Дом Луны и Солнца (джен)

Эта книга стала плодом многолетней кропотливой работы целой группы исследователей, чьей единственной целью было создание подлинной биографии Ритмара Эрта и восстановление исторической правды.

Процесс занял несколько лет. Необходимо было собрать и проверить все документы, ныне хранящиеся в государственном архиве Нейтонии, сопоставить свидетельства очевидцев, тщательно проверить все факты и, наконец, выстроить точную хронологию всех событий, отбросив в сторону домыслы, фантазии и легенды, которые, несмотря на весь их восторженный блеск и пафос, лишь искажают подлинный облик Ритмара и его родных, друзей и соратников.

Бесценным сокровищем для нас стал семейный архив, переданный в наше распоряжение госпожой Альмарой Эрта-ни, которой мы выражаем глубокую признательность за оказанное нам доверие и за возможность прикоснуться к семейным реликвиям семьи Эрта и подлинным документам эпохи.

Став главой дома два года назад, госпожа Эрта-ни все же решила опубликовать документы, которые ее семья благоговейно сохраняла в глубокой тайне много десятилетий. «Пришло время очистить нашего Ритмара от этого бесконечного сахарного сиропа. Нужно вернуть ему подлинное, человеческое лицо, — сказала нам госпожа Эрта-ни, передавая документы. — Думаю, это именно то, чего прежде всего хотел бы он сам. И я обязана это учитывать». Именно это стало нашей общей задачей.

Кроме того, мы выражаем огромную благодарность братству Лиса, которое любезно поделилось с нами некоторыми документами из своих секретных архивов. Узнав о нашем замысле, братья предоставили нам возможность поработать с подлинниками некоторых писем и дневников, относящихся к интересующим нас событиям.

Итогом многолетнего труда стали несколько статей в научных журналах и две фундаментальные публикации: во-первых, готовится к изданию обширный научный труд в четырех томах, в котором вы можете найти не только тексты, но и факсимиле многих писем и документов. Во-вторых, было решено написать художественную книгу, рассчитанную на самый широкий круг читателей. Несмотря на то, что потомки упоминаемых в ней людей могут выразить возмущение и недовольство, мы решили не менять ни имена, ни фамилии. И даже проявляя некоторую писательскую фантазию, все же строго следовать исторической правде и описывать лишь те факты, подлинность которых проверена и подтверждена.

Мы не претендуем на гениальность художественного слога, ибо наша задача была не в том, чтобы создать литературный шедевр (хотя мы и проявили все старания к тому, чтобы повествование вызывало интерес и трогало сердце). Нам хотелось лишь рассказать правду о человеке, чье имя на устах уже нескольких поколений нейтонийцев и кифорцев. И который, несомненно, заслуживает того, чтобы люди знали его таким, каким он был на самом деле. Без излишней позолоты и небылиц.

Проще говоря, мы хотели познакомить жителей Нейтонии с настоящим Ритмаром Эрта. Таким, каким узнали и полюбили его мы.

Коллектив авторов

Использованы личные записи Ритмара Эрта

Если честно, то странно и даже забавно писать о себе самом. Вспоминать. Подыскивать слова, чтобы как можно точнее передать смысл событий, которые представляют ценность только для тебя самого… Но таково мое задание на этом этапе подготовки. И раз его нельзя избежать, придется его выполнить. Прости, дорогой наставник, за эти страницы, которые заставят тебя зевать от скуки. Ты внимательно все прочитаешь, как предписывают тебе правила и добросовестность, а потом моя писанина благополучно осядет где-то в недрах нашего Дома, где, надеюсь, и исчезнет среди таких же рукописей. Воображаю, сколько бумаг скопилось в архиве Дома, ведь каждый секундор, готовящийся к посвящению третьей ступени, в течение года пишет нечто подобное…

Что ж. Начнем, пожалуй.

Меня зовут Ритмар Эрта. Я провел свое детство в Гвельце, в замечательном старинном городке на берегу Большого озера. Когда мне нужно оживить отяжелевшее сердце каким-то светлым воспоминанием, я всегда мысленно возвращаюсь именно туда, на извилистые узкие улочки Гвельца, мощеные камнем, к чистейшей бирюзовой воде, которая с легким шепотом плещется о набережную и с рокотом бьется о высокий берег… Я закрываю глаза и вижу скалы, поросшие соснами и кустарником. Ступаю через густые заросли и необъятные валуны по тайным, труднопроходимым тропам. Некоторые из них ведут прямо к воде, а какие-то внезапно обрываются на краю пропасти. Наше озеро скрыто среди этих прекрасных гор, будто драгоценный камень в серебряной оправе...

Хгм. Видимо, в своем рассказе я много раз буду срываться в подобную бесполезную поэзию: эти скалы, эти улицы, нагретые солнцем, наша древняя крепость, белые лодки, уткнувшиеся острыми носами в старый причал, — все это с ранних лет стало частью меня самого. Я всем сердцем люблю свой город и не стану этого стыдиться. И чтобы честно рассказать о себе (а именно в этом заключается мое задание перед третьей ступенью), мне придется много писать и о Гвельце.

Моя жизнь текла спокойно и безмятежно до того жаркого лета, когда мне исполнилось 12 лет. Как и многие мальчишки, я несколько лет подрабатывал на каникулах. Например, помогал матери развозить почту. У меня был старенький велосипед, на котором я каждое утро ездил от дома к дому. Особенно мне нравилось забираться на самый верх, в переулок Мотыльков, в обиталище богатых снобов и изысканных дам, которые до полудня нежились в своих белоснежных особняках резными ставнями и мраморными лестницами. Отдышавшись и разложив содержимое сумки по почтовым ящикам, я скатывался с ветерком вниз, к Якорной площади, звеня сигнальными колокольчиками и крича от азарта…

Когда начинался сезон, я почти ежедневно нырял за раковинами и это было самым любимым моим занятием. Я с раннего детства знал наше озеро. К 12 годам я знал его как свои пять пальцев. Все подводные препятствия, все потаенные уголки, где можно было найти спелые раковины, уже покинутые моллюсками. Я умел задерживать дыхание чуть ли не дольше всех, поэтому частенько забирался в такие уголки, куда остальные заглядывать не решались. Если честно, я даже не помню, как научился плавать — кажется, я всегда чувствовал себя в воде, словно рыба. Когда я начал нырять за раковинами, мама сначала очень тревожилась за меня. Но, понаблюдав за тем, как уверенно я держусь в воде, как я плаваю и ныряю, понемногу стала спокойнее относиться к моей работе. Не могу сказать, что мама совсем перестала волноваться — ведь даже опытные ныряльщики иногда попадали в беду. Но я старался не рисковать понапрасну. Ведь озеро, которое щедро отдает нам свои сокровища, зачастую забирает жизни…

Надо признать, что в тот день это едва не случилось и со мной. В поисках раковин я впервые заплыл так далеко, однако сумка была еще почти пуста, а нам позарез нужны было оплатить счета. Милукка, которая старше меня на четыре года, устроилась в то же ателье при театре, в котором работала мама. И вкалывала с утра до вечера, перематывая нитки, подшивая подолы, отглаживая оборки и перебирая пыльные тряпки. Мама трудилась на почте, а вечерами пропадала в том же ателье. Иногда она забирала работу домой. Не раз я видел ее, сосредоточенно склонившуюся над очередным нарядом, когда часы в гостиной отмечали полночь…

В то утро я, как обычно, отправился к озеру. Но охота была не слишком удачной — весь берег был пуст. Другие ныряльщики явно опередили меня, поэтому пришлось забраться чуть дальше, в сторону от города, от частных причалов, к высокому скалистому берегу. Обычно ныряльщики редко там бывают, в этом нет нужды, в разгар сезона раковины можно найти гораздо ближе. Но в тот день все было иначе. Я плыл вдоль берега, поднимаясь, чтобы глотнуть воздуха и снова погружался в теплую прозрачную воду. Наконец, мне повезло: я собрал несколько раковин и воодушевился. Я нырял глубже и глубже, обшаривая малознакомое каменистое дно, раздвигая руками жесткие листья водорослей, которые опутывали лодыжки и царапали кожу. Когда я наткнулся на отличное место, где было целое множество отборных, зрелых раковин, я быстро наполнил сумку и принялся искать дорогу назад, к поверхности. И только в этот момент я понял, что над моей головой навис огромный камень. Впервые в жизни мне стало так жутко — воздух был на исходе. Еще немного и я не смогу выбраться…

Узкая полоска света, вдруг мелькнувшая перед глазами, дала мне надежду. Из последних сил я рванулся туда, где солнечные лучи легко пронизывали темную воду... Наконец, я вынырнул, шумно отплевываясь и кашляя, с наслаждением вдыхая воздух, я подставил лицо солнцу и думал лишь о том, что сегодня утром мне чертовски повезло и что, пожалуй, не стоит рассказывать об этом матери, иначе не видать мне больше озера, как своих ушей… Придя в себя и оглядевшись, я понял, что нахожусь будто на дне гигантской каменной чаши, скрытой от посторонних глаз деревьями, которые шелестели наверху. Стены были такие крутые, что сюда можно было попасть только с воды, как попал я. Я осторожно ощупал окружающие меня камни: ни один из них даже не шелохнулся. Убедившись, что мне не грозит быть задавленным многотонными глыбами, я подтянулся на руках и, выбравшись из воды, будто ящерица, с удовольствием устроился на плоском теплом камне, жмурясь от солнца. Едва я перевел дух, как почувствовал настоящий восторг: ведь я нашел место, куда едва ли когда-нибудь ступала нога человека. Настоящий укромный уголок! Да и раковин на дне полным-полно. Правда, нырять здесь тяжело и довольно опасно. Да и до города далеко… Но все-таки теперь у меня было собственное тайное убежище. О котором никто не знает.

Я посмотрел на свою сетчатую сумку, доверху наполненную великолепными раковинами. Сегодня просто отличный улов! Крупные, целые. Ни сколов, ни трещин. Большинство из них можно будет продать, как слушки — а это целая пригоршня кварсов! Много раковин идут на переработку, ювелирам и ремесленникам, но вот такие красивые — грешно раскалывать такую красоту на куски… Нет, это будут слушки — с их помощью какие-то люди будут обмениваться новостями, говорить друг с другом, оставлять друг другу голосовые послания. Или, может быть, сохранять любимую музыку или голоса дорогих людей… Такие раковины всегда намного дороже.

Я с радостным возгласом вскинул руки в воздух. Потянулся, расправил плечи, потом повернул голову и… Что-то мелькнуло между камнями. Чуть выше того места, где я сидел, между двумя огромными валунами было небольшое углубление, где лежало что-то белое. Я осторожно поднялся, дотянулся до тайника. И в руки легла большая белая раковина с нежно-голубым горлышком. Я нырял с семилетнего возраста, но никогда еще таких не видел. Я слегка потряс ее — изнутри выпал кусочек темной кожи, свернутый в трубочку и перевязанный веревочкой. Его свернули так давно, что кожа, почерневшая от времени, давно высохла и была твердой, как камень. Повертев его в руках, я засунул трубочку в кармашек на своем рабочем поясе, к которому крепилась сетчатая сумка для раковин. Что бы ни было внутри этой кожаной трубочки, она так затвердела, что вряд ли успеет сильно размокнуть, пока я буду добираться до берега. Белую раковину с голубым горлышком я положил между других и закрепил сумку к бедру, чтобы не повредить добычу.

Я был взволнован. Ведь открытое мной убежище подарило мне не только отличный улов — оно принесло мне настоящую тайну! Теперь нужно было вернуться домой и попытаться ее разгадать.

Я осторожно спустился в воду, которая после яркого теплого солнца показалась мне прохладной, набрал воздуха и нырнул.

Обратный путь был легче — я не отвлекался, не метался из стороны в сторону, поэтому когда мне в следующий раз понадобился глоток воздуха, я безо всякого риска поднялся к поверхности и направился к знакомому берегу.

Чувствовал ли я что-нибудь? Мог ли предвидеть, что это солнечный день навсегда изменит мою жизнь? Нет. Я был всего лишь мальчишкой, загорелым, здоровым и полным сил, которому повезло неплохо заработать и который был охвачен азартом и любопытством первооткрывателя.

Дома было пусто — мама и Милукка были на работе. Я сразу же забежал на кухню, жадно сжевал огромный ломоть хлеба с молоком, сгрыз три яблока и только после этого почувствовал, что снова способен мыслить.

Я вытащил из рабочего пояса кожаную трубочку, которая, пробыв в воде около получаса, стала немного мягче и податливей. Убрал веревочку и осторожно развернул. Внутри оказался кусочек пергамента с оборванными краями. Он был очень старый, цвета имбирного печенья, на нем было несколько слов, выведенных каким-то старомодным шрифтом. Буквы никак не пострадали от воды и их можно было разобрать. Правда, это был лишь набор каких-то отдельных слов, не имеющий смысла. Оторванный уголок какой-то очень старой рукописи. Если кто-то так старательно прятал этот клочок, то наверное он очень ценный, подумал я. И много значил для того, кто последним побывал в этой тайной каменной чаше…

Я старательно разгладил клочок старого пергамента и вложил его в толстую книгу сказок, которую выхватил со своей полки. И положил на тумбочку у своей кровати, намереваясь перед сном еще раз подумать над загадкой.

Потом, выложив все ракушки на ковер, я тщательно осмотрел их и снова убедился, что мне чертовски повезло. Как и всегда, я по очереди проверил их на звукамне — и снова удача! Раковины были чисты и готовы для использования. Что ж, из них получатся великолепные слушки!

Последней я положил на звукамень свою таинственную белую раковину с голубым горлышком. Раздался тихий, низкий гул, от которого слегка заложило уши. И в этом вязком гудении раздался хриплый незнакомый голос.

