойно проводить свою дочь в последний путь.

Это было самое малое, что я мог сделать для Айры после всего того, что узнал.

Похороны были тихие. Людей, пришедших проводить Айру в последний путь, было немного — знакомые семьи Сипп, какие-то родственники, несколько одноклассников Лори, их соседи по дому. Я молча стоял рядом с другом, слушал монотонные молитвы, которые произносил низенький лысоватый священник, и постоянно ловил себя на мыслях, которые совершенно не соответствовали моменту. Это был чудесный, ясный день. В чистом голубом небе, распахнувшемся над нами, сияло теплое весеннее солнце, где-то неподалеку весело щебетали птицы. Все вокруг говорило о просыпающейся, побеждающей жизни, а перед глазами у меня был темный деревянный ящик, стоящий рядом с черной ямой. Гроб был еще открыт, и землисто-серое лицо умершей казалось еще более неестественным на фоне белоснежной наволочки и покрывала, которым она была закрыта до самого подбородка. Я смотрел на Айру и почти не мог узнать ее. Она была больше похожа на большую куклу, которую нам почему-то нужно было спрятать в земле. Я никак не мог избавиться от ощущения нереальности происходящего. Настоящим и пугающим было лишь белое, застывшее лицо тетушки Флиры, на которую, признаюсь, я вообще старался не смотреть. Я уставился в небо, до моего сознания доходили лишь обрывки фраз, которые произносил священник. Остальные взрослые повторяли вслед за ним.

«Мы отдаем в Твои руки это дитя с надеждой на встречу там, где нет ни боли, ни смерти…»

«Просим о прощении…»

«Утешь тех, чьи сердца горят болью утраты…»

Я молчал. Я не мог заставить себя издать хотя бы звук. Это была не боль, не страх — мной владело какое-то оцепенение и растерянность. От контраста этого сияющего, ликующего неба и этого отшлифованного ящика, этого заостренного серого, почти неузнаваемого лица на белой подушке.

Молитва закончилась, священник закрыл свою книгу и сделал шаг в сторону. И тут из группы людей вышла одна из женщин и начала петь. Что-то тихое, спокойное, наполненное нежностью и болью. Слов было почти не разобрать — это явно был кифорский. У меня перехватило дыхание — едва взглянув я сразу ее узнал. Одна из обитательниц Пестрянки. В тяжелые морозные дни я не раз слышал, как она поет вместе с другими…

Кажется, слезы хлынули у всех, кто находился там в этот момент. Однако, женщина полностью владела собой. Ее голос звучал ровно, чисто, постепенно становился все сильнее, и спокойная песня, больше похожая на колыбельную, раскрывалась, разрасталась и все больше напоминала горестное рыдание. Но все же она ни на мгновение не срывалась в истерику, в то фальшиво-надрывное причитание, каким иногда сопровождаются похороны. Нет, это было настоящее прощание, полное боли, благодарности, непостижимого достоинства. Душераздирающее, но вместе с тем наполненное силой. Слушая песню, я будто вернулся в собственное тело и, почувствовав боль, наконец избавился от ощущения нереальности.

Когда певунья умолкла, наступила удивительная тишина. Даже птицы стихли, даже озорной ветерок перестал трепать волосы. В полном молчании над гробом склонилась тетушка Флира. Следом за ней — дядюшка Гродий. Коснулся лба дочери и через мгновение отошел в сторону, крепко прижав к себе белую, как привидение, жену. Лоркус, судорожно вздохнув, тоже шагнул ко гробу сестры, поцеловал умершую, погладил по голове и… Тогда я совершил, наверное, самый отважный поступок в жизни — я тоже подошел и прикоснулся губами к ледяному лбу. Мне казалось, что если я не сделаю этого, потом я никогда не прощу себе эту трусость. Я должен был хоть как-то отблагодарить ее. Хотя бы на прощание…

Подняв голову, я сделал шаг назад и встретился взглядом со стоящим рядом Лоркусом. Бедняга выглядел так, будто вот-вот упадет или закричит. Я едва сжал пальцами его плечо, когда Лоркус вцепился в меня мертвой хваткой, дрожа и всхлипывая. Счастливчик, он мог плакать…

