Иллидан: Страж Пандоры (джен)

Вызов пришёл на рассвете третьего дня после того, как Ка'нин начал свои тренировки.

Иллидан как раз показывал ему базовую стойку — ту самую, которую он сам осваивал в первые недели, адаптируя под анатомию на'ви. Ка'нин, к его чести, не жаловался на боль в ногах от непривычного положения и не спрашивал, зачем всё это нужно. Он просто стоял, потел, и время от времени ронял замечания вроде «мои колени сейчас отвалятся и уползут в лес жить самостоятельной жизнью».

Грум лежал в стороне, лениво наблюдая за происходящим. Он вырос за последние недели — теперь он был размером с крупную собаку, и его конечности, хотя всё ещё тоньше, чем у здорового детеныша палулукана, уже не подгибались при каждом шаге. Глаза оставались полуслепыми, но он научился компенсировать это слухом и обонянием, и двигался по знакомой территории с уверенностью, которая удивляла даже Иллидана.

Шаги на тропе Иллидан услышал задолго до того, как увидел идущих. Несколько На’ви, не меньше пяти, двигались целенаправленно, не скрываясь. Он жестом остановил Ка'нина и повернулся к тропе.

Тсу'мо вышел на поляну первым.

За ним следовали четверо — те же молодые воины, которые всегда держались рядом с ним. Но сегодня с ними был ещё один На’ви: Мор'кан, отец Тсу'мо, один из старших охотников племени. Его присутствие меняло расклад — это был не просто очередной визит с насмешками.

— Тире'тан, — произнёс Тсу'мо, и его голос звенел от едва сдерживаемой ярости. — Или как тебя там на самом деле зовут.

Иллидан не ответил. Он просто стоял, скрестив руки на груди, и ждал.

— Ты осквернил наши традиции, — продолжил Тсу'мо. Он говорил громко, как будто обращался не только к Иллидану, но и к невидимой аудитории. — Ты пошёл к Нейралини до срока, нарушив закон. Ты принёс в нашу деревню отродье палулукана. — Он указал на Грума, который поднял голову на звук его голоса и тихо заворчал. — Ты смотришь на нас сверху вниз, как будто мы грязь под твоими ногами. И теперь ты собираешь вокруг себя... — его взгляд скользнул по Ка'нину, — ...последователей. Учишь их своим чужеродным методам.

— У тебя есть конкретное обвинение? — спросил Иллидан спокойно. — Или ты пришёл просто поговорить?

Лицо Тсу'мо исказилось.

— Я обвиняю тебя в том, что ты — не тот, за кого себя выдаёшь. Я обвиняю тебя в том, что ты одержим чужим духом, враждебным нашему народу. Я обвиняю тебя в том, что ты принёс в наш клан угрозу, которую мы ещё не понимаем.

Он сделал шаг вперёд.

— И я вызываю тебя на поединок чести. Здесь. Сейчас. Перед свидетелями. Пусть Эйва рассудит, кто из нас прав.

Тишина повисла над поляной. Даже лесные звуки, казалось, стихли, как будто сам лес прислушивался к происходящему.

Иллидан посмотрел на Мор'кана. Старший охотник стоял с непроницаемым лицом, но сам факт его присутствия говорил о многом. Это был не импульсивный выпад молодого дурака — это было спланированное действие, одобренное семьёй.

— Поединок чести, — повторил Иллидан. — Напомни мне правила. Я... — он позволил себе едва заметную паузу, — ...не совсем уверен в деталях.

Тсу'мо оскалился в торжествующей улыбке. Он явно принял эту просьбу за признак неуверенности.

— Тренировочные копья, — сказал он. — Без наконечников. Бой продолжается до первой крови или до признания поражения одной из сторон. Победитель считается правым в споре. Проигравший признаёт свою неправоту перед племенем.

— А если я откажусь?

— Тогда ты признаёшь, что мои обвинения справедливы. — Тсу'мо скрестил руки на груди, зеркально повторяя позу Иллидана. — И совет племени будет вынужден решить, что с тобой делать.

Иллидан обдумал ситуацию. Отказ был невозможен — это уничтожило бы те крохи репутации, которые он успел заработать, помимо непонятной и, будем честны, страшной для обывателей победы над высшим хищником. Принять же вызов... это было ловушкой, но ловушкой, которую он мог обратить в свою пользу.

Проблема была в том, как именно победить.

