Шёпот ядовитых уст (гет)

Антива встретила их тусклым светом заката, что пробивался сквозь витражные окна домов подобно крови, стекавшей по израненному стеклу. На улицах всё стало слишком тихим. Город будто сжался в предчувствии расправы. В коридорах базы Кантори стоял затхлый воздух — словно сами стены затаили дыхание, ожидая, чью сторону примут вороны. Кантарелла и Луканис вошли в покои, где уже стояли Илларио и Тейя, бледные, осунувшиеся. Тени от ламп колыхались на их лицах, подчёркивая сероватые круги под глазами, дрожь пальцев, медленные, болезненные движения. Яд, хоть и оттянутый противоядием, продолжал изнутри точить их тела, как ржавчина — сталь. Но у Кантареллы было спасение — противоядие.

— Кузен, она не может быть предательницей! — возражал Илларио. — Посмотри, она спасла нас. А ведь могла сказать, что противоядия не существует.

Он всё ещё не знал, что между его братом и Кантареллой изменилось — тонкие нити, натянутые между ними, теперь вибрировали в иной частоте. Это уже была не только ненависть, не просто долг. Между взглядами скользило напряжение, как у танцующих на лезвии ножа. Кантарелла передала пузырёк с мутной тёмной жидкостью Илларио. Она не улыбнулась. Не сказала ни слова. Но её пальцы чуть дольше задержались на его руке, чем требовалось — и он почувствовал это. Он почувствовал, как между ними вновь вспыхнуло нечто... ускользающее.

— Что делали химеры под каналами? — Тейя удивлённо покачала головой, дослушав рассказ двух воронов. — Никогда прежде в Салле такого не было.

— Дом де Рива не ставит эксперименты над животными и людьми, — голос Кантареллы, глухой и уставший, раздался с дивана. — Эти создания были собраны из магии крови.

— Может в вашем городе поселился отступник? — с привычной лёгкостью предположил Илларио.

— Вороны бы это знали. Никто не ускользнёт от наших зорких глаз.

— Только вот теперь вашими глазами управляет Сальваго, — напомнил Луканис. — Кто знает, какие теперь союзы он заключает.

Его слова кольнули Кантареллу в самое сердце. Они не могли узнать всего или послать шпиона, потому что его вычислят и повесят рядом с теми несчастными, что не заслужили такой участи. Она сжала кулаки, что покоились на коленях, стараясь не показывать свои эмоции.

Комната наполнилась напряжённым шёпотом мыслей. Планы и домыслы, обрывки предательств. Кантори удалось достать то, чего ждали с тревогой — письмо от Катарины, Первого Когтя. Приговор. Дом Араннай подлежит уничтожению.

— Такое не прощают, — сказала Кантарелла, её голос был ровен, но внутри словно кто-то медленно вырезал из груди тепло. Жилу за жилой.

Она знала, что это только начало. Араннай сегодня. Завтра — де Рива. Не Дом, который она любила, а обугленная память о нём, разрушенная предательством Сальваго. В глубине души теплилась надежда. Что она сможет исправить это. Что де Рива ещё можно спасти. Но не Сальваго. Он — гниль, из-за которой всё это началось. И, возможно, убить его придётся в одиночку. Без приказа. Без разрешения. Просто — потому что никто другой не сделает этого так, как она.

— Приказа на дом де Рива не было? — раздался ровный, хрустально-холодный голос Луканиса.

Он стоял у окна, скрестив руки на груди. Его глаза были льдом. До того момента, как встретились с её. Кантарелла посмотрела на него исподлобья. Её зрачки отразили дрожащий свет лампы — и в этот миг он не выдержал. Его взгляд смягчился, будто внутри раскололся лёд. Он смотрел на неё дольше, чем требовалось. Глубже, чем позволено. Илларио перевёл взгляд на них, настороженно. А Тейя молчала, но всё видела. Кантарелла отвела взгляд, возвращая себе привычную маску спокойствия, за которой скрывались вихри. Её губы сжались в тонкую линию, будто каждое слово, оставшееся невысказанным, резало изнутри. Илларио, сидевший рядом, коснулся её руки — осторожно, почти с мольбой, словно боялся, что она рассыплется, если сжать крепче. Но она отдёрнула ладонь, как от ожога. Холодно. Решительно.

Тейя подняла глаза на Луканиса. Её голос был сух, но в нём дрожала тревога.

— Нет, — сказала она. — Про дом де Рива я ничего не писала. Но теперь, когда мы знаем о Сальваго…

— Погодите, — резко перебила Кантарелла, вскакивая с дивана. Ткань плаща с шелестом соскользнула с подлокотника, словно вздрогнула вместе с ней. — Вы правда думаете, что мы предатели?

Слова пронзили комнату, как кинжал, вонзённый между рёбер. Илларио тут же поднялся и вновь протянул руку, чтобы усадить её, чтобы удержать — но она отпрянула. Он вздохнул, и в этом вздохе была горечь тоски. Он вдруг понял, что скучал по ней. И теперь она перед ним, но холодная, как клинок.

— Кантарелла, — прошептал он, но она уже не слушала.

— Вы решили, что Виаго мёртв? — её голос срывался, обнажая эмоции. Гнев. Страх. Отчаяние. — Мы не нашли его тело! Не знаем, где он! Он всё ещё лидер дома де Рива! Просто... власть в его отсутствии захвачена другим.

Тейя опустила взгляд.

— А что, если Виаго уже мёртв? — произнёс Луканис. Спокойно, как палач перед ударом. — Если мы не сможем его найти? Де Рива слушают Сальваго. А значит, сейчас он — их голос. Их меч. Их выбор.

Кантарелла сжала кулаки, ногти впились в ладони до боли. В глазах сверкнула искра.

— Но мы не убивали торговых принцев! — выкрикнула она, и голос её отразился от стен, заставив лампы дрогнуть.

Тяжёлый воздух комнаты словно сгустился, напитанный тревогой, затаённой болью и предательским привкусом страха. За окнами сгущались сумерки, и свет масляных ламп казался тусклым, будто и он чувствовал: скоро здесь прольётся кровь — если не на деле, то хотя бы в мыслях. Кантарелла резко развернулась к Луканису, её плащ всколыхнулся, как крыло ночной птицы. В её взгляде не осталось ни тени мягкости — только сталь, остро заточенная злостью. Это была не просто ярость: это было звериное желание защищать своё гнездо, вырвать глотку каждому, кто осмелился бы поставить под удар всё, что стало ей родным.