Едва закрыли гроб, мы все почти сразу ушли, чтобы могильщики могли сделать свою печальную работу. Лишь кто-то из мужчин остался присматривать за ними, чтобы по обычаю установить временную крышу из двух досок сложенных домиком, и укрыть свежий холмик сосновыми ветками, цветами и лентами. Мы медленно приближались к воротам кладбища. Я шел рядом с Лоркусом, который уже немного успокоился и только судорожно вздыхал. Впереди шагали его родители. Они по-прежнему обнимали друг друга…

За воротами началась негромкая суета — люди рассаживались по повозкам, кто-то прощался, обнимался, начались какие-то разговоры. Я проводил Лори до повозки его родителей, молча сжал его плечо и, неловко кивнув на прощание, быстро улизнул. Я не смог найти какие-то слова для его родителей, не знал, как выразить то, что чувствую, и совсем не хотел идти на поминальный обед. Сама мысль о еде сразу вызывала приступ тошноты… Поэтому я, обогнув новую часть кладбища, почти бегом бросился к старым воротам — там в двух шагах был дом матушки Марры.

Она открыла дверь и молча меня обняла. И это было ровно то, в чем я больше всего нуждался в ту минуту.

Потом я долго сидел с ней рядом и, не говоря ни слова, наблюдал, как она чинит старое лоскутное одеяло. Мне нужно было некоторое время, чтобы прийти в себя — грудь будто сжали тисками. Тягостное оцепенение понемногу отступило, и Марра сразу это почувствовала — она отложила свое шитье, я сел поближе и, прижавшись щекой к ее теплому плечу, закрыл глаза. Она снова обняла меня.

— Встреча, — вдруг тихо произнес я, не открывая глаза. — Они так часто повторяли это… А ведь никто не знает, что на самом деле.

— Почему же, — мягко ответила Марра. — Ритти, после всего, что ты узнал за последнее время, неужели ты думаешь, что все заканчивается вот так? Деревянным ящиком, закопанным в землю? Жизнь бесконечна, дорогой. Просто одна глава дописывается, а потом начинается другая…

— Какая другая?

Я вдруг снова ощутил знакомую злость. Поднял голову, сжал кулаки и, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, произнес:

— Глава… Что же это за автор такой! Ее дед жирует в столице в пятикомнатных хоромах, даже на похороны внучки не явился. А она…

Я задрожал от нахлынувшей ярости.

— И в чем смысл вообще? Что она вообще видела в жизни, кроме подвала? — горячо продолжил я. — Просто какое-то несправедливое гадство!

Марра вздохнула и после недолгого молчания поднялась, взяла в остывшем очаге небольшой уголек, потом отрезала от катушки с нитками небольшой фрагмент и протянула мне.

— Вот смотри. Представь, что нитка — это какой-то человек. Вся его судьба, желания, мысли, поступки. Давай предположим, что этот человек совершил что-нибудь ужасное. И чистая нитка стала грязной.

Она испачкала нитку углем.

— Как думаешь, что было бы справедливо? Что нужно сделать с таким злодеем?

— Наказать! — твердо ответил я. — И не позволять больше причинять вред другим.

— Хорошо, — сказала она.

Она подожгла нитку. Одно мгновение — и нитка исчезла.

— А теперь посмотри, — продолжила Марра.

Она взяла цветной лоскут, приготовленный для починки одеяла.

— Наш мир — это не пучок отдельных ниток, Ритмар, — сказала она. — А ткань, где все тесно взаимосвязано. Гораздо теснее, чем на этой ткани. Тут только продольные и поперечные нити, в мироздании все в миллион раз сложнее. Когда кто-то совершает что-то плохое, это всегда влияет на всех окружающих, на весь мир. Есть обычные ссоры и глупости, которые похожи на пыль, которую можно просто стряхнуть, и ткань будет снова прежней. А есть настоящее злодейство, когда люди уничтожают, предают друг друга. И тогда в ткани появляются черные выжженные дыры.