«Если ты слышишь меня, значит, мы — братья. Луна и солнце, брат, да всегда освещают твой путь. Да обойдет тебя тьма. Возможно, я не увижу новый день и вернусь к Источнику еще до того, как взойдет солнце. Вверяю тебе свою тайну, о мой неведомый брат. И прошу тебя лишь об одном: вспомни в своих молитвах бедного брата Лиорна и сохрани то, что нашел внутри раковины. Поверь слову брата, который стоит на пороге вечности: сокровища дороже и важнее я не знаю. Если вечный Мастер сочтет необходимым, ты однажды узнаешь правду и прочитаешь эту рукопись полностью. Если нет, ты встретишь того, кто понесет эту ношу дальше. А до того дня сохрани в полной тайне и сбереги то, что нашел. И да поможет тебе Мастер».

С того мгновения прошло уже много лет. Но он до сих пор звучит у меня в голове.

Использованы личные записи Ритмара Эрта

Вечером, когда мама и Милукка вернулись домой, я с гордостью показал им свою добычу. Мама с чувством поблагодарила меня — раковины действительно были ценные.

— Ритти, ты молодец, — улыбнулась она. — Завтра же утром отнесу их. Благодаря тебе мы сможем, наконец, отдать последние долги. И, возможно, удастся даже купить тебе кое-что к будущему учебному году. Ведь тебе не в чем ходить! Единственные приличные штаны уже едва колени прикрывают.

Я скорчил рожу и заявил, что на штаны мне наплевать, и если кого-то не устраивает их длина, то я не стану огорчаться по такому ничтожному поводу. На что мама сказала, что она — портниха самого известного в городе ателье, она дорожит своей репутацией и работой, и поэтому не позволит мне выглядеть невоспитанным дикарем.

Мы смеялись, а потом я, переполненный тайнами, открытиями и успехами, набрал в грудь воздуха и выпалил полушепотом:

— А еще… Я нашел потрясающую раковину. Никогда таких не видел. И еще… Она говорящая!

Я принес из комнаты свою драгоценную находку.

Мама осторожно взяла ее в руки, внимательно осмотрела, поднесла к уху и вернула мне. Лицо ее почему-то сразу потухло и стало серьезным.

— Не выдумывай, Ритти, — произнесла она. — Ты не можешь ее слышать.

— Но я слышал! — отчаянно возразил я. — Там голос…

Тут я осекся и умолк. Ведь Лиорн (кем бы он ни был) очень просил меня хранить все в тайне. Мама этого не заметила и, кажется, даже рассердилась.

— Ритмар! Ты ничего не слышал, тебе понятно? — строго сказала она. — Не вздумай повторить эту глупость на людях. Греха не оберешься… Ты молодец, ты сегодня отлично поработал. А теперь пора отдыхать. Вместо того, чтобы сочинять небылицы, проверь, сколько воды в баке. Пора мыться.

Я так разозлился и обиделся, что выхватил у нее белую раковину и убежал в свою комнатку, громко хлопнув дверью. Первый раз в жизни мама не поверила моим словам! Это было совершенно ужасно.

Я поставил раковину на тумбочку, упал на кровать, зарывшись лицом в подушку, и некоторое время лежал, борясь с захлестнувшей меня обидой. Было уже довольно темно, а злость так кипела внутри, что я даже не заметил, как скрипнула дверь. В комнату тихо скользнула Милукка — я вздрогнул и открыл глаза только когда она села на мою постель, поставив на книгу сказок свою масляную лампу. До сих пор помню ее лицо в то мгновение: ее большие карие глаза и вечно лохматые, в мелких кудряшках, каштановые волосы, наспех перехваченные лентой. Она всегда была красавицей, наша Луковка — так называли ее только мы с мамой.

— Ритти, — быстро проговорила сестра, — не злись. И послушай меня. Мама просто боится за тебя. Ты всегда как ляпнешь… А ведь голубые раковины говорят только с лунариями. Что о тебе подумают, если ты будешь везде трезвонить, что слышал голос? Возможно, это кажется тебе забавным, но всем будет легче, если ты наконец научишься думать прежде, чем говоришь. И различать, о чем можно трепаться, а что лучше не произносить даже в шутку.

— Но… — начал я, но тут же умолк и снова сердито уткнулся в подушку.

Милукка ласково встрепала мне волосы, поднялась. Повертела в руках мою драгоценную находку.

— А она красивая, — сказала она. — Никогда раньше таких не видела. Не отдавай ее никому, Ритти. Мы и без этого заработаем, голодными не останемся. А такой красивой раковины тебе больше никогда не найти.

— Я и не собирался ее продавать, — буркнул я.

— Отлично, — улыбнулась сестра. — Я пойду проверю воду. Честно говоря, хочется побыстрее лечь спать. Устала. А мама опять сидит со срочным заказом…

Дверь скрипнула и снова стало тихо. И в этой густой летней полутьме и тишине до меня вдруг со всей ясностью дошло то, что сказала мне сестра.

Голубые раковины слышат только лунарии.

Но ведь я… Я ведь действительно ее слышал! Я не выдумывал!

Это значит, что я…

Я резко сел и замер. Мне вдруг внезапно стало холодно.

Но это невозможно! Это не может, не должно быть правдой! Милукка просто придумывает, чтобы припугнуть меня.

Нет. Я же видел ее лицо — она была серьезной. И мама так здорово рассердилась… Но…

Чтобы избавиться от оглушающей, парализующей мысли, я вскочил и бросился к двери. В конце концов нужно было помочь сестре накачать воды…

На следующий день снова сияло солнце. Все пережитое прошлым вечером показалось мне нелепым сном, ничего не значащей глупостью. Утром я, как обычно, развез почту, потом снова отправился нырять за раковинами. Через несколько часов вернулся домой с полной сумкой самых отборных ракушек. Снова достал звукамень, чтобы их проверить. И… Что-то заставило меня снова поставить в центр каменного круга вчерашнюю находку. Ту, с голубым горлышком.

Зазвучал тот же тихий, низкий гул. И тот же голос…

Значит, правда. Я — один из них.

В тот момент меня просто раздавила эта мысль. Я не мог вместить это, не мог осознать. Я снова взял велосипед и уехал к озеру, потом уплыл к дальнему причалу и растянулся на теплых досках.

Снова и снова я пытался осознать случившееся.

Лунариев все считали исчадиями ада, безжалостными убийцами и негодяями. Они не знали пощады и пытались захватить власть, не гнушаясь никакими средствами. Они были виновны в Расправе, случившейся 40 лет назад — жертвы той чудовищной трагедии покоились ныне на мемориальном кладбище на окраине Гвельца. И каждую осень мы, как и все школьники, приходили туда на траурную церемонию… Это слово давно стало оскорблением. Каждый житель Нейтонии знал, что лунарий — это синоним подонка, лживого и беспринципного.

Я перевернулся на живот и наклонился к воде, стараясь разглядеть свое лицо, будто пытаясь найти в отражении хоть какие-то признаки зла. На меня смотрел обычный мальчишка. Лохматые волнистые волосы цвета спелой пшеницы. Голубые глаза с золотыми звездочками вокруг зрачков — мама всегда говорила, что такие необычные двуцветные глаза достались мне от покойного отца. Обычный нос, обычный рот. Ну да, один чуть кривой зуб. Но ведь не клык чудовища! Не все, у кого зубы выросли чуть наискосок, обязательно убийцы!

Вдоволь наглядевшись на свое отражение, я снова перевернулся на спину и закрыл глаза. Я пытался найти в себе хоть какие-то признаки страшного монстра. Ну, иногда ругаюсь с мамой. Кричу на сестру. Но ведь и она на меня кричит! Убегаю гулять, когда нужно делать что-нибудь скучное — складывать дрова или качать воду. Или посуду мыть… Но ведь я не убиваю детей! Даже кошек не мучаю! Я вообще с большой симпатией отношусь ко всякой живности — и к собакам, и к кошкам, и к лошадям… Ленюсь делать уроки. Да. Скучища. Но если называть лунарием каждого, кто забывает сделать домашку, то у нас полная школа самых отпетых негодяев!

Нет, проведя еще полчаса в мучительных размышлениях, я снова нырнул в прохладную воду, чтобы охладить голову, пылающую и от солнца, и от изнурительных мыслей. Я приплыл к берегу с единственно возможным к тому моменту выводом: я просто не могу быть лунарием. Я просто мальчишка из города Гвельца, обычный ловец раковин. Я не сделал никому ничего плохого — во всяком случае, ничего такого, что причинило бы серьезный вред или разрушило чью-то жизнь. Ссоры, мелкие домашние стычки, маленькая ложь или не до конца рассказанная правда… Гордиться, конечно, нечем. Но все-таки это не злодейство! Это ведь не то же самое, что убить человека или обвинить и подставить под каторгу невиновного… Таких, как я, на свете наверное миллион. Нет, это просто какая-то ошибка.

Но где-то в глубине души сомнение засело, подобно занозе. Оно порождало страх — вдруг обнаружить внутри спящее чудовище и стать беспомощной куклой, которой владеет нечто постороннее, нечто страшное и опасное…

Я стал раздражительным. Шли дни и недели. Я все больше замыкался в себе и убегал, чтобы побыть одному. Мама стоически терпела все мои выходки, объясняя это трудным возрастом, а Милукка время от времени делала мне резкие выговоры, от чего я злился еще больше. Наши стычки почти всегда заканчивались ссорами, после которых я убегал на улицу и с какой-то ожесточенной обреченностью сам себе выносил приговор: вот оно, проявление зла. Вот, смотри, до чего ты дошел, Ритмар Эрта. Хамишь матери, которая ради твоего будущего выбивается из сил, работая на двух работах. Ссоришься с сестрой, которая всегда защищала тебя и желала тебе только добра. Вот оно — зло. Оно внутри, в тебе. Ты — отверженный. На тебе клеймо проклятия. Ты — лунарий. И тебе не место среди приличных людей.

Это был замкнутый круг страха, одиночества и самого горького отчаянья.

Пожалуй, это был самый тяжелый, самый темный период в моей жизни.

Использованы личные записи Ритмара Эрта

Вспоминая этот эпизод, я всегда испытываю тот же жгучий стыд, что и тогда. И хотя я был подростком, которого разрывали противоречивые эмоции, страх, мучило ощущение отверженности и обреченности, той выходке все же не было оправданий…

Когда закончился сезон раковин, я много времени слонялся по улицам и в конце августа примкнул к одной компании таких же оболтусов, у которых было очень много энергии, избыток свободного времени и которым явно нечем было себя занять. Нас было человек десять, с кем я проводил остаток того лета. Мы редко собирались все вместе, чаще группками по пять-семь человек. У нескольких мальчишек, как и у меня, были велосипеды, поэтому мы много времени просто гонялись друг за другом по улицам, изучали разные маршруты, закоулки, арки и подворотни. Устав крутить педали, мы занимали большую скамью на бульваре Фламинго, опустошали карманы и отправляли кого-нибудь в ближайшую булочную, а потом делили большой каравай на всю компанию. Запивали водой из питьевого фонтанчика, что на Якорной площади. Болтали о разных пустяках, смеялись.

Конечно, это была не дружба — пожалуй, только к Лоркусу я испытывал что-то похожее на симпатию и желание узнать его поближе. Но все-таки мне было хорошо с ними. Став частью той компании, я избавился от постоянной навязчивой мысли о проклятии и почувствовал себя намного лучше. Здесь меня принимали. Считали своим. Никто не смотрел с подозрением, никто не лез в душу. Даже наоборот: узнав, что я в свои 12 лет уже опытный ныряльщик за раковинами, все выразили дружное восхищение и одобрение. Лоркус спрашивал что-то о раковинах, о снаряжении, как долго я этому учился. Я рассказывал, ощущая себя кем-то значимым. Что я не просто бестолковый оболтус, что я уже кое-что умею и даже зарабатываю…

Сейчас, видя все это глазами взрослого, я понимаю, что уже тогда можно было о многом догадаться. Но я ни о чем не думал — просто плыл по течению и наслаждался летом, компанией, беззаботностью перед началом нового учебного года. Я не интересовался, откуда вдруг на широкой скамье под каштанами появлялась корзина яблок или большой пакет наспех собранных ягод — я просто с удовольствием поглощал лакомства вместе со всеми… Однажды они довели до слез самого младшего, который вечно был на побегушках. Я видел его унижение, понимал, что ему больно. Но молча ухмылялся вместе со всеми… Хотя это и царапнуло меня, но не заставило посмотреть на ситуацию здраво. Я не хотел смотреть правде в глаза. Мне не хотелось разрушать найденное мной эмоциональное равновесие. Мне нравилось просто убивать время, ни о чем не думая. Чувствовать себя обычным, быть частью большой компании, где я со всеми на равных. Это было так легко! Так приятно…

Пара приятных, легких недель, прожитых без забот и раздумий, обошлись мне слишком дорого…

Я не помню, с чего все началось. Уже вечерело, мы вдоволь накатавшись и перекусив, снова расположились на своей скамье под каштанами. Кто-то начал спорить. Я почти не слушал — мы с Лоркусом чинили велосипед и не обращали внимания на то, что говорят остальные. В какой-то момент стало понятно, что без инструментов я не справлюсь, потому что верный железный конь пострадал сильнее, чем мы предполагали изначально.

— Придется отвезти домой, — сказал я, поднимаясь на ноги. — Теперь, пока не добуду парочку красных кварсов на запчасти, буду ходить пешком.

— Да, хреново, — вздохнул кто-то. — Мы ведь собирались доехать до Сизого холма, но теперь…

— Раз мы не можем добраться до Сизого холма, предложу вам кое-что получше, — подал голос Фонц. Он в компании был самым старшим и почти всегда являлся главным источником идей. — Есть настоящее дело. Мы восстановим справедливость. Есть одна вредная старуха… Мне давно надо ее проучить.

— Чем она тебе насолила? — спросил я.

Фонц хмыкнул.