Он мог уничтожить Тсу'мо за секунды. Даже с тренировочным копьём, даже ограничивая себя — он мог нанести удар, который сломает рёбра, выбьет зубы, оставит юношу калекой на всю жизнь. Десять тысяч лет боевого опыта против нескольких лет тренировок молодого охотника (хоть и лучшего среди молодого поколения племени) — это было даже не соревнование.

Но такая победа обернулась бы поражением. Он и так пугал племя своей чуждостью. Если он ещё и искалечит одного из своих в честном поединке, страх превратится в ненависть. Его будут бояться, но не уважать по-настоящему, избегать, но не слушать.

Ему нужна была другая победа. Победа, которая покажет не его силу, а слабость противника. Которая заставит зрителей задуматься не о том, насколько он опасен, а о том, насколько он контролирует себя и свои навыки — ведь тогда, несмотря на всю его опасность, на’ви будут знать что он разумен и сдержан.

— Хорошо, — сказал он. — Я принимаю вызов.

Новость о поединке разнеслась по деревне быстрее, чем Иллидан того ожидал.

К тому моменту, когда они добрались до главной тренировочной площадки — широкой утоптанной поляны у подножия одного из древних деревьев — там уже собралась толпа. Не всё племя, но значительная его часть: охотники, женщины, даже дети, которых матери пытались удержать на безопасном расстоянии.

Олоэйктин стоял в центре площадки, его массивная фигура возвышалась над остальными. Рядом с ним — Цахик, её лицо было непроницаемым, но Иллидан заметил, как её глаза следили за каждым его движением.

И Лала'ти. Она стояла в первом ряду зрителей, и её руки были сжаты в кулаки так крепко, что костяшки побелели.

— Поединок чести, — объявил Олоэйктин, когда Иллидан и Тсу'мо заняли свои места напротив друг друга. — Тсу'мо, сын Мор'кана, вызвал Тире'тана, сына Ней'тема, для разрешения спора о чести. Обвинения выдвинуты. Вызов принят.

Он указал на двух воинов, которые держали тренировочные копья — длинные древки из лёгкого дерева, без наконечников, с затупленными концами, обмотанными кожей.

— Правила просты. Бой до признания поражения или невозможности продолжения боя. Запрещены удары в глаза, в горло, в пах. Если один из бойцов упадёт — второй отступает и ждёт, пока тот поднимется. Если один из бойцов выйдет за пределы круга, — он указал на линию, прочерченную в пыли, — он считается проигравшим.

Олоэйктин взял оба копья и вручил их противникам. Иллидан принял своё, взвесил в руке — слишком лёгкое, плохо сбалансированное, но для его целей подойдёт.

— Готовы?

Тсу'мо кивнул, его глаза горели предвкушением. Он перехватил копьё обеими руками, принял боевую стойку.

Иллидан просто стоял, держа копьё в одной руке, расслабленно опущенной вдоль тела.

— Начинайте.

Тсу'мо атаковал первым.

Он рванулся вперёд с яростным криком, копьё взметнулось в широком размахе, нацеленном в голову Иллидана. Удар был сильным, быстрым по меркам обычного воина — и абсолютно предсказуемым.

Иллидан просто отступил на полшага. Копьё просвистело мимо, рассекая воздух в сантиметрах от его лица.

Тсу'мо не остановился. Он развернул удар в обратном направлении, потом ещё один, потом серию колющих выпадов, целясь в грудь, в живот, в ноги. Каждый удар был быстрее предыдущего, каждый — злее.

И каждый уходил в пустоту.

Иллидан двигался как тень. Он не парировал — это было бы слишком очевидной демонстрацией превосходства в силе, . Он просто уклонялся, отступая, смещаясь в сторону, позволяя ударам проходить в миллиметрах от его тела. Его собственное копьё так и оставалось опущенным, как будто он забыл о нём.

Толпа зашумела. Кто-то крикнул: «Бей его! Бей!» Кто-то другой: «Почему он не сражается?»

Тсу'мо тоже это слышал. Его лицо исказилось от ярости и унижения. Он нападал, и нападал, и нападал — а его противник просто танцевал вокруг него, как будто это была не битва, а игра.

— Сражайся! — рявкнул Тсу'мо, его голос сорвался. — Сражайся, трус!

Иллидан не ответил. Он продолжал двигаться, и его движения были текучими, экономными, почти ленивыми. Со стороны это выглядело так, будто он едва прикладывает усилия — как взрослый, играющий с ребёнком.

Прошла минута или полторы.

Тсу'мо начал уставать от такого темпа. Его удары стали медленнее, размашистее. Пот заливал его глаза. Дыхание превратилось в хриплые всхлипы.