— Вы думаете, что легко отказаться от тех, кого ты научилась любить? — тихо, но злобно прошипела она. — Я не позволю, чтобы дом де Рива был уничтожен за ошибки того, кто его узурпировал.

Глаза её сверкнули. Ни страха, ни сомнения. Если потребуется, она лично отправит Сальваго к праотцам, и возьмёт бразды правления в свои руки. Даже если это путь, ведущий в одиночество. Она понимала, насколько это безумно. Её не учили управлять, не готовили к власти. Её учили убивать. Обманывать. Исчезать. Но если цена за спасение будет правление — она заплатит. Ради тех, чьи имена горят у неё в сердце.

Воспоминания нахлынули, как прилив в час шторма. Шесть лет назад… Кантарелла ненавидела всех. Виаго, купившего её, словно дорогую игрушку на рынке рабов. Воронов, слепо выполнявших приказы, убивая по воле чужих амбиций. Для неё они были лишь марионетками — хуже тевинтерских рабов, ведь сами частично выбрали свои цепи. Но время, проклятое и щедрое время, переплавило ненависть в понимание. С каждым шагом, с каждой раной, она начинала видеть в воронах не оружие, а живых — со страхами, болью, прошлым. Даже Виаго, холодный и молчаливый, в её глазах стал кем-то большим. Он беспокоился. Смотрел. Защищал. Пусть и не говорил ни слова.

Тейя молчала. Она стояла у стены, скрестив руки на груди, как будто пыталась удержать в себе боль, которая разрывала грудную клетку. Её лицо оставалось спокойным, но Кантарелла видела — эльфийка дрожала внутри. Мысль о том, что Виаго, возможно, мёртв, была для неё непереносима. И Кантарелла, впервые за всё время, встретилась с ней взглядом — и нашла в нём то, что искала: поддержку. Не молчаливое согласие. А общее пламя.

— Хватит, — раздался твёрдый голос Кантори. Её присутствие всегда было как удар плетью — резкое, безапелляционное. — Сейчас речь идёт о доме Араннай.

Тишина сгустилась, и словно по сигналу её нарушил голос Илларио, который снова сел на диван, накинув маску безразличия.

— Когда мы атакуем? — спросил он, почти лениво, будто речь шла о тренировке, а не начале войны.

Он играл с кинжалом, крутя его в пальцах с грацией убийцы, которому всё надоело. В его глазах не было ни тревоги, ни рвения — только холодная сосредоточенность. И в этом было что-то пугающее. Кантарелла села обратно, чувствуя, как всё внутри неё гудит, будто сердце било по клетке рёбер, пытаясь вырваться наружу. Её дыхание было прерывистым. Но взгляд уже снова сосредоточенным. А Луканис… он продолжал стоять у окна, вечно отстранённый, словно уже видел, как всё закончится. Кантарелла уловила в его взгляде нечто новое. Что-то, что заставило её насторожиться. В его глазах — где раньше был только лёд, промелькнуло… сомнение. Или, может, сожаление. А это значило одно: даже камень начинает трескаться, когда в него вбивают слишком много гвоздей. И скоро — всё расколется.

— Завтра ночью, — голос Кантори был холоден, как сталь, и резал тишину комнаты. Тейя не нуждалась в долгих словах, её решение было твёрдым, как свод железных дверей. — Но сначала, вы трое пойдёте на разведку. Нужно понять, что творится в доме. Сколько там убийц, насколько крепко укреплена база, — она на мгновение замолчала, как будто в голове просчитывала все возможные варианты, прежде чем продолжить. — Мы соберёмся с союзниками. Дом Делламорте, дом Кантори и дом Неро. Они уже стягиваются в Антиву. Атаковать нужно быстро, пока Араннай не успели подготовиться.

Комната была тускло освещена, свет от ламп мерцал, отблески танцевали на запылённых стенах, будто с каждой искоркой в воздухе висела угроза. Вдали слышался скрип ветра, как предвестие грядущей бури.

— Почему «мы трое» должны идти? — Илларио не смог сдержать раздражения, его слова вырвались резко, как порыв ветра, не сдерживаемый стенами. — Виторро видел нас на банкете.

Тейя, не мигая, взглянула на него. Её глаза были холодными и бесстрастными, а её ответ был точно выверенным, словно нож, мгновенно вонзающийся в тело.

— Это уже неважно, Илларио, — она не сделала ни одного лишнего движения. — Разведка — приказ Первого Когтя. Ты же не хочешь разочаровать nonna ?

От этих слов в воздухе повисла тяжесть. Илларио на мгновение почувствовал, как его грудь сдавило, как будто чьи-то невидимые пальцы сжимали его сердце. Он не мог отказать, не мог подвести.

— Maldición , — тихо зашипел Илларио.

Тейя не обратила на это никакого внимания. Она знала, что он сделает, что будет слушаться. Но в её взгляде, несмотря на внешнюю невозмутимость, скрывалась некая тревога, как туман, медленно покрывающий землю перед штормом.

* * *

Им дали несколько часов на отдых и подготовку к новой операции. Кантарелла вернулась в комнату, что предоставили на базе. Хоть та и была небольшая, но лучше, чем та коморка в доме де Рива. Она устало опустилась на кровать, с усилием сняла сапоги и начала расстёгивать ремни на талии. Последние дни казались ей слишком тяжёлыми, непонятными. Она оказалась затянута в паутину лжи, что обвивала своими сетями всё больше домов воронов. В опасности оказались те, кого она любила и знала, вокруг витало ощущение предательства. Будто кто-то рядом может вонзить нож в спину. Она боялась будущего, но понимала, что выхода нет. Бежать она не собирается, хотя раннее её мысли часто занимал побег. Она хотела найти сестру, которую продали в рабство, спасти её и вернуться туда, где их никто бы не трогал.

Кантарелла осмотрела комнату. Занавески тихо колыхались, полуоткрытые ставни окон пропускали лёгкий ветерок, что нёс с собой запах моря и пряностей, уже так ей привычный. Комната была обставлена богато — шёлковые, плотно задёрнутые шторы, колыхались на ветру. Картины в золотых рамах изображали неизвестные ей битвы. А масляные лампы с изящно вырезанными узорами на деревянных подставках, излучали тёплый свет. Были здесь разные принадлежности — комод с вещами, вешалка для сумок и плаща, даже небольшой столик, где стояла свеча и чайник, можно было сделать чай или кофе, не выходя из комнаты. Тейя старалась обеспечить гостей своей маленькой базы всем необходимым.