— Долго рассказывать… Ну, так что? Вы поможете мне проучить эту мерзкую лунару? Не сдрейфите? А? Кто со мной?

Меня будто кипятком ошпарили. Я почти забыл. Это проклятое слово… Как пощечина, как раскаленное клеймо, прижатое к коже. Вредить какой-то незнакомой женщине, которая не сделала мне ничего плохого, мне совсем не хотелось. Но если я не пойду, они могут подумать, что я такой же, как она. И тогда всему конец…

После некоторых препирательств мы наконец решили идти с Фонцем. По дороге я загнал сломанный велосипед в сарай и догнал ребят. Через полчаса мы подошли к окраине Гвельца, где я редко бывал. Там жили люди, которые почти не получали почту. И именно там, скрытое за высокой каменной оградой, под сенью старых деревьев, располагалось маленькое мемориальное кладбище, на котором покоились в основном жертвы Расправы.

Фонц велел всем умолкнуть, и последнюю сотню метров было слышно лишь шуршание наших сандалий по пыльному гравию. Мы все были возбуждены, как гончие, которых наконец вывели на настоящую охоту. Он внезапно остановился и показал на маленький домик в конце улицы — почти у самых ворот кладбища.

— Вон там она живет, — прошептал он, ухмыляясь. — Старуха так гордится своим аккуратным палисадником, так хлопочет о своих цветочках… Если слегка их подпортить, лунара будет просто в ярости.

— С чего ты взял, что она… ну, из этих? — слова вылетели у меня прежде, чем я успел подумать.

Фонц смерил меня испытующим взглядом.

— Потому что она жуткая и мерзкая старая карга, которая постоянно ко мне цепляется и отравляет мне жизнь. И она очень-очень странная. Как все эти выродки…

Я не решился продолжать этот опасный разговор. Но сердце, и без того колотившееся от волнения, сжалось, а в горле будто застрял колючий ком.

Мы подошли к самому дому.

Да, Фонц не соврал: пожалуй, это был самый красивый палисадник, который я видел. Посередине возвышалась искусственно созданная горка, будто омываемая голубым озером каких-то мелких цветов. По краям были какие-то высокие растения с ярко-алыми цветами. На вершине горки был построен маленький маяк. И он светился…

Этот свет я вижу всякий раз, когда закрываю глаза, чтобы вспомнить хозяйку того домика. И каждый раз он будто прошивает меня насквозь.

Помню, как мы налетели на эту горку, подобно саранче. В разные стороны полетели комья земли, выдранные цветы. Свет на маяке потух… И в ту минуту я будто разделился надвое. Одна часть меня с остервенением выдирала цветы из влажной земли, испытывая от этого странное, темное наслаждение. А вторая часть будто оцепенела от отвращения. Я будто наблюдал за собой со стороны, и то, что я видел, вызывало лишь липкий страх. Обреченность. Думаю, я теперь понимаю, что чувствует человек, приговоренный к казни. Он видит свое злодейство, видит самого себя будто со стороны и ничего не может изменить…

Хозяйка в какой-то момент выскочила из дома, подняла крик. Мы кинулись в рассыпную. Однако, если в воде я мог легко ускользнуть от кого угодно, мои таланты по части бега по суше всегда были значительно скромнее: кто-то из проходивших мимо людей цепко ухватил меня за локоть. Краем глаза я успел заметить, что попались еще трое, а остальные стремительно исчезли в клубах пыли…

Дальше было море стыда и унижения. Помню, что я стоял, уставившись на свои сандалии, пока какой-то человек что-то кричал мне в лицо. В какой-то момент я поднял взгляд и увидел, что на меня смотрит та самая старая карга, которой мы пришли за что-то там отплатить — это была невысокая пожилая женщина с большими темными глазами. Она стояла, прислонившись к дверному косяку, куталась в синюю шелковую шаль. По ее лицу текли слезы. Этот взгляд, этот молчаливый плач… Это было хуже кнута. Хуже всех унижений и наказаний, которые были мне известны до того мгновения. Наверное я испытал бы лишь благодарность и облегчение, если бы кто-то в этот момент ударил меня ножом…

Я даже не знаю, думал ли я о чем-то — меня сжигал чудовищный, непереносимый стыд. И почти такое же непереносимое отвращение к самому себе. К тому, что я сделал.

Использованы личные записи Ритмара Эрта

Дорогой наставник, как ни печально, но пережитое унижение не заставило меня поумнеть: это случилось немного позже, примерно недели через две. И это были чрезвычайно мучительные для меня дни…

Больше никогда в жизни я не видел свою мать такой разгневанной, как в тот вечер, когда меня привели домой. Какой-то мужчина втолкнул меня в нашу маленькую гостиную и с возмущенным рокотом пересказал маме все, что произошло. Она поблагодарила его за помощь и проводила до двери.

Я был совершенно парализован стыдом и по-прежнему стоял, будто непрошенный гость в собственном доме, и разглядывал свои пыльные ноги.

— Сядь, Рит, — ледяным полушепотом произнесла мать, вернувшись в комнату.

Я бесшумно опустился в кресло. Она села напротив, и какое-то время комнату наполняла невыносимая тишина.

— У меня нет слов, — наконец заговорила мама. — Я даже подумать не могла, что ты способен на такое… Я так потрясена, что боюсь сейчас наговорить тебе лишнего. Поэтому сейчас ты поешь, смоешь с себя всю эту грязь и немедленно отправишься в постель. А завтра утром я решу, как поступить. Живо в ванную! Чтоб глаза мои тебя не видели… Ужин я оставлю на столе.

Меня будто ветром сдуло — через несколько мгновений я уже с яростью тер тело мочалкой, словно пытаясь избавиться от себя самого, отмыться от всего произошедшего. Мама никогда в жизни не смотрела на меня такими глазами, никогда не говорила со мной так…

Перед тем, как уйти из ванной, я наполнил бак, яростно орудуя рычагом насоса, вкладывая в это все свое отчаянье, весь жаркий стыд, который буквально разрывал меня изнутри. Закончив с водой, я тихо проскользнул на кухню, проглотил бутерброды и вареные яйца и также бесшумно прокрался в свою комнату. Какое-то время я вертелся с боку на бок, будто мой матрас был набит битым стеклом, но в конце концов уснул. Так крепко, будто провалился в черную яму. Ни снов, ни чувств. Прошло наверное, часа три или четыре, когда меня разбудил какой-то звук. Я резко открыл глаза, сел, потом тихонько подошел к двери и бесшумно приоткрыл.

Мама плакала, сидя в кресле. Рядом с ней стояла моя сестра и, обнимая ее за плечи, молча гладила ее по голове.

Я осторожно закрыл дверь и вернулся в постель.

Это было хуже всего…

Ночь была беспокойная, а потому казалось, что она никак не заканчивалась. Устав ворочаться на битом стекле, я поднялся раньше всех. И хотя старался передвигаться бесшумно, мама будто ждала, пока я проснусь, и появилась на пороге буквально через пару минут.

— Вот что, сын, — устало проговорила она, встав напротив и загородив выход из кухни. — Ты сегодня же пойдешь к матушке Марре и попросишь у нее прощения. А потом поможешь ей восстановить то, что разрушил. Сколько бы времени это ни заняло. До того момента — никаких прогулок и развлечений. Учти, я не стану следить за тобой и запирать — это будет бесполезно, если ты сам не поймешь, что натворил. Просто хочу, чтобы ты знал: матушка Марра — одна из лучших людей, которых я вообще когда-либо встречала. Именно она помогла тебе появиться на свет. Перед тем, как выйти на пенсию, она 30 лет принимала роды, причем, помогала даже в таких сложных ситуациях, когда врачи разводили руками… Ее знает и уважает весь город. И то, что случилось вчера…

Она умолкла, переводя дух.

— Мы с тобой спокойно поговорим обо всем, что произошло, лишь после того, как матушка Марра сочтет твою работу законченной и простит тебя. Больше мне нечего тебе сказать, Ритти. Ступай к себе. Я позову, когда завтрак будет готов.

Я так и не смог ничего выдавить из себя. Послушно встал и ушел обратно в свою комнату. Мимо, словно не замечая меня, прошла Луковка…

В последующие дни мама обращалась ко мне лишь затем, чтобы позвать к столу или дать какое-нибудь хозяйственное поручение. Милукка смотрела на меня с таким презрением, что я был даже рад тому, что она демонстративно не разговаривает со мной. Между мной и ними будто выросла стеклянная стена. Стена совершенного мной зла… Весь день я просидел дома, пытаясь найти в себе хотя бы немного храбрости, чтобы отправиться туда, на окраину, к старому мемориальному кладбищу. Наконец, когда стало смеркаться, я наконец заставил себя выйти из дома. Дорога заняла, кажется, почти час — так медленно и неохотно я плелся. Но едва я увидел знакомый дом и разглядел изуродованный палисадник, как остатки решимости покинули меня. Еще около получаса я топтался вдоль забора, подходил к калитке и даже протягивал руку к шнуру звонка, но так и не смог пересилить себя. Это было почти также отвратительно, как наблюдать со стороны за тем, как ты сам совершаешь мерзость. Но… Я так и не смог. Тем временем, на Гвельц стремительно опускалась густая августовская ночь. Пользуясь тем, что в сумраке меня вряд ли кто-то заметит, я прошел к разрушенному палисаднику. Деревянный маяк был расколот пополам, масляный фонарь разбит, как и зеркало-отражатель. Я осторожно собрал все куски и, выбравшись на тротуар, дал дёру.

Следующий день я тоже провел взаперти, пытаясь починить деревянный маяк. В сарае нашлось несколько подходящих деревяшек, немного столярного клея, так что я весь день строгал, пилил, клеил, красил… Чтобы сделать новый фонарик и отражатель, пришлось перетряхнуть все свои сокровища. Я раскопал старый флакон от маминых духов и круглое зеркальце, потом долго искал кусочек шнура, из которого можно было бы сделать фитиль… К вечеру я все закончил. Новый маяк был чуть кривоват, но все-таки выглядел неплохо. Еще раз проверив, что моя конструкция работает, как надо, я упаковал все в холщовую сумку, с которой обычно бегал в хозяйственную лавку, и, когда небо стало темнеть, тихонько выскользнул из дома.

Я поставил и закрепил маяк на прежнем месте. Но если раньше вокруг него плескалось голубое цветочное озеро, то сейчас это были черные комья влажной земли и обломки мертвых растений… Как легко было выдирать из земли эти маленькие нежные цветы! Но даже если бы я умолял на коленях, это не заставило бы цветы вырасти за одну ночь и снова покрыть землю голубым ковром...

Я не смог принудить себя позвонить в дверь матушки Марры и снова, сжигаемый стыдом и презрением к самому себе, вернулся домой. Больше я не пытался подойти к той калитке, хотя и понимал, что обязан сделать это.

Стало немного легче, когда началась учеба. В школе я встретил кое-кого из компании, узнал, что троим, кого сцапали вместе со мной, дома здорово влетело, но Фонца при это никто не выдал, за что он был нам очень благодарен. На большой перемене он разыскал меня в галдящей толпе и, хлопнув по плечу, предложил в качестве благодарности познакомить меня кое с кем. «С полезными и влиятельными людьми, Рит, всегда нужно поддерживать хорошие отношения, — сказал он заговорщицким шепотом. — Только так можно добиться чего-то в этом мире».

Полезным и влиятельным оказался не кто иной, как сынок нашего градоначальника Тимул Борк. Высокий смуглый парень с пронзительно-голубыми глазами-льдинками и немного ассиметричным лицом. Я знал его только со слов своей сестры, он был ее одноклассником. Мы обменялись рукопожатием, Тимул смерил меня оценивающим взглядом и улыбнулся краешками губ, услышав мое имя и фамилию. И уже через пару дней он сам подошел ко мне, словно к старому приятелю. Это было очень лестно и здорово поднимало мой авторитет, ведь Борк считался в школе едва ли не самым крутым парнем. Все знали, что мать обожает своего единственного сыночка и выполняет все его желания, а отец давным-давно находится под каблуком жены и никогда ей не перечит. Борки были богаты, их принимали в самых влиятельных домах столицы, за последние два года их дважды приглашали на обед к самому Кормильцу, а такая привилегия вообще выпадала лишь немногим… Так что Тимул ходил по школе королем, окруженный целой свитой, и делал все, что ему захочется.

Он заявил, что ему нравятся такие люди, как я, и предложил мне, как взрослому и разумному человеку, обдумать перспективы и присоединиться к его команде.

— Я ценю людей умных, преданных и отважных, — сказал мне Тимул. — И сразу вижу тех, кого ждет блестящее будущее. Конечно, чтобы стать членом моего клуба, тебе нужно пройти кое-какие испытания. Но, я уверен, ты без проблем справишься.

Меня оправдывает лишь одно: мне было всего 12 лет. Неопытный молокосос, возомнивший себя взрослым, которого раздирали сомнения и противоречивые эмоции, который терзался то припадками злости и страха, то сгорал от стыда и презрения к самому себе. Я то беспощадно казнил себя, то также неистово отрицал свою вину и перебирал все возможные и невозможные оправдания… Мама и Милукка по-прежнему со мной почти не разговаривали, ожидая, пока я добросовестно выполню назначенное мне наказание. А я задыхался и тонул. И, запутываясь все сильнее, все глубже погружался во мрак.

Вы легко можете догадаться, дорогой наставник, как я поступил, услышав предложение Тимула Борка, не подозревая, чем это для меня обернется…

Использованы личные записи Ритмара Эрта

Несколько дней меня очень вдохновляло сознание, что самый крутой парень школы сам выбрал меня и пригласил в свой круг. Круг избранных. Мы болтали о чем-то на переменах, когда он вдруг решал подойти и поздороваться. И я гордо расправлял плечи, тихонько поглядывая по сторонам и ища в толпе завистливые взгляды… Борк смотрел на меня с легкой улыбкой, снисходительно и покровительственно. Как и любой 16-летний парень смотрит на младших. Но даже этого мне было более, чем достаточно. О незаконченном деле с матушкой Маррой я не то чтобы забыл — просто отодвинул эту тяжкую обязанность подальше, в темный угол под названием «как-нибудь на днях», где сломанный маяк время от времени вспыхивал, обжигая совесть безжалостным светом правды. Но через мгновение его заслоняли другие, более яркие и приятные мысли.

