Шёпот ядовитых уст (гет)

Испанский язык (антиванцы говорят на этом языке)

Mi сuervo — Мой воронёнок

Querida — Дорогая

Mi amor — Любовь моя

Estás bromeando — Ты шутишь

China — Красотка

Mierda — Дерьмо, проклятье и т.п.

Pajarito — Пташка

Muchachos — Ребята

Como quieras — Как пожелаете

Silencio — Тише

Estuviste muy bien — Ты была очень хороша

Amado — Дорогая

Qué tonto eres — Какой же ты тупой

Hijo de puta — Засранец

Hijo de la chingada — Сукин сын

Me siento muy bien — Я прекрасно себя чувствую

Pendejo — Ублюдки

Buenas noches, mi cuervo — Спокойной ночи, мой воронёнок

Amigo — Друг

Maldición — Проклятье

Buenos dias — Доброе утро

Rata — Крыса

Gracias — Спасибо

Gracias, primo — Спасибо, кузен

De nada. Estoy de tu lado — Пожалуйста. Я на твоей стороне.

No es nada — Пустяк

Como quiera — Как пожелаешь

Buenas noches — Спокойной ночи

Pequeno serpiente — Маленькая змея

Encantador — Очаровательно

Asno — Осёл

Perdón — Извините

Muy bien — Очень хорошо

Cobarde — Трус

Bueno — Хорошо

Maldita sea — Проклятье

Mi niña — Моя девочка

¿Puedes callarte un segundo? — Можешь хоть на секунду замолчать?

Perfectamente — Прекрасно

Итальянский язык

Nonna — Бабушка

Эльфийский язык (его используют долийские эльфы и иногда городские)

Era seranna-ma — Прошу прощения

Fenedhis — Проклятье

Ara seranna-ma — Извини

Ma serannas — Спасибо

Ar tu na’din — Я убью тебя

D'alen — Дитя

Толпы горожан заполняли торговый квартал Антивы, и Кантарелла, выйдя из узких переулков, растворилась в людском потоке. Она двигалась легко, бесшумно, с тем кошачьим изяществом, которое стало её второй натурой. Сегодня жизнь ещё одного торговца оборвалась. Он даже не успел осознать, что умирает. Смерть пришла к нему мягко, словно лёгкое дуновение ветра — стилет вошёл в висок ровно, безупречно, оставляя после себя лишь крошечную сквозную рану. Заказчик не стал указывать, как именно должна выглядеть его кончина, и Кантарелла не жалела об этом. Она не испытывала удовольствия от жестокости. Те, кого она убивала, не заслуживали излишней показательной смерти — лишь холодную, неизбежную справедливость.

Фонари рыночной площади подмигивали ей, будто приглашая остаться в столице подольше. Толпа жила своей привычной жизнью: торговцы зазывали покупателей, расхваливая свой товар, горожане торопливо обсуждали последние слухи, переговаривались, смеялись. Город гудел, как пчелиный улей, и этот неугомонный рой начинал её раздражать. Кантарелла привыкла к размеренному, неторопливому ритму Салле, где воздух не был так насыщен суетой, а люди не тратили дни на бессмысленную спешку. Здесь же жизнь текла иначе — быстрым, лихорадочным потоком, в котором никто не замечал, как песчинки времени ускользают сквозь пальцы.

Её чёрный кожаный костюм, плотно облегающий тело, не сковывал движений, позволяя двигаться бесшумно и быстро. Ткань местами укреплена вставками — на плечах, локтях и коленях, защищала в битвах от ударов, но не лишала гибкости. На поясе — ремни и пряжки, удерживающие ножны, сумки с ядами и припарками. Плащ, разрезанный вдоль спины, едва заметно подрагивал на ветру, его подкладка отливала глубоким синим цветом.

Сделав работу, она намеревалась возвратиться в родной Салле на ночном корабле. Рейсы часто ходили между городами Антивы, что упрощало передвижение. Дома она будет уже через несколько дней. Работа окончена, и теперь Кантарелла намеревалась покинуть этот шумный город. Эта мысль согревала, как глоток крепкого вина, и, предвкушая путешествие, она ускорила шаг в сторону порта. Но вдруг чей-то голос прорезал гул толпы.

— Госпожа!

Высокий, мальчишеский. Сердце Кантареллы на мгновение сжалось. Неужели кто-то всё-таки раскрыл её? Нет, невозможно. Она не оставила ни следа. Но детский голос явно не принадлежал стражнику. Обернувшись, она увидела невысокого мальчишку в простой чёрной рубахе и потёртых штанах. Он размахивал конвертом, пробираясь через толпу. Кантарелла сразу поняла, в чём дело. Новый контракт.

Посыльные редко приносили такие письма. Если же заказ шёл через них, значит, дело было действительно серьёзным. Воронята умели находить своих в толпе, им заранее давали точные описания. И, судя по настойчивости мальчишки, заказ предназначался именно ей. Он протянул письмо, дождался, пока она примет его, и мгновенно исчез в людском потоке. Кантарелла нахмурилась, разглядывая коричневатый конверт. На печати — хорошо знакомый символ дома де Рива: змея, свернувшаяся кольцом. Бумага старая, но подлинная. Раскрывать письмо посреди рыночной площади она не стала. Найдя укромное место под фонарём, осторожно сломала печать и развернула лист.

Глаза скользнули по строкам. Сначала выражение её лица оставалось непроницаемым. Но затем что-то внутри сжалось, и привычное спокойствие дало трещину. Виаго. Её наставник, лидер дома де Рива. Подпись была его. Подчерк, который она знала слишком хорошо, чтобы сомневаться. Её сердце застучало быстрее. Ладони стали влажными, дыхание сбилось. Целью был один из своих.

Илларио…

Илларио Делламорте. Имя, которое она не просто знала. Имя, которое не раз шептала в темноте.

С первой же ночи, когда судьба свела их на одном задании, они не смогли сопротивляться притяжению, вспыхнувшему между ними. Всё началось с осторожного обмена взглядами, с едва заметной искры в темноте, с касаний, которые можно было бы назвать случайными — но оба знали, что случайностей не бывает. Илларио играл с этим, проверял границы, дразнил её ленивыми полуулыбками, шептал на ухо двусмысленные фразы, заставляя сердце Кантареллы пропускать удары.

Виаго наблюдал за ними со своей привычной холодной сдержанностью. Он знал Илларио слишком хорошо. Внук Катарины был ловеласом, у которого за плечами оставалось множество увлечений, столь же ярких, сколь и коротких. Наставник был уверен: наигравшись, Илларио просто исчезнет, оставив Кантареллу с очередной раной на сердце. Но время шло, а этого не случалось. Они встречались всё чаще. Искали друг друга даже тогда, когда не были связаны работой. Случайные взгляды превращались в долгие встречи на крышах Антивы, Салле, Риалто. В ночи, наполненные тихим смехом, вином и поцелуями, в моменты, когда вокруг не существовало ни заказов, ни убийств — только они двое. Виаго продолжал твердить, что связь двух воронов — глупость, которая не приведёт ни к чему хорошему. Кантарелла не спорила. Она знала, что он прав. Но всё равно поступала по-своему.

Антива дышала влажным ночным воздухом, когда Кантарелла ступила на палубу корабля. Разум требовал развернуться, вернуться на корабль, что идёт в Салле, отдать письмо Виаго и потребовать объяснений. Виаго не стал бы убивать союзника. Дом Делламорте и дом де Рива давно скрепили союз кровью и договорами. В их сделке участвовали также дом Кантори и дом Неро — четыре старейших гнезда, поклявшиеся не плести интриги друг против друга. И теперь ей приходил контракт на того, кто был частью этого соглашения?

Кантарелла знала: иногда воронам приходилось убивать своих. Беглецы, предатели, те, кто пытался вырваться из теней организации, — такие случаи были нередки. Но раньше Виаго будто оберегал её от подобных заказов. Она вспомнила их первое задание. Тогда жертвой был беглый ворон, но всё пошло не по плану: она допустила ошибку, а Виаго получил ранение. Он долго не брал её в подобные дела после этого, и теперь... теперь он сам отдавал приказ убить союзника.

Может, ошибка? Злая шутка? Но почерк Виаго был подлинным, печать — настоящей. А бумага... даже запах морской соли и древесины, которым всегда пропитывался его кабинет, прилип к этому конверту, словно подтверждая его подлинность. Она могла бы остановиться. Сесть на корабль, вернуться домой. Сделать вид, что не получала этого письма. Но ноги сами вели её к Тревизо.

На всём пути до города мысли не оставляли её в покое. Знал ли Илларио? Догадывался ли, что приговор подписан? Если да, то что он сделает? Но главный вопрос бился в висках, будто пойманная в сети птица: что сделает она? Ослушаться Виаго — значит самой стать мятежной вороной. Стать такой же, как те, кого не понимала, кому одновременно сочувствовала и презирала. Кантарелла глубоко вдохнула.

— Я найду его, и мы разберёмся в этом вместе, — прошептала она самой себе.

Пальцы дрожали. Лист бумаги, зажатый в ладони, скомкался в тонкий свиток. Впереди замаячил город. Оживлённый, сияющий огнями. Тревизо. Она на месте.

Кантарелла никогда не думала, что причина первого визита в город Делламорте окажется такой мрачной. Сумерки окутывали город мягкой бархатной вуалью, а серебряный свет луны разливался по извилистым каналам, превращая воду в тёмное зеркало, испещрённое отблесками огней. Она стояла на каменном мосту, вдыхая влажный, пропитанный тайнами воздух, и не могла отвести взгляд от величественного великолепия, раскинувшегося перед ней.

Высокие шпили тянулись к небу, их готические силуэты будто разрезали ночной сумрак. Окна старинных особняков светились тёплым янтарём, словно тысячи глаз, наблюдающих за жизнью внизу. Крыши здесь действительно превосходят низкие дома в Салле.

— А ты был прав, здесь и правда великолепно, — прошептала она, оглядывая город.

Узкие улицы, украшенные тёмными знамёнами, извивались между зданиями, маня в свои глубины, а лёгкий шум голосов, доносившийся с набережных, смешивался с тихим плеском воды.

Гондолы, словно чёрные тени, скользили по глади канала, перенося своих таинственных пассажиров сквозь лабиринт мостов и арок. В воздухе витал тонкий аромат пряностей и дыма. Город казался живым — древним, загадочным существом, которое дышало светом и тенью, заманивая в свои объятия тех, кто осмелится ступить на его улицы. Кантарелла почувствовала, как её сердце забилось быстрее. Этот город был не просто местом — он был обещанием приключений, шёпотом легенд, эхом чьих-то забытых снов.

Поместье Делламорте, массивное и величественное, возвышалось над городом, как исполинский хищник. Его стены, украшенные резными барельефами, прятали секреты, а пики крыш, устремлённые в небо, словно когти, грозили всякому, кто осмелится пересечь границу. Войти туда без приглашения означало подписать себе смертный приговор. Но Кантарелла не собиралась заходить внутрь. Ей нужно было лишь дождаться.

Она следила за ним, прячась в тенях. Илларио не подозревал, что за ним наблюдают. Он передвигался по городу уверенно, беззаботно, выполняя свои обязанности, как внук Катарины Делламорте. Кантарелла не знала, чем именно он занимается, но его походка, взгляд, лёгкие, почти небрежные движения выдавали в нём человека, привыкшего держать ситуацию под контролем. Она держалась на расстоянии, надеясь, что удача будет на её стороне, что даже такой опытный убийца не заметит её присутствия.

За те недели, что она не видела его, Илларио не изменился. Всё тот же аристократ, каждый жест которого был выверен и изящен. Он знал, как играть на публику: то улыбчивый, покоряющий дам своим обаянием, то хладнокровный и жёсткий, если того требовала ситуация. Он был тем, кого от него ожидали. Но кем являлся на самом деле? Кантарелла поймала себя на мысли: не играет ли он роль даже с ней?

На второй день слежки что-то изменилось. Она заметила чужие тени, движение за спиной — неужели её саму вычислили? Сердце сжалось от предчувствия: оставаться незамеченной в городе Первого Когтя дольше было невозможно. Пришла пора действовать. Когда Илларио тренировался на одной из крыш Тревизо, Кантарелла показалась ему.

Она шагнула из тени, и луна выхватила её силуэт, очертив лёгким серебряным свечением. Капюшон скрывал светлые волосы и эльфийские уши, но не мог спрятать предательский блеск глаз, в которых отражалась тень сомнения. Илларио заметил это мгновенно. Он усмехнулся — не с удивлением, а скорее с тем ленивым удовольствием, как если бы знал, что этот момент неизбежен.

Полураздетый, он стоял на крыше, позволив ветру играть с выбившимися прядями тёмных волос. На его коже переливались отблески фонарей, очерчивая каждый напряжённый мускул, линии которых говорили о годах выверенной дисциплины. Не сказав ни слова, он развёл руками, словно приглашая её к игре, и с изысканной небрежностью отвесил театральный реверанс — всё тот же Илларио, привыкший к маскам и спектаклям.

Его тело было словно вылеплено из бронзы — сильное, подтянутое, с рельефными линиями мускулов, которые двигались под кожей, как сплетение тугих канатов. Широкие плечи, крепкие, будто созданные для того, чтобы выдерживать любую тяжесть, переходили в мощные руки с играющими при каждом движении мышцами. На смуглой коже поблескивали капли влаги, скользя по очертаниям тела, повторяя изгибы рёбер, соскальзывая по крепким бёдрам. Это было тело охотника, привыкшего преследовать добычу — сильное, выносливое, но не лишённое грации и опасной хищной красоты.

Кантарелла поймала себя на мысли, что слишком долго рассматривает его. Кривая ухмылка на лице мужчины говорила о том, что ему это нравится. Ночь, словно невидимый наблюдатель, замерла вокруг них, впитывая напряжение.

— Явилась в Тревизо, чтобы полюбоваться на моё роскошное тело? — в голосе Илларио звучала насмешка, но его тёмные глаза пристально изучали её, высматривая нечто большее. В пальцах он лениво крутил кинжал, словно игрушку, но в его расслабленности таилась хищная готовность к любому исходу.

— Ты слишком высокого о себе мнения, — парировала Кантарелла, в её голосе скользнула нотка, которую даже она сама не смогла бы разобрать — раздражение, смятение или что-то ещё?

Словно желая избавиться от сковывающей тяжести, она резко отбросила капюшон, и ночной ветер тут же игриво подхватил её волосы, заставив светлые пряди взметнуться в воздухе. Свет фонарей высветил разницу её глаз — один фиолетовый, другой глубокий голубой, цвета холодного моря. Она прищурилась, словно принимая решение, и, не колеблясь больше, вытащила конверт. Илларио не сразу взял его. Ему не нужно было читать письмо, чтобы понять, что в нём содержится. Однако он всё же пробежал глазами строки и тихо вздохнул. Его взгляд снова скользнул по её лицу.

— Так вот почему ты следила за мной.

Кантарелла сжала кулаки.

— Ты знал?! — в её голосе проскользнуло раздражение.

— Конечно, mi сuervo. Это мой город и от меня ничего не ускользнёт.

Тусклый свет фонарей отбрасывал тёплые блики на его смуглую кожу, подчёркивая точёные скулы и жёсткую линию челюсти. Тёмные голубые глаза, полные скрытой силы, смотрели внимательно, изучающе, будто сканируя Кантареллу, выискивая слабости. Чуть сдвинутые брови придавали выражению лица оттенок настороженности. Его волосы, гладко зачёсанные назад и собранные в пучок на затылке, подчёркивали высокий лоб и выправку человека, привыкшего к контролю — над собой, над ситуацией, над окружающими.