Глухой стук прервал мысли Кантареллы. Она открыла дверь, не спрашивая кто за ней. Ночного гостя девушка встретила в белой рубахе, середина которой была окрашена её кровью, уже давно засохшей и впитавшейся в ткань. Но её сейчас не интересовало, как она выглядит, какое впечатление производит. Усталость брала своё. Она вышла за дверь, прикрыв её. На пороге стоял Илларио. Его взгляд упал на кровавое пятно, но ни тени беспокойства в нём не было, лишь вопрос застыл в глазах. Кантарелла слабо улыбнулась ему, но объяснять ничего не стала. Вместо этого подняла рубаху — там, где была затянувшаяся рана.

— Не все шрамы заживают быстро.

Они услышали чьи-то шаги в конце коридора и одновременно повернулись. Кантарелла опустила рубаху, увидев обладателя громких звуков — Луканис возвращался в свою комнату. Узкий коридор базы имел несколько дверей, что располагались рядом и каждая вела в комнату — гостевую, ванную, склад и так далее. Все они были небольшими, похожими друг на друга. Луканис остановился в паре метров от них, комната его располагалась через дверь от её. Он уже переоделся, теперь на мужчине был приталенный жилет глубокого, словно выцветшего от крови бархата, цвета. Ткань переливалась в тёплом свете, от чего казалась почти живой, будто дышала вместе с ним. Под жилетом — тёмно-синяя рубашка, заправленная тщательно, с рукавами, закатанными до локтей. Он выглядел, как всегда, безупречно. Ни грамма усталости в его глазах, а одежда с иголочки намекала на его излишнюю аккуратность. Но в этом Луканис был похож на Илларио — тот тоже любил одеваться красиво, как аристократ. Даже сейчас на нём была шёлковая тёмная рубаха, расстёгнутая до середины груди и узкие кожаные штаны.

— Кузен! — Илларио помахал ему рукой, но Луканис не ответил.

В руке держал большую чашку и Кантарелла догадалась, что там кофе. Ещё в первый день на базе Кантори она заметила его пристрастие к этому напитку. Даже в катакомбах он пах горьким кофе. Но этот запах был приятен и не отталкивал.

Взгляд Луканиса скользнул по Кантарелле, задержался на кровавом пятне. От чего-то ей стало неловко, но она не отвернулась пока ладони Илларио не легли на её плечи. Мужчина аккуратно толкнул её вглубь комнаты и сам зашёл внутрь, закрыв за собой дверь. Почему-то сейчас ей стало не по себе, она ощущала смущение и не хотела, чтобы Луканис видел, как Илларио заходит к ней в комнату. Она отругала себя за странные мысли, ведь раньше ей было всё равно, что он подумает.

— Значит, вы с кузеном столкнулись с химерами? — Илларио бесцеремонно сел на её кровать.

Она осталась стоять посередине, обхватив себя за плечи. Сейчас ей совсем не хотелось рассказывать о том ужасе, что она видела под каналами Салле. Один только вид тех существ заставлял её пальцы дрожать. Она инстинктивно дотронулась до раны на животе, повязку с которой недавно сняла.

Пока корабль, на который они с Луканисом сели в Салле, добирался до Антивы, он сменил её повязку. Между ними тогда возникло чувство неловкости, ведь Кантарелла сама могла это сделать, но ворон почему-то настаивал, ссылаясь на то, что рана может открыться снова, если припарку нанести неправильно.

— Я знаю, как пользоваться припарками, — говорила она ему, протестуя.

— Твоя рана так не считает, — усмехнулся ворон, готовя лечебные принадлежности. — Перевязывать саму себя неудобно, поверь мне. Сейчас, пока я рядом, могу помочь.

— Ладно, — ей оставалось только вздыхать.

Голос Илларио вернул её в реальность. Он разрезал тишину комнаты, будто острый кинжал, что вонзается в мягкую плоть.

— О чём задумалась? Вспоминаешь, как выглядели химеры?

— Я не хочу сейчас об этом говорить, — наконец ответила эльфийка. — Эти существа выглядели ужасно. Никому не пожелаю с ними встретиться. Мы с Луканисом еле отбились. Только чудом нам удалось выжить.

— Вы с Луканисом, похоже, нашли общий язык? — Илларио хитро посмотрел на Кантареллу. В его взгляде она увидела подозрение и что-то ещё. Что-то острое, тёмное, не поддающееся объяснению.

— Если ты имеешь в виду, что мы сработались — да. Нам пришлось. Иначе бы ждала смерть.

— И как тебе мой кузен? Тебе он не кажется скучным? Никакого веселья, только сухое выполнение заданий.

— Да, наверное, — улыбнулась Кантарелла. Илларио был прав, но за это она Луканиса осуждать не могла.

— А, погоди, ты же точно такая же. Единственное, что отличает тебя от него — любишь импровизировать и делать то, чего от тебя совсем не ждут.

— Неправда!

— Правда-правда. Вспомни, как часто тебя наказывает Виаго за то, что ты выполнила задание не так.

— Но выполнила же? — эльфийка лукаво посмотрела на мужчину, в её глазах плясали игривые отсветы света.

— О чём и речь, — усмехнулся он, убеждаясь в своей правоте.

Илларио потянулся к ней и, схватив за запястье, притянул к себе. Она аккуратно села на край кровати рядом с ним. Близость его кожи к её наполняло комнату напряжением. Но сейчас Кантарелла хотела только одного — упасть лицом в подушку и забыться на пару часов. Только вот Илларио этого так и не понял. Его ладонь забралась под её рубаху, нащупав там округлую выпуклость. Он сжал её грудь, от чего Кантарелла ахнула. Несмотря на всю усталость, на странные новые отношения с его кузеном, она по-прежнему смотрела на него с желанием, с вожделением. Её тянуло к нему, как к чему-то запретному.

Как бы сильно ей ни хотелось раствориться в нём — в его руках, в голосе, в тёплом безрассудстве, Кантарелла отстранилась. Словно нож прошёлся между ними, оставляя невыносимую пустоту. Илларио замер и нахмурился. В его взгляде скользнуло недоумение — он не привык к отказу, особенно от неё.

— Надо отдохнуть перед завтрашним визитом в дом Араннай, — объяснила Кантарелла.