Она ткнула горящей спичкой в середину лоскута и потушила занявшийся было огонек. В ткани появилась дырка.

— Сможешь посчитать, сколько ниток повредилось только от одной спички? — спросила она, протянув мне лоскут.

Я поднес его к глазам и вздохнул.

— Много, — констатировал я.

— Так происходит и в реальности, — продолжила она. — Кто-то один начинает творить зло, и это выжигает дыры в судьбах самых разных людей. И последствия одного ужасного поступка еще много десятков лет могут отравлять жизнь других. Мы все, словно эти нити, Ритмар. Тесно переплетены друг с другом. И невозможно сжечь наказанием одного злодея — он также связан с остальными. Чтобы его наказать, нужно вынуть нитку из общей ткани. Нельзя просто взять и сжечь плохую нитку, понимаешь?

— Получается, что каждый гад будет делать дырки, когда захочется, так что ли? Ткань ведь совсем испортится! — воскликнул я.

— Ты начинаешь понимать, — улыбнулась Марра. — К счастью, не все люди делают подлости такой силы, чтобы делать дырки в мироздании. Есть много людей, которые стараются жить по совести, не причиняя вред другим, делая добро, помогая тем, кто в беде. Ты же видел! Иногда даже отдать кому-то старые башмаки — это уже важный вклад. Тебе они уже не нужны, а кого-то спасут от холода и болезни. И вместо черноты, которая разъедает мир, появляется крошечная искра тепла. Как золотая нить, соединяющая двух совершенно незнакомых людей. Только благодаря этим бесчисленным золотым нитям наш мир еще не превратился в лохмотья и не пропал.

— Кто-то постоянно портит, а кто-то постоянно чинит, — сделал я вывод. — А что, если злодеев будет больше и они победят?

Марра снова улыбнулась.

— Ритти, солнышко, они не могут победить. Потому что они ничего не создают. Только разрушают и уничтожают. Но если можно сжечь ткань, разрушить дом, уничтожить вообще любой материальный предмет, то бессмертную душу уничтожить нельзя. Тело умрет, но душа все равно будет жить. И что будет дальше? А дальше — вечность. Каждое творение Мастера рано или поздно вернется в Его руки. А там сохраняется только настоящее — любовь, правда и добро. Все остальное просто исчезает, сгорает, как испорченная нитка. Знаешь, как быстро найти иголку в охапке сена? Просто бросить охапку в огонь. Все лишнее сгорит, а иголка останется. Если было в душе человека что-то настоящее, он просто идет дальше. Великий Мастер не потеряет ни одной крепкой нити и каждому даст новую дорогу, новое начало… А если ты всю душу потратил на ложь, ненависть и жадность? Что от тебя останется? То же, что осталось от нитки, которую мы с тобой сожгли. Прах.

— А у Айры даже не было времени немножко пожить, — вздохнул я. — Наверное, она могла бы сделать много хорошего. Если бы ей дали шанс…

— Думаю, что кое-что ей все-таки удалось, — откликнулась матушка. — Раз ее история так сильно тебя задела. Когда умирает пустой, никчемный человек, окружающие испытывают облегчение, а не горе. И никогда не мучаются такими вопросами, как ты сейчас… Да, ей было отмерено совсем немного. Мы не знаем, почему. Возможно, как думает ее мама, это расплата за грехи деда. Возможно, что нет — мы не можем знать, какие выжженные дыры повредили нить судьбы Айры Сипп. Но важно не это, Ритмар. В конце концов, каждый человек сталкивается со злом и болью. К сожалению, всегда будут те, кому плевать на чужие страдания, кто не думает о последствиях своих поступков. Кто ради достижения своих целей готов идти по трупам… Мы с тобой можем до бесконечности искать виноватых, злиться и мечтать о возмездии — поверь мне, это не принесет ничего, кроме пустоты и новых разрушений. Новых дыр… Но можно делать так, как делала эта девочка — радоваться каждой крупице жизни. Сохранять и беречь тепло и добро в сердце. Не впускать внутрь ожесточение и ненависть. Не тратить время на пустые сожаления, а использовать любую возможность, чтобы любить. Творить. Помогать другим. А если не можешь помочь, то хотя бы не причинять вред, не разрушать. Не усугублять чужие бедствия.