Тишина между ними была натянутой, как тетива лука перед выстрелом. Они стояли, не решаясь сократить расстояние, словно один неверный шаг мог привести к необратимому. Ветер свистел между крышами, игрался с краями её плаща, развевал тёмные пряди Илларио. Где-то внизу кипела ночная жизнь Тревизо: шумели таверны, переговаривались торговцы, спешили по своим делам ночные прохожие. Но здесь, на крыше, они были оторваны от всего этого, застыв в мире, где существовали только двое.

Кантарелла чувствовала на себе чей-то взгляд. Чужое присутствие было почти осязаемым, словно в темноте прятались тени, наблюдающие за их встречей. Это были вороны Делламорте или кто-то другой? Она не знала.

— Ты пришла убить меня? — голос Илларио прорезал воздух, как лезвие ножа.

Кантарелла вздрогнула, но быстро взяла себя в руки.

— Нет, — вырвалось у неё раньше, чем она успела обдумать ответ. — Но этот контракт...

— Все печати подлинные. Подчерк Виаго. — Илларио говорил спокойно, словно обсуждал прогноз погоды. — Похоже, тебе придётся выполнить приказ.

— Ты хочешь, чтобы я тебя убила?

Она сделала шаг вперёд, продолжая сжимать кулаки, но не дотронулась до оружия. Её сердце билось слишком быстро, дыхание сбивалось, и внутри что-то болезненно сжималось от его безразличия. А ветер только усиливал напряжение, завывая над их головами, точно стая призраков. Илларио не двинулся. Не сделал ни единого движения. Он просто смотрел, изучал, испытывал её терпение. Как будто для него это было очередной игрой. Как и всё остальное. Как и она сама. Но для неё всё это давно перестало быть забавным.

— Считаешь, что справишься со мной?

Его голос был одновременно насмешливым и ледяным. Он медленно поднял кинжал, направляя лезвие прямо на неё. Кантарелла не верила в происходящее. Он и вправду собирался сразиться с ней? Если она атакует, сумеет ли он защититься? Или... она действительно убьёт его? Его кривая улыбка, та, что всегда её раздражала и одновременно завораживала, не сходила с губ. Захотелось стереть её. Она глубоко вздохнула, её голос стал низким и холодным.

— Будь по-твоему, — в этой фразе прозвучало что-то зловещее. Что-то, от чего даже ветер на мгновение замер.

Кантарелла лениво вытащила свои кинжалы, но взгляд её оставался напряжённым. Два одинаковых клинка, сверкающих в свете фонарей, их эфесы украшал змеиный узор, обвитый вокруг стали, словно древний символ её ремесла. Она сделала едва заметное движение, но не успела и моргнуть, как Илларио рванулся вперёд. Воздух вокруг них задрожал от резкого рывка. Кантарелла в последнее мгновение успела скрестить лезвия, когда его кинжал с силой ударил между ними. Сталь скрежетнула о сталь, и она почувствовала, как по запястьям разливается напряжение от его натиска.

Сильный. Быстрый. Опасный. Он не оставлял ей шанса на передышку. Илларио напирал, заставляя её пятиться. Кантарелла отбивала его удары, но не спешила переходить в нападение. Она не могла (или не хотела) ранить его. С каждым столкновением лезвий воздух пропитывался запахом железа. По крыше плясали искры, высекаемые из их оружия. Весь Тревизо гудел где-то внизу, но здесь, на вершине, существовали только они двое и звон их клинков.

И вот она сделала движение — ложный выпад в его сторону, нацеливаясь прямо в живот. Простая атака, от которой любой опытный боец увернётся, но она знала, что он поймёт замысел. Илларио не стал уклоняться. Он перехватил её запястье, дёрнул вперёд — и в следующее мгновение она уже оказалась прижатой к нему. Слишком близко. Горячее дыхание обожгло её кожу. Грудь к груди, тела напряжены. Её губы дрогнули, сердце гулко стучало, вторя ритму их поединка. Его взгляд впился в неё — насмешливый, тёмный, полный опасной игры.

— Querida, — его голос прозвучал низко, почти мурлычаще. — Я знаю, что ты способна на большее. Покажи мне свои зубки.

В глазах Илларио плясал огонёк вызова. Ему не нужна была покорная Кантарелла. Он хотел видеть в ней хищницу. Но готова ли она действительно выпустить когти?

Их губы почти соприкоснулись — дыхание смешалось, мир замер на мгновение, натянувшись, как тетива лука. Но в последний момент Илларио ухмыльнулся и резко оттолкнул её, развернувшись вокруг своей оси. Кантарелла зарычала от злости. Проклятый провокатор! Он прекрасно знал, что такие уловки раздражают её до глубины души, но всё равно использовал их, испытывая её терпение. Она сжала рукояти своих кинжалов, и следующий выпад был уже безжалостным. Больше никаких игр. Её клинки рассекали воздух со смертоносной точностью, атаки стали быстрее, жестче, настойчивее. Илларио перестал ухмыляться.

Он больше не уворачивался играючи — теперь он двигался сосредоточенно, сжимая губы, отбивая её удары, которые с каждым разом становились всё опаснее. Они были на равных. Каждый удар встречал достойный ответ, каждое движение было проверкой. Кантарелла видела, как её клинок мог бы пронзить его горло — всего лишь на сантиметр ближе. Но каждый раз она отводила оружие, едва не задев кожу. И он это видел. Илларио отвечал ей тем же. Оружие в его руках становилось продолжением его сущности, он двигался грациозно, но хищно. Они играли на грани жизни и смерти, зная, что эта граница тонка, как лезвие их клинков. Их смертельный танец ускорялся, удары становились сильнее, дыхание — чаще. Они оба знали — тот, кто первым оступится, проиграет. Резкий звук — их клинки снова скрестились, и они замерли, оказавшись лицом к лицу. Грудь Илларио тяжело вздымалась, взгляд Кантареллы пылал.

— За нами следят, — прошипела она сквозь стиснутые зубы.

Его глаза скользнули в сторону, и на миг в них мелькнула тень беспокойства.

— Не мои. Этих я не знаю.

Ночь опустилась на Тревизо, став ещё темнее, ещё гуще. Ветер, что раньше был просто холодным, теперь казался зловещим, несущим в себе запах крови. Кантарелла и Илларио замерли, настороженно вслушиваясь в окружающий их мир. Теперь им угрожала опасность не друг от друга, а извне.

Из теней выступили фигуры. Чёрные, неуловимые, безликие. Они двигались бесшумно, как хищники, готовые к прыжку. Лица скрывали гладкие маски, оружие в руках мерцало в отблесках фонарей — острые, смертоносные клинки, заточенные для убийства. Вороны. Кантарелла и Илларио мгновенно стали спинами друг к другу. Их окружали. Трое сосредоточили внимание на девушке, трое — на мужчине. Но никто не спешил нападать. Они медлили, изучали, просчитывали. Они знали, с кем имеют дело, и понимали — малейшая ошибка будет стоить жизни.

Кантарелла сжала кинжалы, чувствуя, как адреналин разливается по венам. Бессмысленно спрашивать, кто их послал. Эти убийцы пришли не для разговоров. Первый удар пришёлся стремительно. Трое врагов бросились на неё одновременно, их движения были слажены, как в танце. Клинки сверкнули в воздухе. Кантарелла отразила первый удар, скрестив свои кинжалы с вражескими. Лезвия завибрировали от столкновения, звон стали прорезал ночь. Она слышала, как позади, чуть левее, зашипел воздух, рассечённый мечом. Илларио вступил в бой. Но смотреть на него не могла. Знала — стоит отвлечься, и её кровь смешается с тёмной крышей Тревизо.

Её противники были быстры, но неопытны. Они колебались перед ударами, на мгновение задумывались о следующем шаге. Этого мгновения было достаточно. Один из них затаился в нерешительности, взвешивая новую атаку. Он даже не заметил, как Кантарелла, ловко увернувшись от другого удара, оказалась слишком близко. Клинок без промедления вошёл в его горло. Густая, тёплая кровь хлынула на её перчатки, из маски врага раздалось приглушённое, хрипящее бульканье. Кантарелла ухмыльнулась.

— Слишком много думаешь.

Но жертва уже не слышала её слов. После первой смерти остальные замешкались. Девушка это заметила. Убийцы впервые почувствовали страх. Но сама она останавливаться не собиралась.

Взгляд метнулся в сторону. Илларио. Он двигался с той же грацией, с какой когда-то вёл её в танце. Но этот танец был смертельным. Двое его противников уже лежали в луже крови. Он справился быстрее, чем она. Гордость кольнула сердце Кантареллы, но тут же переросла в воодушевление. Она сжала кинжалы крепче. Теперь её очередь.

Она не стала ждать нового удара. Страх давно сменился хищным азартом. Теперь она — не жертва, а охотник. Убийцы с трудом парировали её стремительные атаки. Лезвия её клинков вспыхивали в свете луны, рассекая воздух и оставляя после себя шлейф едва заметных капель крови. Она кружила вокруг них, лёгкая, неуловимая, словно призрачный вихрь. Её движения сбивали с толку: вот она у правого плеча, вот уже за спиной, а вот её лезвие, оставляющее на коже врага тонкий, жгучий след. Паника проросла в глазах одного из убийц. Именно этого мгновения она ждала. Внезапный выпад — и клинок вспорол плоть. Брызги крови окрасили её плащ. Раненый вскрикнул, схватился за живот, из которого вываливались скользкие, тёплые внутренности. В тщетной попытке остановить неизбежное он осел на колени, а затем упал лицом вниз, оставляя на крыше бурое пятно.

Последний из убийц попятился, его дыхание сбилось. Кантарелла улыбнулась — криво, хищно, со вкусом победы на губах. Она наслаждалась его страхом, медленно приближаясь, не спеша. Шаг. Ещё шаг. Незнакомец выронил оружие. Он больше не думал о битве — только о спасении. Но позади была лишь пустота, и, когда его пятки коснулись самого края, Кантарелла, не меняя выражения лица, нанесла последний удар. Один точный толчок — и его тело сорвалось вниз, растворяясь в темноте.

Она обернулась. Илларио всё ещё сражался. Его противник — крупный, с двуручным мечом, он был покрыт ранами, но держался, уверенный в своей силе. Кожаный доспех защищал его от смертельных ударов, однако усталость уже таилась в движениях. Кантарелла шагнула вперёд, готовая добить врага.

— Это моя добыча, — хрипло бросил Илларио, его взгляд был полон вызова.

Он замешкался — на мгновение, но этого оказалось достаточно. Клинок противника полетел вниз, несущий смерть. Кантарелла, не раздумывая, оттолкнула Делламорте в сторону и, скрестив кинжалы, приняла удар. Грохот металла, волна боли, заставившая её колени дрогнуть. Она словно вросла в крышу, но выстояла, с трудом отбросив лезвие врага.

— Я должна была убить тебя, а теперь защищаю, — выдохнула она, переводя дыхание.

Илларио, даже растрёпанный и уставший, ухмыльнулся.

— Ты всегда была плоха в выборе целей.

Они двигались, словно два хищника, загоняющие жертву в угол. Воин с двуручным мечом был могуч, его удары тяжелы, но усталость тянула его вниз, делая движения медленнее, дыхание — тяжелее. Кантарелла и Илларио кружили вокруг него, появляясь то слева, то справа, мелькая перед его затуманенным взглядом. Он не мог уследить за обоими. Решающий миг настал. Два клинка вспороли воздух одновременно. Жертва дёрнулась, глаза расширились от боли и осознания — запоздалого, бесполезного. Меч выскользнул из ослабевших пальцев, а затем тело рухнуло на кровавую мостовую крыши.

Тишина. Только обрывистое дыхание Кантареллы да стук её собственного сердца. Она чувствовала, как дрожат мышцы, как гудит тело после напряжённого боя. Ей редко приходилось сражаться против стольких врагов, и измотанность накрывала её тяжёлым покрывалом. Но стоило взглянуть на Илларио — и у него, словно бы, не было и следа усталости. Он стоял, высокий, крепкий, будто сам Мор не мог его сломить. Лишь лёгкая испарина блестела на смуглой коже. Он шагнул ближе. И только тогда Кантарелла ощутила его запах — терпкий, пряный, с нотками специй и соли. Густой, насыщенный аромат, который был для неё до боли знаком. Она ещё не успела вложить клинки в ножны, а он уже прижал её к себе, накрыв губы жадным, требовательным поцелуем.

Горячие пальцы скользнули по её спине, пробираясь под окровавленный плащ. Кантарелла на мгновение закрыла глаза, позволяя ощущениям захватить её — его тепло, его силу, его прикосновения. После недель разлуки этот поцелуй был подобен глотку живительной воды в иссушенной пустыне. Но её инстинкты не могли уснуть. Едва ощутимо, почти лениво, она подняла руку, сжимая рукоять кинжала, готовая воткнуть лезвие в его бок. Но Илларио знал её слишком хорошо. Поцелуй прервался, и он, чуть отстранившись, с прищуром взглянул на неё. В глазах читалось изумление, в уголках губ — полуулыбка.

— Ты сейчас пыталась меня убить? — его голос был низким, хрипловатым после боя.

Кантарелла склонила голову набок, бесстыдно улыбаясь.

— Просто проверяю твою реакцию.

И прежде, чем он успел что-то сказать, убрала кинжалы в ножны на бедре. Илларио не отпустил её — напротив, сжал крепче, не позволяя вырваться. Он внимательно изучал её лицо, рассматривал растрепавшиеся после боя светлые локоны, ловил в глазах отблеск озорства.

— Ты можешь хотя бы пять минут побыть серьёзным?

— Я серьёзен, mi amor. На нас только что напали антиванские вороны. Ты их не знаешь, я тоже. Предлагаю поискать в их карманах информацию. А потом мы разберёмся, что делать с твоим наставником.

Илларио отпустил её и принялся обыскивать тела. Его движения были быстрыми, резкими, но вскоре замедлились — карманы убитых оказались либо пусты, либо набиты хламом, не стоившим ни медяка.

Кантарелла опустилась на колени рядом с ближайшим телом и, не задумываясь, сорвала с него маску. Под ней открылось бледное лицо… слишком молодое. Глаза, ещё не утратившие блеск жизни, безучастно смотрели в пустоту. Он был мальчишкой. Младше её. Ещё ребёнок, пусть и с клинком в руках. Она перевела взгляд на остальных. Те же юные лица. Они были едва ли старше.

— Как глупо… — прошептала она, и её голос дрогнул. — Посылать за нами юнцов.

Илларио поднял голову, но промолчал. Ему, похоже, было всё равно, но Кантарелла чувствовала глухую, тягучую горечь. Она ненавидела убивать себе подобных. Но ещё сильнее — тех, кого бросили в бой без шанса выжить. Этих мальчишек отправили на смерть. Их использовали. Кто-то знал, что они с Илларио справятся с таким отрядом. Кто-то не собирался их убивать. Это было предупреждение или чья-то игра?

Кантарелла тяжело вздохнула, стиснув зубы, и принялась обыскивать тела. В отличие от Илларио, ей повезло больше — под кожаным нагрудником одного из юношей обнаружилось письмо. Ни печати, ни подписи, ни адреса. Только имена двух целей. Их имена. Она медленно развернула письмо, пробежалась по строкам и вздохнула, передавая его Илларио.

— Было бы слишком просто, если бы заказчик оставил тут своё имя или печать, — пробормотала она.

Илларио молча изучал письмо, нахмурившись.

— Одно ясно точно, — произнёс он наконец. — На нас открыли охоту. И, возможно, мы не первые и не последние жертвы.

Кантарелла закусила губу. Её мысли возвращались к одному имени.

— Я не верю, что Виаго предал союзников. Это слишком… глупо, — она покачала головой, пытаясь отогнать гнетущее подозрение.