— Отдых? — усмехнулся он, придвинувшись ближе. — Ты думаешь, я не знаю, как снять с тебя усталость? Ты вся как тетива, дрожишь… Я умею делать так, что ты забудешь даже своё имя.

Он приблизился, скользнул ладонью по её талии, пальцами, как по струнам, задевая податливую ткань. Кантарелла закрыла глаза. Сердце стучало глухо, словно напоминая, что это неправильно… но тело отзывалось — медленно, предательски. Усталость, боль, жара в висках — всё смешалось в вязком мареве. Словно в бреду, она позволила себе рухнуть в эти прикосновения, не сопротивляясь, но и не отвечая. Он опустился к её животу, медленно расстегнул пуговицы на штанах и помог избавиться от одежды. Кантарелла лениво вздыхала, но сил сопротивляться у неё не было. Долгие часы в трюме корабля, ранение, что ещё не зажило полностью и простая усталость, делали из неё девушку, которая не нашла в себе сил даже что-то сказать. А вот он, полный жгучего желания, уложил её на кровать и сам раздвинул её коленки. Устроившись между ними, мужчина целовал низ её живота, держал за узкие бёдра и водил языком по местам, что начинали гореть от влажных прикосновений.

— Илларио, прошу тебя...

— Да, amado?

Он усмехнулся, не услышав продолжения слов. Для него всё это было очередной игрой, испытание, что придумал для неё. Дыхание Кантареллы сбилось. Мурашки побежали по коже от его прикосновений, от внутренней борьбы, разрывавшей её на части. Он целовал её, осторожно, будто боялся разрушить, и в то же время — с той страстью, от которой по венам разливался огонь. Она чувствовала, как между ними горит что-то большее, чем просто желание. Что-то запретное. Неуместное. Больное.

Она выгибалась дугой, вжимаясь затылком в подушку, кусая губу до боли, лишь бы не выдать себя звуком. Где-то за стенами комнаты — другие, чужие, живые люди. Раньше ей было всё равно: шум, шаги, взгляды. Но теперь — нет. Теперь в её мыслях был лишь один. Тот, перед кем она не хотела быть уязвимой. Тот, перед кем впервые в жизни ей стало по-настоящему стыдно. И это был не Илларио.

Он знал, как касаться — уверенно, сдержанно, с опасной точностью. Как будто читал её тело, строчку за строчкой, раскрывая всё, что она пыталась скрыть за маской холодной дисциплины. Илларио дарил не просто прикосновения, а тонкую пытку удовольствия, от которой невозможно было сбежать. Кантарелла потянулась к нему, вплела пальцы в тёмные волосы, вцепилась — сначала осторожно, затем с нарастающей жадностью, будто в этих прядях могла удержать своё равновесие. Стоны рвались наружу, и она глушила их в себе, сжимая зубы, губы, пока не почувствовала вкус крови. Но он не останавливался.

Его рука скользнула по её телу, будто тень — лёгкая, обволакивающая, соблазнительная. С каждым новым движением он будто расшатывал её изнутри, заставляя забыть всё: кто она, зачем здесь, и почему в груди пульсирует боль, смешанная с желанием. Жар нарастал волной — тягучей, неизбежной. Мир расплывался, сужался до едва слышного дыхания, до биения двух сердец в одной ловушке. Освобождение настигло её, как внезапный прилив — жаркий, безжалостный, разом сметающий всё, что ещё связывало её с реальностью. Тело застыло в тугом изгибе, словно само время остановилось, чтобы дать ей вкусить этот краткий миг блаженства. Кантарелла не чувствовала ничего — ни простыней под собой, ни собственного дыхания. Илларио исчез, исчезло всё, кроме этой разгорающейся в нутре звезды, вспыхнувшей и угасшей.

Мир вернулся медленно. В звуках, в тусклом свете, в ощущении пустоты, что оставила за собой волна удовольствия. Она открыла глаза, тяжело, будто заново родившись в этой комнате. Илларио уже отстранился, стоял у края постели, с ленивой, удовлетворённой усмешкой, оглядывая её измождённое тело. Он получил своё. Это было видно — и по его глазам, и по напряжению в походке. Но она… она больше не могла дать ему ничего. Её силы, её страсть, её тело — всё было выжато до последней капли. Илларио казался ей не любовником, а хищником, искусно высосавшим из неё дыхание, тепло, волю — как демон, что забрал дань, оставив лишь слабое, разбитое сердце.

Он сел на край кровати, мягко, почти бережно, как будто рядом лежала не девушка, а треснувшая эльфийская статуэтка из тончайшего фарфора. Его пальцы скользнули по её лбу, отбрасывая влажную прядь волос — движением не любовника, а родителя, успокаивающего дитя перед сном. Потом он наклонился и коснулся её губ — лёгким, почти невесомым поцелуем, в котором было нарочито много заботы и слишком мало раскаяния. Она знала, что это ложь. Кантарелла не ответила. Лишь молчала, с дрожью в дыхании и разорванной грудной клеткой, в которую не вмещался воздух. Казалось, даже её сердце било в растерянности. Он смотрел на неё, как на побеждённую, а она на него, как на хищника, получившего своё. Он оставил её совершенно одну — нагую, беспомощную и уставшую. Кантарелле оставалось лишь отвернуться к стене кровати, свернуться и уснуть крепким, долгим сном.

* * *

Она проснулась с первыми лучами солнца. Мягкий свет осторожно скользнул по её бледному лицу, окрашивая щёки лёгким румянцем. Она потянулась, сладко зевнув, и лениво зажмурилась, позволяя себе ещё мгновение блаженного полусна. Свет ласково звал её в новый день, будто напоминая: утро настало, пора возвращаться в реальность. Хватило часа, чтобы привести себя в порядок. Несколько глотков прохладной воды умыли остатки сна, свежая одежда приятно охватила тело, а волосы, ещё влажные, мягко легли на плечи. Выходя в коридор, Кантарелла задержалась на пороге. Дом встретил её тишиной. За дверями не слышалось ни голосов, ни шагов, ни скрипа половиц, видимо, остальные всё ещё спали. Тем лучше. Сегодня ей хотелось тишины и одиночества.

Вчерашняя ночь отняла у неё больше сил, чем она ожидала. Разговор с воронами, наполненный тенями прошлого, и близость с Илларио, подарившая приятную, но изматывающую слабость в мышцах, — всё это оставило лёгкий след, ощущение усталости, которое она почти не чувствовала, но знала: оно где-то рядом. Вскоре оно исчезнет. Тело проснётся, разум прояснится, и всё снова станет на свои места.