Иллидан же даже не запыхался.

— Ты... — Тсу'мо пытался говорить между ударами, — ...ты издеваешься... надо мной...

— Я даю тебе шанс, — ответил Иллидан спокойно, уклоняясь от очередного выпада. — Шанс остановиться. Признать, что ты погорячился. Уйти с достоинством.

— Никогда!

Тсу'мо бросился вперёд с последним, отчаянным усилием. Его копьё описало широкую дугу, нацеленную в висок Иллидана — удар, который мог бы оглушить, может быть даже убить, если бы попал.

Иллидан нырнул под удар, пропуская копьё над головой. Пройдя через защиту Тсу'мо, он наконец поднял своё оружие — не для удара, а для толчка. Тупой конец копья упёрся в грудь юноши, и Иллидан просто надавил.

Тсу'мо отлетел назад и рухнул на спину, потеряв своё копьё. По правилам, Иллидан должен был отступить и дать ему подняться. Он отступил. Ждал.

Тсу'мо поднялся. Его лицо было багровым от ярости и унижения. Он бросился к своему копью, схватил его и развернулся...

Но Олоэйктин уже поднял руку.

— Стой. Тире'тан вышел за пределы круга.

Это было неправдой. Иллидан стоял точно на линии, может быть носком задевая её, но не переступая. Он посмотрел на вождя и понял: это была попытка остановить поединок, дать обоим возможность отступить без потери лица.

Благородный жест. Но бесполезный.

— Нет! — закричал Тсу'мо. — Нет, он не выходил! Я видел! Все видели! Бой продолжается!

Олоэйктин посмотрел на толпу, ища поддержки. Но лица зрителей были напряжёнными, взгляды — прикованы к арене. Никто не хотел вмешиваться.

— Пусть продолжается, — сказал Иллидан негромко. — Ему нужно закончить то, что он начал.

Вождь помедлил, потом отступил с видимой неохотой.

— Продолжайте.

Вторая часть поединка была короче и страшнее. Тсу'мо больше не пытался соблюдать технику. Он нападал, как бешеный зверь — дикими, нескоординированными ударами, рычанием вместо боевых криков. Его глаза были расширены, зрачки — почти невидимы. Он потерял контроль.

Иллидан продолжал уклоняться. Но теперь он делал это иначе — демонстративно, почти издевательски. Он поворачивался спиной, позволяя ударам проходить в сантиметре от его затылка. Он закрывал глаза и всё равно уходил от выпадов. Он перекидывал своё копьё из руки в руку, как будто это была игрушка для маленьких, а не древко охотничьего оружия.

Толпа замерла. Даже самые ярые сторонники Тсу'мо молчали. То, что происходило на арене, не было поединком. Это была демонстрация — жёсткая, безжалостная демонстрация пропасти, лежащей между двумя бойцами.

Наконец Тсу'мо сделал то, чего Иллидан от него ожидал. В какой-то Олоэйктин снова поднял руку и крикнул: «Стой!» — реагируя на то, что Тсу'мо оступился и едва не упал. По правилам, оба бойца должны были замереть.

Иллидан замер. Тсу'мо — нет. Он продолжил атаку, его копьё устремилось прямо в лицо неподвижного противника.

Иллидан увернулся в последний момент — позволив всем увидеть: Тсу'мо нарушил правила. Ударил после сигнала остановки.

Толпа взорвалась криками.

— Он ударил после сигнала!

— Бесчестье!

— Это нарушение!

Тсу'мо замер, как будто только сейчас осознав, что сделал. Его копьё медленно опустилось. Его лицо... на его лице был ужас разумного, который понял, что только что уничтожил свою репутацию, как минимум в этом противостоянии.

Олоэйктин шагнул вперёд, и его голос был тяжёлым, как каменная плита.

— Тсу'мо. Ты нарушил правила поединка чести. Ты ударил после сигнала остановки. Это бесчестье.

— Я... я не... — Тсу'мо задыхался. — Он спровоцировал меня! Он нарочно! Он...

— Тире'тан соблюдал все правила, — перебил Олоэйктин. — Он не нанёс тебе ни одного удара. Он только защищался. А ты... — вождь покачал головой, — ...ты показал всем, кто ты есть.

Мор'кан, отец Тсу'мо, выступил из толпы. Его лицо было пепельно-серым.

— Вождь. Мой сын погорячился. Он молод. Он...

— Он обвинил Тире'тана в бесчестии, — сказал Олоэйктин холодно. — И сам же показал бесчестье.