— Тетушка Флира говорила, что она сочиняла замечательные сказки, — тихо проговорил я. — И несмотря на болезнь, почти никогда не жаловалась…

— Она была радостью для своей семьи, — ответила Марра. — И они навсегда сохранят в сердце тот свет, который она им дарила. А значит, немало успела сделать за свой короткий век. И оставила после себя много хорошего. Настоящего. И их связь не прервется. Просто станет другой. Потому что над теми, кто любит, смерть не властна. Любовь всегда сильнее смерти.

Я вспомнил, что сказала тетушка Флира об отношении Айры ко мне, как она смотрела на меня, и подумал: выходит, и эта связь останется. И вдруг ощутил, просто почувствовал всем своим существом, что это правда. Пусть ей будет хорошо, подумал я, вздохнув. Она заслужила много-много счастья…

— Ну что, мой дорогой философ, — вдруг улыбнулась Марра. — Облегчил душу немного? Может, хоть чаю попьем или все-таки пообедаем?

Я улыбнулся в ответ и кивнул, вдруг осознав, что умираю от голода.

Когда я с аппетитом поглощал замечательный горячий суп, в дверь постучали. Матушка Марра пошла открывать, я услышал чей-то взволнованный голос, потом они прошли в гостиную, откуда доносились обрывки фраз.

— Ему теперь все известно… Ситуация может в любой момент выйти из-под контроля… Катастрофа… Нужно предупредить, защитить…

Я понял, что случилось что-то очень серьезное. И не ошибся: когда Марра вернулась на кухню, на ней просто не было лица. Я торопливо проглотил последнюю ложку супа, она подвинулась ко мне и еле слышно прошептала мне на ухо:

— Беда, Ритмар. Кормилец узнал о прандуме. Мы все теперь в большой опасности…

— Ч-что такое прандум? — ошеломленно спросил я.

Марра коснулась пальцами моих губ.

— Тише, — шепнула она.

Она повела меня в комнатку с огромным окном, поставила на звукамень какую-то слушку с медленной музыкой, похожей на шелест вечернего дождя, усадила меня напротив и тихо проговорила:

— Помнишь, что гласит легенда о Трех огнях? Мелих Тихоня требовал у Братства присягу верности и в качестве доказательства приказал отдать ему некий Дар? Это и был прандум. Сведений о нем немного. Это древнейший механизм, которому десять или пятнадцать веков. Тому, кто соберет и запустит прандум, гарантирована вечная жизнь и все могущество, какое он пожелает. Его безуспешно пытались уничтожить — попытки лишь приводили к человеческим жертвам, а сам прандум оставался невредим. Почти все считают его выдумкой. Однако, он действительно существует. Утешает то, что никто из живущих не знает, как его найти, собрать и запустить. Но даже то, что Скаббер узнал о его существовании — это катастрофа.

— Этот… Скаббер. Он ведь точь-в-точь как тот гад из легенды, — пророкотал я. — Наверняка захочет им завладеть…

— Да. Именно. Человек, способный учинить Расправу просто услышав пророчество и почуяв угрозу своей власти, будет землю рыть голыми руками, но постарается заполучить прандум любой ценой. Тем более, что через пять лет будет ровно полвека, как его избрали Кормильцем. А значит, снова будет созван Совет старших. В самое ближайшее время разгорится борьба за власть, даже безо всяких древних артефактов. И если Скаббер хочет заполучить Дар, ему во что бы то ни стало нужно успеть до Совета. Поэтому может случиться большая беда…

— И что теперь делать? — выдохнул я. — Мы же не будем ждать, пока он нас всех поубивает!

— Нет, не будем, — ответила Марра. — В этот раз мы подготовлены гораздо лучше. Тем более, что братья все же выяснили, почему искари так безошибочно узнавали и находили лунариев тогда, сорок лет назад. Некоторые искари сами были лунариями. Предатели. На свете нет ничего страшнее… Остальных вынудили связать себя страшной клятвой, данной Скабберу на огне, а взамен наделили особой силой… Но сейчас все это уже невозможно. Все его цепные псы — обычные люди. А даже если кто-то из предателей еще жив, это ровным счетом ничего не даст. Больше та клятва не действует. Повторить тот же фокус больше не удастся.