Илларио посмотрел на неё исподлобья, прищурившись.

— Тогда почему ты пришла ко мне, а не к нему, чтобы задать вопросы?

Кантарелла на мгновение застыла.

— Я… — Она запнулась. Слова застряли в горле. Почему?

Она не знала. Или знала, но боялась признаться. Вместо ответа она отвернулась, глядя в чистое ночное небо Тревизо, будто там был скрыт ответ.

Город затих, погружаясь в полумрак — окна одно за другим гасли, улицы пустели, но Тревизо не казался спящим. Он затаился. Тьма скрывала тысячи глаз, спрятанных в закоулках и подворотнях, невидимых, но внимательных. Казалось, кто-то следил за каждым их шагом, ловил каждое слово, растворявшееся в прохладном воздухе.

Кантарелла стояла у самого края крыши, глядя вниз, но не видя улицы под ногами. Её мысли были далеко. Она сомневалась. Впервые за долгие годы. Сомнение было отвратительным чувством. Оно терзало её, царапало изнутри. Она могла бы пойти к Виаго, потребовать объяснений, узнать, кто заказал смерть Илларио и почему этот контракт оказался в её руках. Но вместо этого... Она выбрала его. Любовника. Человека, которого должна была убить. Но не могла. И если заказ был правдив, если Илларио действительно должен был умереть по приказу её собственного дома, то она уже предала дом де Рива. Наставника. А дом Делламорте? Что они сделают с ней? Надеяться на Илларио было бы глупо. Она знала, что он, быть может, и заступится за неё… но лишь в самом крайнем случае.

— Он знает о нашей связи, — прервал её мысли голос Илларио.

Кантарелла обернулась. Он скомкал письмо, сунул его в карман брюк. В его голосе не было ни страха, ни удивления. Только холодная уверенность.

— Возможно, он решил убить двух зайцев разом.

Она скрестила руки на груди, не скрывая беспокойства.

— Давай не будем делать поспешных выводов, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Между воронами не запрещены отношения. Виаго не настолько консервативен, как ты думаешь.

Илларио лишь скептически фыркнул. Затем отвернулся. И это значило больше, чем любые слова. Он не боялся подставлять ей спину. Всё ещё доверял. Она молча наблюдала, как он натягивает тёмно-синюю рубаху, подчёркивающую силу его тела. Всё в его движениях было отточено, уверенно. Как будто он вообще не сомневался, не разрывался между долгом и чувствами. Кантарелла поняла, что теряет почву под ногами. Когда он вновь подошёл к ней, она уже не могла скрыть своей растерянности.

— Предлагаю отправиться к Катарине и рассказать ей всё, — сказал он спокойно. — Она поможет. А потом мы наведаемся к твоему наставнику.

Кантарелла колебалась.

— Что, если она объявит войну дому де Рива?

Илларио ухмыльнулся.

— Тогда тебя казнят первой.

Она метнула в него сердитый взгляд, но он только усмехнулся.

— Хотя нет, — добавил он задумчиво. — Скорее, тебя оставят в заложниках. Ты ведь ценный товар.

— Илларио!

Кантарелла знала, что он был прав. Но слышать от него такие слова не хотела. Мужчина рассмеялся — низким, тёплым, чуть насмешливым голосом, который пробирался под кожу. Он вновь притянул её к себе, с лёгкостью, словно Кантарелла была его и всегда должна была быть рядом. Он опустился к её шее, медленно вдохнул аромат волос — свежий, с нотками весеннего ветра, лёгкий, как напоминание о тех далёких днях, когда между ними ещё не было ни предательства, ни сомнений.

Тепло его дыхания коснулось её кожи, и мурашки пробежали по спине. Кантарелла почувствовала, как внутри взрывается волна жара, как напряжение сковывает мышцы. От его прикосновений она всегда ощущала слабость. Готовность сорваться, забыть обо всём, сломать любое «нельзя». Сейчас не время и не место для этого.

— Не волнуйся, я не дам тебя в обиду, — его голос стал тише, превратившись в шелест на грани слышимости.

Губы скользнули у самого края её уха, едва касаясь, вызывая болезненно сладкое ощущение. А потом — он отступил. Резко. Будто это всё ничего не значило. Будто не оставил её с горящими щеками и учащённым дыханием. Кантарелла шумно выдохнула и услышала смешок мужчины впереди. Он продолжал играть с ней, а она проигрывала снова и снова.

— Ты идёшь? — раздался его голос, наполненный ленивой уверенностью.

Прогулка по крышам Тревизо оставила у Кантареллы странное, гнетущее впечатление. Полусонный город расстилался перед ней, как старинная гравюра, где дома и дворцы теснились друг к другу, будто им не хватало воздуха. Узкие улицы прорезали каналы, разделяя город на кварталы, и в некоторые места можно было попасть только на лодке. С высоты всё казалось хрупким, зыбким, будто при неверном шаге можно провалиться сквозь этот сонный мир и исчезнуть.

Илларио не повёл её в поместье Делламорте, как она ожидала. Вместо этого он привёл её к высокой, узкой башне, больше похожей на одинокую колонну, чем на жилище. Таких башен Кантарелла насчитала шесть, разбросанных по городу, и теперь задавалась вопросом — неужели в каждой из них есть укрытие воронов? По пути Илларио выпустил ворона с письмом, отправив весточку Катарине. И всё это время он молчал. Кантарелле не нравилось это молчание. Оно словно сжималось вокруг неё, обвивало, лишало воздуха. Она не понимала, о чём он думает, что замышляет. Казалось, что с каждым шагом она сама загоняет себя в ловушку.

Она ещё могла сбежать. Остаться позади, раствориться в тенях и вернуться в Салле. Но что-то внутри неё подсказывало: он не позволит. Если она попытается — найдёт её. Легко. Быстро. И тогда ей придётся отвечать за свою нерешительность.

Башня встретила их тишиной. Они проникли внутрь через крышу, взобравшись на узкий каменный выступ, что обрамлял массивные оконные рамы. Высокое окно с цветным стеклом, где в переливах света рождался калейдоскоп узоров, было уже приоткрыто. Илларио вошёл первым. Он даже не оглянулся, просто протянул ей руку. Кантарелла колебалась лишь мгновение. Потом вложила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись уверенно, надёжно. Одним движением он помог ей перебраться внутрь, и она мягко опустилась на красный ковёр.

Воздух был тяжёлым, застоявшимся. Пахло пылью, старым деревом и чем-то едва уловимым, словно забытым временем. Они находились на чердаке, заставленном громоздкими ящиками, накрытыми серой тканью. Что хранилось под этими покрывалами — оружие, золото, тайны? Кантарелла могла только гадать.

Илларио сжал её руку чуть сильнее и повёл дальше. Они спустились по узкой лестнице, ведущей на нижний этаж, и здесь всё изменилось. Чердак казался заброшенным, но это место — нет. Здесь горели масляные лампы, их мягкий свет отражался в стеклянных шарах, подвешенных к потолку. Длинный ковёр, расстеленный по деревянному полу, выглядел новым, без единого пятна или соринки, будто его только что постелили. На стенах висели картины. Кантарелла скользнула по ним взглядом. Незнакомые пейзажи. Лица людей, которых она не знала. Просто для антуража? Она знала, что некоторые вороны используют картины не как украшение, а как окна. Щели в рамах, скрытые за стенами, позволяли шпионить за теми, кто ничего не подозревает. От этой мысли её пробрало холодом. Кантарелла чуть поёжилась. Здесь за ней наблюдали. Она чувствовала это кожей.

По пути к следующей двери им никто не встретился. Тишина в башне становилась почти осязаемой — давящей, ненормальной. Здесь не было ощущения заброшенности. Наоборот, место выглядело подготовленным. Даже пыли не было ни на полу, ни на полированных деревянных панелях. Будто кто-то знал, что они придут. Кантарелла невольно напряглась. Илларио, словно почувствовав её тревогу, повернулся и улыбнулся ей мягко, почти снисходительно.

— Катарина держит все гнёзда в чистоте, — сказал он, имея в виду базы воронов. — Расслабься, всё будет хорошо.

Она не могла расслабиться. Гул в голове мешал сосредоточиться, а сердце билось в груди слишком часто. Внутренний голос шептал, что её ведут на суд, где решится её судьба. И, возможно, этот шёпот был прав.

Очередная дверь. Она открылась бесшумно, впуская их в небольшую, но странно обставленную комнату. Полумрак делал пространство зыбким. Лампы, расставленные по кругу, мерцали тускло, отбрасывая на стены дрожащие тени. Закрытые окна пропускали внутрь только лунный свет — холодный, мертвенный, высвечивающий очертания предметов так, что они казались призрачными.

В комнате царил странный хаос. Антикварные комоды, покрытые замысловатой резьбой, соседствовали со статуэтками из разных уголков света. На мягком синем диване лежало небрежно брошенное одеяло из дорогой антиванской ткани, а рядом стоял элегантный орлесианский туалетный столик с бронзовым зеркалом. Но всё это терялось в присутствии той, кто сидела в самом центре комнаты. Катарина. Она не двигалась. Не говорила. Только смотрела. И от этого взгляда Кантареллу пробрал озноб.

Пожилая женщина с холодными, проницательными глазами смотрела на них из-под седых густых бровей. Кантареллу обдало холодным потом, как только они встретились взглядом. В очах Катарины Делламорте читалась власть и многолетний опыт. Её лицо было испещрено глубокими морщинами, а седеющие волосы собраны в пренебрежительный пучок — будто она недавно поднялась с постели. Одетая в тёмный кожаный костюм с высоким воротом и металлическими застёжками, она выглядела как профессиональная убийца. Первый Коготь — своим внешним видом оправдывала звание.

Сидя в массивном кресле с высокой спинкой, женщина опиралась на чёрную трость, навершие которой украшала голова серебряного ворона. Кантарелла была уверенна, что это не просто палочка для ходьбы, наверняка внутри скрыт клинок. С первого взгляда эльфийка поняла, что перед ней сидит хитрая манипуляторша, способная заткнуть за пояс любого. Даже если годы взяли своё, и она уже не может сражаться, как раньше, теперь она делает это умом, отдавая нужные приказы.

Илларио склонился в почтительном поклоне и, с улыбкой, лёгкой, но совершенно искренней, коснулся губами протянутой в перчатке руки. Кантарелла едва не вздрогнула. Она никогда не видела его таким. Исчезла дерзкая насмешливость, вечное лукавство во взгляде, мальчишеская бесшабашность. Перед Катариной стоял не безрассудный шутник, а учтивый, почти благоговейный мужчина. Человек, для которого эта женщина была чем-то большим, чем просто глава дома.

— Катарина, — голос Илларио был мягким, но уверенным. — Это моя убийца. Кантарелла де Рива. Она...

Ему не дали договорить. Женщина лишь слегка приподняла ладонь, и он тут же умолк. Кантарелла сжала губы, удерживая дыхание. Конечно, она уже всё знала.

— Я знаю, кто она, — голос Катарины был ровным, спокойным, как натянутая струна. — И знаю, что вы давно знакомы.

Ядовитая стрела пронзила сердце. Кантарелла чувствовала, как внутри разгорается пламя, жгучий, липкий страх. Будто её застали на месте преступления, схватили за руку. Неужели за ними следили не только сегодня? Но она не дала своим эмоциям прорваться наружу. Только сильнее сжала кулаки.

— Но о твоих экзотических вкусах мы поговорим позже, — продолжила Катарина, устремив на Илларио внимательный взгляд.

— Моих? — усмехнулся он, запрокидывая голову. — Я весь в тебя, Катарина.

Кантарелла медленно перевела взгляд на мужчину. Неужели он осмелился дерзить Первому Когтю? Такое не мог позволить себе никто. Никто, кроме её внука. Он смотрел на Катарину с вызовом, тонко намекая на её отношения с Андаратейей Кантори — Седьмым Когтем. Кантарелла знала, что Тейя была для Катарины чем-то большим, чем просто коллега по ремеслу. Почти дочерью. Их связывали годы, доверие, что-то глубокое, невидимое для посторонних. А ещё Тейя слишком часто бывала в Салле. Часами запиралась в кабинете Виаго, беседуя с ним за закрытыми дверями.

Однажды Кантарелла, ведомая любопытством, осмелилась спросить у наставника, что между ними. Виаго тогда разозлился. Просил больше не задавать таких вопросов. Но сплетни среди воронов ходили. Кто-то был убеждён, что между Виаго и Тейей роман. Кантарелла же не верила. Не в его характере крутить шашни с коллегами. Не в его стиле открывать сердце кому-то, кто мог бы воткнуть в него нож.

— Прекрати, Илларио.

Ещё один голос в комнате, он был ровным, но в нём сквозила напряжённая нота, словно острие ножа, пронзающее тишину. Из тени шагнул человек, который всё это время незримо наблюдал за ними. Кантарелла не знала кто это. Но стоило ей взглянуть на него, как внутри что-то сжалось.

В его осанке чувствовалась скрытая угроза, в движениях — сдержанная мощь, а в тёмных глазах горел огонь, который невозможно было потушить. Он не просто убийца. Он был кем-то большим. Тёплый свет ламп очерчивал благородные, резкие черты: высокие скулы, нос с горбинкой, выразительные, чуть изогнутые брови. Гладкие чёрные волосы были зачёсаны назад, подчёркивая чистоту линий. Его лицо — без единого пореза, гладко выбритое, губы тонкие, плотно сжатые, будто запертые на замок. Он выглядел, как аристократ. Но в его глазах читалось что-то другое.

На нём была рубашка с высоким воротом, расшитая тонкими узорами, рукава небрежно закатаны до локтей. Одежда богатая, но практичная. На смуглых руках выступали жилы, словно реки, прорезавшие камень. Он был ниже Илларио, но шире в плечах, крепче, опаснее. Этот человек повидал немало смертей.

— Луканис, — Илларио процедил имя сквозь зубы, в его голосе скользнула ядовитая усмешка. — Ты пугаешь нашу гостью.

Луканис. Брат Илларио. Кантарелла слышала о нём. И теперь всё это походило не на заговор убийц, а на знакомство с семьёй любовника. По её спине пробежал холодок, но она не дала себе выдать беспокойство. Только молча осматривала окружающих, изучала обстановку, как привыкла делать всегда. Взглядом она могла прочитать любого. Если только перед ней не было человека, прячущего свою душу под маской.

— Тебе хватило ума привести её сюда? — Луканис смотрел на брата с укором, голос его был ровным, но в нём звучала сталь. — Она пыталась убить тебя. Кто знает, что скрывается за её невинной внешностью.

Он не доверял ей. И она это понимала. Их взгляды встретились, Кантарелла вновь ощутила укол холода — это был не страх, а скорее предчувствие чего-то неизбежного. Но она не отвела глаз. Как дерзкий долийский эльф, глядящий на хищника, Кантарелла держала его взгляд, пока он не отвернулся первым.

— Ты пыталась убить меня? — Илларио посмотрел на неё с притворным удивлением. В уголках губ заиграла тень улыбки. — А я думал, что мы просто развлекаемся.

— Она опасна, — Луканис не обратил внимания на его шутливый тон. — Зря ты привёл её сюда.

— Не опаснее тебя и меня, — пожал плечами Илларио. — Она помогла мне отбиться от убийц.

— Мы должны посадить её в темницу.

Луканис проигнорировал брата, его слова предназначались Первому Когтю. Но Катарина молчала. Её холодный взгляд скользил между Кантареллой и братьями, взвешивая, оценивая. Она медлила. Пока Луканис и Илларио пытались ранить друг друга словами, она решала судьбу. Тишина в комнате стала тяжелее, будто воздух насытили свинцом.

— Прекратите, — голос Катарины не был громким, но он пронзил пространство, как нож.