Тишина. Давящая, плотная тишина. Иллидан смотрел на Тсу'мо — на его дрожащие руки, на его потерянное лицо, на его сломленную позу. Он мог бы насладиться этим моментом. Мог бы увеличить градус унижения, сказать что-нибудь язвительное.

Вместо этого он заговорил по-другому — негромко, но достаточно, чтобы слышали все.

— Ты проиграл не мне, — сказал он, обращаясь к Тсу'мо. — Ты проиграл своей ярости.

Он сделал шаг к поверженному противнику, и толпа затаила дыхание, ожидая... чего? Удара? Оскорбления?

Иллидан просто остановился в двух шагах от Тсу'мо и продолжил говорить, всё тем же ровным голосом.

— Я знаю эту ярость. Она горит внутри, как огонь, который никогда не гаснет. Она говорит тебе, что делает тебя сильнее. Что без неё ты — ничто. Что она — твоя главная сила.

Он помолчал.

— Она лжёт. Ярость — это слабость, которая притворяется силой. Она затуманивает разум, заставляет совершать ошибки, превращает воина в бешеного зверя. Сегодня ты мог бы выиграть — если бы сохранил хладнокровие, если бы думал, а не просто бил. Но ты позволил ярости управлять собой. И она привела тебя сюда.

Он указал на землю у ног Тсу'мо.

— На колени. В грязь. Перед всеми, кого ты хотел впечатлить.

Тсу'мо поднял голову. В его глазах была ненависть — чистая, неразбавленная ненависть.

— Я не твой враг, — сказал Иллидан. — Я никогда им не был. Но если ты хочешь сделать меня врагом — это твой выбор. Просто помни: в следующий раз я могу решить не просто уклоняться, но ударить в ответ.

Он развернулся и пошёл прочь, оставляя Тсу'мо стоять посреди арены под взглядами всего племени.

Толпа расступалась перед ним в безмолвии. Он видел их лица — страх, уважение, недоверие, любопытство. Смесь эмоций, которую невозможно было разделить на составляющие. Они вновь смотрели на него как на нечто чуждое, непонятное — но теперь уже не как на опасность или угрозу.

Он мог убить, победить, покалечить — все это видели. Каждое его движение кричало о смертоносности, о навыках, которые были далеко за пределами того, что мог освоить обычный охотник за всю свою жизнь.

Но он не убил и даже не ранил.

Лала'ти перехватила его на краю толпы. Её глаза были влажными, но она не плакала — держалась.

— Ты мог бы закончить это быстрее, — сказала она тихо. — Почему ты позволил этому тянуться так долго?

— Потому что быстрая победа — это просто победа, — ответил Иллидан. — А мне нужно было, чтобы все увидели, кто он такой. Чтобы в следующий раз, когда он начнёт говорить обо мне... на'ви вспомнили этот поединок.

Лала'ти долго смотрела на него.

— Ты снова думаешь как вождь... — она поискала слово, — ...как кто-то, кто ведёт войну.

— Может быть.

Она покачала головой, положила руку ему на плечо — на мгновение, не дольше — и ушла.

Ка'нин нашёл его на поляне для тренировок через час после поединка.

Иллидан сидел на корне дерева, Грум лежал у его ног, положив голову ему на колени. Он гладил детёныша по спине, чувствуя, как тот расслабляется под его рукой.

— Это было... — Ка'нин замялся, подбирая слова, — ...я не знаю, как это описать. Страшно? Впечатляюще? Унизительно — для него, я имею в виду?

— Всё вместе, — сказал Иллидан.

— Ты мог бы победить в первые секунды.

— Да.

— Почему не победил?

Иллидан молча смотрел на лес. Грум шевельнулся, издал свой характерный звук — не мурлыканье, не шипение, что-то среднее — и снова затих.

— Когда я был... — он запнулся, понимая, что впервые собирается рассказать об этом напрямую, — ...когда я был моложе. В другой жизни. Я всегда побеждал силой. Всегда шёл напролом. Если враг стоял на моём пути — я уничтожал его. Если кто-то сомневался во мне — я доказывал свою правоту, сокрушая сомневающегося.

Он помолчал.

— И это работало. Какое-то время. Я становился сильнее, влиятельнее, страшнее. Но с каждой победой я терял что-то. Друзей, которые боялись меня. Союзников, которые не доверяли. Любовь, которая превратилась в страх и отвращение.

Ка'нин слушал молча.

— В конце концов я остался один. Со всей моей силой, правотой, с моими победами — и совершенно один. И когда пришёл враг, которого я не мог победить в одиночку... — он не закончил. Не нужно было.