Кухня базы Кантори ничем не отличалась от других помещений. Тесная, с единственной плитой, без кладовой, зато с несколькими навесными шкафами, плотно укомплектованными всевозможными банками с ингредиентами. Травы, специи, редкие листья. Антиванцы не могли жить без этих ароматов: они добавляли их в еду, напитки, даже в снадобья.

Один из слуг, судя по всему, уже побывал здесь — в углу стояло свежее ведро воды, на его зеркальной глади играли солнечные блики, пробившиеся сквозь деревянные ставни. Кантарелла улыбнулась. Простые вещи порой приносили неожиданное спокойствие. Она поставила чайник, достала ступку и пестик. Поиски подходящих трав заняли некоторое время, никто не удосужился подписать баночки. Пришлось полагаться на нюх. Но, наконец, среди десятков запахов — резких, горьких, сладких — она нашла знакомый. Душистые листочки, смешанные с сухими лепестками жёлтых и белых цветов, источали аромат, который согревал изнутри. Её любимый.

Разложив всё перед собой, Кантарелла бережно всыпала ингредиенты в ступку и начала растирать их, медленно, почти ритуально. Ароматы поднимались вверх, наполняя кухню тонким, обволакивающим благоуханием: смесью уюта, воспоминаний и утра, ещё не вступившего в полную силу.

Дверь в кухню скрипнула, пропуская в помещение тонкую полоску света и… незваного гостя. Кантарелла ожидала увидеть одного из слуг — сонного, с ведром или кастрюлей, но вместо этого в комнату вошёл тот, кого она меньше всего хотела видеть этим утром. Тот, кого боялась встретить. Луканис. Он выглядел так, будто ночь не коснулась его вовсе: волосы гладко зачёсаны назад, вчерашний костюм без единой складки, ткань поблескивает, словно только что сошла с витрины дорогого антиванского ателье. Он не был готов к этой встрече так же, как и она. Его глаза на мгновение расширились от удивления, но тут же опустились, спрятав эмоции за привычной вуалью вежливой холодности.

— Buenos dias , — голос его прозвучал хрипло, будто ночь всё же не прошла для него бесследно.

— Доброе утро, — ответила Кантарелла ровно, не отрывая взгляда от ступки, в которой продолжала тщательно молоть сухие листья и лепестки.

Она знала зачем он пришёл. Луканис всегда варил себе кофе сам. Это был почти ритуал. И он не стал изменять привычке. Не говоря больше ни слова, он взял другую ступку, высыпал в неё горсть тёмных кофейных зёрен и начал растирать их. Под силой его рук зёрна с хрустом поддавались, превращаясь в тонкую крошку, которую вскоре зальёт кипяток.

Они стояли рядом, как два чужака, разделённые тишиной, в которой каждое движение казалось громким. Шипение воды в чайнике. Скрежет пестика о камень. Мягкое шуршание трав. Глухой стук посуды. И аромат, пряный, терпкий, горячий аромат кофе, наполнявший кухню, словно пытаясь заглушить напряжение между ними.

— Ты предпочитаешь чай? — нарушил тишину Луканис, не оборачиваясь.

— Да. Я же долийка, — тихо ответила она, не поднимая глаз. — У нас принято пить отвары. Из коры, листьев, цветов. Они лечат, бодрят, успокаивают. Некоторые делают кожу светлее, взгляд яснее, разум — острее. Жаль, что в городах такие растения почти не найти. Даже у знахарей они редкость.

Она замолчала. Внутренний голос уже ругал её за эту откровенность. Зачем она это сказала? Ему нет дела до её прошлого. Луканис — человек из мира, где чувства скрывают за масками, а слова тщательно выверяют. Почему же она позволила себе быть с ним… настоящей? Пальцы её сжали пестик чуть крепче. Растения, ещё недавно хрупкие и ароматные, теперь превращались в пыль. Как и её самообладание.

— Чай… — Луканис произнёс это слово так, будто ему в чашку подсыпали золы. Небрежно, с недовольством, будто само упоминание напитка обидело его тонкий вкус. — В ваших кланах совсем нет кофе?

Кантарелла удивилась. Не вопросу, а тому, кто его задал. Обычно, когда она рассказывала что-то Илларио, тот либо перебивал, либо не слушал вовсе, утомлённый её воспоминаниями. Терпения у него хватало ненадолго. Луканис же, напротив, будто ловил каждое слово, как редкий трофей. В этом они с кузеном были чужаками даже друг для друга.

Он аккуратно пересыпал свежемолотый кофе в джезву , будто занимался алхимией, где ошибка может стоить целого зелья. Его движения были отточены и грациозны. Он шагнул к плите, обойдя Кантареллу на расстоянии, но достаточно близко, чтобы она уловила тонкий, тёплый аромат его парфюма — лёгкие древесные ноты с оттенком мускуса. Всё в нём было выверено до деталей.

— У нас не было кофе, — ответила она тихо. — Я не знала, что это, пока не оказалась в Антиве.

— Ты никогда не пробовала кофе? — его голос прозвучал искренне поражённым.

Он обернулся, и его взгляд — обычно острый и колкий, как лезвие кинжала, вдруг стал мягче, почти изумлённым. Как будто она призналась в том, что никогда не видела моря или не слышала музыки. Кантарелла почувствовала, как внутри что-то сжалось — странное ощущение, будто он смотрит на неё иначе. Без снисходительности. Без игры. Просто смотрит.

С полки он снял две чашки, а не одну. Её пальцы на миг замерли над ступкой. Инстинкт подсказывал — что-то не так. Он не просто предлагает кофе. Он втягивает её в нечто большее. Аромат специй уже витал в воздухе, Луканис щедро добавил корицу, кардамон и толику гвоздики, словно завораживал напиток. Она опустила взгляд, пересыпая измельчённую чайную смесь в свою кружку. Оставалось лишь дождаться, пока чайник закипит. Но, как назло, вода грелась слишком медленно. Словно сам огонь решил дать Луканису фору.

— Ты должна попробовать мой кофе, — произнёс он, не глядя на неё, но в голосе скользнула уверенность, не терпящая отказа.

— Я не любительница горьких напитков, — возразила она, стараясь, чтобы это прозвучало как можно спокойнее.