Она ударила тростью о пол, и глухой звук отозвался в стенах, заставив всех замереть. Илларио усмехнулся, но не сказал ни слова. Луканис сжал губы.

— Луканис, ты, несомненно, прав, — голос Первого Когтя был спокоен, но в нём чувствовалась неоспоримая власть. — Но Виаго не дурак. Он не стал бы посылать свою приближённую убивать Илларио. На них напали убийцы, посланные неизвестным. Всё это слишком похоже на попытку стравить воронов между собой.

Кантарелла ощутила, как с её груди будто снимают камень. Она моргнула. Впервые с тех пор, как вошла в эту комнату.

— Для начала мы должны выяснить, что происходит, — Катарина обвела их взглядом, затем указала тростью на Луканиса. — Узнай, откуда пришли убийцы. Кто их нанял. Действуй незаметно.

Луканис кивнул, но прежде, чем покинуть комнату, скользнул по Кантарелле взглядом, в котором читалась холодная, настороженная оценка. Он видел в ней угрозу. Не союзника. Не пешку в чужой игре. Врага. Это ощущение кольнуло острее лезвия.

— Илларио, — продолжила Катарина, — ты и наша гостья отправитесь в Салле. Покажите Виаго контракт. Работайте вместе, пока не выясните хоть что-то.

— Как скажешь, Катарина, — протянул Илларио, небрежно поклонившись.

Но в голосе его слышалось странное напряжение. Кантарелле не нравилось происходящее. Но она молчала.

— Что касается тебя, — ледяной голос Первого Когтя снова пронзил её, — если Илларио умрёт от твоей руки… или руки кого-либо из де Рива, я уничтожу ваш дом.

Эльфийка непроизвольно сжала кулаки.

— А ты окажешься в Велабанчели, — продолжала Катарина, чуть склонив голову, словно наблюдая за её реакцией.

Велабанчель. Слово, от которого даже закалённые убийцы кривились, будто от кислого вина. Тюрьма Антиванских воронов, высеченная в скале. Говорят, её мост, соединяющий тюрьму с землёй, тянется бесконечно, и каждый, кто идёт по нему, знает, что путь обратно закрыт. Велабанчель — это не просто тюрьма. Это ад на земле, самое ужасное место в Тедасе. Из него не выходят прежними. Если выходят вообще. Кантарелла чувствовала, как холод от слов Катарины пробирается под кожу, но её лицо оставалось бесстрастным. Она коротко кивнула. Илларио легко вздохнул, будто разговор его не касался.

— Всё ясно. Мы вас не подведём.

Кантарелла не сказала ни слова. Когда они уходили, она вспомнила о манерах, которым её учили в доме де Рива, и поклонилась, низко опустив голову. Катарина больше не смотрела на неё. Но девушка знала — её судьба теперь зависела не только от Виаго.

Тревога не отпускала Кантареллу. Она шагала рядом с Илларио, но сознание металось между прошедшими событиями, как всполошённый рой воронов. Она поступила глупо. Нет. Безрассудно. Она не должна была приходить к Илларио. Не должна была поддаваться сердцу, надеясь, что он поможет разобраться в ситуации без свидетелей. Но он — Делламорте. Наследник. Человек, чьё положение не позволяло ему скрывать правду от Катарины. Он был не просто убийцей, он был частью чего-то большего. Его поступки отражались на судьбе целого дома. Теперь и её судьба оказалась вплетена в эту историю.

Тревизо растекался под ними сетью улочек, словно тёмное зеркало, отражающее чужие тайны. Когда они вышли на крышу, Кантарелла сделала глубокий вдох. Свежий воздух ударил в лёгкие. Запах влажного камня и старых черепиц, пряные нотки специй, что доносились из закрытых лавок… И лёгкий солоноватый аромат канала, который разливался сквозь переулки, пропитывая весь город. Ветер поймал её волосы, потянул за пряди, ласково касаясь шеи. На мгновение — она снова почувствовала себя свободной.

Илларио не мешал ей. Он молчал, давая ей возможность обдумать произошедшее.

Но, когда он, наконец, двинулся, движение было мягким, естественным. Тёплая рука легко скользнула по её талии.

— Ну вот, — его губы дрогнули в усмешке. — Теперь ты познакомилась с моей роднёй.

Кантарелла чуть повернула голову, ловя его взгляд.

— Не о таком знакомстве я мечтала.

— Ты мечтала?

В голосе Илларио мелькнуло лёгкое удивление — но оно тут же уступило место игривости.

— Нет.

Он рассмеялся, низко, чуть хрипло.

— Раз ты здесь… Хочу кое-что тебе показать. Но сначала… подожди меня.

Она не успела спросить, куда он, — он уже исчез, оставив её наедине с городом. Кантарелла мягко опустилась на край крыши, свесив ноги вниз. Она знала, что там — темнота переулков, узкие улочки, выложенные камнем, и череда фонарей, отбрасывающих длинные тени. Высота всегда пугала её. Но страх — это слабость. А слабости нужно бросать вызов. Кантарелла быстро уняла дрожь в коленках.

Город спал, но где-то в его венах ещё бежала жизнь. Из таверн доносился приглушённый смех, где-то глухо хлопала дверь. Вдали, за углом, кто-то выругался, разбив бутылку о каменную стену. Кошка взвизгнула, сцепившись когтями с чем-то деревянным, и тихий скрип полозьев разнёсся по переулку.

Кантарелла вслушивалась, впитывала в себя шёпот ночи. А в голове продолжали роиться мысли. Илларио. Он защищал её. Он знал, что привлекая Катарину, делает их встречу не личной, а частью чего-то большего. Но всё равно он встал на сторону Кантареллы. Луканис. Опасный. Внушительный. Сдержанный. Кантарелла не знала, чего ожидать от такого человека. Он казался ей крепостью, возведённой против любых угроз. Она угроза для него. А Катарина, женщина, которую боялись даже среди воронов. Она не кричала, не угрожала, но Кантарелла чувствовала — её слова не были пустыми. Если Илларио умрёт от её руки — дом де Рива падёт.

Тёплая ладонь коснулась плеча. Она сразу узнала прикосновение Илларио. Он стоял рядом, с лёгкой улыбкой, с сумкой на плече.

— Готова?

Она не спросила, что в сумке. Теперь их путь лежал туда, куда хотел привести её Илларио.

Они мчались по крышам, ловко перепрыгивая с одной на другую — одни шаткие, скользкие, другие надёжные, обветренные солнцем и временем. Лунный свет выхватывал их силуэты из полумрака, освещая быстрые тени, мелькающие среди черепичных волн. Кантарелла дышала прерывисто, но упорно двигалась вперёд, цепляясь пальцами за края карнизов, нащупывая опору среди узких выступов. Её сердце билось в бешеном ритме, не то от бега, не то от напряжения.

Илларио был рядом — бесшумный, лёгкий, уверенный. Он не спешил протянуть руку помощи, только молча наблюдал, как она с трудом, но гордо пробирается вверх. Иногда его губы трогала едва заметная усмешка — не злая, скорее… восхищённая.

Наконец, последний рывок — и они выскочили на плоскую крышу. Кантарелла перевела дух, ладонь всё ещё сжимала шершавый камень. Илларио выпрямился, запрокинул голову, и перед ними раскинулся Тревизо — город в свете множества фонарей, тонущий в зыбкой дымке. Улицы, как артерии, переливались огоньками, дома уходили вдаль, растворяясь в темноте. В этот миг даже ветер стих, давая им возможность застыть на грани высоты — там, где сердце замирает не от страха, а от осознания собственной свободы.

Город простирался у подножия величественных гор, чьи тёмные силуэты вставали над ним, словно молчаливые стражи. Их вершины тонули в звёздном небе, а склоны скрывались в тени, напоминая о неприступности и древности этого места. Город жил своей жизнью, среди узких улочек и высоких шпилей, купола которых мерцали в свете луны, отражая золотое сияние тысяч огней. На другой стороне плескался залив Риалто, его воды несли шёпот далёких странствий. Где-то в густой темноте неясными силуэтами вырисовывались мачты кораблей, раскачиваясь в такт неспешному дыханию моря. Ветер, рождённый в далёких широтах, нёс к берегу запах соли, пряностей и тайных историй, привезённых из дальних земель.

Великий порт Тревизо, сердце торговли и власти, днём бурлил жизнью: крики грузчиков, скрип такелажа, звон монет и шелест пергаментов торговых сделок сплетались в бесконечную симфонию богатства. Но сейчас, когда город погрузился в объятия ночи, даже гигантские корабли словно застыли, их величественные корпуса растворялись в тени, становясь частью мрачного горизонта. Они ждали. Волны ласково ударялись о борта, напоминая шёпот снов. Казалось, что в этой неподвижности таится что-то живое — скрытая мощь, неугомонное стремление вновь сорваться в путь. Завтра они снова оживут: паруса наполнит ветер, крики матросов разорвут утреннюю тишину, и Тревизо вновь проснётся, продолжая вечный ритуал движения, прибыли и расставаний.

Но настоящая магия таилась в самом городе — в тенях переулков, в приглушённом шуме трактиров, в загадочных редких силуэтах, скользивших вдоль гулких мостовых.

Высокий замок в отдалении возвышался над крышами, словно хранитель всех тайн, которые переплетались в истории этих улиц. Этот город был местом, где прошлое и настоящее сплетались в бесконечный танец света и теней, оставляя в памяти лишь зыбкий образ, будто призрачное отражение в ночных водах залива.

Кантарелла не осознавала, насколько огромен Тревизо, пока не увидела его с вершины башни. Внизу раскинулся живой, дышащий организм: паутина улиц, искрящихся огнями, извивалась между тёмными силуэтами домов, а в порту тихо покачивались корабли, готовые к новым странствиям. Город был великолепен — почти как Антива. Родной Салле мерк на этом фоне, казался скромным, провинциальным. Несмотря на узкие, задымлённые улочки, пропахшие рыбой и дешёвым вином, она всё равно любила его.

— Сюда трудно попасть, — разорвал молчание Илларио. Его голос прозвучал мягко, но в нём сквозила скрытая гордость. — Не все знают, как правильно забраться на крышу.

Он подошёл ближе, скрестил руки на груди и посмотрел на город, словно заворожённый.

— Я прихожу сюда, когда хочу остаться наедине с собой. Здесь легко приводить мысли в порядок.

Кантарелла кивнула, но не сразу нашла, что сказать. Ветер поднимал её волосы, шуршал в складках одежды. В этом месте было что-то странное, почти магическое.

— Здесь очень красиво, — сказала она наконец. — Город, как на ладони.

— Так и есть, mi amor. Особенно по ночам.

Он говорил мягко, почти нежно. Кантарелла бросила на него быстрый взгляд, но его лицо оставалось непроницаемым.

— Ты приводил сюда ещё кого-нибудь?

Он усмехнулся, чуть склонив голову набок.

— Estás bromeando? Я бы не стал делиться таким сокровищем с кем-то, кроме тебя.

Его слова отозвались тёплым эхом в её груди, задели какую-то тонкую струну. Но Кантарелла знала Илларио. Он был искусен в словах, знал, какие фразы люди хотят услышать, и не стеснялся ими пользоваться. И всё же… В этот момент ей хотелось поверить ему. На его месте она бы не стала приводить сюда случайных любовников. Это убежище предназначалось для тех, кому действительно доверяешь. Для тех, кто дорог.

— Кантарелла...

Его голос прозвучал мягко, почти шёпотом, словно имя её было драгоценностью, которую он боялся разбить. Он сделал шаг ближе, поймал её ладонь и осторожно прижал к своей груди, туда, где под одеждой билось сердце. Глаза его искали её взгляд, цеплялись за него, как тонущий хватается за спасительный канат.

— Если когда-нибудь окажешься в Тревизо и почувствуешь себя потерянной… приходи сюда. — Он на мгновение замолчал, словно взвешивая слова, но затем его голос зазвучал увереннее, теплее. — Что бы ни случилось с нами… это место всегда будет ждать тебя.

— Если только меня не казнят в ближайшие дни.

Илларио цыкнул и закатил глаза, он тут же отпустил её руку.

— Умеешь же ты испортить романтичный момент!

Эльфийка засмеялась, чем смягчила наигранную злость мужчины. За ними возвышались три горгульи — неподвижные монстры грозно нависали над городом, будто защищая его от врагов. На площадке не было ограждений, только люк, ведущий вниз здания.

— Этот дворец, почему его никто не охраняет?

— Охраняют, просто мы прошли там, где охраны нет, — криво ухмыльнулся Илларио. — В этом месте работает и живёт половина чиновников города. Притворяются, что что-то решают.

Илларио говорил о них с ленивым презрением, словно даже упоминание было для него пустой тратой дыхания. И неудивительно. Городом, конечно, правили торговые принцы, но все знали — настоящая власть принадлежала дому Делламорте. Все знали, но никто не осмеливался сказать это вслух.

— Неужели все этажи заняты людьми? — спросила Кантарелла, оглядывая величественные фасады.

— Конечно же нет. — Илларио усмехнулся. — Большинство комнат пустуют. Там даже мебели, наверное, нет.

Кантарелла задумчиво наблюдала за городом, её взгляд наткнулся на тёмные шпили, возвышающиеся у подножия гор. Замок. Он выглядел внушительно, непреступно, как каменный великан, наблюдающий за Тревизо с высоты.

— А что там? — она кивнула в сторону постройки.

— Кажется, там живёт один из торговых принцев.

— Да? А я думала, что это ваше поместье.

Илларио улыбнулся, его ухмылка была тенью чего-то насмешливого, но почти ласкового.

— Наша загородная вилла в другом месте. Веди себя хорошо, и я тебя туда приглашу.

Он легко дотронулся до её лица, пальцы скользнули по щеке, а затем остановились у подбородка, где лежал изгиб татуировки. Долийский знак — символ прошлого, которое больше не принадлежало ей. Оно было разорвано в клочья, выжжено чужими руками. Она не могла забыть — сестру, забранную в рабство, магистра, разрушившего их жизни. Не проходило и дня, чтобы эти воспоминания не терзали её. Каждый раз, глядя в зеркало, она видела эти метки и чувствовала только боль.

— Не дождёшься, — тихо, но твёрдо сказала она, сбивая его руку.

Илларио только рассмеялся, явно довольный её реакцией. Затем он склонил голову набок, словно что-то обдумывал, и неспешно полез в сумку. Кантарелла молча наблюдала, как в его руках появилась тёмная бутылка с искрящимся в лунном свете стеклом. За ней последовали два изящных хрустальных бокала.

— И как ты не разбил их в пути? — спросила она, чуть приподняв бровь.

— Секреты, mi amor, — ухмыльнулся он, легко открывая бутылку. — Но для тебя, возможно, сделаю исключение.

— Я не пью спиртное. Оно мешает сосредоточиться на деле, — спокойно, но твёрдо ответила Кантарелла, не сводя глаз с бокалов в его руках.

— Это лучшее вино с виноградников Тревизо, mi querida. — Илларио улыбнулся, лениво покручивая бутылку в пальцах. — И, к твоему сведению, сегодня у нас нет никакого дела.

— Но будет завтра.

— До утра ещё далеко, — он легко пожал плечами. — Один бокал не свалит тебя с ног.

Щёлкнула тугая пробка, подчиняясь его ловким пальцам. Илларио двигался небрежно, но с отточенной уверенностью, как человек, который привык владеть ситуацией. Вино потекло в бокалы густым, насыщенным потоком. В лунном свете оно казалось тёмным, почти чёрным, но стоило наклонить бокал и в глубине стекла вспыхивали алые отблески.