— Почему?

— Потому что нашлись те, кто из любви к людям добровольно принес жертву, — тихо ответила Марра. — Нет, я не о смерти. Это как раз самое легкое. В сущности, что такое смерть? Несколько мгновений, пусть даже мучительных, после которых — вечность. Гораздо труднее год за годом, день за днем приносить жертву, каждое утро подтверждать свою готовность, сохранять верность данному обещанию. Шагать вперед, в темноте сомнений и одиночества, опираясь только на веру и любовь. Не ожидать за это ни похвалы, ни награды. Не получать взамен ничего, кроме усталости… Тогда, в страшные дни Расправы, были люди, которые согласились принести такую жертву. Чтобы восстановить равновесие в мире, отравленном чудовищным злодейством. И своей тихой самоотверженностью исцелять черные выжженные дыры. Защитить тех, кто выжил. Сила их жертвы, чистота их любви многое изменила и стала для многих спасением. Например, для твоего отца. Для тебя, Ритти.

— Но ведь папу все равно схватили, — горько возразил я. — И мучили. А потом он пропал и теперь непонятно, где он и что с ним.

— Думаю, что скоро всё прояснится, — заметила Марра. — Из-за истории с Даром… Рит, мы с тобой больше не будем произносить вслух слово «прандум». Называй его просто Дар, хорошо? Так вот, из-за ситуации с Даром многое изменится… Если твой папа жив и на свободе, он даст о себе знать.

— А пр…, ой. Этот дар. Какой он вообще?

Марра немного помолчала.

— Я и сама знаю немного. Сведений мало. Дар состоит из нескольких небольших частей. Любой отдельный фрагмент имеет столько же силы, сколько дешевый ярмарочный сувенир. Только собранные вместе, сложенные в определенном порядке и активированные Кварсунгом, эти фрагменты образуют единое целое и дающие владельцу невероятную силу.

— А Кварсунг у этого гада уже есть, — задумчиво проговорил я. — Но… А где сейчас все эти фрагменты?

— Неизвестно, — ответила матушка. — Согласно легенде, накануне дня Трех огней Дар был разобран на части и роздан на хранение самым надежным из братьев. А те поклялись, что никогда не встретятся друг с другом, ни с кем не заговорят об этом и будут хранить тайну до конца жизни. А перед тем, как отойти в мир иной, найдут надежных преемников и передадут им свою миссию под тем же строгим условием, с каким получили сами. С тех пор прошло четыре века. Сколько сменилось хранителей за это время? Где они сейчас… Сам понимаешь, узнать почти невозможно. Все, чем мы располагаем, — это старая легенда, о том, что Дар был разделен. Сколько именно частей, как они выглядят и где находятся, никому неизвестно. А хранители поклялись хранить молчание до самой смерти. Скаббер вряд ли знает больше, чем мы с тобой. Так что добыть Дар для него почти так же невозможно, как добраться до солнца. Но, я уверена, он пойдет на любые жертвы, на что угодно. Слишком велик соблазн… Но ведь и мы не будем сидеть сложа руки, правда?

— Конечно! — воскликнул я.

— Война — это дело взрослых людей, — вздохнула Марра. — Но я прекрасно понимаю, что вряд ли удастся удержать тебя совсем в стороне от всего этого. Так или иначе, эта история затронет всех нас… Поэтому у меня к тебе два требования. Это не просьба, Ритмар! Считай, что мы на войне и это приказ твоего командира. Во-первых, никакого геройства и никакой самодеятельности. Ты будешь максимально осмотрительным и осторожным. Держать язык за зубами и не предпринимать ничего, что подвергло бы опасности твою жизнь и свободу! Ни во что не ввязываться! Во-вторых, с любыми новостями, с любой важной информацией, которая случайно попадется, ты сразу придешь ко мне. И сам не будешь ничего предпринимать.