— Ты просто ещё не пробовала правильный. Мой.

Уголки его губ дрогнули в едва заметной усмешке. Он знал, как подавать свои желания так, будто это не просьба, а неотвратимость. Кантарелла почувствовала, как внутренняя стена, выстроенная за годы одиночества и осторожности, дала трещину. Было ли это просто кофе? Или ритуал, в который Луканис вкладывал нечто большее, чем казалось? Её чайник всё ещё не кипел. А жидкость в джезве на соседнем огне уже пускала первые золотисто-коричневые пузырьки.

— Видов кофе множество, — начал Луканис, легко, почти увлечённо, как алхимик, рассказывающий о таинствах своего ремесла. — Есть и горькие, но стоит добавить специи или пряности, вкус смягчается, становится глубже. Жаль, молока нет… — Он окинул кухню быстрым взглядом, в поисках бутыли. — Я бы сделал тебе макиато.

Кантарелла невольно замерла, сжимая ступку. Этот голос... этот человек. Это был не тот самый хладнокровный ворон, привыкший говорить исключительно по делу, не терпящий пустых фраз и бесполезных разговоров. Перед ней стоял кто-то другой — кто-то живой, увлечённый, почти светлый. В его глазах, отражающих синие отблески магического пламени, горел интерес, неподдельное любопытство. Он ждал. Ждал её согласия. Ждал, как мальчишка, который хочет поделиться своим открытием.

«Что я делаю…» — прошептал голос разума в её голове. Но губы произнесли иное:

— Хорошо. Я попробую твой кофе. А ты — мой чай. Ведь ты тоже никогда не пробовал его. Этот рецепт передавался в нашем клане по традиции. Пришлось заменить один цветок, он растёт только в самых глухих лесах. Но вкус остался почти тем же.

Луканис кивнул — и в этом жесте было куда больше, чем простое согласие. Почти принятие вызова. Он не любил чаи. Она это знала. Но ради того, чтобы она раскрылась, чтобы доверилась, он готов на компромисс.

Кофе был готов. Густой, насыщенный аромат с нотками гвоздики и кардамона растекался по кухне, заполняя каждый угол, будто чарующий туман. Запах был тёплым, вкрадчивым и... неожиданно домашним. Луканис щедро добавил пряностей в её чашку, стараясь, чтобы напиток стал мягче, сдержаннее, чтобы не напугать её своим истинным лицом. Кантарелла, в свою очередь, залила травяную смесь кипятком, добавив каплю прохладной воды, чтобы настой не был слишком обжигающим. Жёлтые и белые лепестки зашевелились в жидкости, распускаясь, словно пробуждаясь от сна.

— Он должен настояться. Всего пару минут, — пояснила она.

Луканис молча кивнул и протянул ей чашку с кофе. Его пальцы едва коснулись её кожи, тёплой от пара. Он держал кружку с той самой осторожностью, с какой воины берут в руки кристаллы на глубинных тропах — будто боялся повредить, уронить, разрушить.

Кантарелла поднесла чашку к губам. Пар от напитка обволакивал её лицо, горячий и терпкий. В чёрной жидкости отражался свет — и что-то в этом отражении показалось ей пугающе знакомым. Смесь пряностей ласкала её обоняние, возбуждала аппетит. И в этом запахе было что-то опасное — как в отравленном вине, которое слишком хорошо пахнет, чтобы быть безопасным. Но она всё равно сделала глоток. Глоток… ещё один. Луканис не сводил с неё глаз, ловя каждое движение, каждое изменение в лице, будто читал по нему предсказания судьбы. Он сам пил кофе с той же грацией, с какой дуэлянт ведёт клинок — отточено, уверенно. И всё же… реакции, которую он ждал, не последовало. Кантарелла ощутила горечь почти сразу. Сладкие пряности не справились — их было недостаточно, чтобы укротить резкий вкус. Она поставила чашку на стол и медленно выдохнула.

— Всё ещё горький, — она сморщилась, не пытаясь приукрасить. — Пожалуй, я останусь верна чаю.

— Мор побери! — выругался Луканис, с каким-то театральным отчаянием, будто только что проиграл партию в шахматы на кону которой стояла его честь.

Кантарелла еле заметно улыбнулась, кивнув в сторону второй чашки:

— Теперь твоя очередь.

Луканис нехотя взял стакан с чаем, будто оружие, к которому не был готов. Но она уже перелила настой, убрав заварку, и теперь ароматный пар поднимался над гладкой поверхностью жидкости. Он сделал глоток. Потом ещё три. И только тогда его лицо выдало настоящую реакцию — он сморщился, как ребёнок, которого заставили съесть целую ложку горчицы.

— Какой специфичный вкус... Крепкий. Бодрящий. Но... ужасный.

— Тогда зачем ты продолжаешь его пить? — удивилась она, искренне.

— Я обещал, — отрезал он и сделал ещё глоток. Лицо его снова исказилось, но он не сдался.

Кантарелла не выдержала — рассмеялась, искренне, по-доброму, как давно не смеялась. Это был не смех над ним, а смех над ситуацией, над тем, как странно и неожиданно складывается это утро. Она протянулась к чашке, чтобы прекратить мучения Луканиса, но он не успел отреагировать — несколько капель чая попали прямо на его жилет. Она ахнула. Эта ткань явно стоила дорого — безупречно сшитая, блестящая, словно только что из мастерской. Не думая, она вытащила из кармана платок и, потянувшись к нему, начала осторожно вытирать пятна, прикоснувшись к его груди.

— Ara seranna-ma , — прошептала она, позабыв о человеческой речи.

Он замер. Луканис не отводил взгляда от её пальцев, что касались его рубашки. Он чувствовал каждое лёгкое прикосновение сквозь ткань. А потом — жасмин. Лёгкий, едва уловимый запах, что исходил от неё. Не духи. Что-то живое. Травы, лес, свобода. Он смотрел на неё — и впервые по-настоящему видел. Не просто спутницу, не долийку, не шпионку. А женщину. Настоящую, живую, полную противоречий. Он поймал её запястье. Кантарелла подняла глаза и встретилась с его взглядом. В нём была темнота, глубокая, завораживающая и не злая. Она почувствовала, как всё вокруг исчезло. Кухня, стены, даже солнечный свет. Остались только они. Их дыхание, их сердца. Она видела его губы — влажные от чая. И всего на мгновение представила их вкус. И в эту самую секунду…

Скрипнула дверь. Резкий, чуждый звук, словно гром в ясном небе. Луканис выпустил её руку. Кантарелла опустила глаза, отступив на шаг. Их магия рассеялась, как туман под ветром. Кто бы ни вошёл, он разрушил заклятие, не зная об этом. Кантарелла резко обернулась, сердце колотилось, в ушах звенело. В дверях стояла всего лишь служанка — хрупкая, с кастрюлей в руках. Её глаза расширились от удивления, но она быстро отвела взгляд.