Кантарелла невольно задержала взгляд на этой картине. Цвет вина напоминал ей кровь — густую, липкую, свежую. Она видела её сотни раз, чувствовала её запах, ощущала её тепло на пальцах. Но здесь, в руках Илларио, она выглядела завораживающе красиво. Искусство в каждом движении. Он протянул ей бокал, уголки его губ дрогнули в полуулыбке.

— Попробуй, — сказал он тихо, с едва уловимой ноткой вызова в голосе.

Кантарелла медленно покачала бокал, наблюдая, как густое красное вино лениво стекает по стенкам, оставляя тёмные следы. Она поднесла его к лицу, но не спешила пить — сначала вдохнула аромат, позволяя нотам напитка раскрыться. Глубокий, терпкий запах тёмных ягод, лёгкая дымка дубовой бочки, пряный намёк корицы и гвоздики… Она вслушивалась в каждый оттенок, ища что-то чужеродное, едва уловимый привкус тревоги, шёпот яда, спрятанный в бархатной сладости. Но ничего не было. Только благородное, насыщенное вино.

Тогда она позволила себе сделать первый глоток. Тёплая, густая жидкость мягко коснулась её губ, разлилась по языку, раскрываясь терпкостью спелой вишни и сладостью чёрной смородины. В самом конце проступил лёгкий оттенок дуба и пряностей, оставляя долгий, согревающий след. Она закрыла глаза, позволяя напитку наполнить не только вкусом, но и ощущением — чем-то тягучим, почти опасным, словно поцелуй перед расставанием. Кантарелла украдкой взглянула на Илларио. Тот молчал, но в его глазах она увидела понимание. Он знал, почему она проверила вино. И знал, что она никогда не перестанет это делать.

Илларио заметил, как её губы на миг тронула тень удовольствия, когда вкус вина коснулся языка. Его глаза вспыхнули хитрым блеском, и он улыбнулся — широко, самодовольно, точно довольный лис, поймавший чужую слабость. Затем он неторопливо сделал глоток сам, лениво переводя взгляд на ночной город, раскинувшийся под ними. Тишина ночи казалась наполненной чем-то невысказанным. Вороны, сидевшие на крыше, разорвали бы её карканьем, но молчали. Однако недолго. Первым заговорил он.

— Ты действительно хотела убить меня там, на крыше?

Голос его был спокойным, даже чуть ленивым, словно он спрашивал о чём-то совершенно обыденном. Он пил вино, иногда бросая на неё короткие взгляды — оценивающие, изучающие, но не выдающие ни капли беспокойства. Кантарелла знала: он скрывает свои настоящие мысли. Но что-то в его голосе подсказывало — глубоко внутри он всё же сомневался. Не боялся, нет. Просто гадал, насколько близко был к краю. Она сделала глоток, позволив терпкому вкусу смягчить паузу между вопросом и ответом.

— Я пришла к тебе, чтобы понять, как поступить дальше, — произнесла она медленно, вымеряя каждое слово. — Надеюсь, что сделала правильный выбор.

Это был не ответ, а скорее уход от него. Но иначе она не могла. Кантарелла и сама не знала, что бы сделала. Забрала бы его жизнь, позволив всему остаться неизменным? Или предала бы Виаго — человека, который стал ей семьёй? Выбор стоял перед ней, как раскалённое лезвие, и прикасаться к нему не хотелось.

— А если бы у тебя не было выбора? — голос Илларио стал чуть ниже, мягче, но в нём проскользнула любопытная острота. — Ты бы убила меня?

Она медленно подняла глаза. Их взгляды встретились, и в её пронзительном не было сомнений — лишь острота, похожая на клинок, приставленный к горлу.

— Возможно, — спокойно ответила она. — Но ты бы уже не узнал.

Илларио выдохнул короткий смешок, прикоснулся к краю бокала пальцами.

— Я знал, что ты следишь за мной.

Кантарелла чуть склонила голову набок, уголки её губ дрогнули в лёгкой усмешке.

— Может быть, я хотела, чтобы ты это знал?

Кантарелла играла, плела тонкую паутину лукавства, проверяя границы их странного, опасного танца. Конечно, она старалась быть незаметной, растворяться в тенях, исчезать прежде, чем взгляд Илларио успевал зацепиться за её силуэт. Но обмануть его полностью — всё равно что пытаться скрыться от собственной тени. Он был слишком хорош в этом ремесле.

Но этой ночью она не хотела думать о сложных вещах. Вино растекалось по венам тёплой неспешной волной, стирая границы, делая её смелее, позволяя хотя бы ненадолго отпустить тревоги. Илларио, не говоря ни слова, взял бутылку и медленно наполнил их бокалы снова. Светлые блики вина вспыхнули в хрустале, как запертые искры пламени. Он наблюдал за ней — слишком внимательно, слишком испытующе, и на его губах всё ещё играла тень прежней усмешки. Кантарелла чуть приподняла бокал, позволяя тёмной жидкости качнуться у самого края.

— Ты хочешь напоить меня?

— Я хочу, чтобы ты расслабилась, china. — Илларио сделал глоток, с явным наслаждением пробуя вино. — В конце концов, кто знает, сколько ещё нам отпущено таких ночей?

Она медленно опустила бокал, позволяя терпкому послевкусию задержаться на губах. Вино согревало изнутри, но был ещё один жар, иной — тот, что разгорался в её груди, когда она смотрела на Илларио. Он наблюдал за ней, не отводя взгляда, и в этой тишине между ними рождалось нечто большее, чем слова.

— А ты всегда так настороженно пробуешь напитки? — его голос звучал низко, с тёплой усмешкой, но в глазах отражалось понимание.

Кантарелла не ответила, лишь провела пальцем по краю бокала, словно рисуя на стекле невидимые узоры. Илларио медленно потянулся к ней, его рука нашла её запястье. Тёплые пальцы сомкнулись вокруг и она позволила себе не отступать.

— А если бы там был яд? — тихо спросил он, приближаясь.

Кантарелла чуть приподняла подбородок, её губы тронула лёгкая улыбка.

— Тогда ты поцеловал бы меня в последний раз.

Эти слова замерли в воздухе, но только на мгновение. Илларио склонился ближе, и их дыхание смешалось, пропитанное вином, пряностями и чем-то ещё — чем-то неуловимо сладким, что существовало только между ними. Его губы нашли её — неторопливо, с мягкостью, за которой скрывалось нечто глубокое, жадное, почти голодное. Вкус вина растворился в этом поцелуе, и Кантарелла уже не могла сказать, где заканчивается вино и начинается он.

Его ладонь легла на её скулу с неожиданной нежностью. Пальцы, что умели вскрывать замки, перерезать глотки и каким-то образом сохранять мягкость, осторожно коснулись остроконечной мочки эльфийского уха. В трепещущем лунном свете что-то блеснуло — осколок ядовитой зелени, пойманный в серебряную клетку. Изумруд. Илларио прервал поцелуй, и его взгляд, обычно цепкий и оценивающий, как у хищника, на миг смягчился, задержавшись на драгоценности. Это было скромное, почти незаметное украшение — серебряная оправа в виде терновых ветвей обвивала каплевидный камень, что чуть оттягивал тонкую кожу. Резкая красота эльфийки, казалось, стала от этого лишь острее, опаснее.

— Ты надела их для меня? — его голос был низким, чуть хриплым шёпотом, что вился в сыром воздухе, как дым.

В ответ Кантарела не произнесла ни слова. Лишь уголок её губ дрогнул в едва уловимой улыбке — тайне, которую она хранила для себя. Эта улыбка была её щитом и оружием в мире, где её народ привык ходить с опущенной головой. Молчание стало лучшим ответом. Она помнила тот день. Илларио был щедр, но его щедрость пахла чужими духами и страхом ограбленных жертв. Он приносил ей ожерелья, сорванные с теплых еще шей, браслеты, снятые с безвольных рук. Каждый подарок был трофеем, еще одним шрамом на совести этого мира, и она принимала их, как принимает падаль стервятник — это была их природа. Она не желала быть той, кого покупают, чью благосклонность измеряют в золоте. Всё, что он приносил, было украдено или добыто кровью.

Кроме этих серёжек. Они были первым его подарком. Единственным, за который он заплатил из собственного кошелька. И в тот же вечер, вручая ей бархатный мешочек, он солгал. Сказал, что снял их с зазевавшейся дворянки у оперного театра. Он солгал, потому что знал её гордость. Знал, что она скорее примет краденое, чем честно купленное подношение, которое могло бы сделать её обязанной, сделать её... его. И в этом была вся суть их отношений — жестокая правда, завёрнутая в милосердную ложь. Этот изумруд на её ухе был не просто камнем. Он был их единственной честной ложью, сияющей во мраке их украденных жизней.

Ночь окутывала город тёплым мраком, и только редкие огоньки вдалеке напоминали, что где-то там, за крышами, продолжается чужая жизнь. Но здесь, на башне, под звёздным небом, существовали только они двое.

Поцелуй стал глубже, жарче. Кантарелла прижалась к Илларио, почувствовав, как его руки крепче обнимают её, скользят по спине, заставляя забыть о времени, о мире, обо всём, что не было им. Она сдерживала это желание с того момента, как увидела его вечером — когда он сражался с ней: слишком уверенный в себе, с той лёгкой небрежностью, что всегда заставляла её нервничать. С искорками насмешки в глазах, которые поддразнивали, заставляя чувствовать одновременно раздражение и голод.

Теперь сдерживаться больше не имело смысла. Она медленно отступала назад, ведя его за собой, пока её спина не коснулась холодного камня за горгульями. Илларио оказался совсем рядом, его пальцы скользнули по её шее, едва касаясь, словно дразня, вызывая по коже дрожь, не имевшую ничего общего с прохладой ночи. Его губы нашли её кожу у линии подбородка, затем ниже, к шее — медленно, лениво, с нарочитым наслаждением, будто он пробовал её так же, как они пробовали вино.

— Ты держалась слишком долго, — прошептал он у самого её уха, и его голос, низкий, пропитанный улыбкой, пробежал по её коже тёплым электрическим разрядом.

— А если нас увидят? — прошептала она, не открывая глаз, голосом, который предательски дрожал — не от страха, а от чего-то куда более опасного.

Илларио не ответил сразу. Он задержался у её уха, позволяя горячему дыханию коснуться чувствительной кожи, и лишь затем его губы прошли вдоль её челюсти, к самому уголку рта.

— Пусть смотрят, — выдохнул он хриплым голосом, наполненным чем-то тёмным, обжигающим, от чего у неё пересохло в горле.

Кантарелла вздрогнула, но не от холода. Она сжала ткань его рубашки, притягивая его ближе, уже не думая ни о чём, кроме жара его тела, запаха вина на его губах и того, как его руки двигались по её талии, изучая, запоминая, требуя и освобождая тело от одежды.

Ветер с залива принёс прохладу, но он не мог остудить пламя, разгоравшееся между ними. Её сердце билось слишком быстро, кровь пульсировала в висках, а мир вокруг исчезал, превращаясь в размытые силуэты крыш, в гулкую тишину ночи, в воздух, пропитанный солью, вином и неизбежностью.

Через несколько дней они прибыли в Салле. Родной, дождливый город встретил их привычной серостью — он не изменился. Густые тучи нависли над крышами, хмурые и тяжёлые, проливной дождь хлестал мостовые уже несколько часов, стекая по узким улочкам мутными потоками. Кантарелла шагала сквозь ливень, не замечая его — для неё он был лишь частью города, чем-то неизбежным, как дыхание. Но Илларио, кутаясь в плащ, раздражённо фыркал и бормотал ругательства, исподлобья глядя на небо.

— Mierda, Кантарелла, мой костюм… Это произведение искусства, ты вообще понимаешь? — он попытался отжать подол кожаного плаща, но тут же бросил затею, лишь расстроено вздохнув.

Серебристые узоры на гибком доспехе поблескивали в лужах, а его тщательно уложенные волосы тёмными прядями прилипли к вискам. Вид у Илларио был совершенно несчастный, что, признаться, доставляло Кантарелле странное удовольствие. Но стоило им переступить порог дома де Рива, как лёгкость мгновенно улетучилась. Здесь было слишком тихо. Тренировочная площадка во дворе пустовала. В обычные дни даже ливень не останавливал убийц — они воспринимали его как вызов, возможность проверить свои силы. Но сейчас здесь не было ни души. Эту тишину ещё можно было списать на непогоду. Но глухая, тревожная пустота внутри дома уже не поддавалась никакому объяснению.

Полутёмные коридоры, которые Кантарелла знала, как свои ладони, теперь казались чужими, недоброжелательными. Стены будто сжимались, впитывая шёпот давно погасших голосов. Что-то висело в воздухе — невидимое, но ощутимое, как предгрозовое напряжение. В глубине души что-то болезненно сжалось, отзываясь на приближающуюся беду. Даже Илларио уловил перемену. Обычно болтливый, он молчал с тех пор, как они пересекли порог.

— Кантарелла!

Её окликнул голос, заставив нервное напряжение вспыхнуть сильнее. Обернувшись, она увидела худощавого юношу-эльфа — невысокого, чуть ниже её, в лёгкой, пропитанной дождём одежде. Зейн. Они знали друг друга много лет, с тех пор как его, ещё ребёнком, подобрали на улицах Салле. Теперь перед ней стоял подросток с густыми чёрными бровями, нахмуренными в тревоге.

— Ты должна была вернуться два дня назад! Где тебя носило?

В его голосе слышался укор, но Кантарелла знала — беспокойство пряталось за этой резкостью. Однако стоило его взгляду упасть на Илларио, и черты лица мальчишки стали ещё более жёсткими. Он сразу понял: этот человек не принадлежит дому де Рива. Зейн не любил незнакомцев в своём доме. А теперь, похоже, настороженность сменилась чем-то большим.

— Что случилось? — спокойно спросила Кантарелла, игнорируя колючий взгляд подростка.

Зейн посмотрел на неё, и в глубине его глаз мелькнула искра страха.

— Тебе нужно зайти в кабинет Виаго. Прямо сейчас.

Этого было достаточно. Предчувствие беды окончательно стиснуло её грудь, и с каждым шагом к кабинету наставника оно только усиливалось, словно невидимые пальцы сжимались вокруг горла. Она не постучала. Никогда не стучала, заходя к Виаго. Это было своего рода привычкой — испытанием его терпения, игрой, в которой она всегда выигрывала. Правда, иногда заходила в самые неподходящие моменты, после которых им обоим приходилось несколько часов ходить с каменными лицами, будто ничего не произошло. Но сейчас она не ожидала увидеть здесь кого-то ещё. Вместо Виаго у книжного шкафа стоял другой человек. В пальцах он держал книгу, пробегая по страницам взглядом, будто что-то выискивал. Кантарелла нахмурилась. За её спиной Илларио остался неподвижным, молча наблюдая за происходящим.

— Гильдмастер Сальваго? — голос её был ровным, но в воздухе повисла едва уловимая угроза. — Что ты тут делаешь?

Мужчина вздрогнул, словно не заметил её появления. Резко захлопнул книгу, бросил её на стол и выпрямился, разглядывая Кантареллу с нескрываемым любопытством, будто пытался вспомнить, кто она. Но настоящая перемена произошла, когда его взгляд упал на Илларио. Глаза гильдмастера потемнели, в глубине зрачков промелькнула тень гнева.

— А, pajarito Виаго. Ты, наконец, вернулась. Выполнила контракт?

— Где Виаго?

Она не любила ходить вокруг да около. Сделала несколько шагов вперёд, стирая расстояние между ними. Несмотря на то, что её поза оставалась расслабленной, в движениях сквозила угроза. Гильдмастер, пусть и едва заметно, отступил назад, хромая, пока не упёрся в край стола. Он вёл себя странно. Будто видел её впервые.