Наконец настал тот день, когда меня позвал Фонц и сообщил:

— Сегодня, Рит. Около трех пополудни. Встречаемся на углу Гончарной и переулка Светлячков. Борк считает, что ты готов к вступительному испытанию и хочет тебя принять. Ты придешь?

— Да, конечно, — закивал я.

— Постарайся не опаздывать — шеф этого не любит, — хмыкнул Фонц.

Он хлопнул меня по плечу и скрылся в гомонящей толпе школьников.

Внутри у меня все затрепетало и скрутилось в тугой узел. Странная смесь страха и азарта, тщеславия и предвкушения серьезного события, о котором ты ничего не знаешь, а потому не можешь подготовиться. Но выбор был сделан. Поэтому я примчался домой, быстро проглотил оставленный мне обед, переоделся и поскорее выскочил из дома, пока Милукка не вернулась. Мне не хотелось врать о том, куда я отправился, и тем более не хотелось говорить правду.

Я прибыл на место за пять минут до назначенного, мне очень хотелось доказать, что я действительно тот ответственный и взрослый молодой человек, которым меня посчитали. Там уже был Фонц и еще двое ребят из компании Борка. Он сам появился ровно в тот момент, когда часы на колокольне неподалеку пробили три раза — эффектно вывернул из-за угла в сопровождении двух адъютантов, покручивая на пальце блестящий брелок от ключей.

— Что ж, Ритмар Эрта, — произнес он, улыбаясь уголками губ и пронизывая меня взглядом своих глаз-льдинок. — Думаю, ты навсегда запомнишь этот день, потому что с этого момента для тебя все изменится. Ты готов пройти испытание?

— Да, — хрипло откликнулся я, чувствуя, как в животе снова все сжалось в тугой болезненный комок.

— Тогда начнем!

Борк кивнул и дал знак своим адъютантам. Один из них подошел ко мне и завязал мне глаза синим шелковым платком. Потом меня куда-то повели. Мы шли в полном молчании. Я слышал лишь как снова прозвенели часы на колокольне, отмечая четверть часа. Звук стал тише, значит, мы удалялись в противоположную сторону. Несколько раз останавливались, повернули и совсем скоро я, знавший Гвельц как свои пять пальцев, уже не имел ни малейшего представления о том, где нахожусь в данную минуту. Я прилагал все усилия, чтобы не выдать свое волнение и страх, нараставший с каждой минутой. Что они задумали? Где мы? То и дело в голове мелькала мысль, что самое время сорвать повязку с глаз и прекратить этот нелепый спектакль, но почему-то я упорно ее отгонял и покорно, не выказывая никакого сопротивления, следовал за теми, кто вел меня под руки в пугающую неизвестность.

Наконец, скрипнула железная калитка. Потом еще несколько шагов и кто-то зазвенел ключами. Опять скрип открываемой двери. Из помещения, куда мы входили, дохнуло прохладой… Опять звон ключей. Мы спустились по крутой лестнице, меня усадили и связали сзади руки. Впрочем, не слишком старательно. Кто-то набросил мне что-то на плечи.

— Если ты на самом деле умен и находчив, ты довольно скоро справишься с этими путами, — проговорил Борк. — И все поймешь, Ритмар Эрта.

Зашуршали шаги, где-то наверху снова скрипнула дверь и наступила оглушительная тишина. Я пошевелил связанными руками, через несколько минут освободился и наконец стащил с глаз шелковую повязку.

Еще несколько мгновений я привыкал к полутьме. Опустив взгляд, я обнаружил куртку, упавшую у меня с плеч, стоящую на полу масляную лампу, коробок спичек и лист бумаги, на котором было написано лишь несколько слов: «Встретимся через 24 часа». Вот, значит, как…

Я стал озираться. Меня заперли в каменном подвале. Длинное узкое окошко под потолком, закрытое снаружи железной решеткой, служило единственным источником света, который пока позволял мне ориентироваться. Меня окружали длинные каменные ящики, расположенные в два ряда вдоль стен, украшенных довольно красивой мозаикой.

Я наконец понял, где нахожусь. И от страха меня бросило в дрожь.

Это был склеп под полом кладбищенской часовни. Нас однажды приводили сюда, после траурной линейки, посвященной жертвам Расправы. Кажется, вспомнил я, в этом склепе похоронены две семьи, убитые во время тех ужасных событий…

Я заставил себя подойти к стене. Там висели небольшие металлические таблички с именами и датами. «Веркульт Тумир. 353-361 г. э. Часов». Мальчик восьми лет. Рядом я нашел таблички с именами его родителей и, видимо, старшей сестры — ей было почти восемнадцать… У противоположной стены тоже были каменные тумбы и таблички с именами, но туда не проникал солнечный свет, а единственную лампу я решил поберечь, чтобы хватило продержаться до утра.

Я снова сел, уставившись на оконную решетку и стараясь не думать о том, где нахожусь. Но получалось плохо. Едва я остался наедине с самим собой, как все сомнения, терзания, страхи последних двух недель навалились на меня с новой силой. И теперь у меня не было способа избавиться от них. Некуда было бежать, нечем было заглушить голос совести, охладить разыгравшееся воображение, погасить ужас, который нарастал с каждой минутой.

Мое героическое намерение выдержать испытания и проявить здравомыслие и стойкость стремительно исчезало вместе с последними лучами света. В какой-то момент солнце ушло за угол часовни, и теперь я оказался в настоящем загробном царстве, где обитают лишь тени и стоит такая невыносимая, страшная тишина, что каждый шорох, даже производимый мной самим, бил по нервам и прошивал насквозь, будто молния. Я боялся дышать, потому что боялся услышать еще чье-то дыхание рядом. Я боялся открывать глаза, потому что в синеватых бликах, блуждающих по стенам, мне то и дело чудились какие-то потусторонние вещи. Сидеть с закрытыми глазами было еще хуже — воображение рисовало мне картины одну страшнее другой. И тщетно я пытался отвлечься, заставить себя думать о чем-то другом — мужество стремительно покидало меня.

Так прошло несколько часов. Когда солнце село, а склеп окончательно погрузился в полную темноту, я дрожащими руками зажег лампу. Собрав в кулак всю свою волю, я попытался взять себя в руки и принялся считать. Почему-то именно числа всегда помогали мне прийти в себя — когда окружающий хаос переводишь в то, что можно посчитать, возникает иллюзия порядка, смысла. А обнаружив порядок, всегда легче успокоиться.

Я Ритмар Эрта, мне 12 лет. Я родился в июне 389 года и почти ничего не помню о своем отце, который исчез, когда мне было всего три года. Луковке повезло больше — ей было семь. И у нее воспоминаний гораздо больше, чем у меня…

Луковка.

У меня вдруг перехватило дыхание: они ведь не знают, где я! Ни мама, ни сестра. Будто мало им горя в последнее время — еще искать всю ночь и думать страшное… Я вскочил, поднялся по крутой каменной лестнице и изо всех сил дернул дверь. Разумеется, это не принесло никакой пользы — она была надежно заперта. Я снова пошел вниз, к огоньку лампы, стараясь смотреть только на него, стараясь не думать.

Но остановить поток образов и мыслей я уже не мог. И напрасно я призывал на помощь любимые числа — стало только хуже. Я вдруг осознал, что сейчас 8 сентября 401 года, а значит, завтра — годовщина Расправы. Ровно 40 лет, как в Нейтонии прокатилась волна массовых убийств. Ровно 40 лет, как лунарии отняли жизнь у этих людей, которые покоятся теперь здесь, запертые в каменных саргофагах. А что, если их души решат, что, придя сюда, я нарушил их покой и придут сообщить мне об этом? И поймут, что я тоже — один из них. Что я тоже умею слышать голос из голубых раковин…

Я закутался в куртку, переставил свою табуретку и лампу к той стене, где не было саркофагов, сел и, уже не пытаясь совладать со своими чувствами, заплакал. Что-то надломилось во мне в этот момент. Чудовищный страх и отчаянье захватили меня. Слезы постепенно переросли в надрывный плач. Я был не просто напуган — мне казалось, что я заживо погребен. Что за мной никто не придет. Ни мама, ни сестра не знают, где меня искать. Не знают, в какую беду я попал. Поэтому мне суждено умереть страшной смертью от голода и жажды, здесь, среди этих ужасных каменных ящиков. И еще одна мысль, которая была хуже всех остальных — что вот-вот из гробов поднимутся тени невинно убитых, и маленький мальчик Тумир, полупрозрачный, неумолимый судья, покажет на меня пальцем и прошелестит: «Меня убил ты!»

Меня трясло, будто в припадке, я задыхался, но все же до последнего пытался взять себя в руки, хотя это было бесполезно. Волна паники в конце концов подхватила и поглотила меня целиком. Поэтому когда раздался громкий скрежет, а пламя в лампе качнулось от сквозняка, я лишь отшатнулся к стене, закрыл голову руками и завопил что есть мочи…

Я успел заметить какие-то темные тени. И спасительная, освобождающая пустота наконец приняла меня в свои объятия.

Использованы личные записи Ритмара Эрта

Кто-то тихо и взволнованно переговаривался между собой. В лицо дохнула влажная прохлада сентябрьской ночи. Кто-то обнимал меня, чьи-то теплые нежные пальцы массировали мне виски и лоб. Стало немного легче, я открыл глаза и жадно глотнул свежий воздух.

— Ритти, солнышко, ты слышишь меня?

Мама. Она погладила меня по голове, поцеловала в лоб, снова обняла.

Ответить я не смог, просто закрыл глаза и снова вздохнул. Где-то на задворках мутного сознания мелькнуло нечто похожее на радость. Воздух пах влажной землей, скошенной травой и чем-то еще. Я снова мог дышать — это знакомое ощущение любого ныряльщика, который поднялся с опасной глубины и благодарит судьбу за возможность просто снова сделать вдох. Сейчас было точно так же — я будто вынырнул из черного, зловонного болота.

— Отведем его ко мне, — проговорил чей-то мягкий незнакомый голос. — Здесь совсем рядом.

— Давай-ка, сынок, поднимайся, — снова заговорила мама. — Обопрись на меня. Вот так. Хорошо…

С грехом пополам я встал, но колени подгибались. Поддерживаемый с двух сторон, я послушно поплелся куда-то в ночную мглу. Я смотрел перед собой, но почти не мог осознать то, что вижу. Все силы уходили на то, чтобы просто переставлять ноги. Но шли мы совсем недолго, совсем скоро меня завели в какой-то дом, и вот — я уже сижу на диване, а рядом со мной мама и сестра. Луковка прижалась ко мне и ласково гладит по голове, а мама целует в висок. И эти прикосновения будто оживляют одеревеневшее тело, заставляют сердце оттаять и снова наполнить теплом мои руки, ноги и грудь, которую будто сжали тисками.

— Выпей это, — сказала мама, поднеся к губам кружку.

Только в этот момент стало понятно, насколько невыносимой была мучившая меня жажда. Я опустошил кружку буквально двумя глотками — теплый, сладковатый напиток показался мне самым вкусным, что я пил в жизни. И в полной мере осознал, что вокруг меня теперь не страшный подвал с мертвецами, что весь потусторонний ужас остался позади. Я будто опять вернулся в мир живых, а рядом снова были мама и Луковка.

Эта мысль была такой ослепительной и прекрасной, а объятия родных такими ласковыми и спасительными, что внутри у меня что-то оборвалось — слезы хлынули помимо воли. Я не мог удержать их — лишь уткнулся маме в плечо. Однако, никому это не показалось ни забавным, ни постыдным. Никто не удивился — мама прижала меня к груди, как в давние времена, когда я был совсем маленьким и боялся грозы. Она шептала что-то утешительное, время от времени целуя меня в макушку. Луковка то и дело сжимала мое плечо, пытаясь подбодрить. Но все это заставляло меня рыдать еще безутешнее и громче.

— Позвольте, — послышался незнакомый голос. — Это поможет ему успокоиться…

Я почувствовал чьи-то прикосновения к вискам, ко лбу, потом вдохнул холодноватый, горький запах — кто-то натирал мне голову душистой мазью. И каждое прикосновение давало облегчение и приносило покой. Вдруг среди мучительного шума, который разрывал мою голову в ту минуту, прорезался чуть слышный, спокойный голос, который произнес:

— Ничего не бойся, мой хороший. Ничего не бойся. Сейчас тебе нужно просто хорошо отдохнуть. Никто больше тебя не обидит. Не бойся. Ничего не бойся…

Мамины руки, тихий голос, который я слышал где-то внутри, горький аромат, который я вдыхал, сделали свое дело — понемногу я успокоился. Через несколько минут мама уложила меня в постель, и я заснул, едва моя голова коснулась подушки.

Следующий день почти стерся из моей памяти. Однако, рядом была мама, этого мне было вполне достаточно. Она помогла мне умыться, потом уговорила что-то поесть, и мы долго сидели у распахнутого окна. Это был незнакомый дом, я находился в крохотной комнате, в которой помещалась лишь узкая кровать, небольшой комод и мягкий стул с высокой спинкой. Одну из стен почти полностью занимало огромное окно с широким подоконником. За окном был виден сад, две большие теплицы, кустарник, несколько очень красивых клумб. Я сидел на подоконнике, обняв бархатную подушку и смотрел на алые яблоки на верхушке дерева, на птиц, снующих между веток, на цветы, на облака, которые изредка смягчали краски этого яркого сентябрьского дня.