— Хорошо, — кивнул я. — Обещаю.

Она посмотрела на меня с такой пронзительной нежностью, что я лишь ткнулся лбом в ее теплое плечо. Матушка обняла меня и долго-долго не отпускала, словно хотела спрятать, защитить…

Идя домой, я слегка пал духом, подумав про свой недописанный доклад. От мысли, что придется врать о братьях-лисах, у меня сразу сводило живот. Но разве я мог написать правду? Разве можно было открыто сообщить все, что мне удалось узнать? Работа уже подходила к концу, материала было море, и мне оставалось лишь все рассортировать, расставить в нужном порядке и переписать начисто, не потеряв ни одной ссылки и схемы. Я был абсолютно уверен, что экзамен по истории я сдам — о легендарном подвиге Трех огней я теперь знал гораздо больше, чем наверное даже сама Мегера. Меня угнетала лишь необходимость лгать и молчать о важном. Но я был готов прикидываться дурачком и притворяться сколько угодно, только чтобы никого не подвести. Чтобы сдержать слово, данное маме и Марре. Надеюсь, братья-лисы меня простят, думал я с печалью. Однажды я обязательно это исправлю. Все узнают правду…

Через день или два я сразу после школы заглянул к Сиппам. Мне нужно было собраться с духом, не стану скрывать — на сердце было тяжело, я чувствовал себя очень неловко. Словно был виноват в том, что продолжаю жить, ходить в школу как ни в чем не бывало. А у них — такая беда. У меня перед глазами до сих пор стояла душераздирающая картина смерти и похорон, белое лицо убитой горем тетушки Флиры… Но Лоркус — мой друг. И хорош я буду, если брошу его наедине с таким горем, размышлял я. Кроме того, я же сам вызвался помочь ему с учебой, и пришло время выполнить обещание.

Лоркус был дома один — тетушка Флира, пользуясь хорошей погодой, отправилась на прогулку с маленькой Клоттой. Отец, как всегда, на работе. А Лоркус остался присматривать за домом и уныло сверлил взглядом потрепанный учебник математики. Увидев меня на пороге, он просто засиял от радости. Он всегда радовался так искренне и доверчиво, что мне становилось неловко…

Комната изменилась — кровать Айры уже убрали, поэтому стало немного просторнее. На той стене, у которой раньше была ее постель, в рамке, перевязанной лиловой лентой, висел рисунок. Маленький каменный домик с зеленым палисадником и белым дощатым заборчиком. Над домом сияло солнце, позади были видны крыши других домов, а вдалеке возвышалась Часовая башня. Рисунок был детский, но все-таки очень яркий и выразительный. Я задержался на нем взглядом, а Лоркус, заметив это, вздохнул:

— Это ее рисунок. Мама повесила…

— Красивый, — заметил я.

— Она так мечтала, что однажды у нас будет свой дом, — горько продолжил он. — С большими окнами. Чтоб под окном цветы росли…

— Ох, Лори…

Мы немного помолчали. Потом я тряхнул головой и начал спрашивать о чем-то постороннем, стараясь отвлечь друга от горестных мыслей. Через несколько минут мы с ним засели за учебники и с головой погрузились в науки. Лори пыхтел от натуги, решая примеры, а я слегка подтрунивал над ним, то и дело вызывая бурю шутливого возмущения. Мы смеялись. И потом он снова склонялся над тетрадкой.

— Здравствуй, Рит. Хорошо, что ты пришел, — вернувшись, воскликнула тетушка Флира. — Мы с Клоттой немножко погуляли, а заодно купили кое-что к ужину. Я смотрю, вы с Лори заняты…

— Да, немножко, — ответил я. — Он молодец, с последней задачкой справился безо всяких подсказок.

— Я всегда говорю, что он просто лентяй, — улыбнулся Флира. — Лори прекрасно соображает, если захочет. Как у тебя дела, Ритти?

— Все хорошо, спасибо, — откликнулся я. — Надо только работу дописать, всего месяц остался…

— Да, помню. Масштабное задание тебе дали. Знаешь, я тут нашла кое-что…

Она судорожно перевела дух.