Кантарелла прекрасно знала историю Сальваго де Рива. Старше Виаго на два десятилетия, он никогда не скрывал, что считал власть наставника незаслуженной. В его понимании лидер дома должен быть старшим, опытнейшим. Однако, несмотря на свои убеждения, он так и не попытался сместить ворона. Вместо этого обучал молодых, терпеливо, без спешки, словно вырезал из них новые клинки, острые и безжалостные. Лишь изредка соглашался на заказы, и то — если не было другого выхода. Казалось, что его время уже миновало, растворилось в пепле прожитых лет и пролитой крови. Нога, перебитая в одной из старых засад, стала немым напоминанием о цене ремесла. Теперь каждый его шаг сопровождался глухим эхом боли. Он прихрамывал, и это хромое движение выдавало в нём не слабость, но тяжесть прожитого.

Кантареллу это всегда забавляло. Среди воронов были убийцы куда старше Сальваго, и они не жаловались ни на годы, ни на старые раны. Просто продолжали делать свою работу. В её глазах он был ленивым, а мягкий живот, намечающийся под дорогой одеждой, говорил об этом лучше всяких слов.

— Сейчас я его заменяю, — пробормотал он, нервно поправляя длинные волосы.

— Я спросила не об этом.

Сальваго выдохнул, будто внезапно сдался.

— Тебе, как его ученице, я отвечу, — проговорил он медленно. — Но, прошу, не выдавай эту тайну.

Он бросил быстрый взгляд на Илларио, затем снова перевёл глаза на неё.

— Для начала… Я бы хотел, чтобы в кабинете остались только мы двое.

Мужчина нервно сверлил взглядом Илларио, требуя, чтобы тот ушёл. Но Делламорте даже не шевельнулся. Кантарелла тоже. Она не собиралась скрывать что-то от союзника их дома, ведь вороны де Рива и Делламорте были связаны.

— Это не для ушей дома Делламорте, — настаивал Сальваго, голос его дрожал от раздражения. — Его тут быть не должно. Как и представителей других домов.

— Это кто так решил? — ровно спросила она.

— Так было раньше, — сквозь зубы ответил мужчина. — Дома не должны объединяться. Союзы — это слабость. Нас поглотят, и дом де Рива исчезнет. Салле перейдёт в руки Первого Когтя.

— Союзы существовали всегда, — напомнила Кантарелла.

Её голос оставался бесстрастным, но в глазах мелькнула сталь. Она отлично знала историю Антиванских Воронов. Виаго заставил её выучить, когда эльфийка только попала в дом. Тогда она проводила бессонные ночи в архивах Антивы, среди пыльных фолиантов, впитывая всё, что могла.

— И пока Виаго лично не прикажет, Илларио остаётся.

Сальваго выругался. Резко поправил волосы, и Кантарелла заметила, что пряди у висков слиплись от жира. Раньше она не замечала, чтобы он был таким неряшливым.

— Сейчас я вместо него, — процедил он. — В этом доме слушаются меня. И какая-то остроухая с её прихвостнем не станет мне указывать!

Голос его сорвался на гневный шёпот.

— А раз ты не выполняешь мои приказы, я имею полное право вышвырнуть тебя из кабинета.

Кантарелла не ожидала подобного. Рука машинально скользнула к ножнам, а тело напряглось, готовясь к атаке. Что-то здесь было не так. Сальваго мог раздражаться, мог злиться — но не мог скрывать информацию о Виаго. Её наставнике! Илларио уловил едва заметное изменение в её позе. Спокойно вышел вперёд, заслоняя плечом, и криво улыбнулся.

— Muchachos. Давайте не будем горячиться, — его голос звучал лениво, но взгляд был внимательным. — Мы проделали долгий путь из Тревизо, чтобы разобраться в недоразумении. И для этого нам нужен Виаго. Без него мы не можем продолжать разговор.

— Я не могу сказать, куда он уехал, — ответил Сальваго, но взгляд его метался. Он явно что-то недоговаривал. — Это касается внутренних и внешних врагов дома де Рива. Поэтому все, кто не принадлежит нашему дому, должны покинуть Салле в течение суток.

Его пальцы сжались в кулаки. Но злость была направлена не на неё. Он смотрел на Илларио с глухой неприязнью. Кантарелла нахмурилась. Они виделись впервые. Откуда такая злоба? Да, Илларио был известен как ловелас, самоуверенный, наглый, но он не совершал поступков, которые могли бы вызвать такую ненависть. Значит, дело было в другом. Но в чём?

— Ты не имеешь права принимать такие решения за спиной у Виаго! — её голос был как натянутая тетива.

— Ещё как имею, — усмехнулся Сальваго.

Глаза Кантареллы сверкнули гневом. Ещё секунда, и она бросилась бы вперёд, но Илларио шагнул ближе, перехватывая напряжение между ними. Импульсивность всегда была её проклятием. Она знала это. Виаго знал это. Но ей многое прощали. Её никто не трогал. Всем было известно, что случится, если хоть один волос упадёт с её головы. Похоже, Сальваго решил забыть об этом.

— Двадцать четыре часа, — его голос звучал жёстко. — Иначе мне придётся посадить тебя под стражу.

Он повернулся к ней, прищурившись.

— А ты займёшь клетку рядом, как его сообщница.

Кантарелла чувствовала, как горячая волна ярости поднимается из груди к горлу. Илларио молчал. Он медленно вытащил из кармана скомканный конверт и положил на стол. Кантарелла узнала его сразу. Контракты. Контракт на убийство Илларио. И, что важнее, на неё саму.

— Будьте благоразумны, гильдмастер де Рива, — голос Илларио был небрежен, но каждое слово резало воздух, как лезвие.

Он подошёл слишком близко, намеренно нарушая личное пространство Сальваго. Но гильдмастер не отступил. Он держался. Илларио оценивающе скользнул по нему взглядом, а затем кивнул на конверт.

— Вы, несомненно, знаете, что это.

Сальваго посмотрел на бумаги, и по едва заметному движению его зрачков Кантарелла поняла — он знал.

— Дом Делламорте имеет вопросы, — продолжал Илларио. — Кто и почему решил заказать нас. Первый Коготь не оставит это без внимания. Если выяснится, что заказчик из де Рива…

Он сделал паузу, давая словам проникнуть под кожу.

— Это будет означать войну между домами.

Сальваго сжал зубы, но ничего не ответил.

— Вы знаете численность воронов в доме Делламорте? — Илларио говорил почти ласково. — Или, может быть, вам известно, насколько смертоносны наши убийцы? Не просто так Катарина занимает пост Первого Когтя.

Кантарелла внимательно наблюдала за ним. Этот тон… этот холодный, уверенный, опасный Илларио был для неё чем-то новым. Обычно он избегал серьёзных разговоров, предпочитая оборачиваться шутками и ленью. Но сейчас… Сейчас он был безупречен.

— Я не знаю, кто заказал убийства, — голос Сальваго дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Но обещаю это выяснить. Как только у меня будут ответы, я отправлю посыльного в Тревизо с письмом.

Его слова звучали убедительно, но Кантарелла видела, как по шее гильдмастера скатилась капля пота. Волнение? Или ложь?

Чтобы скрепить обещание, Сальваго протянул Илларио руку, скрытую в тонкой кожаной перчатке. Однако тот лишь скользнул по ней взглядом, словно оценивая, прежде чем отступить на шаг назад.

— Нет нужды в подобных жестах, — лениво произнёс он, в голосе читался скрытый холод.

Гильдмастер сжал пальцы, затем небрежно сунул руку за пояс, делая вид, что ничего не произошло.

— И всё же, дом де Рива — не место для чужаков. Мой приказ остаётся в силе.

— Como quieras.

Кантарелла уходила, сдерживая кипящую внутри ярость. Она хлопнула дверью так, что стены кабинета вздрогнули, а на полке угрожающе закачались книги. В груди жгло злостью — они так и не узнали, где Виаго. Ни один из воронов не заговорил бы против него, не осмелился бы предать. Если, конечно, он действительно уехал…

В доме было не так, как прежде. Стены, что некогда казались родными, теперь давили, словно незваная темнота, притаившаяся в углах. Тренировочная площадка пустовала. Коридоры дышали гнетущей тишиной. Её дом, место, где она чувствовала себя в безопасности, больше не был ей рад. Вот почему всё так тихо.

— Кантарелла.

Её окликнули. В полумраке коридора, освещённого тусклыми лампами, стоял Зейн. Свет подрагивал, отражаясь в его глазах. Кантарелла заметила, как еле заметно дрожат его руки. Ему было всего девятнадцать. Как и ей, когда вороны выкупили её у работорговцев.

Зейн не был долийцем — на его лице нет узоров, а в речи не проскальзывает ни одного древнего слова. Но в нём было что-то, что напоминало Кантарелле её саму. Слишком юный. Слишком прыткий. Слишком уверенный в том, что сможет справиться с любым врагом.

— Сальваго ничего не сказал, но… — Кантарелла сглотнула. — Виаго не мог просто уехать. Не сообщив мне. Здесь что-то не так.

Её голос прозвучал глухо, словно слова застревали в горле. В груди неприятно засвербило — тревога разрасталась, укутывая всё нутро липким холодом. Зейн стоял перед ней, пристально вглядываясь в лицо. В его глазах мелькнула обеспокоенность.

— Я могу подслушать разговоры, — предложил он. — Может, что-то узнаю.

— Нет. Это слишком опасно, — она покачала головой, заглянув ему в глаза. — Сальваго — опытный ворон. Если он тебя поймает…

Зейн прикусил губу, но не стал спорить.

— Оставайся в своей комнате. Или возьми контракт, исчезни из Салле на пару дней.

— Но я могу помочь!

— Дело слишком запутанное, — в голосе Кантареллы проскользнула усталость. — Просто побереги себя. Обещаешь?

Зейн сжал кулаки, отводя взгляд.

— Ладно.

Он согласился, но Кантарелла знала — ему это не нравилось. И всё же, он не станет нарушать обещание. Она была уверена. Главное, чтобы он оставался в безопасности. Если всё действительно так плохо, как ей кажется, то, быть может, вдали от Салле у него будет шанс выжить. Шанс избежать войны между домами, если та вдруг начнётся.

Только в собственной комнате Кантарелла смогла, наконец, выдохнуть. Она закрыла дверь, проверив, чтобы замок встал на место, а затем прислонилась к холодному дереву спиной, прислушиваясь. Тишина. Гнетущая, непривычная, словно дом, в котором она выросла, внезапно перестал быть её убежищем. Она знала этот особняк как свои пять пальцев, но теперь каждый коридор казался длиннее, каждый поворот скрывал за собой угрозу. Что-то здесь было не так.

Наконец она сбросила плащ, позволяя ему бесшумно соскользнуть на пол, и принялась расстёгивать ремни, удерживавшие на её теле сумки с ядами и небольшие кинжалы. Движения её были размеренными, отточенными, словно часть ритуала, в котором не осталось места сомнениям. Кантарелла не смущалась присутствия Илларио. Он сидел на краю уже знакомой ему кровати, лениво опершись локтем о колено, и без особого выражения изучал комнату. Здесь ничего не изменилось с его последнего визита. Та же выцветшая краска стен, та же одинокая масляная лампа на комоде, отбрасывающая дрожащие тени на стены. И тот же давно увядший букет жасмина, его тонкие стебли с печалью склонялись к столешнице. Когда-то белоснежные лепестки высохли и сморщились. Здесь им не хватало света. Да и самой Кантарелле, кажется, тоже. Единственное узкое окно под потолком почти не пропускало дневного сияния, оставляя комнату в вечном полумраке.

— Pajarito, значит? — пробормотал Илларио, ломая тишину.

Он лениво наблюдал, как девушка без тени стеснения освобождается от одежды. Под кожаным доспехом осталась лишь тонкая серая рубашка и простые льняные трусы. Бледная кожа ловила отблески дрожащего пламени, а на бедре, там, где свет выхватывал очертания, темнела извивающаяся змея, продолжающаяся на ноге, обвивая ту по кругу — знак дома де Рива. Кантарелла нахмурилась, расстёгивая браслет на запястье.

— Сальваго раньше не называл меня так. Он никогда не использует клички, в отличие от остальных.

Ещё одна странность, ещё один тревожный звонок. Она чувствовала, как что-то сжимается в груди, настойчиво требуя внимания. Чувство, что что-то не так, не давало покоя. Но сегодня она намеревалась узнать правду, даже если для этого придётся нарушить все правила.

— Ты тоже удивил меня, — она бросила на него взгляд исподлобья. — Оказывается, умеешь говорить без сарказма.

— В моём арсенале много сюрпризов, querida, — усмехнулся он, легко откинувшись назад. Глаза его лукаво блеснули. — А тот эльф... Он явно влюблён в тебя.

Кантарелла фыркнула и пожала плечами, словно этот разговор её не касался.

— "Тот эльф" — всего лишь мальчишка. Он беспокоится о нашем доме. И я его понимаю.

Она распустила волосы, позволив светлым прядям рассыпаться по плечам. Долгие часы в пути и тяжёлый день сказывались, но в её движениях по-прежнему оставалась та грация, с которой она жила. Мягко, почти бесшумно, она приблизилась к кровати — единственному месту в этой комнате, где можно было посидеть. Илларио наблюдал за ней, не меняя ленивой позы, но в его взгляде промелькнуло что-то внимательное, изучающее. Этой ночью тревога, вплетённая в стены дома де Рива, казалась почти осязаемой.

Её разноглазые глаза мерцали в полутьме — один фиолетовый, другой голубой, как две осколка затерянных миров. Свет масляной лампы мягко очерчивал контуры её миниатюрного тела, вырезая его из теней, будто искусный гравёр. За годы среди воронов её хрупкость приобрела стальную основу. Узкая талия подчёркивала плавные изгибы бёдер, а на руках и животе проступали жилистые мышцы — тело убийцы, обманчиво тонкое, но выносливое, словно натянутая тетива. Белёсые шрамы змеились по коже, памятники бесчисленным тяжёлым тренировкам. Они не портили её, напротив — делали ещё притягательнее.

Она смотрела на Илларио без тени стеснения, во взгляде читался вызов. Медленно Кантарелла пересекла расстояние между ними и, не раздумывая, опустилась на его колени. В воздухе повисло напряжение. Его губы дрогнули в кривой усмешке, но в глазах вспыхнул другой огонь. Илларио не спешил говорить — только молча наблюдал, как она располагается на нём, позволяя себе изучить её прикосновением. Он давно снял перчатки, и теперь мягкие пальцы неторопливо скользили по её бёдрам, оставляя на коже невидимые метки. Он знал, где нажать чуть сильнее, а где едва коснуться, дразня её чувством близости, от которого захватывало дыхание.

Кантарелла ощущала его тепло даже сквозь одежду. Каждое его движение отзывалось дрожью под кожей, но она не позволила себе поддаться. Вместо этого её ладонь скользнула к его щеке — лёгкий, почти невесомый жест, от которого его взгляд потемнел. Она склонилась ближе, её губы очертили едва ощутимую линию у его уха.

— Сегодня ночью мы проникнем в кабинет Виаго, — прошептала она, чувствуя, как его пальцы замирают на её коже.

Илларио тихо выдохнул, его грудь прижалась к её телу на долю секунды — короткое движение, но в нём читалось куда больше, чем в словах.

— Играешь с огнём, pajarito, — его голос прозвучал хрипло, и пальцы вновь пришли в движение, возвращая Кантарелле ощущение жара.

Но она только ухмыльнулась. Эта игра ей нравилась.

Кантарелла наклонилась ближе, и её дыхание коснулось его виска, тёплым облачком скользнув по коже. Пряди серебристых волос, спадая с плеч, щекотали его лицо, как шелк, оставляя за собой искры. Она устроилась на нём, грациозно, словно кошка, медленно двигая бёдрами и чувствуя под собой его напряжённое желание — пульсирующее, едва сдерживаемое, зовущее.