Меня никто не тревожил. Кажется, мама все время была рядом и изредка пыталась начать беседу, но я никак не мог заставить себя говорить. С того момента, как меня вытащили из того склепа, я вообще не мог произнести ни единого слова. Это было странное состояние — внутри все будто оцепенело. Но при этом любая ерунда, резкий звук или какой-то предмет, вызывающий неприятные ассоциации, мгновенно выводили меня из равновесия — накатывала ледяная волна ужаса, и удушье снова схватывало горло. Потом маме удавалось на какое-то время меня успокоить, и, окруженный тем же горьким ароматом целебной мази, которым она натирала мой лоб, я снова засыпал.

Лишь когда небо за окном стало синеть, я снова проснулся, в этот раз по-настоящему ощутив, что ко мне возвращаются силы. В комнате никого не было — лишь лампа на комоде освещала комнатку. Я вылез из постели и подошел к приоткрытой двери, из-под которой лился мягкий свет.

— Конечно, следовало бы отругать тебя, Луковка, — сказала мама. — Но, если сказать по совести, я горжусь тобой. Хотя ты устроила скандал не в самый удобный момент и в совсем неподходящем для этого месте.

— Как раз наоборот, — возразил незнакомый мягкий голос. — Милукка не могла бы выбрать момент лучше. Все эти лицемеры, эти медовые речи… Иногда мне кажется, что камни не выдержат и заговорят.

— Да, пожалуй, — вздохнула мама. — Но выскочить во время торжественной траурной церемонии, отнять слушку у бургомистра…

— Зато правду теперь знает весь город, — ответил голос. — Такой скандал замять будет не так-то просто. Не удивлюсь, если все завтрашние газеты напишут об этом инциденте. Я сделаю все возможное, чтобы им не удалось уйти от ответа.

— Спасибо вам, матушка, — подала голос Луковка. — Если честно, я в такой ярости, что готова просто задушить этого мерзавца. Но подумала, что так будет лучше. Борк давно обнаглел. Это не первая его выходка.

— Но наверное самая жестокая, — ответила женщина. — Одному Создателю ведомо, чем бы все кончилось…

— Если бы не вы, — закончила за нее мама. — И если бы не тот неведомый друг, который разбил нам окно, бросив записку вместе с камнем. Я была в полном отчаянии, мы несколько часов бегали по городу, кажется, спросили у тысячи человек, но все без толку. И тут… Не представляю, матушка, как вы его обнаружили. Как подумаю…

— Все позади. Я не вправе настаивать, но Рит пережил тяжелое нервное потрясение… Будет лучше, если он еще несколько дней побудет здесь, у меня. Я постараюсь ему помочь, чтобы не было никаких последствий. Чтобы это никак не отразилось…

— Да, наверное так будет разумнее, — вздохнула мама. — Мой мальчик… Больно даже смотреть на него. С того момента он не сказал ни одного слова. Молчит…

— Там видно будет, — сказала женщина. — Надеюсь, все потихоньку наладится. Он подвижный, здоровый мальчик, нужно только немного времени. Такое испытание не по силам даже многим взрослым.

— Хороший мой, — проговорила мама с нежностью.

— Нет, не хороший, — воскликнул я, войдя в маленькую гостиную, где они беседовали. — Не хороший! Не хороший!

Руки задрожали, на глазах снова выступили слезы.

Мама поднялась навстречу, но я подошел к хозяйке дома, которую сразу же узнал.

Это была матушка Марра.

Это был ее дом.

— Простите меня, — всхлипнул я. — Пожалуйста. Я не хотел… Не хотел… Простите!

Я закрыл лицо руками, пытаясь удержать рыдания. Матушка Марра осторожно взяла меня за плечи.

— Все давно позади, Ритти, — произнесла она. — Я давно тебя простила. Еще в тот вечер, когда ты принес мне новый маяк взамен старого. Я видела, через щель между занавесками… И как ты топтался у двери. У тебя получился замечательный маяк. Весной мы с тобой зажжем его вместе. И цветы посадим. Будет еще лучше, чем раньше. Не переживай, слышишь? Все позади.

И вдруг я снова это почувствовал. Как в мучительном шуме в голове, будто в банке с разноцветным бисером, которую трясут изо всех сил, какие-то бусинки вдруг сами собой начали собираться на нитку. И из шума снова появился тихий, спокойный голос:

— Тебе нечего бояться, Ритти. Ты в безопасности. Тебя никто не обидит. Ты не одинок. Не одинок…

На этот раз мне удалось совладать с собой значительно быстрее. Мама обнимала меня, радуясь, что я все-таки начал говорить. Луковка звонко чмокнула меня в щеку. А я только вздыхал.

У меня было ощущение, что с меня свалился огромный многотонный груз.

Использованы личные записи Ритмара Эрта

Я поверил ей почти сразу. С первого же момента, как увидел лицом к лицу.

У нее были очень сильные, умелые руки, она обладала удивительной способностью вселять уверенность даже посреди бури.

Вряд ли она когда-нибудь была красавицей. Конечно, я был лишь подростком, поэтому она казалась мне просто старой. Но в ее лице не было ничего отталкивающего. Темные седеющие волосы, собранные в узел, простая темная одежда — из украшений разве что небольшая брошка у воротника. Она много возилась в саду и в своих теплицах, где выращивала какие-то редкие лекарственные травы, из которых потом делала удивительные настойки и мази. Знаю, что ресторанчик «Поющая раковина», что находился тогда на площади Трех огней, недалеко от ратуши, постоянно покупал у нее свежую зелень, приправы и ее лучший на свете джем. Я больше всего любил грушевый и смородиновый…

После того случая матушка Марра ухаживала за мной еще около недели. Мама, как и Луковка, каждый день приходили меня навестить, и я чувствовал, как внимательно и взволнованно они наблюдают за мной, стараются ничем не тревожить. И это наполняло меня уверенностью и исцеляло быстрее, чем все лекарства. Сестра через два дня притащила мне мои тетрадки и учебники, заявив, что мне не помешает размять мозги. Я шутливо скривил лицо, но в душе даже обрадовался: несколько хороших задачек, особенно из тех, что помечают совой (что значит, «для умников»), отлично разгоняют мрачные мысли… Утром обычно я помогал матушке Марре — качал воду, собирал яблоки или ягоды. Потом она кормила меня вкуснейшим вторым завтраком, после чего я удобно устраивался на своем низком подоконнике с каким-нибудь учебником. А она приглядывала за мной через окно, пока возилась в саду. И каждый раз, когда мы встречались взглядами, Марра всегда так приветливо улыбалась, что я ни одной минуты не чувствовал себя одиноким.

Внешне казалось, что я уже совершенно здоров. Однако, матушка Марра по-прежнему считала, что мне нужна помощь. И, должен признать, была совершенно права: обретенное мной равновесие по-прежнему было хрупким. Один раз я едва не грохнулся в обморок, когда дверь кладовой, в которую я вошел, чтобы поставить банки с только что сваренным вареньем, вдруг заскрипела и начала закрываться. Я завопил и стремглав выскочил оттуда, задыхаясь, а Марра буквально поймала меня на лету… В другой раз меня подвела лампа, которую неожиданно потушил сквозняк. И я проснулся в полной темноте. Несмотря на то, что передо мной было огромное окно, через которое было видно кусочек неба и даже самые крупные звезды, я все-таки запаниковал. Ей, кажется, пришлось сидеть рядом со мной час или два. До до тех пор, пока меня окончательно не одолел сон.

А третий эпизод был особенным. Тогда как раз пришла мама, и мы все вместе только что закончили пить чай с восхитительным кексом, который прошлым вечером испекла Марра. Мама попросила рецепт и хозяйка, улыбнувшись, обратилась ко мне:

— Ритти, принеси, пожалуйста, бумагу и карандаш. В шкафу, там, где книги.

Я с готовностью направился в гостиную, открыл стеклянную дверцу, огляделся, пытаясь найти глазами нужные мне предметы, и тут в самой глубине, на книжных корешках, я увидел то, от чего у меня внутри все перевернулось: там была белая раковина. Я потянулся, взял ее в руки — она была чуть меньше, чем та, которую я нашел. Но у нее тоже было голубое горлышко… Дрожащей рукой я сунул ее обратно, схватил лист бумаги, карандаш и, забыв закрыть шкаф, метнулся на кухню.

Они, видимо, сразу поняли, что со мной что-то произошло, потому что рецепт был тут же забыт. Еще несколько минут я приходил в себя и пытался решить, как поступить. И после нескольких минут сопротивления моя оборона рухнула — в конце концов, это была моя мама. Которая любит меня даже когда, я веду себя ужасно. И матушка Марра, с которой я обошелся так жестоко, а она спасла меня. Одни небеса знают, как она меня обнаружила, как эта невысокая пожилая женщина смогла вытащить меня из той ямы…

— Там… — начал я, тяжело переводя дух. — Там… У вас раковина. Такая же. Белая. С голубым. Как та, которую я нашел летом.

Я заметил, как взволнованно посмотрела на меня Марра. Я зажмурился и, собрав все остатки мужества, прошептал:

— Там голос… Я правда его слышал. Я не выдумываю. А Луковка сказала, что этого быть не может, потому что их слышат только… Ну, те ужасные люди. Лунарии. А они все убийцы…

— Солнышко мое, — проговорила мать, притянув меня к себе. — Так вот из-за чего ты был такой… Ох, Ритти… Сколько же времени ты носишь это в себе и мучаешься.

Марра поднялась, снова поставила чайник. И, вздохнув, села и произнесла:

— Раз так случилось… Мне кажется, он должен знать правду, Ильна. Нет смысла мучить Ритмара и дальше. Он уже достаточно взрослый. И весьма разумный парень, как я успела убедиться. Лучше объяснить все, как есть.

Мама вздохнула, усадила меня рядом с собой.

Матушка Марра ненадолго умолкла, будто собираясь с духом и подбирая слова. И заговорила.

— То, что сказала тебе Милукка, правда. Раковины с голубым горлышком действительно особенные. Они тоже записывают и передают голоса, но только лунариев. Другие не могут ни слышать их, ни общаться с помощью этих раковин. Но лунарии — не изверги, Ритти. Да, про них рассказывают и пишут столько ужасного, но все это ложь. Просто они особенные. Не такие, как другие. Даже слово «лунарий» произошло из старинной легенды о детях Луны — о тех, кто чувствует, умеет или понимает больше других. Еще 50 лет назад это слово не было ругательством. В шутку так называли безобидных чудаков, таких городских сумасшедших как Ксан-кифорец, ты же сам не раз видел его на площади… А всерьез лунариями обычно называли тех людей, которые особенным образом одарены в какой-нибудь области. «Ну, его точно Луна поцеловала при рождении». Или «действительно лунный человек». Так обычно говорили. Талантливые музыканты, певцы, художники или поэты. Слышала об одном выдающемся ученом, которого тоже все считали лунарием — он изучал принципы работы бегунцов и благодаря ему в Нейтонии теперь тоже умеют их производить. Правда, у них чудовищная цена… Но это был настоящий прорыв в науке. Всего полвека назад…

— А потом? — тихо спросил я.

Марра посмотрела на меня, вздохнула и голос ее стал жестче и ниже.

— А потом была Расправа, Ритти. В школе вам, разумеется, рассказывают о том, как лунарии вдруг решили захватить власть в стране и, чтобы запугать людей и лишить их воли к сопротивлению, учинили организованный террор. Но все было не так. И я сама была тому свидетелем.

Они переглянулись с мамой — мама кивнула и снова меня обняла. И Марра, снова поставив чайник на огонь, дождалась, когда зашумела нагревающаяся вода, продолжила тихо, почти шепотом:

— Почти все, кто погиб в те дни, как раз и были лунариями, Ритмар. Их убили только по одной причине: наш верховный правитель, Сотар Скаббер спустя пять лет после своего торжественного посвящения в сан Кормильца узнал нечто очень важное. Был один человек. Его предсказания всегда сбывались. Так вот, он сообщил Скабберу, что рано или поздно лунарии лишат его Кварсунга — этого злосчастного символа верховной власти, из-за которого уже пролито столько крови. Не знаю, слышал ли ты о Кварсунге — это медальон власти. Его передают Кормильцу во время официального посвящения. Скаббер надевает его на самые торжественные государственные мероприятия. В медальон вставлен единственный черный кварс, который с незапамятных времен считается источником могущества. Камень, который находится в медальоне, считается единственным в своем роде. О его происхождении ничего неизвестно, он очень древний. Никто никогда не видел еще один такой же кварс. Поэтому ему приписывают какие-то чудесные свойства. Это, конечно, суеверие. Но нет людей, более подверженных суевериям, чем те, кто любит власть и держится за нее…

Марра снова перевела дух и переглянулась с мамой.

— Ритти, ты умный парень. И понимаешь, что все, что ты сейчас слышишь — крайне опасно пересказывать кому-либо. Каждое слово оплачено кровью… Но ты должен знать правду. Тебе и без того дорого пришлось заплатить… Страх, ловушка, в которую ты попал… Чтобы ничего подобного не повторилось, ты должен все узнать. И понять...

Так вот. Скаббер, услышав об угрозе, не придумал ничего лучше, как устроить массовую бойню и обвинить в этом самих жертв. До того дня у лунариев был особый знак — голубое колечко, их тоже делали из кварсов. Кто-то носил его на безымянном пальце, кто-то продевал веревочку и носил на шее. Кто-то вплетал в браслет. Голубой кварс помогает лунарию в некоторых ситуациях, так что удобно всегда держать его при себе… Благо, что голубые кварсы не редкость, поэтому не так ценны. В общем, узнать их было легко. И многие лунарии не успели даже понять, что происходит, как были схвачены и мгновенно убиты. Без суда и следствия. У черных искарей — этих верных псов Кормильца — было секретное поручение: ликвидировать любые знаки, по которым можно было бы угадать, что убитые были лунариями. И они снимали с трупов браслеты, кольца, медальоны… Скаббер решил, что уничтожив пару сотен лунариев (некоторых — целыми семьями) и объявив выживших вне закона, он надолго обезопасил себя от любых посягательств. Была придумана эта чудовищная история, лунариев объявили мерзавцами и выродками. Газеты взахлеб смаковали подробности чудовищной трагедии, писатели сочиняли самые душераздирающие истории и самые пафосные погребальные плачи. Школьников целыми днями учили ненавидеть все, что связано с лунариями. А память о многочисленных жертвах превратили в культ. Торжественно открыли это кладбище, построили часовню. В столице, Савруге, есть точно такое же… И еще в нескольких городах.