— Извините, — только и произнесла она, деликатно прикрывая дверь.

— Это не… — сорвалось с губ Кантареллы.

Но язык замер, так и не успев облечь мысли в слова. Что она хотела сказать? Что это недоразумение? Что между ними ничего нет? Или наоборот — что было, но не будет? Любое объяснение звучало бы неловко. А самое страшное — она не знала, что именно было.

Позади неё Луканис всё ещё молчал. Не двигаясь. Тень его фигуры словно впечатывалась в спину, его близость ощущалась почти физически. Кантарелла не смела обернуться. Она знала — если посмотрит ему в глаза сейчас, вся её хрупкая решимость рассыплется. Она машинально спрятала платок обратно в карман. Тот самый, что дал ей Виаго. "Придётся постирать", — отстранённо подумала она, будто это могло вытеснить другие мысли. Щёки горели. Запястье, которого он касался, пульсировало жаром. Как будто на нём оставили след. Схватив чашку с чаем, Кантарелла почти выбежала из кухни. Ни прощания, ни взгляда назад. Только звон фарфора и торопливые шаги. Дверь за её спиной закрылась, словно ставя точку — или, может, многоточие?

Весь день она провела в комнате, как запертая птица в клетке. В мыслях снова и снова прокручивала случившееся: выражение его лица, силу его пальцев, тишину между ними, и то, как легко всё это могло перерасти… во что-то иное. Или не могло? Её вырвал из раздумий стук. Прислуга. На этот раз — с подносом и запиской.

"Ты не явилась на обед. Я знаю, что ты в своей комнате, поэтому прими эту еду. Перед битвой надо быть в боевой готовности. Скоро мы вернём твоего наставника. С любовью, Тейя."

— С любовью, — повторила Кантарелла шёпотом, будто пробуя вкус слов.

Тейя всегда была доброжелательной. Мягкой. Но при этом — сильной, уверенной. Она никогда не пыталась приблизиться, не навязывала своё общество. Относилась к ней, скорее, как к ученице своего друга. А не как к подруге. Кантарелла не заводила друзей среди воронов. Тем более из других домов. Тем более среди Когтей. Доверие — роскошь. В мире, где даже улыбка может оказаться ядом, её сложно себе позволить. Она отставила письмо. Коснулась пальцами тонкой бумаги, как будто через неё могла почувствовать тепло чужой заботы. Но даже оно не рассеяло холод внутри.

Сумерки окутали базу тусклым плащом, проникая внутрь сквозь щели в потемневших ставнях. Тяжёлый воздух был насыщен запахом масла для оружия, старой крови и чего-то ещё — неуловимо тревожного, как предчувствие беды. Кантарелла вышла из своей комнаты, когда вечер окончательно вступил в свои права. Её шаги были бесшумны, но каждый звук отдавался внутри гулким эхом. База, некогда тихая и почти уединённая, теперь будто сжалась: стены стали теснее, воздух глуше, а тени длиннее. Чужие лица сновали повсюду — вороны из других домов, вкрадчивые, внимательные, опасные. Их взгляды, будто иглы, впивались в неё, задерживаясь дольше, чем нужно. Они знали, кто она. Де Рива. И она была одна. Одинокая птица, что выжила, но не вернулась в гнездо.

В зале, где раньше собирались четверо, теперь толпились десятки. Суета была беззвучной, но ощутимой. Пространство гудело от напряжённой энергии. Вороны стояли в полной экипировке — вычищенные до блеска наплечники, кожаные плащи, цепкие пальцы на эфесах мечей. За спинами — луки, на груди амулеты. И среди них несколько магов. Их посохи казались чужеродными в этом мире стали и яда.

Кантарелла, не желая привлекать внимание, скользнула к столу в центре зала, словно призрак. На столе лежала карта Антивы, покрытая метками, шнурами, символами — смерть, аккуратно нарисованная на пергаменте. Над ней склонились те, кто решал судьбы воронов Араннай. Андаратейя, как всегда безукоризненная, тихо, но властно объясняла детали плана. Рядом с ней уже стояли братья Делламорте. Илларио заметил Кантареллу сразу. Его усмешка была ленивой, почти насмешливой, но в глубине глаз блестело знакомое ей чувство — огонь желания, который он никогда не скрывал. Он приблизился к ней без слов, легко, как будто между ними не было той ночи, не было шёпотов в темноте и прикосновений, от которых дрожала кожа. Когда же её взгляд пересёкся с глазами Луканиса, мир на секунду застыл. Он смотрел на неё прямо, внимательно, будто хотел прочесть её насквозь. Она отвела глаза первой. В животе свивался тугой, болезненный узел. Слишком много эмоций. Слишком мало ответов.

По правую руку от Тейи стоял высокий мужчина с лицом, покрытым глубокими морщинами. Его волосы были чёрные, но пронизанные серебром, словно зима оставила в них свой след. Эмиль Кортез — Коготь старой школы, наставник, учивший воронов быть не просто убийцами, а оружием. Он смотрел на карту с непроницаемым выражением, но в его осанке читалась уверенность и опыт.

— Луканис, Илларио и Кантарелла войдут в дом Араннай открыто, — произнесла Тейя, указывая тонкой перчаткой на карту. — Остальные займут скрытые позиции вокруг, чтобы быть готовы к бою. Я обозначила на карте безопасные точки для засады.

— Ты посылаешь нас в пасть зверя? — усмехнулся Илларио, приподнимая бровь. — Это уж слишком щедро.

— Если нападение и будет, то сразу, — резко сказала Кантори. Её голос был холоден, как вода в горах.

— А если нет? — не успокаивался Илларио.

— Тогда войдите. Поговорите с Виторро или его людьми. Узнайте, что происходит. И вернитесь. Целыми, — добавила Тейя, и в её голосе на миг проскользнула тревога.

— Очень разумно, — хрипло пробасил Эмиль. — Мои люди будут рядом.