Между ними вспыхивала игра — обоюдная, страстная, опасная. Каждый её медленный, выверенный изгиб поджигал в нём огонь. Илларио не мог скрыть, как терял контроль. Его ладони легли на её бёдра, сжались крепче, будто он боялся, что она снова ускользнёт. Подняв голову, он поймал её взгляд — дерзкий, манящий, почти насмешливый.

— Что ты делаешь, mi cuervo? — прошептал он хрипло, голосом, полным жара.

Она склонилась ближе, позволив своим губам зависнуть в дыхании от его губ, но не подарила поцелуя. Её пальцы скользнули по его щеке, мягко, почти ласково, и остались на его подбородке, приподнимая его лицо так, чтобы он не мог отвести взгляда.

— У нас ещё есть время до полуночи, — прошелестела она.

— Ты же только что узнала... — он замолчал, в голосе таилась тень иронии, смешанная с едва уловимой заботой. — Неужели не дрожишь от страха?

Кантарелла смотрела в его глаза, не отводя взгляда, будто пытаясь прочесть в них правду — волнуется ли он по-настоящему, или всё это лишь игра, очередная маска. Илларио всегда был загадкой, опасной и чарующей, как яд в золотом бокале.

— Именно поэтому, — её голос был тихим, бархатным, но с тёмной глубиной под поверхностью, — Мне нужно забыться.

Он подался вперёд, словно к последнему глотку воздуха перед погружением в темноту — и поймал её поцелуй. Губы Илларио были жадными, пылкими, будто боялись потерять её. Он прижал Кантареллу к себе, пальцы скользнули по линии её спины, неуверенно сначала, но с каждой секундой всё настойчивее, словно изучая заново каждый изгиб, как карту дороги, по которой ещё не ступал.

Он больше не сдерживался. Его губы жгли кожу, оставляя следы на подбородке, скользя по шее, задерживаясь у ключиц. Она чувствовала, как жажда во власти его движений перерастает в нечто первобытное — он держал её так крепко, что воздух едва находил путь к лёгким. Но Кантарелла не вырывалась. Она отстранилась на мгновение, задержав дыхание, её ладони обхватили его лицо. Вглядевшись в его тёмные глаза, она увидела не просто желание — там полыхал целый пожар, в котором смешались тоска, жажда, предчувствие конца и что-то почти нежное. Она улыбнулась краешком губ — как охотница, что наконец поймала свою добычу, или как та, что знает: сейчас будет поймана сама.

Теперь её очередь. Её поцелуи были медленными, тягучими, но не менее жгучими. Сначала — губы, затем — нежная кожа под ухом, там, где она знала: у него слабое место. Он шумно выдохнул, прерывисто, будто сдерживаемое терпение треснуло. Его руки вновь сомкнулись на её теле — сильнее, решительнее. Одним движением он перекинул её на кровать, прижав к прохладным простыням. Теперь он был сверху, и их взгляды пересеклись — острые, яростные, наполненные напряжением. Кантарелла встретила его взгляд с вызовом, с той самой искрой, что всегда сводила его с ума.

Страсть между ними больше не нуждалась в словах. Она вытекала из каждого движения, из каждого прикосновения, обнажая самое хрупкое и опасное, что только может быть между двумя убийцами — желание, в котором можно утонуть. Одежда слетела с них, как осенняя листва под внезапным порывом ветра — стремительно, без остатка, без сожалений. Их тела, обнажённые и жаждущие, тянулись друг к другу в слепом желании забыться. Илларио не дал ей ни мгновения на размышления — его губы вновь нашли кожу, оставляя за собой дорожки пылающих поцелуев, словно метки, по которым он хотел возвращаться снова и снова.

Её дыхание сбилось, мысли рассыпались, как пепел. Кантарелла забывала, кто она, где она — всё сводилось к этим рукам, этим губам, этому мужчине, что удерживал её так крепко, будто боялся потерять. Его пальцы сжимали её запястья, его бедра вжимались в её — вся её суть, плоть и разум, принадлежали ему в этот миг.

Он обладал ею не только телом, но и тенью души. Она подчинялась — не из страха, не из долга, а потому что хотела. Потому что только он умел читать её без слов, разбирал её на части и собирал вновь. В нём было что-то колдовское, запретное. Он будто прошептал её имя на языке демонов и она подчинилась заклинанию. Кантарелла изгибалась навстречу, ловя движение, ловя прикосновение. Она была его — полностью, без остатка. И знала: именно с ним она позволяла себе быть слабой. Именно с ним — она позволяла себе забыться.

Он вошёл в неё резко и до конца. Кантарелла застонала, едва сдерживая голос, и в этот миг ей показалось, будто пламя лампы дрогнуло от жара их близости. Илларио двигался с напором, будто стремясь стереть границы между телами, между желаниями. В такие моменты мир вокруг исчезал — оставались только он, его дыхание, и её собственная дрожь, откликавшаяся на каждое прикосновение. Его быстрые движения вызывали в ней новые стоны, заставляя поддаваться, двигаясь телом навстречу. Он был огнём — неистовым, всепоглощающим. Его ладонь скользнула по её пояснице, как будто метя её, делая своей. Кантарелла выгнулась ему навстречу, позволяя этой страсти завладеть ею полностью. Пальцы сжимали его плечи, впивались в кожу — она тонула в ощущениях, в запахе — тёплом, пряном, с лёгкой горечью. Таким был только он. Таким был только этот момент.

Это была страсть в чистом виде, которая охватила обоих воронов и не отпускала. Она первая ощутила прилив волны удовольствия, что накрыла полностью, вызывая в глазах мерцающие огоньки. Она замедлила движения, пытаясь обрести контроль, но Илларио, упрямый и безжалостный к её слабости, лишь ускорился, словно знал каждую грань её чувств. Стоны её отразились от стен, но ей было всё равно, что кто-то их услышит. Она обвила его шею, прижалась крепче, губы её дрожали, дыхание сбивалось. Он дышал хрипло, обдавая дыханием её разгорячённую, мокрую кожу. Остановившись лишь на миг, продолжил. Он не щадил её, ведь обострённые чувствительные точки сейчас были болезненно восприимчивыми.

— Илларио, — прошептала она, почти умоляюще, теряясь в его ритме.

— Silencio, тебя же услышат, — он ответил тихо, с лукавой усмешкой.

Он двигался в ней с напористой уверенностью человека, который никогда не спрашивает — только берёт. Илларио знал, что приближается к финалу, и его движения стали резче, глубже, будто с каждым толчком он хотел стереть все её мысли, все сомнения, оставить в ней только себя. Кантарелла чувствовала, как напряжение в его теле нарастает — тяжёлое, раскалённое. Когда она инстинктивно сжала бёдра, словно пытаясь унять собственное возбуждение, он лишь усмехнулся, коротко, с хрипотцой, как будто её попытка контролировать что-то была смешной.

Он дышал тяжело, неровно, впритык к её уху, хрипло, как зверь, надышавшийся битвы. И когда наконец внутри неё разлилось его тепло, она не успела даже вдохнуть — он резко прикрыл её рот ладонью. Не для ласки, не из нежности — просто чтобы она не шумела. Илларио всегда думал о последствиях. Для себя. Своей репутации. Остальное было второстепенным.

Сделав последнее, тяжёлое движение, он с шумом выдохнул и откинулся в сторону, даже не взглянув на неё. Его рука всё ещё сжимала её бедро, как трофей, как напоминание о том, кому она принадлежит в этот миг. Тела их соприкасались — влажные, изнемождённые. Он не сказал ни слова. Просто лежал, восстанавливая дыхание, глядя в потолок, словно обдумывал не её, а планы на завтра. Через минуту, лениво, словно вспоминая о её существовании, он нашёл ладонь и начал играть с пальцами. Как зверь, который поиграл с добычей и не решил ещё, стоит ли съесть её до конца.

— Estuviste muy bien, — прошептал он её в ухо.

Кантарелла прикрыла глаза, наслаждаясь моментом близости. Илларио редко оставался рядом после их бурных вечеров или ночей. Но сегодня он был во владениях де Рива, идти некуда. Сейчас её комната стала для них самым безопасным местом, островком спокойствия, куда вряд ли кто-то заглянет.

— Знаешь, amado, — тихо начал он, голос его звучал непривычно устало, — Порой я думаю, как бы сложилась моя жизнь, если бы в ней не было Катарины… и Антиванских Воронов.

Он замолчал на мгновение, словно выбирал, каким именно воспоминаниям позволить вырваться наружу.

— Нас с Луканисом воспитывала бабка. Не помню от неё ни одного ласкового взгляда, ни одного доброго слова. Только постоянные тренировки, боль, кровь на ладонях… И вечное чувство, что ты недостаточен. Мы с братом были командой. Вместе против неё, как два загнанных зверя, спрятавшихся в углу.

Кантарелла лежала, не двигаясь, ловя каждое его слово, как будто от них зависело хрупкое равновесие между ними. В голосе Илларио не было ни привычной насмешки, ни бравады — только чужая, почти забытой боли оголённая правда.

— Но всё изменилось, когда мы подросли. Я начал замечать, как бабка смотрит на него... совсем иначе. Мягче. Он всегда старался, выслуживался. И стал для неё чем-то вроде любимчика. А я… Я стал ненужным напоминанием. И тогда понял — наш союз с Луканисом дал трещину. Тонкую, но глубоко уходящую.

Он отвернулся, уставившись в потолок. Глаза его были сухими, но в них застыло нечто большее, чем боль — старая, выверенная обида.

— Иногда мне снилось, как я бросаю всё к демонам. Как убиваю какого-нибудь молодого аристократа и забираю его личность. Живу в роскоши, в шелках и с вином. Без крови, без теней. Но каждый раз, даже во сне, я понимал: вороны — это всё, что у меня есть. Моя семья. Проклятая, жестокая... но своя. И если однажды ты стал убийцей — ты уже не вернёшься назад.

Он усмехнулся, почти беззвучно.

— Бабка до сих пор любит Луканиса больше. А я... продолжаю делать всё, чтобы быть рядом. Даже если это значит — глотать собственную гордость.

Слово семья повисло в воздухе, и Кантарелла почувствовала, как внутри что-то кольнуло — резко, нестерпимо. Образ всплыл мгновенно: её сестра, Арулин. Та, которую она не видела уже больше шести лет. Где она теперь? Жива ли? Кантарелла знала, что поиски продолжаются, даже если она молчала об этом. Пара надёжных воронов, пара бардов-шпионов, что служили ей по старой дружбе. Но всё безрезультатно. А Виаго только качал головой: «Если она в Тевинтере, найти её почти невозможно».

Мысль о сестре вспыхнула, как тлеющий огонь в груди, и больно обожгла. Илларио вдруг снова заговорил, но теперь его голос был почти отрешённый:

— Mi cuervo, ты когда-нибудь мечтала жить другой жизнью? Быть кем-то… другим?

Её дыхание сбилось. Она посмотрела на него, но он не искал её взгляда — лишь продолжал изучать потолок, как будто именно там, в потрескавшейся штукатурке, скрывался ответ на все их вопросы.

— Когда мы с Арулин были маленькими, — начала Кантарелла, голос её был тих, почти ласковый, — Иногда сбегали из клана и прятались в зарослях, наблюдая за деревенскими детьми.

Она улыбнулась воспоминанию, которое, казалось, светилось изнутри.

— Тогда наш лагерь стоял где-то в лесах Вольной марки. Люди из ближайшего поселения даже не догадывались, что совсем рядом с ними живут долийцы. Их не смущало даже то, что наши охотники приносили им шкуры и мясо на обмен. Им казалось, что мы просто странные путники.

Она помолчала, будто вглядываясь в пелену прошлого.

— Мы с Арулин смотрели, как человеческие дети играют… И понимаешь, они были такими же, как мы. Никакой разницы — тот же смех, те же дразнилки. У них была игрушка — деревянная лошадка. Она раскачивалась туда-сюда, словно живая. Мы с сестрой мечтали оседлать её, хотя бы на миг… Но знали — нам туда нельзя. Ни играть с ними, ни приближаться. Мы были другими. И всё, что нам оставалось — мечтать.

На её лице проступила лёгкая, почти детская грусть. Воспоминание казалось таким живым, будто случилось не годы назад, а всего лишь утром.

— Мы не решились даже украсть ту игрушку. Просто сидели в кустах и представляли, каково это — кататься на лошади, которая качается сама. Это... осталось с нами. Несбывшаяся мечта. Одна из многих.

Тишина. Илларио не проронил ни слова. Он по-прежнему лежал, глядя в потолок, будто её голос проходил мимо, не касаясь ни сердца, ни слуха. Кантарелла нахмурилась, глядя на его каменное лицо. Она не ждала сочувствия. Но надеялась хотя бы на внимание.

— Ей было семнадцать, когда на нас напали, — продолжила она уже более глухо. — Без татуировки, с золотыми волосами, похожая на утренний свет. Она была доброй. Слишком доброй для этого мира… А я... Я всегда была другой. Слишком упрямая. Даже волосы у нас были разными — у неё, как мёд. У меня — с отливом серебра. Её любили. Меня — терпели. Но я всегда думала, что мы вместе. Что никто нас не разлучит...

Голос её задрожал. Она перевела взгляд на Илларио, всё ещё молчащего.

— Илларио?.. — Она наклонилась ближе, не в силах поверить, что он и правда её не слышал. — Ты слушал меня?

Он медленно повернул голову, моргнул, как будто вынырнув из сна.

— А?.. Ты что-то сказала?

— Ты не слушал. — она села, злясь не столько на него, сколько на себя — за то, что вновь позволила себе быть откровенной. — Я говорила про Арулин.

— Слышал, — пожал плечами он, — Ты хотела стать человеком.

— Нет же!

Он проигнорировал протест и уже поднялся, скинув с себя остатки расслабленности. Сел на край кровати, повернувшись к тусклому свету лампы, и Кантарелла заметила, как на его лопатке проступила тень татуировки — чёрное вороново крыло. Символ дома Делламорте. Он почти никогда не говорил об этом. И никогда не показывал. Илларио не любил татуировок, считал их клеймом, а не гордостью, и потому всегда прятал своё крыло под одеждой — словно пытался забыть, к какому роду принадлежит. Кантарелла медленно потянулась к нему, пальцами к тени на коже. Ей вдруг захотелось почувствовать, что между ними всё же есть что-то настоящее. Но прежде, чем она успела коснуться, он резко встал.

— Полночь, — сказал он просто. — Пора.

Её рука замерла в воздухе, так и не дотянувшись. И всё, что оставалось — это тень его тела, растворяющаяся в свете лампы.

* * *

Ночь была тиха, но напряжение висело в воздухе, будто натянутая тетива. Кантарелла бесшумно скользнула в кабинет, едва коснувшись замка тонкими пальцами. Слабый щелчок и дверь поддалась, открывая проход в темноту. Илларио следовал за ней, двигаясь с той ленивой грацией, которая всегда вводила в заблуждение. Он выглядел расслабленным, но Кантарелла чувствовала, что он настороже, как хищник перед прыжком. Они работали молча, тщательно обыскивая каждую полку, каждый ящик. Илларио прошёлся пальцами по письму, тому самому, что он оставил днём. Всё лежало на своих местах, нетронутым. Значит, Сальваго не удосужился проверить что внутри. Ему было плевать на то, что происходит между домами. Но чего он добивался? Власти? Кантарелла с трудом верила, что он замешан в смерти Виаго. Если Виаго вообще был мёртв. Её наставник был слишком осторожен. Яд не взял бы его — он с детства привыкал к ядам. Ловушка? Маловероятно. Он всегда предугадывал их. Тогда что?