Увидев, как я побледнел, Марра умолкла. Но я лишь выпил чаю и попросил продолжать. Сейчас, чтобы освободиться, мне нужно было узнать все до конца…

— В общем, — продолжила матушка Марра, — ненависть общества к лунариям достигла такой степени, что в какой-то момент это стало огромной проблемой для государства: любого человека, который был хоть немного талантливее других, ожидала травля. Завистники пользовались любой возможностью объявить его лунарием и отдать под суд. Все боялись проявить себя, выделиться в серой массе, чтобы не стать следующей жертвой…

Спустя 15 лет после Расправы Кормилец, успокоившись и решив, что устранил угрозу, объявил борьбу с суевериями. После этого порядки немного смягчились, у людей появилась возможность спокойно работать, стремиться к успеху, не опасаясь того, что завистники и бездарные карьеристы сломают ему жизнь.

С тех пор лунариям стало немного легче. Конечно, о своих особенных дарованиях по-прежнему лучше не кричать на каждом углу. Но все же, можно как-то наладить жизнь… Так пришлось сделать мне. Так сделал и твой отец. Но он был не из тех, кто может молча терпеть и прятаться… Поэтому его судьба сложилась трагически.

Я потрясенно поднял взгляд на мать. У нее дрогнули губы. Она тряхнула головой и еле слышно произнесла:

— Да, Ритти. Твой папа тоже был лунарием. И он ввязался во что-то… Чтобы меня уберечь, он не говорил мне всего. Я лишь знала, что Тарем не выносит вранье и несправедливость. Что он никогда не сможет смириться с этим. У него был очень ясный ум и золотое сердце… Именно за это я его и полюбила. Именно поэтому вышла за него замуж. Он был лучшим из людей, Ритмар…

Тарем даже не успел толком ничего совершить — их взяли за организацию какого-то антиправительственного кружка. Когда его арестовали, Тарем вынудил меня уехать к матери в Гвельц, сменить фамилию на девичью. И дать такую же фамилию Милукке и тебе. Ритти, я клянусь тебе, что никогда бы не оставила его. Но Тарем сам подал на развод. Когда был в тюрьме. И после этого он сумел передать мне лишь одно письмо… С тех пор я ничего не знала о нем еще четыре года. А потом пришло известие, что во время побега с каторги Тарем пропал без вести. Из пятерых беглецов троих удалось поймать, а двое бесследно исчезли в горах. И среди них — твой отец. Вероятно, Тарема давно нет в живых. Иначе бы он дал знать… Впрочем, сейчас это неважно. Ритти, солнышко. Я всегда догадывалась, что кто-то из вас обязательно унаследует от отца эту странность. И боялась этого, и одновременно ждала… Прости меня, мальчик мой. Я должна была сказать тебе еще тогда, когда ты сказал мне про ту раковину. Я не смогла… Прости, Ритти. Я лишь хотела тебя защитить.

Я не смог ничего сказать. Правда обрушилась на меня, подобно ледяному ливню, под которым я промок до нитки. Меня била дрожь. Видя мое состояние, матушка Марра подошла и, нежно взяв мою голову в ладони, прошептала, глядя мне в глаза:

— Я помогу тебе, Ритти. Тебе нечего бояться. И тем более нечего стыдиться. Со временем ты все поймешь и всему научишься, если ты позволишь. Я помогу тебе, мой мальчик. Потому что я — такая же, как ты. Ты не один.

Наверное, это были самые важные слова в моей жизни.

Использованы личные записи Ритмара Эрта

В тот вечер из-за сильного потрясения я долго не мог уснуть. Во вселенной будто все перевернулось с ног на голову — я, кто еще несколько дней назад страшился почуять в своем сердце дыхание спящего монстра, проклятого небом и людьми, в одно мгновение оказался среди тех, кого преследуют и уничтожают просто за то, что мы чем-то отличаемся от большинства…

Привычный и знакомый мне мир в одно мгновение перевернулся, и мне открылась совершенно другая реальность, более зловещая и суровая. Оказалось, что этот воздух, эти извилистые улочки и разноцветные крыши, остроносые лодки и уютные палисадники — весь город, весь мир вокруг меня всегда был пронизан чудовищной ложью и страхом. А те, кто казался тебе уважаемыми и почтенными людьми, оказались трусливыми мерзавцами. Это открытие было, пожалуй, самым худшим. Я вдруг понял, что взрослые притворяются, кощунствуют и лгут, не стесняясь даже священных стен храма. Спокойно стоят среди надгробий и, не моргнув глазом, произносят самые отвратительные гадости в адрес убитых. Интересно, размышлял я, неужели их после этого не мучает совесть? Как они вообще живут с таким грузом на сердце? Как после этого смотрят на себя в зеркало?

Я пишу это и улыбаюсь, вспоминая искреннее удивление наивного мальчишки, которые впервые открыл, что в мире существует зло. Не карикатура из детской книжки с картинками, где красные коротконогие торихлопы преследуют отважного героя и, чавкая, поедают его хорошие устремления и мечты. Если честно, эти фольклорные монстры, которыми пугают всех детишек Нейтонии, всегда казались мне скорее смешными и беспомощными, нежели страшными… И вот в один момент детство кончилось, и я столкнулся с настоящим злом. Теперь мне нужно было научиться жить с этим новым знанием.

Измотанный тяжелыми размышлениями, я в конце концов уснул.

Мне снилось что-то темное, тяжелое, что сдавливало грудь и мешало дышать. Потом я бежал по мокрому песку вдоль берега, бежал, выбиваясь из сил, но мои ноги вязли и скользили. Я падал, снова старался подняться и продолжить путь. Я хотел добраться до воды, где мне всегда хорошо, где я всегда чувствую себя в своей стихии. Но почему-то это никак мне не удавалось — озеро словно манило и одновременно отступало, убегало от меня. А вместо этого песок постепенно превращался в грязь, а грязь — в кровь. И вот я уже барахтаюсь по грудь в какой-то мерзкой вонючей жиже, и она все больше засасывает меня…

— Все хорошо, Ритти! Все хорошо!

Марра, услышав крик, разбудила меня. Дала какое-то лекарство из своих волшебных трав, так что остаток ночи я провел спокойно.

А утром, когда мы почти закончили завтракать, прибежала Милукка.

— Привет, карасик! — она бодро чмокнула меня в макушку и потрепала волосы. — Вот, решила заскочить, поглядеть на тебя. Мне сегодня только ко второму уроку, так что… Нет-нет, я только что ела, спасибо, матушка! Я просто хотела поболтать с братом.

— Тогда вот что, — улыбнулась Марра, — думаю, и тебе, и Ритти не помешает подышать свежим воздухом. Идите, я уберу посуду. А вы соберете яблоки, которые упали за ночь, если вдруг появится желание.

Я допил чай, и Милукка потащила меня к задней двери, которая выходила в сад, а там — к скамейке под старой грушей. Я плюхнулся на нее, сестра села рядом.

— Как ты, карасик? — тихо спросила она. — Мама рассказала мне про вчерашнее… И я подумала, что тебе следует знать еще кое-что. Важное…

— Что именно? — спросил я.

Сестра вздохнула.

— Эта ловушка… В общем, это я виновата. Борк сделал это из-за меня. Хотел таким способом отомстить. Он… Рит, ты мой брат. Все знают, что я за тебя глотку перегрызу. Этот слизняк клеился ко мне, как мокрый лист к ботинку. И я его отшила. Довольно жестко, чтобы он с первого раза понял, что шансы у нее еще ниже, чем нулевые. Еще не хватало мне таких поклонников… Это было два месяца назад, еще на каникулах. Он вдруг стал таскаться ко мне в ателье, пытался изобразить галантность. Скользкая тварь… Видимо, после этого он решил выместить свою злость на тебе.

Я обхватил себя за локти — вдруг стало холодно. Всей кожей я вспомнил тот темный подвал, в котором меня заперли. Милукка, видимо, это почувствовала, потому что подвинулась поближе и положила руку на плечо.

— Если тяжело, давай потом…

Я помотал головой.

— Нет, все нормально.

— Уверен? Ну, ладно. В общем, Фонц давно у него на побегушках. Все делает, чтобы ему угодить. Эта компания по его указке многим уже успела насолить… У кого-то обчистить сад, что-то испортить, как тогда у матушки Марры. Ритти, самое ужасное. Я считаю, ты должен знать… В общем, он, кажется, вообще не собирался возвращаться за тобой. Обнаглел настолько, что не стесняясь, сказал об этом вслух при ком-то из своих лизоблюдов. И только одному из них хватило ума сообщить нам. Понял, что это уже не шутки, швырнул записку, где тебя искать. Сейчас Борк клянется, что это была шутка. Они пытаются все замять, но черта с два я им позволю…

— Кто? Кто подбросил записку? — буркнул я, изо всех сил стараясь отогнать страшные образы, которые наполняли сознание.

— Я не знаю точно, кто именно это был, — ответила Милукка, снова ласково встрепав мне волосы. — Но из-за того, что я сорвала церемонию и весь город теперь знает о том, что натворил сыночек бургомистра, все-таки будет официальное разбирательство. Ритти, когда тебе станет лучше, нужно будет пойти в охранку и рассказать, как все было. Понимаешь? Иначе Борк опять спрячется за влиятельную задницу своего папаши.

— Хотел… Он хотел оставить меня там…

От нахлынувшего на меня ужаса даже в ушах зазвенело. Моя прекрасная сестра все поняла. И, вздохнув, крепко обняла меня.

— Не думай про это. Сейчас ты здесь, Рит, — прошептала она яростно. — Мы еще покажем этой сволочи. И вообще я горжусь тобой, карасик. Я бы наверное уже через полчаса умерла от страха. А ты пробыл там почти девять часов. Ты держался. Не сдавался до последнего. Ритти, ты такой молодчина. Я даже не подозревала, что у меня такой храбрый брат… Все будет хорошо. Вот увидишь.

— Хорошо, — эхом повторил я, стараясь успокоиться. — Здорово, что ты его отшила, Луковка. Фиг ему достанется моя сестра… Пусть с уродами своими целуется.

Сестра снова чмокнула меня в макушку.

— Значит, ты на меня не сердишься? — спросила она тихонько.

— Конечно же, нет, — ответил я. — И этот гад за все мне ответит…

На смену страху и тоске, изгоняя последние симптомы болезни, пришел гнев.

— Луковка, — вдруг спросил я и сам удивился тому, как твердо и сильно вдруг зазвучал мой голос. — А как была фамилия папы? Мама сказала, что сменила ее, когда его… Ну, забрали.

Она посмотрела на меня внимательно и серьезно.

— Его звали Тарем Таллтар. И он очень тебя любил, карасик. И…

Она наклонилась поближе к уху и прошептала еле слышно:

— Я думаю, он жив. Он вернется. Вот увидишь. Просто папа вырос в горах. Он умеет там ориентироваться. Знает, как прятаться, где добыть воду… Он не мог, убежав с каторги, взять и погибнуть. Это слишком глупо и несправедливо.

— Тогда почему от него нет никаких известий? — спросил я.

— Мало ли… Скорее всего, не хочет нам навредить. Может, не имеет такой возможности написать так, чтобы сохранить тайну. Или и то, и другое. В любом случае, Ритти, я точно знаю, что наш отец никогда бы не оставил нас просто так, без причины. И я верю, что однажды мы увидимся.

Я взглянул на сестру и вдруг осознал, что она права. Просто всем своим нутром почувствовал. Кровь загудела в жилах, будто огонь. Я будто заново ощутил свое тело. Я жив. Полон сил. И я — сын своего отца. Отважного и честного человека, который не боялся смотреть врагам в лицо. Он не сдался даже когда попал на каторгу.

И он жив. Теперь я точно это знал.

Использованы личные записи Ритмара Эрта

Через пару дней я вернулся домой и пошел в школу.

За ту неделю, которую я провел у матушки Марры, она стала для меня совершенно родным человеком. Когда мы с мамой уходили к себе, напоследок Марра очень сердечно обняла меня и попросила заглядывать к ней не реже двух раз в неделю. Не то чтобы ей требовалась какая-то помощь — она больше хотела сама мне помочь разобраться со всем, что на меня свалилось. Познать себя и унаследованный мной дар, научиться владеть им. Я охотно пообещал, что буду ее навещать.

В то время я был еще ребенком, который впервые столкнулся с чем-то неведомым. Я толком не понимал, чем вообще отличаюсь от других. Да, слышу голос из редкой раковины. Да, мой отец тоже был лунарием, которых оклеветали и много лет преследуют и уничтожают… В остальном я был таким же, как все прочие мальчишки Гвельца. Однако матушка Марра справедливо считала, что чем раньше я научусь управлять своими способностями, тем легче мне будет потом, в минуты настоящих испытаний, когда спящая неуправляемая сила вырвется на свободу… Кроме того, ей казалось, что от пережитого мной нервного потрясения могут возникнуть какие-нибудь последствия для здоровья. И хотела мне помочь справиться с этим… Добрая матушка так искренне беспокоилась обо мне и заботилась с такой нежностью, что я и сам не заметил, как за считанные дни привязался к ней всем сердцем.