Андаратейя бросила на него взгляд. Чуть насмешливый, почти кокетливый, неуместный в этой мрачной обстановке, но потому и цепляющий.

— А ты не хочешь составить мне компанию? — спросила она, словно невзначай, и её губы изогнулись в лёгкой, обманчиво тёплой улыбке.

Кантарелла вдруг поняла, почему Тейю называли соблазнительницей. Её лукавый взгляд был будто притяжением, от которого невозможно оторваться, а улыбка — мягкая, игривая, могла выбить из головы даже самые стойкие мысли. Это была опасная магия — не магия крови или огня, а та, что приковывает души. Тейя владела той без усилий, словно с детства дышала ею. Кантарелла же… была другой. Её путь пролегал в тенях, за спинами и за тьмой — там, где резали тихо, без слов. Её обаяние никогда не было оружием. Её не учили улыбаться, когда можно вонзить кинжал. И сейчас, глядя на Тейю, она чувствовала не зависть, а холодное отчуждение, как будто стояла по другую сторону зеркала. Тейя была противоположностью: яркой, дерзкой, живой.

— Если только вам будет совсем тяжело, — с ленивой усмешкой подмигнул Эмиль, слова его прозвучали почти как шутка, но голос оставался твёрдым. Он не забывал, с кем говорит.

Но прежде, чем кто-либо успел ответить, в зале пробежала странная волна — шум, гул, тревожное движение. Вороны, что до этого стояли поодаль, вдруг оживились, словно разбудил их призрачный ветер. Убийцы зашептались громче, кто-то уже тянулся к оружию. Кантарелла, следуя привычке, сделала то же — её пальцы коснулись рукояти, едва заметно, словно в танце. Она ощущала напряжение, как хищник чувствует приближение врага. И, действительно, в зал вошёл человек, которого никто не звал. Он не суетился, не говорил громко, не оправдывался. Он шёл спокойно, вальяжно, словно хозяин среди гостей. Его глаза тёмные и внимательные, скользили по лицам убийц с каким-то опасным интересом. Высокий, крепкий, с кожей цвета обожжённой меди и растрёпанными чёрными волосами, он напоминал бурю, сдержанную только внешним спокойствием.

Данте Балазар. Второй Коготь. Один из самых опасных людей, которых когда-либо знала Антива. Его присутствие сразу изменило атмосферу — воздух стал густым, как перед грозой.

— Тейя, mi amor, — проговорил он, будто они были вдвоём, а не среди десятков вооружённых наёмников. — Здесь, похоже, намечается веселье, а ты даже не подумала меня пригласить?

Кантарелла заметила, что его зрачки слегка расширены — слишком живой взгляд, слишком быстрые движения. Его голос был нежен, но прятал под собой напряжённую ноту, словно лезвие под бархатом. Тейя нахмурилась. В её взгляде мелькнула тень разочарования. Она вздохнула, тяжело, словно этот разговор уже ей надоел.

— Я же просила тебя не приезжать, Данте. Это не твоя война.

— Она моя, потому что ты в ней, — отозвался он без малейшего колебания.

Усмехнувшись, он без церемоний оттеснил Эмиля и стал рядом с Тейей. Его рука легла на её талию с бесстыдной уверенностью. Она не отстранилась сразу, только посмотрела на него с таким выражением, что любой другой сгорел бы от стыда. Потом медленно, почти ласково убрала его руку и продолжила говорить, как будто он был лишь ветром, что налетел и стих.

В сумраке зала, где свечи дрожали от сквозняка, а воздух пах железом и кожей, Кантарелла слушала молча, с напряжением, которое прятала за спокойной маской. Её глаза скользили по лицам собравшихся, останавливаясь на каждом чуть дольше, чем стоило бы. Все эти люди были опасны, как яды, что не имеют вкуса. И для них она была лишь ещё одной из толпы. Наёмница. Тень с именем. Но внутри грызло — не сомнение, а нечто более личное. Она была де Рива. Её дом стоял на краю гибели, и каждый шаг этих воронов приближал падение. Они говорили о стратегии, расставляли метки на карте. Вскоре они могут так же обсуждать то, как атакуют её гнездо. В голове всплывали образы. Искалеченные вороны, подвешенные на крестах, как проклятые символы былой славы. Подземелья, где химеры рычали во мраке, сломленные, забытые. И Виаго — брат, друг, союзник, исчезнувший, словно никогда и не был.

Кантарелла стояла, скрестив руки на груди, сжав губы в тонкую линию. Она не слышала больше слов Тейи. Всё, что доносилось до её сознания — это гул, тяжёлый звон в ушах, как предвестие. Мир сужался до карты на столе, до пульса в висках, до осознания, что она чужая среди своих. Её убьют. Или она сбежит. Или хуже, ей прикажут предать. И если прикажут ему… Илларио. Сможет ли он? Захочет ли? Откажется ли ради неё? Или выберет себя, свою позицию, свою лояльность? Тревожные мысли сгустились в чёрную воронку, из которой не было выхода. Она почти не заметила, как её окликнули — чей-то голос, мягкий, почти осторожный, выдернул её обратно в реальность. Комната опустела. Остались лишь трое. Илларио. Луканис. Последний произнёс её имя. Тон был странно тёплым, почти… заботливым. Он, тот, кто обвинял её в предательстве. Тот, кто всегда был молчалив, замкнут, отрешён от всех. Но не от неё.

— Всё в порядке, Кантарелла? — спросил он.

И она сразу поняла: это — то, чего она боится. Не предательства. А вот этой странной, нежелательной заботы. Её воронья натура не знала, как на это отвечать. Он не должен был быть мягким.

— Она в порядке, кузен, — вмешался Илларио, его голос твёрдый, как стена, прервал странную тишину. Его рука легла на её плечо с неожиданной теплотой.

Когда Луканис ушёл в тень зала, Илларио развернул её к себе. Его пальцы легко сомкнулись на талии, а глаза внимательные и чуткие изучали её лицо. Кантарелла встретилась с ним взглядом, в котором тревога смешалась с упрямством. Она улыбнулась, легко, как умела, словно в этой улыбке не пряталось отчаяния.

— Ну что, готов убивать собратьев? — бросила она с горькой усмешкой, едва слышной.

— Надеюсь, до этого всё-таки не дойдёт, — ответил он спокойно, без эмоций, как будто речь шла о чём-то далёком и неважном. — Не хочется марать руки.

Но оба знали — кровь всё равно прольётся. Вопрос был только: чья?