— Когда мы… В общем, мы сделали небольшую перестановку, разобрали вещи. И я обнаружила одну довольно редкую книгу. Гродий привез ее с собой из столицы, мы про нее совсем забыли. Это сборник лекций Геврасия Бинка. Он был преподавателем в университете Савруга. В свое время он был очень знаменит и пользовался большим авторитетом. Книга старая, ей больше полувека, была издана небольшим тиражом. Автора, конечно же, давно нет в живых… Там есть упоминания о том событии, которое ты изучаешь. Возьми, полистай. Может, книга тебе пригодится.

— Ой, спасибо!

Флира печально улыбнулась.

— Насовсем отдать не смогу, об этом надо мужа сначала спросить. Так что вернешь, когда сможешь.

— Да, конечно! Обязательно!

Она настаивала на том, чтобы я поужинал вместе с ними. Но я сослался на неотложные дела и, пообещав прийти на следующий день, попрощался. Почему-то мне казалось неправильным съедать то немногое, что у них было. Я-то с некоторых пор не испытывал ни в чем нужды, но хорошо помнил, каково это…

Дома я наскоро перекусил и бухнулся на кровать с добытой книжкой. Лекции были, конечно, сложные, явно не рассчитанные на двенадцатилетнего мальчишку. Но кое-какие абзацы сразу привлекали внимание. Он спокойно, открыто и даже доброжелательно писал о лунариях! Ссылался на какие-то неизвестные мне работы, упоминая о множестве эпизодов, когда именно вмешательство лунариев помогло разрешить серьезные трудности и предотвратить беду. У меня аж дух захватило. Всего каких-то 56 лет назад даже само слово «лунарий» не было ругательством. И подтверждение тому я держал в руках!

Я продолжил листать книгу и нашел отдельную лекцию о годах правления Мелиха Тихони. Там было несколько фрагментов, которые были мне непонятны, встречались какие-то научные термины, но особой роли это не играло. Важно было лишь то, что в конце лекции нойтис Геврасий Бинк написал следующее: «Падение Мелиха Тихони было внезапным и настолько сокрушительным, что институт пожизненной власти тоже ушел в прошлое. Последний из династии Парсуров, Ритмар, младший из братьев, пользовался уважением в определенных кругах, однако, в отличие от Гросса и Мелиха, не имел никаких политических амбиций, согласно некоторым источникам, после смерти брата вовсе исчез. В «Хроникее» есть душераздирающее описание того, как разъяренная толпа разграбила особняк Парсуров, а потом сожгла вместе с беднягой Ритмаром. Однако, «Хроникея» это художественное произведение, созданное через полвека после описываемых событий. И его нельзя рассматривать как серьезное историческое свидетельство. Большинство исследователей полагает, что после гибели Мелиха младший Парсур, движимый глубоким религиозным чувством, скорее всего присоединился к Братству лисов, чтобы замолить грехи брата-тирана. В пользу этой теории свидетельствует тот факт, что прекрасно оснащенный комплекс для нуждающихся, появившийся в Савруге после того, как он был объявлен столицей вместо Гвельца, был построен именно на средства Ритмара Парсура. Именно из этого комплекса впоследствии возникла нынешняя больница. По всей видимости, Ритмар не считал великих Лисов, — Кларфа, Югуша и Лиорна — убийцами, понимал их великое самопожертвование и, по всей видимости, даже восхищался их поступком, раз счел, что единственный выход для последнего из Парсуров — это отречься от всех благ этого мира и тоже присоединиться к братству лисов…»

Я перечитал этот абзац несколько раз. Сердце бешено колотилось прямо в горле.

Ритмар стал лисом!

А одного из трех великих Огней звали Лиорном!

От волнения у меня дрожали руки.

Неужели та раковина и странный кусочек пергамента, который я нашел прошлым летом, — неужели все это когда-то принадлежало ему? И тот голос из голубого горлышка, который перевернул всю мою жизнь, был голосом одного их Трех великих?

Значит, я был единственным человеком на всем свете, кто слышал голос Великого лиса. И не просто слышал — брат Лиорн обращался ко мне и оставил поручение…