Я любил ее, как родную бабушку. Настоящих бабушек и дедушек я, увы, почти не знал. Мамина мама, к которой мы переехали в Гвельц после ареста отца, умерла от какой-то быстротечной болезни, когда мне было лет пять. Я смутно помню лишь ее большие сильные руки и громкий, зычный голос… А еще тот горестный день, когда мама плакала, обнимая безутешную Луковку. Я молча стоял в дверях гостиной и смотрел на них, ощущая, что наш дом наполнило что-то темное и тяжелое, от чего нельзя спастись…

Мамин отец, дедушка Эрта, оставил семью, когда моя мама была еще школьнице. Он уехал в Кифор с новой женой. Где-то там, за границей, живет моя тетя, мамина младшая сестра по отцу. Кажется, у нее тоже двое детей. Но никого из кифорской родни я никогда не видел. Мама только раз или два в году отправляла им поздравительные открытки, и на этом наши родственные отношения исчерпывались. Наверное, так всегда бывает с теми, чьи родители разошлись и разъехались в разные стороны…

О родителях отца я знал еще меньше. После его ареста маме, чтобы обезопасить нас от преследований, пришлось прервать с ними все связи. Она выполнила все, что велел ей папа, хотя и очень сожалела об этом, поскольку у него были замечательные родители.

В общем, я рос в очень узком семейном кругу, с мамой и Луковкой. И пока другие знакомые мне ребята ездили на каникулы к какой-нибудь родне и рассказывали о подарках, которые получили от своих бабушек и дедушек, я лишь кивал и вздыхал… На всем белом свете у меня были только мама и сестра. Поэтому, познакомившись с Маррой и почувствовав в ней настоящую родственную душу, я был так счастлив, будто обрел свою настоящую бабушку. И не только я — и Луковка, и моя мама тоже сблизились к ней.

Совсем скоро Марра стала частью нашей семьи — она отмечала с нами праздники, мы постоянно бывали у нее. И надо сказать, что для матушки Марры эта сердечная, почти родственная связь тоже стала радостью и отдушиной. Она была немолода и одинока, у нее никогда не было ни мужа, ни детей, кого-либо из родственников тоже не осталось. Всю свою жизнь она помогала другим, занималась исследованием растений и лекарств, иногда участвовала в каких-то важных обсуждениях в городской ратуше. Уйдя на пенсию, Марра жила очень тихо и уединенно, почти не покидая дом.

Но в ее жизни было еще кое-что крайне важное. Каждую среду, вечером, она ходила на кладбище. У нее был собственный ключ от мемориальной часовни, где она обычно проводила час или два в глубокой искренней молитве. Этот ритуал она выполняла неукоснительно, каждую неделю, в течение многих лет. Собственно, именно поэтому она и оказалась тогда в склепе… Для нее вечер среды был не обычным ритуалом — она всегда собиралась так сосредоточенно и тщательно, словно на важную, долгожданную встречу. В часовне она зажигала множество ламп и свечей и, опустившись на старую скамью, погружалась в то густое, таинственное безмолвие, которое умела слышать только она…

До знакомства с ней я не слишком размышлял о высоких материях — ту традиционную молитву, которую мы ежедневно произносили в начале уроков, я воспринимал скорее как неизбежную повинность. Мама ритуалы и правила особо не соблюдала, а если и молилась, то никогда не делала этого при нас с сестрой, считая это делом очень личным. Однако, о том, что есть великий Мастер, который создал весь этот удивительный мир и нас, который видит все наши поступки и устремления, я узнал именно от матери. Для нее это тоже было серьезно. Не торговая сделка в духе «поклонюсь на всякий случай, вдруг Ты и правда существуешь» — нет, мама действительно почитала великого Мастера и старалась научить этому и нас с Луковкой. А для матушки Марры вера была чем-то гораздо большим — она по-настоящему дышала ею. Все ее существо было устремлено туда, в глубину мироздания, в таинственную невидимую реальность, к великому Источнику всего… При этом в ней не было ни напряженного благочестия, ни той обычной суровой напыщенности, с которой частенько ассоциируются религиозные люди. Марра была настоящей, естественной. Ее жесты, слова, смех… В ней не было ни капли притворства. Она не изображала праведницу — она просто была самой собой. И это, конечно, производило неизгладимое впечатление.

Для меня, 12-летнего парнишки, которого никто никогда не мучил религиозными предписаниями, это было удивительно — неожиданно стать свидетелем чьей-то внутренней жизни, такой интенсивной настоящей и глубокой… Вроде бы я не видел ничего особенного — Марра никогда не делала ничего напоказ. Но во всем, что она делала — мыла посуду, читала, варила джем или ковырялась в земле, — был этот глубокий, скрытый смысл. Время от времени я ловил себя на странном ощущении пронзительной неловкости — будто, сам того не желая, подглядел что-то очень личное, не предназначенное для посторонних глаз… Возможность быть рядом с ней, конечно, очень повлияла на меня.

Как ни странно, но я не могу вспомнить ни одного случая, когда она бы взялась меня воспитывать или читала нотации — даже когда я вполне заслуживал не только крепкого выговора, но и увесистого пинка… Нет. Матушка никогда не старалась переделать меня в «правильного хорошего мальчика», не требовала идеального поведения — она позволяла мне быть собой. И любила таким, какой я есть. Но почему-то рядом с ней мне самому хотелось стать лучше. Она влияла на меня просто одним своим присутствием, самим фактом своего существования.

О, дорогая матушка. Разве я мог тогда оценить. Понять, насколько мне повезло. Какой это был огромный дар… Тогда я был лишь мальчишкой, который попал в жуткую переделку и вдруг обрел любимую бабушку. Было так здорово забежать к ней после школы, получить звонкий поцелуй в щеку, потом с наслаждением умять огромный кусок невероятного яблочного пирога или целую сковороду печеной картошки с душистыми травами. На ходу обсуждать какие-нибудь школьные пустяки и, вытирая посуду белоснежным полотенцем, смеяться, смеяться вместе… После обеда всегда находились какие-нибудь хозяйственные дела — сложить дрова, накачать воды или сгонять на велосипеде в продуктовую лавку за маслом или сахаром. Я охотно помогал, чем мог. А вернувшись и немного передохнув, обычно садился делать домашние задания, а Марра тихонько сидела неподалеку и шила… У меня дома почти всегда было пусто — мама обычно на работе, Милукка после школы пропадала с подругами. Поэтому я проводил у Марры гораздо больше времени, чем позволяли приличия. Но и ей, и мне это всегда было в радость. Я помню, как Марра будто светилась изнутри, когда видела меня на пороге ее дома, а ее большие темные глаза излучали такое тепло, что хотелось просто спрятаться в ее горячих объятиях, почувствовать себя малышом, которого защищает любящий человек… Конечно же, я стеснялся, не решался. Иногда она, будто угадав мои мысли, смеялась и, порывисто прижав к сердцу, нежно трепала мои волосы и целовала в лоб. А я просто таял…

Именно так все и началось. Незаметно, постепенно. Я довольно быстро привык считать ее маленький домик своим домом, надежным убежищем, а матушку Марру — своей любимой родственницей, с которой можно чувствовать себя непринужденно и раскованно. И когда она почувствовала, что я полностью освоился, она понемногу начала меня обучать.

— Ритмар, — сказала она утром того дня, когда я вернулся к себе домой. — Ты завтра пойдешь в школу. Я прошу тебя: будь осторожен, ладно? Теперь, когда ты знаешь правду, ты многие вещи увидишь совсем иначе… Теперь тебе придется научиться молчать и наблюдать. Трезво оценивать и ситуацию, и свои силы. Я знаю, Ритти, что это будет нелегко. Но постарайся по возможности не выдать себя.

— Папа не боялся, — резко возразил я. — И…

— Ритти, ты еще ребенок, — мягко прервала меня Марра. — Да, я отлично понимаю, что именно тебя возмущает. Но прежде, чем ты сможешь встать на тот опасный путь, который в свое время избрал Тарем, сначала ты должен подрасти. Очень многому научиться. Понять свою силу и осознать свои слабости. Ты многое сможешь, я уверена. Но чтобы это стало реальным, ты должен выжить. Только тогда у тебя будет шанс.

— Я… Значит, придется всех обманывать, да? — тихо спросил я.

Марра вздохнула.

— Ритти. Этому противостоянию уже полвека. Множество людей погибли, пытаясь что-то изменить. Взрослых людей. Отважных, честных, умных… Все очень серьезно. А ты пока еще подросток. Сильный, замечательный парень, но ты еще не взрослый. Поэтому сейчас твоя главная задача — не выдать себя. Прошу тебя: будь очень внимателен. Просто наблюдай и размышляй. Если что-то мучает, ты всегда можешь прийти ко мне и рассказать. Все-все, слышишь? Даже то, что неловко говорить маме. Ты сам теперь знаешь, в какую ужасную ловушку можно попасть, когда боишься поговорить о том, что тебя мучает… Если не можешь сказать вслух — можешь написать. И мы никогда не заговорим об этом, пока ты сам не захочешь. Пока не будешь готов. Главное не молчи, не замыкайся в себе, хорошо?

— Ладно, — буркнул я, глядя куда-то в сторону.

Она ласково потрепала меня по волосам.

— Единственное, где стоит всегда проявлять твердость: ни за что, никогда не принимать участие ни в какой подлости. Знаешь, это как трясина — стоит только один раз дать себя втянуть, потом половины жизни не хватит, чтобы выбраться. В такой ситуации ты можешь проявить все мужество, какое унаследовал от отца. Каким бы ни были последствия. Вместе мы со всем справимся, обещаю. А в остальном… Можешь представлять, что это такая игра. Опасная и отвратительная игра, в которой выиграет лишь тот, кто выжил и не позволил себя сломать. Береги свою душу от зла, Ритмар. Она как красивая раковина — если один раз расколешь, уже ничто не сможет сделать ее целой. Даже если соберешь все кусочки и склеишь, трещины все равно останутся.

Мне было немного не по себе — мы впервые разговаривали с ней вот так, по-взрослому, о таких серьезных вещах. Но это было именно то, что я должен был услышать перед тем, как вернуться в свой привычный мир и увидеть его новыми глазами.

Моя жизнь изменилась навсегда.

Первый день в школе я запомнил очень ярко, во всех подробностях. Это было довольно странный опыт — я, кто обычно ничем особенным не выделялся, вдруг оказался в центре всеобщего внимания. Перед началом уроков Луковка демонстративно обняла меня у всех на глазах и, шепнув: «Не обращай на них внимания, карасик. Если что, просто найди меня», исчезла в толпе поднимающихся наверх школьников. Ученики и учителя глазели на меня, как на диковинного зверя, привезенного на ярмарку на потеху публике. Пару мгновений я нерешительно потоптался, накручивая кончик своего синего форменного шарфа на ладонь, и пошел наверх, к одноклассникам, сжимаясь под шквалом взглядов и перешептываний у меня за спиной. Да, мое злосчастное приключение действительно наделало много шума — благодаря сестре весь город был в курсе, что натворил Тимул Борк со своей компанией…

Первым уроком была моя любимая математика. Едва раздался гул большого колокола, в класс вошел учитель, куратор точного корпуса, нойт Форин Валг. Одним едва уловимым движением головы он, как обычно, навел порядок в классе.

— Здравствуйте, — пробасил он размеренно. — В начале этого дня давайте, как положено, встанем и вместе попросим благословения у великого Мастера.

Мы поднялись и хором произнесли начальную молитву. Я машинально повторял слова вместе со всеми, не вникая в смысл, пока не дошел до последней фразы: «Благослови нашего Кормильца, благочестивого и верного Сотара Скаббера, и помоги ему во всех начинаниях». Я запнулся, умолк и тут же опустил голову, стараясь, чтобы никто не заметил мое волнение.

Как же права оказалась матушка Марра! Я повторял эту молитву, наверное, тысячи раз. День за днем, год за годом. Как и все ученики славной Нейтонии. А в тот момент не смог договорить — язык будто присох к нёбу, а грудь переполнили гнев и отвращение. Сколько лет я повторял эти слова, как попугай, желая добра самой отвратительной сволочи на свете. Кровавому деспоту, погрязшему в бесконечной лжи, виновному в гибели многих сотен невинных людей. Гаду, который разлучил меня с отцом… И сейчас мне нужно было продолжать каждый день ежедневно принуждать свой язык произносить ложь и делать вид, что все нормально. Это было невыносимо: слова резали внутренности подобно раскаленным лезвиям. Но ничем нельзя было выдать мучившие меня гнев, боль и обиду… «Это просто отвратительная игра, Рит, мерзкий спектакль», сказал я сам себе, чтобы успокоиться. В конце концов, ты пообещал родным быть осторожным. Они открыли тебе огромную тайну, полагаясь на то, что ты уже достаточно взрослый и умеешь владеть собой…

Мы сели. Я перевел дух и придвинул поближе учебник, стараясь сосредоточиться на любимом предмете. Это сработало: урок пошел своим чередом, я почти сразу с радостью осознал, что несмотря на пропущенную неделю, нисколько не отстал от других. Мои домашние занятия не прошли даром. Нойт Валг сразу же это отметил. И пока остальные уныло продирались через условия и формулы обычных заданий, дал мне несколько задач «с совой», которые полностью поглотили меня.

Следующим уроком, после короткого перерыва, был практический счет. Тут Нойт Валг вызвал меня к доске и мы четверть часа всем классом разбирали новую практическую задачу — посчитать годовой бюджет и возможный доход небольшой выдуманной пекарни с двумя работниками и определить ее перспективы… Учитель остался доволен тем, как уверенно я расправился со всеми экономическими подвохами и даже похвалил за небольшую сумму, отложенную на «непредвиденные расходы».

— Прекрасно, Эрта, — улыбнулся нойт Валг. — Что ж, назначаю вас капитаном точного корпуса на следующую неделю для оранжевых классов.