— Поэтому сегодня ты не стал побеждать силой, — сказал Ка'нин медленно, как будто складывая части головоломки. — Ты хотел показать, что ты можешь убить, но выбираешь не убивать.

— Да. — Иллидан кивнул. — Страх — плохая основа для отношений. Он работает, но недолго. Рано или поздно тот, кого боятся, остаётся один.

— А что работает?

Иллидан посмотрел на него — на этого молодого на'ви, который три дня назад пришёл к нему и попросил научить. Который задавал вопросы, на которые у него самого не было хороших ответов.

— Не знаю, — признал он. — Я всё ещё учусь.

Ка'нин рассмеялся — коротко, удивлённо.

— Ты? Учишься? Ты же только что... — он изобразил несколько движений из поединка, — ...разве это не показывает, что ты уже всё знаешь?

— Это показывает, что я умею драться. А драться — это легко. Жить среди на'ви, которые не такие, как ты... — Иллидан покачал головой, — ...вот это сложно.

Они помолчали. Где-то в кронах деревьев пела птица, и её трель была неожиданно красивой в послеполуденной тишине.

— Что теперь будет с Тсу'мо? — спросил Ка'нин наконец.

— Он озлобится. Затаит обиду. Будет ждать момента, чтобы отомстить.

— Это плохо.

— Это ожидаемо. — Иллидан пожал плечами. — Разумные не любят, когда их унижают. Даже если унижение заслужено. Особенно если заслужено.

— И что ты будешь делать?

Иллидан посмотрел на него и позволил себе слабую улыбку — первую за этот день.

— Продолжу тренироваться. Продолжу учить тебя. Продолжу готовиться к тому, что придёт. И если Тсу'мо решит однажды попробовать снова... — он погладил Грума по голове, — ...что ж. Тогда посмотрим.

Грум открыл один полуслепой глаз, посмотрел на него и снова закрыл. Его хвост дёрнулся — возможно, это было одобрение.

— Ты странный, — сказал Ка'нин. — Очень, очень странный. Но знаешь что? Мне это нравится. Рядом с тобой я чувствую, что... что происходит что-то важное. Что-то большее, чем обычная наша жизнь в деревне.

— Это потому, что это действительно происходит, — сказал Иллидан. — Просто пока никто, кроме меня, этого не видит.

— Война?

— Война.

Ка'нин кивнул, как будто принимая неизбежное.

— Тогда учи меня быстрее. Я хочу быть готов.

Иллидан поднялся, отряхнул руки и указал на центр поляны.

— Вставай в стойку. Ту, которую я показывал утром. И на этот раз — удерживай её, пока я не скажу остановиться.

Ка'нин застонал, но послушно направился к указанному месту.

— Мои колени тебя ненавидят.

— Они скажут тебе спасибо, когда ты переживёшь первую настоящую битву.

— Если переживу.

— Если, — согласился Иллидан без улыбки.

И они продолжили тренировку, пока солнце не начало клониться к горизонту, а тени деревьев не стали длинными и тёмными.

Той ночью, лёжа в хижине с Грумом под боком, Иллидан думал о прошедшем дне. Он выиграл. Не просто победил в поединке — он выиграл нечто большее. Он показал племени, что может быть опасным, но не хочет быть опасным для них. Что его сила — инструмент, который он контролирует, а не дикий зверь, готовый сорваться с цепи.

Но он также создал врага. Настоящего врага, который будет ждать своего часа.

Тсу'мо не забудет. Не простит. И однажды, когда представится возможность...

Пусть, — подумал Иллидан. — Пусть пытается. Я справлялся с врагами и пострашнее.

Но где-то глубоко внутри, в том месте, которое он обычно игнорировал, была другая мысль. Мысль о том, что каждый новый враг — это потенциальный союзник, которого он потерял. Что Тсу'мо мог бы быть на его стороне, если бы он подошёл к ситуации иначе.

Впрочем, нет. Некоторые разумные созданы быть врагами. Некоторые конфликты неизбежны. Он знал это лучше, чем кто-либо.

Грум шевельнулся во сне, его лапы дёрнулись — снилась погоня или битва, кто знает. Иллидан положил руку ему на бок, чувствуя быстрое биение маленького сердца.

— Спи, — прошептал он. — Завтра будет длинный день.

За окном хижины ночной лес пел свою песню. И в этой песне, среди шорохов и криков ночных существ, была новая нота — тихая, но отчётливая, возвещающая о грядущих изменениях.

* * *

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )