Монстр и Красотка (гет)

На кухне стоял густой запах запечённой с чесноком и розмарином курицы. Панси, сноровисто орудуя ножом и вилкой, разделывала золотистую тушку. Себе она положила на тарелку грудку и хрустящее крылышко. Смиту, сидевшему рядом и внимательно следившему за каждым её движением, она отрезала аккуратный кусок белого мяса.

Смит посмотрел на свою тарелку, потом на её, и издал низкое недовольное ворчание — звук, похожий на перекатывание камней. Он даже слегка отодвинул тарелку.

— Ладно, ладно, я пошутила, — засмеялась Панси, безошибочно расшифровав его немой протест. — Трактор неугомонный. Будут тебе твои ножки. Только посмотри, какая корочка! Прямо золотая.

Она ловко отсоединила сочную, покрытую хрустящей кожей ножку и переложила ему, потом вторую. Смит немедленно прекратил ворчать. В его позе появилось удовлетворённое, почти хищное внимание, пока он ждал, когда она закончит накладывать ему картошку.

Гермиона застыла на пороге, её чемодан с грохотом упал на пол. Она смотрела не на Панси, а на него. На его ещё более массивные плечи, на изменившийся разрез глаз, на густые бакенбарды, волосатую морду, странные косички.

Они её не ждали. Сообщение от неё пришло две недели назад: «Задерживаюсь. Архивы в Гейдельберге. Есть зацепка. Ещё месяц». Поэтому её стремительное появление посреди кухни заставило Панси вздрогнуть и уронить вилку. Смит лишь медленно поднял голову и замычал.

— Джейми? — её голос был тонким, почти срывающимся. Она сделала шаг вперёд, и тут её взгляд упал на тарелки. На золотистую куриную ножку на его тарелке. На сочную кожу. На кусок грудки на тарелке Панси. Мгновенно сменился вектор её шока.

— Что… что это? — прошипела она, обращаясь уже к Панси. В её глазах запрыгали опасные искры. — Что ты ему даёшь?

— Курицу, — холодно ответила Панси, поднимая вилку. Она чувствовала, как по спине бежит неприятный холодок. — Запечённую.

— Ему прописана строгая диета! Без жиров, без животных белков, только лёгкая пища и зелья! — голос Гермионы набирал громкость и высоту. Она подошла вплотную к столу, будто защищая Гарри собственной фигурой. — Ты что, не понимаешь? Каждый лишний раздражитель, каждая тяжёлая пища ускоряет процесс! Ты видела, что с ним происходит?!

— Я видела, что он чахнет на той смеси, что вы называете едой! — вскочила и Панси. Её собственная ярость, всегда тлеющая под спудом, вспыхнула в ответ. — Я видела, что он счастливее от куска нормальной еды, чем от всех ваших зелий, вместе взятых!

— Счастливее? — Гермиона истерически рассмеялась. — Ты называешь это счастьем? Посмотри на него! Он не может говорить, Паркинсон! Он мычит! И это случилось так быстро! А знаешь почему? Потому что пока я искала способ его спасти, ты тут… ты тут кормила его проклятие! Ты сама подлила масла в огонь! Ты ускорила всё это!

Смит попытался издать звук — низкий протестующий рык. Он ударил ладонью по столу, заставив тарелки подпрыгнуть. Но это был лишь грохот. Не слова. Его ярость была беспомощной.

— Вон, — тихо сказала Гермиона, не отрывая взгляда от Панси. Всё её тело дрожало. — Немедленно. Собирай свои вещи и убирайся. Контракт разорван. Твои услуги больше не нужны.

— Вы не можете… — начала Панси, но Гермиона перебила её, и в её голосе зазвенела сталь настоящей власти.

— Могу. И делаю. Я его друг. Я несу за него ответственность. А ты — наёмный персонал, который саботировал лечение. Уходи. Пока я не вызвала авроров.

Панси стояла сжав кулаки. Она посмотрела на Смита. Он смотрел на неё, и в его глазах была буря — ярость, отчаяние, мольба. Но его язык не слушался. Он мог только мычать, хрипеть, бить кулаком по столу.

Без слова она развернулась и пошла наверх. Собиралась быстро, механически, суя в чемодан свои старые мантии и новые вещи, купленные у маглов. Её руки дрожали. В ушах стоял звон. «Ты виновата. Ты ускорила». Эти слова врезались в мозг как ножи.

Она спустилась вниз. Гермиона стояла у камина.

— Я… я хочу попрощаться, — глухо сказала Панси.

— Никаких прощаний, — отрезала Гермиона. Её лицо было каменным. — Ты сделала достаточно. Уходи. Больше ты здесь не появишься. Я сама займусь им.

Последний взгляд Панси метнулся за спину Гермионы. Она увидела лишь тень в дверном проёме, огромную и сгорбленную. И услышала один-единственный, заглушённый стеной звук — короткий, хриплый, похожий на стон.

Она взяла щепотку порошка из чашки на камине, шагнула в огонь и чётко произнесла: «Дырявый котёл!»

Зелёное пламя поглотило её. В гостиной дома воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым дыханием Гарри Поттера и тихими вздохами Гермионы.

* * *

Первую ночь Панси провела в «Дырявом котле», в душной каморке под самой крышей. Она долго не могла заснуть, прислушиваясь к гулу голосов из зала — весёлому, чуждому, живому. Этот шум был её щитом от тишины, в которой немедленно возникали другие звуки: скрип его любимого кресла, тихое фырканье.

Наутро она пошла в Григоттс. С деньгами было отлично. Тройной оклад, который ей некуда было тратить, пока она работала на Смита, превратился в солидную сумму. Теперь это был её фонд независимости. Хватит на несколько месяцев безбедной жизни, если быть разумной. Она обменяла часть галлеонов на пачку магловских фунтов и вышла на шумные улицы Лондона, с наслаждением вдыхая сырой весенний воздух.

Она бродила без цели, купила в киоске газету и завернула в первое попавшееся кафе. За чашкой крепкого кофе и круассаном она изучала объявления и обдумывала план. Он был прост и прекрасен: месяц на то, чтобы прийти в себя. А потом найти работу. В кафе, книжном, цветочной лавке — где угодно, лишь бы среди обычных людей, которые не станут совать нос в её прошлое. Возвращаться в отдел СосиЛапу? Этот путь был отрезан раз и навсегда. Её новый мир был здесь, среди тех, кто не знал ни о Пожирателях Смерти, ни о тёмных проклятиях.

Она сняла комнату в недорогом отеле в Кенсингтоне. Первые дни наслаждалась каждым мгновением этой выстраданной обыденности: спала до полудня, часами сидела в кафе, бродила по торговым центрам. Купила новые туфли — удобные, для долгих прогулок. Вдумчиво прикидывала бюджет, читала вакансии, планировала будущее. Она строила новую жизнь — кирпичик за кирпичиком, и каждый шаг был немым вызовом тому магическому миру, который её отринул.

А потом, проходя мимо магазина игрушек, она увидела в витрине коробку с «Сокровищами Дракона». Ноги сами понесли её внутрь. Она купила игру, принесла в номер, разложила поле на полу… и замерла. Не смогла сделать ни одного хода. Просто сидела и смотрела на яркие клетки, пока в горле не встал тяжёлый, горячий ком.

Скучать? Нет. Она злилась. Злилась на него за его немоту в тот решающий момент. Злилась на себя за то, что позволила этим странным тихим неделям вплестись в неё, как плющ в стену. Она хотела вырвать этот плющ с корнем. Но оказалось, что он стал частью несущей стены. Без него что-то внутри скрипело и шаталось от ветра.

Она всё так же была полна решимости начать всё с нуля. Но по ночам, глядя в потолок своей независимой комнаты, она ловила себя на том, что прислушивается — не к шуму города, а к далёкому, воображаемому звуку тяжёлого ровного дыхания и тихого скрежета когтей по подлокотнику кресла.

Несколько раз за это время фальшивый галлеон, который она так и не сняла с шеи, нагревался. Ненадолго. Видимо, Грейнджер или врачи быстро купировали приступ. «Даже если и надолго, я бы всё равно не пошла», — сурово напоминала она себе. Пароль от камина наверняка сменили. Её там никто не ждал. Но галлеон с шеи она так и не сняла.

* * *

Гермиона почти не разговаривала с ним. Она действовала: давала зелья, поправляла подушки, кормила с ложки, потому что он отказывался есть. Ещё что-то измеряла артефактами и записывала, рисовала схемы и графики. Но не вела бесед — только отдавала распоряжения: «Ешь», «Пей», «Умывайся». Словно с утратой речи он утратил и способность понимать слова, и теперь с ним можно было обращаться только как с дрессированным животным.

Но это они ничего не понимали. Ни Гермиона с её магическими схемами и принудительными процедурами. Ни колдомедики, которые зачастили в дом. Даже Рон, чьи визиты стали ежедневными, смотрел на него как на жертву, которую нужно жалеть, а не как на Гарри, который просто стал другим.

Его понимала только она.

Он вспоминал.

Вспоминал не её колкости, а то, как она сияла от удовольствия, когда впервые пришла из магазина с курицей и вырезкой.

Вспоминал, как она бросилась ему на шею, когда по радио объявили победу «Холихедских Гарпий».

Вспоминал её руки, уверенные и твёрдые во время приступа, когда она вонзала иглу не колеблясь, чтобы прекратить его боль.

Вспоминал мелодию, под которую они танцевали под луной. Она не боялась тогда прижаться к его груди, слушая стук его сердца. Она просто была рядом.

Она постоянно была рядом.

Она видела в нём не героя, не жертву, не чудовище и не пациента. Она видела его. Джеймса Смита. Упёртого, злого, смешного в своём гневе, нелепого в своей немоте. Она принимала его таким и отвечала ему тем же — своей собственной колючестью, своим упрямством, своей странной, необъяснимой верностью.

И он прогнал её.

Нет. Её прогнали. Но он позволил это сделать. Не защитил, не отстоял. Не ворвался в гостиную, когда она хотела попрощаться, не оттолкнул Гермиону, не отобрал чемодан. Он — сильный, могучий Монстр Недоделанный — растерялся. Не остановил. Оказался самым что ни на есть настоящим законченным монстром.

Боль, которая теперь жила в нём, была острее любой физической. Это была боль от осознания, что он потерял единственного человека, который его понимал.

Он был теперь по-настоящему один. Не из-за проклятия. Из-за собственной глупости. Из-за того, что слишком поздно понял, что теряет. Спасения от проклятия не было, но оставалось человечность, с которой нужно было провести последние дни. Она была в хриплом смехе под луной, в ворчании из-за куриной ножки, игре в дартс. И теперь, лишившись и этого, ему оставалось только тихо превращаться в зверя.

Он писал, как привык переговариваться с Панси — буквами на магнитной доске, кубиками на полу, фишками из игры «Скрабл» на столе, — всегда одно и то же: «Верни её». Подводил к ним Грейнджер и тыкал в них когтем. Гермиона лишь гладила его по голове и говорила со вздохом: «Это невозможно, Гарри».

* * *

Он проснулся от голосов. Его чуткий слух выхватил их из тишины дома. Голоса были приглушёнными, доносились из коридора, прямо из-за двери его спальни. Гермиона. И… Джинни?

«Мы же пропустили прямой репортаж с матча в эту субботу! — пронеслось в голове. — Мы? — тут же опомнился Гарри. — Никаких "нас" уже нет…»

— …пока он спит, — настаивал чёткий голос Гермионы. — Постарайся не разбудить. Он уже не совсем адекватен, Джинни.

В голове у Гарри, затуманенной зельями, медленно крутилась одна мысль: «Джинни здесь. Почему»?

— Джинни, не тяни. Я не трогала тебя перед матчем, — продолжала Гермиона. — Сегодня, сейчас…

— Но я всё-таки не понимаю… — голос Джинни полон отчаяния. — У меня… с Дином… Это серьёзно.

— Самое главное — Гарри любит тебя. А ты вспомни свою любовь к нему. Поцелуй запустит обратную трансформацию.

— Я знаю, ты уже двадцать раз всё объяснила, — ответил усталый, напряжённый голос Джинни. В нём не было былой лёгкости. — Я… я просто не уверена, что это сработает.

— Это единственная надежда, Джинни! Другой у нас нет! Вспомни всё хорошее с ним.

— Ладно. Я пошла… — наконец сдавленно выдохнула Джинни.

Шаг. Ещё шаг. Гарри почувствовал знакомый, давно забытый запах — яблочного шампуня, полевого ветра, чего-то простого и далёкого. Запах Джинни, но теперь он был чужим, призрачным.

Гарри не шевельнулся, оставив дыхание тяжёлым и ровным. Внутри всё сжалось в ледяной комок.

Она подошла к кровати, наклонилась. Её дыхание стало частым, прерывистым. Он чувствовал тепло её тела.

Джинни приблизила лицо, и её дыхание коснулось его кожи. Он застыл, забыв дышать. Сначала её губы лишь легко, неуверенно прикоснулись к его губам, будто проверяя почву, а затем прижались твёрже, совершив полный, глубокий поцелуй. В нём была привычная нежность, умение, даже тепло, но не было того трепета, что зажигает душу — только тяжёлое, безрадостное чувство долга и тихая щемящая жалость.

Гарри открыл глаза.

Джинни отпрянула с тихим вскриком, но затем пересилила себя, её рука потянулась вперёд, и её пальцы, дрожа, легли на его жёсткие волосы, нежно погладили.

— Привет, — выдохнула она, и в этом слове была бездна вины и жалости.

Он не ответил. Только смотрел на неё своими уже не вполне человеческими глазами. Она не выдержала взгляда, развернулась и быстро вышла.

Он снова закрыл глаза, отворачиваясь к стене. На его губах горело пятно от того пустого поцелуя. Ему было не больно. Было пусто. И в этой новой, окончательной пустоте у него возникла лишь одна странная ясная мысль: «Паркинсон ни за что не стала бы его целовать по приказу. Она бы его обозвала и шлёпнула по голове». И сейчас это казалось единственной правдой.

Кто-то подошёл к кровати. Он не пошевелился.

— Что же ты наделал, Гарри? Это же Джинни. Ты не мог разлюбить её. Не должен, — прошептала Гермиона за спиной.

Его злость вышла не взрывом, а морозным дыханием. От его протяжного свистящего выдоха по комнате прошла невидимая ледяная рябь. Это было последнее неизрекаемое заклинание, которое он учил, — «Дендри Кристали». Морозные узоры тут же покрыли стеклянные поверхности в доме: окна, дверцы шкафов, зеркала. И на каждом чётко проступило одно и то же: «Верни её».

Но и этого было мало. Гарри вскочил с кровати и ринулся на второй этаж к библиотеке. С полок, будто подхваченные невидимым ураганом, сорвались десятки фолиантов. Они не падали — взмывали в воздух с шелестом страниц, зависали в хаотичном облаке, чтобы затем обрушиться в коридор. Не беспорядочной грудой. Буква за буквой, как послушные солдатики, они выложили вдоль тёмного паркета неумолимую дорожку из слов: «ВЕРНИ ПАРКИНСОН» — от самого порога библиотеки и до гостиной.

И в тот миг, когда последняя книга легла на место, дикая боль, будто расплата за эту вспышку воли, скрутила его тело. Он рухнул, корчась в судорогах, под безмолвным взглядом ледяных и бумажных слов.