Я вежливо поблагодарил учителя и вернулся на свое место, прожигаемый взглядами одноклассников, в одинаковой мере озадаченных моим успехом после недельного отсутствия и заинтригованных таким неожиданным поворотом.

Вы не раз повторяли, наставник, что ложная скромность почти также вредна, как пустое хвастовство. И, поскольку в своих записях я обязан быть предельно честным, скажу как есть: в школе я был весьма сообразительным малым, поэтому частенько был капитаном по точным предметам. В те недели, когда шло повторение пройденного, капитаны посещали не свои уроки, а помогали школьникам на класс ниже. Капитан был кем-то вроде учителя-помощника, который не ставит оценок — лишь проводит дополнительные занятия с отстающими и объясняет трудные темы тем, кто не до конца их понял. Некоторым ребятам было проще взаимодействовать с капитаном, чем с учителем. Я любил такие недели, когда меня назначали капитаном. И когда удавалось подтянуть кого-то из младших, я всегда испытывал удовлетворение, даже сдержанную гордость, какую испытывает всякий, кто хорошо поработал и увидел добрые плоды своего труда…

Дежурный пробежал мимо дверей классной комнаты, звеня в колокольчик. Точный корпус закончился. Мы высыпали в широкую, залитую солнцем галерею. И я снова ощутил это сковывающее всеобщее внимание — кто-то проходил мимо с доброжелательной улыбкой, бросая на ходу «Привет, Эрта!». Кто-то пристально разглядывал со странным выражением лица — то ли удивления, то ли уважения. Пара старшекурсников, проходивших мимо, с чувством похлопали меня по плечу. Но были и те, кто ухмылялся, показывая на меня пальцем с каким-то брезгливым высокомерием. Если честно, я бы предпочел, чтобы все они лучше занялись своими делами и оставили меня в покое… Одно было хорошо: в шумной толпе я не встретил ни одного из «тех» — ни Фонца, ни Борка, ни других…

Мы перешли в другой класс — следующий корпус состоял из естественных наук. Хотя я не могу отнести себя к поклонникам химии или биологии, но время на уроках в естественном классе всегда летело незаметно. Добродушный, жизнерадостный нойт Юлиш был нашим любимым учителем, он никогда не давал нам скучать. Впрочем, бездельничать тоже не позволял...

После естественного корпуса была большая перемена — почти час свободы. Меня разыскала Луковка — решила удостовериться, что я не забыл взять свои бутерброды и не помираю от голода. Она сбегала и принесла нам горячего чаю, я шутливо на нее ворчал, а она смеялась. Потом снова умчалась к своим. Я доел свои запасы, потом прошелся по двору, нашел солнечное местечко и сел на траву. Раньше мы всю большую перемену играли с одноклассниками, гонялись друг за другом и веселились. Но в тот день мне не хотелось ни с кем разговаривать и дурачиться, даже не знаю, почему. Не то чтобы они меня сторонились или я — их… Нет. Но из-за пристального внимания к своей особе я чувствовал себя не в своей тарелке. Распускать павлиний хвост и важно расхаживать? Нет уж. С этим к Борку, это его любимое занятие… Притворяться, что все в порядке, как раньше, я не мог и не хотел. Надо было понять, привыкнуть к новому положению вещей, а на это требовалось время.

Я плюхнулся на траву и, зажмурившись, подставил лицо солнцу.

— Рит…

Кто-то робко окликнул меня. Я открыл глаза. Напротив, понуро опустив плечи, стоял Лоркус. Вид у него был испуганно-виноватый и подавленный.

— Чего тебе? — хмуро и не очень дружелюбно откликнулся я.

— Это… Я тут подумал… В общем, вот, держи.

Он протянул мне горстку серых кварсов — мелочь была явно из его худой копилки.

— Это еще зачем?

Лоркус покраснел и проговорил еле слышно, глядя в сторону:

— Это за окно. Ну, которое я расколотил у тебя дома. Здесь мало. Но я потом… Я раздобуду еще. Возьми, пожалуйста.

Еще мгновение я осознавал услышанное.

Потом вскочил.

— Так это ты? Ты предупредил?

Я удивился тому, как странно звучит мой собственный голос.

Лоркус кивнул и низко опустил голову.

— Рит… Я не знал, что так выйдет. Честное слово! До самого последнего. Они смеялись. Издевались. А когда Фонц сказал, что… Я очень испугался. Не знал, что делать! Ну, и… В общем, возьми, пожалуйста. Я потом еще принесу.

— Лори… Не надо. Убери. Черт с ним, с окном этим. Мы уже все отремонтировали. Это… Спасибо. Если бы не ты…

Я протянул ему ладонь. Лоркус, удивленный, поднял лицо, еще мгновение смотрел мне в глаза, потом быстро убрал свои жалкие сбережения в карман штанов и с чувством схватил мою руку. И вдруг улыбнулся так лучезарно, будто с его плеч только что свалился мельничный жернов.

Лоркус учился в оранжевом классе, на год младше. Мы уселись на траву, я тут же сообщил ему, что на следующей неделе буду их капитаном по точным наукам. Он посетовал, что математика ему совершенно не дается… Слово за слово, уже через пару минут мы оживленно болтали, как давние друзья. И тот невидимый барьер, который разделял меня с другими и который я никак не мог одолеть в тот день, вдруг просто растворился, исчез. Сердце наполнилось теплом и благодарностью. Все-таки не зря я симпатизировал ему с самого начала — именно Лоркус сообщил маме, где я. Глупо было, конечно, бить стекла, но уж лучше так…

Большая перемена закончилась, я хлопнул Лори по плечу и мы разошлись каждый в свою сторону. Его ждала математика, а мне предстояло еще два урока словесного корпуса — правописание и история. Это и раньше не приносило много радости, а сейчас я уныло плелся в класс, предвкушая смертельную скуку и чудовищную фальшь.

Куратора словесного корпуса, нойтис Магрену Холп, по прозвищу Мегера Хлюп, тихо ненавидела почти вся школа. Это была высокая тощая, как хворостина, брюнетка лет пятидесяти. Мы видели ее с одной и той же старомодной прической (некоторые утверждали, что мегера носит парик, но проверить это было невозможно). Она была женой одного из ближайших помощников бургомистра, жила в престижном переулке Мотыльков, одевалась в очень дорогие костюмы, которые заказывала в лучшем столичном магазине, и вообще считала себя дамой изысканной и особенной. Я слышал, как старшеклассницы хихикали над ее нелепыми нарядами, которые больше подходят юным девушкам. И, признаться, считал, что они правы…

Дело было даже не в одежде. Несмотря на то, что она тщательно следила за собой и старалась выглядеть моложе своих лет, Магрена Холп производила впечатление отталкивающее, а временами даже жутковатое. У нее был самый холодный, самый безжалостный взгляд из всех, какие я встречал. Будто через миловидную женщину в дорогом костюме за миром наблюдает сама смерть — вот так это ощущалось… Мегера обожала читать нам разнообразные сентиментальные и героические истории, в правдивость которых, кажется, верила только она одна. В них герои (в основном, люди, обладающие властью и влиянием) то подбирали с улиц голодающих сирот, то останавливали несущийся на старушку экипаж, то заслоняли кого-то собой, спасая от ядовитой стрелы или пули… И все в таком роде. Обычно она заканчивала чтение таким театрально надтреснутым голосом, будто вот-вот разрыдается. А мы вздыхали и мечтали поскорее услышать звонкий клич школьного колокольчика, несущий освобождение от этого приторного фальшивого сиропа, от которого нас тошнило.

Первый урок мы разбирали какие-то правила правописания, делали упражнения. В общем, ничего особенного. У меня хорошо было развито то, что мама называла «чувством языка», так что проблем, кроме скуки, не возникало. После короткого перерыва началась история. К тому моменту голова уже гудела и снова хотелось есть. Поэтому я почти не слушал, что говорит Мегера Хлюп и, уставившись в окно, наблюдал за стайкой птиц, которая резвилась над школьным двором.

— Эрта!

Резкий оклик вернул меня к реальности. Мегера сверлила меня своим фирменным взглядом. Я поднялся.

— Ты полагаешь, что уже все знаешь? — проговорила она. — Будь любезен, повтори, что я только что говорила.

Я пожал плечами и промолчал.

— Незнание истории своей страны, своего родного края — это неуважение, Эрта. Без понимания событий прошлого невозможно построить нормальное будущее. И каждый, кто хочет послужить на благо своей родины, должен знать ее историю. Тебе понятно, Эрта?

— Да, нойтис Холп, — пробубнил я.

— Ко всем относится! — рявкнула она классу, знаком позволяя мне сесть.

Бубнеж продолжился. Я попробовал сосредоточиться на ее словах, но совсем скоро меня опять вышибло из мутного потока. Я разглядывал ее вычурный темно-зеленый жакет в тонкую розовую клеточку, перламутровые пуговицы, легкомысленные розовые и зеленые оборки по подолу юбки и думал, что мама не наденет такое, даже если ее осыпать золотыми кварсами до колен. Пить хочется. Скорей бы уже звонок…

— Эрта!

Холп снова окликнула меня.

— Назови мне дату начала и окончания Расправы, пожалуйста.

Я перевел дух и постарался собраться с мыслями.

— С 5 по 9 сентября 361 года эпохи Часов.

Она хмыкнула.

— Хотя бы это ты запомнил. А теперь расскажи нам о причинах этой трагедии, которые я только что перечисляла.

Меня мгновенно бросило в жар. Язык стал, будто чугунный. Перед глазами вдруг, будто наяву, предстала небольшая металлическая табличка «Веркульт Тумир. 353-361 г. э. Часов». Мальчишка на 4 года младше меня. Сейчас мог бы быть учителем в нашей школе. Или плотником. Или ученым… А он лежит в каменном мешке вместе с родителями и сестрой только потому, что один взрослый, трусливый гад заподозрил угрозу его власти и могуществу. Наверное ему было очень страшно умирать. Кто знает, может, перед этим на его глазах убили папу и маму, он слышал их крик… Все это промелькнуло в голове подобно молнии.

Я пересилил себя и вымолвил:

— Я… Не могу.

Холп ухмыльнулась.

— Ты не можешь повторить элементарные вещи, Эрта. Это позор. Каждый житель Гвельца должен помнить…

Я не помню дословно ее длинную высокопарную тираду — у меня звенело в ушах, я выхватывал из ее речи лишь какие-то отдельные фразы, вроде «невинные жертвы», «память о жертвах», «никогда не должно повториться», «бессердечие и равнодушие». А перед глазами снова и снова вставали чудовищные картины — с каждой секундой все ярче, все отчетливее. Я слышал не Мегеру Хлюп — я слышал, как страшно кричит 17-летняя сестра того мальчика, видел клубы дыма над их маленьким домом, почти ощущал тяжелый запах гари…

— Веркульт Тумир, — неожиданно для всех громко произнес я. — Ему было всего восемь. А вы… Вам плевать. Вам же просто плевать! Плевать!

Я встретился с ней взглядом, увидел, как ее раскрашенное лицо посерело, рот открылся, образуя идеальную букву «О». Почему-то это показалось мне очень забавным.

С моих губ помимо воли сорвался смешок. Холп смотрела на меня вытаращенными глазами, а я тщетно пытался удержать смех…

Дальнейшие события я знаю только с чужих слов — в моей памяти все слиплось в какой-то вязкий, мутный комок. Я смеялся, потом упал на свой стул, задыхаясь от хохота, от слез, которые градом катились по лицу. Мне говорили, что со стороны это выглядело очень пугающе… Кто-то из девчонок кинулся за водой, кто-то метнулся за дверь. Мегера сначала стояла, остолбенев, а потом опрометью выскочила из кабинета. Потом пришла наша директриса, Илета Мархози. Потом примчалась Милукка. Она несильно, но резко шлепнула меня по щеке. Это подействовало — смех, разрывавший мою грудь, прекратился. Сестра села рядом и молча обняла. А через несколько минут, когда я немного пришел в себя, вывела меня из школы, на воздух.

Следующее, что я помню — как матушка Марра поит меня каким-то горьким отваром, ее прикосновения ко лбу и вискам и снова тот успокаивающий травяной запах…

Я проснулся через пару часов с ощущением, будто часов 12 разгружал телегу с углем. Марра с Милуккой хозяйничали на кухне, по дому разливался запах ванили.

— О, проснулся уже, — улыбнулась мне Милукка. — Как ты?

— Хорошо, — буркнул я, зевнув. — Привет, матушка!

— Привет, Ритти, — улыбнулась матушка Марра. — Садись-ка. Поешь сначала.

Я бухнулся на стул рядом с сестрой.

— Ух, и шороху ты навел, карасик, — проговорила она с ноткой гордости в голосе. — Что ты ей наговорил такого? Мегера едва в обморок не хлопнулась. А потом еще и взбучку от Мархози получила. Вионка слышала…

— Ничего я ей не говорил, — снова буркнул я. — Я просто имя вспомнил. Которое… Там.

— Веркульт Тумир, — печально и тихо закончила за меня Марра. — Да. Самый младший из жертв Расправы в Гвельце. И Магрена Холп, вероятно, причастна к его смерти. Доказательств тому нет, но я всегда это знала.

— Ч… чего? — выдохнул я потрясенно.

Марра поглядела в окно, поставила на звукамень небольшую раковину-слушку. Кухню наполнила негромкая приятная музыка.

— Они были соседями, — проговорила она едва слышно. — Когда пришли за семьей Веркультов, Тумир пытался убежать. И его бы никто не остановил, если бы Магрена (ей тогда было столько же, сколько тебе сейчас, Рит) не завопила, что он один из них. Были люди, которые слышали, что она вопила… Тумира схватили и…

Она не договорила. Отвернулась к плите, что-то там переставляя с места на место. Мы молчали, играла музыка.

Так я впервые в жизни ощутил настоящую, испепеляющую ненависть.