Она открыла очередной ящик, и её пальцы наткнулись на распечатанный конверт. Кантарелла сжала его, чувствуя, как внутри поднимается странный холодный азарт. Она поднесла находку ближе к окну, чтобы лунный свет осветил чернила.

— Кажется, нашла, — её голос дрогнул, но в нём звучала надежда. — Дом Араннай. Они пригласили Виаго на званый вечер… Письмо пришло несколько дней назад. А вечер должен состояться через три дня.

Сердце забилось быстрее. Если Виаго уехал на встречу, значит, он жив. Или, по крайней мере, был жив, когда покидал Салле. Это было лучше, чем ничего. Она перечитывала письмо снова и снова, а потом аккуратно вернула его на место. Илларио наблюдал за ней, прислонившись к столу, но в его взгляде было что-то слишком пристальное.

— И как ты собираешься туда попасть? Нас-то не приглашали, — его голос прозвучал низко, с оттенком веселья.

Кантарелла ухмыльнулась.

— Что-нибудь придумаем.

Илларио покачал головой, но в уголках его губ играла улыбка. Она вспомнила Виаго, его насмешливый взгляд, когда он упрекал её за спонтанность. "Хороший план — залог успеха", — твердил он. Но Кантарелла умела действовать иначе: на инстинктах, на удаче, импровизируя.

— Я хочу заглянуть в комнату Сальваго, — внезапно сказала она.

Илларио резко выпрямился.

— Ты с ума сошла? Он наверняка у себя.

Кантарелла шагнула ближе, на грани дозволенного. Лёгкое движение — и её пальцы коснулись его запястья, будто бы случайно. Илларио не отстранился.

— Можешь не ходить со мной. Шума будет меньше.

— Ну уж нет, mi cuervo, — его голос потемнел, как и взгляд. — Если тебя поймают, я хочу быть рядом.

Её ладонь замерла на его коже, горячее прикосновение, от которого жар разлился по телу. Илларио не отпустил её сразу, задержал пальцы на своём запястье чуть дольше, чем следовало. Их взгляды встретились — напряжённые, наполненные чем-то недосказанным. Кантарелла первой отвела глаза, но тепло его кожи ещё долго ощущалось на пальцах.

— Я не могу пропустить такое веселье, — добавил он позже с язвительной усмешкой.

Третьему этажу поместья, казалось, дышалось иначе. Тишина здесь была вязкой, почти осязаемой, и каждый шаг эхом разносился в пустоте коридоров. Кантарелла и Илларио двигались призрачными тенями, растворяясь в темноте. Им повезло: никто не бродил по этажу. Обычно вороны не спали — возвращались с задания, отправлялись на новое или просто искали, чем занять ночь. Но с тех пор, как Сальваго занял кабинет Виаго, что-то изменилось. Кантарелла чувствовала это нутром.

— Это очень плохая идея, — прошептал Илларио за её спиной.

Его голос был низким, бархатным, но напряжённым.

— Я отступать не буду, — её ответ прозвучал твёрдо, почти вызовом.

Он тихо выругался, но ничего не сказал. Кантарелла уже ковырялась в замке, ловко перебирая отмычки пальцами. Дверь поддалась с коротким щелчком, и она осторожно приоткрыла её, заглянув внутрь. Илларио встал у стены, наблюдая за коридором. Он не собирался вмешиваться, но если что-то пойдёт не так, он будет рядом. Она скользнула внутрь, мягко прикрыв за собой дверь.

В комнате пахло застарелой кожей и пылью. Это место будто давно никто не трогал. Полки, стол, даже массивное кресло у окна — всё покрылось тонким слоем пыли. Кантарелла провела пальцем по столешнице и нахмурилась. Почему он не пользовался своей комнатой? Где он был всё это время? Она открыла ящики, проверила скрытые полости в полу — ничего. Ни писем, ни контрактов, ничего, что могло бы пролить свет на происходящее.

Спустя несколько минут Кантарелла вышла в коридор, плечи поникли, губы сжались в тонкую линию. Илларио сразу понял: пусто. Он не стал задавать вопросов — вместо этого просто наклонился ближе, заглядывая ей в лицо.

— Пусто?

Она коротко кивнула.

— Комната давно не использовалась. Странно.

Он провёл взглядом по её губам, затем по тонкой линии ключиц, обнажённой вырезом рубашки. Но вместо того, чтобы сказать что-то, просто медленно выпрямился, взглянув на дверь.

— Тогда пора уходить.

Кантарелла не возразила. Наутро они покинут поместье. Теперь их путь лежал в Антиву. Там, за городом, возвышался особняк Восьмого Когтя дома Араннай — Витторо. Он уже пять лет возглавлял семью, пытаясь вернуть её былое величие. Когда-то Араннай считались первыми среди воронов. Пока их прежний Первый Коготь не умер при странных обстоятельствах.

Утренний воздух в поместье был пропитан напряжением. Кантарелла шла уверенной поступью, но в глубине души ощущала, как что-то внутри скребётся беспокойной кошкой. Илларио следовал за ней, чуть позади, его шаги были лёгкими, почти неслышными. Казалось, он просто развлекается, наблюдая за ситуацией со стороны, но в уголках его губ пряталась тень скрытой усмешки. И вот, перед самым отъездом, они наткнулись на неожиданную гостью.

— Чёрт возьми, Кантори, ты не вовремя, — выдохнула эльфийка, увидев знакомую фигуру в дальнем конце коридора.

Тейя Кантори, Седьмой Коготь и помощница лидера дома Кантори, стояла напротив Сальваго, сверкая глазами, как разъярённая кошка. Кудри цвета тёмного шоколада, всегда идеально уложенные, сейчас слегка растрепались от гнева. Её голос звенел, отражаясь от каменных стен, а тонкие пальцы сжимались в кулаки.

— Дом де Рива не объявлял день открытых дверей для других воронов! — рявкнул Сальваго, с вызовом глядя на неё. — Я требую, чтобы все, кто не принадлежит нам, убрались из города!

Кантарелла закатила глаза, услышав эту старую песню. Илларио лишь хмыкнул, склонив голову набок, как будто рассматривая жалкого упрямца, который не понимает, что его дни сочтены.

— Qué tonto eres, — прошипела Андаратейя, презрительно сощурив тёмные глаза. — Между нашими домами нерушимый уговор, и ты не можешь просто взять и перечеркнуть его. Вороны существуют во всей Антиве. Запереться в городе и отрезать себя от союзников — не просто глупо, это самоубийство.

Она говорила, яростно жестикулируя, будто пытаясь жестами вбить в голову Сальваго очевидную истину. Кантарелла не могла не восхищаться её напором, но больше её интересовала реакция Илларио. Он лениво опёрся о стену, но взгляд его был цепким, оценивающим. Казалось, он только и ждал, когда Сальваго совершит роковую ошибку.

— Ваш драгоценный Виаго вернётся через несколько дней, — процедил мужчина, взглянув на Кантори сверху вниз, словно она была досадной помехой. — И тогда он сам решит, что делать с чужеземцами. А пока что я хочу обеспечить безопасность дому де Рива.

Кантарелла шагнула вперёд, её голос прозвучал мягко, но в нём слышалась сталь:

— Изолировать город и прекратить контакты с другими — не лучшая идея.

Сальваго повернул голову и снова увидел её. В глазах мелькнуло раздражение. Он зачесал ладонью в перчатке сальные волосы.

— Снова вы.

Затем его взгляд скользнул мимо неё и впился в Илларио. В отличие от остальных, тот выглядел безупречно — волосы гладко зачёсаны назад, одежда без единой складки, а в глазах плясали насмешливые искры. Будто ночь обысков и поисков улик вообще не сказалась на нём.

— Я же просил вас покинуть город, — с нажимом повторил Сальваго.

Илларио лениво потянулся, будто всё это его утомило.

— Как раз этим мы и собирались заняться, — сказал он, пожав плечами.

Он шагнул ближе к Кантарелле, и их руки едва заметно соприкоснулись. Её кожа была холодной от утреннего воздуха, но прикосновение Илларио будто вспыхнуло искрой.

— Хорошо, — нехотя проговорил Сальваго. — Корабль в Тревизо отходит через час. Вы ещё успеете.

Кантарелла почувствовала, как Илларио наклонился к её уху, чуть склонив голову. Его дыхание обожгло её кожу.

— Интересно, ты правда хочешь покинуть этот город? — прошептал он, уголком губ почти касаясь её щеки.

Она улыбнулась краем губ, но ничего не ответила. Впереди их ждала Антива. И, возможно, кое-что ещё.

— Ты знаешь, куда отправился Виаго, — голос Тейи был низким, но в нём таилась угроза. — Расскажи нам. Мы найдём его раньше, чем он вернётся в Салле. Это важно.

— Извини. — Сальваго скрестил руки на груди, его лицо оставалось каменным. — Я не могу разглашать секретную информацию. Особенно ворону из чужого дома.

Веки Тейи дёрнулись.

— Cabeza de mierda! — её голос сорвался на яростный шёпот. — Я выпотрошу тебя прямо здесь и сейчас!

Сальваго напрягся, его рука скользнула к кинжалу, что висел у пояса. Остальные вороны застыли, будто в воздухе повисло предчувствие крови. Кантарелла почувствовала, как в груди разгорается горячий, опасный огонь. Она уже видела, как перерезает глотку этому самодовольному ублюдку, как кровь заливает каменный пол. Он не просто был её врагом сейчас — он стал предателем.

Тейя дышала тяжело, её грудь быстро поднималась и опускалась. Она склонила голову, будто готовясь броситься в атаку, но за оружие так и не взялась. Её эмоции были слишком сильны, слишком опасны, но разум взял верх.

Лоб Сальваго покрылся испариной, но он не отступил. Его пальцы продолжали сжимать рукоять кинжала. Остальные вороны, что стояли в коридоре, напряжённо наблюдали за сценой, но никто не вмешивался. Они слышали и видели всё, но не знали, на чью сторону встать. Если прольётся кровь, начнётся война. Никто не хотел этого. Минуты молчания тянулись мучительно долго. Наконец, Тейя выдохнула, сдерживая ярость. Её голос стал холодным, почти ледяным.

— Хорошо. Мы уйдём. — она выпрямилась, встретившись с Сальваго взглядом. — Но запомни, когда Виаго вернётся, он не оставит без внимания твои поступки.

Сальваго усмехнулся. Надменно, самодовольно. Будто не верил в её слова. Или, что хуже, был уверен, что Виаго не вернётся. Кантарелла сжала зубы, но промолчала. Илларио, всё это время наблюдавший за сценой с лёгкой полуулыбкой, мягко коснулся её локтя. Всего лишь мимолётное прикосновение, но от него по коже пробежала дрожь. Она не знала, что это — утешение, предупреждение или просто способ удержать её от необдуманных действий. Гильдмастер развернулся и вошёл в кабинет, что раньше принадлежал Виаго. Дверь захлопнулась за ним с глухим стуком.

— Hijo de puta! — тихо выругалась Тейя.

Кантарелла медленно перевела дыхание. Илларио всё ещё стоял слишком близко, его взгляд был внимательным, изучающим.

— Ты уже придумала, как попасть в Антиву? — произнёс он низким, вкрадчивым голосом.

Она усмехнулась, слегка наклоняя голову ближе, чувствуя его тёплое дыхание на своей коже.

— Конечно.

Илларио усмехнулся в ответ, уголок его губ дрогнул.

По пути в порт они втроём разрабатывали план. Кантарелла пересказывала Тейе всё, что они с Илларио выяснили. Их путь лежал в Антиву, к дому Араннай. Кантори слушала внимательно, иногда кивая, погружённая в собственные мысли. Теперь они стали союзниками в поиске правды. Но в воздухе по-прежнему витало предчувствие бури.

Учёба давалась Кантарелле на удивление легко. Бой на кинжалах стал для неё чем-то естественным, движением, сродни дыханию. Лезвие — продолжением руки, а шаги — танцем, в котором ошибка могла стоить жизни. Владению луком её даже не пытались обучать — она сразу же доказала, что стреляет точнее и быстрее многих воронов. Выросшая среди лесов, дитя долийцев, она стреляла, будто это было частью её самой, могла пустить стрелу в цель почти вслепую. Но жизнь убийцы требовала иного искусства. Искусства близкого боя, бесшумного устранения, умения убивать, не оставляя следов. Она должна была научиться подходить к жертве вплотную — так, чтобы та не заметила, пока не станет слишком поздно. И этому её учил Виаго.

Дом де Рива славился не только оружием, но и ядами. Незримыми, смертельными. Медленно убивающими или, наоборот, действующими мгновенно. Теми, что ослабляют тело или открывают чужие тайны, развязывая язык. Теория давалась легко — Кантарелла уже знала названия ядов, их свойства, ингредиенты, использовавшиеся для варки. Но знание в книгах и знание в деле — разные вещи. Поэтому сегодня Виаго привёл её в лабораторию.

Жаркий полдень сделал подземное помещение невыносимо душным. Воздух был тяжёлым, тягучим, пропитанным резкими запахами трав, специй и смерти. Здесь было нечем дышать, но Виаго проводил в этом месте часы, не обращая внимания на удушающую атмосферу.

Кантарелла скользнула взглядом по стенам, заставленным полками. В стеклянных колбах поблёскивали густые жидкости разных оттенков — от алой, цвета запёкшейся крови, до почти прозрачной, как горный родник. Здесь же, в спиртовых растворах, покоились змеи, лягушки и пауки. Маленькие существа, что носили в себе оружие сильнее клинка. А рядом — живые экземпляры. В стеклянных террариумах извивались змеи, шевелились ящерицы, затаивались в тени волосатые пауки. Их здесь не просто держали — за ними ухаживали, давали имена. Ведь иногда живые существа полезнее мёртвых. Кантарелла не боялась их. Жизнь в лесу научила её тому, что в природе всё имеет свою цель, и каждый зверь, пусть даже самый ядовитый, просто играет свою роль.

Виаго работал за длинным дубовым столом, не обращая на неё внимания. Он был, как всегда, безупречно собран: разделённый на две части плащ, плотная кожаная туника и штаны цвета индиго. Его руки, как и всегда, закрывали чёрные перчатки, скрывая кожу от случайного контакта с ядом. Он переставлял колбы, сосредоточенно изучая содержимое, проверяя что-то в записях. Рядом горел небольшой фитиль, отблески пламени плясали на стекле бутылей.

Кантарелла уже бывала здесь раньше. Её приводили, показывали, рассказывали. Но никогда не позволяли прикасаться. Виаго не раз повторял: яд не терпит небрежности. Одно неосторожное движение, и на кончиках пальцев уже смерть. Но сегодня всё было иначе.

Мужчина замер, отступил на шаг от стола и взглянул на неё. Глаза его, обычно холодные, как поверхность наточенного клинка, были полны чего-то, чего она не могла сразу разгадать. Кантарелла нахмурилась, но всё же шагнула ближе.

— Кантарелла, подойди.

В его голосе было что-то новое. Не приказ, не наставление. Приглашение. Она чувствовала: сегодня всё изменится. Кантарелла неуверенно сделала шаг вперёд, оставляя позади террариумы с извивающимися змеями и неподвижными пауками. Лаборатория жила своим ритмом — пузырьки воздуха лениво поднимались сквозь вязкие жидкости в колбах, фитиль тихо потрескивал, отбрасывая дрожащие тени на стены. Запахи — терпкие, пряные, с горьким металлическим привкусом — смешивались в воздухе, обволакивая, проникая под кожу.

Она остановилась рядом с Виаго, чувствуя его присутствие слишком остро. Он был воплощением хладнокровия — собранный, уверенный, безупречно спокойный. Даже здесь, в душной, пропитанной ядами лаборатории, он казался статуей, в которой клокочет скрытая опасность. Он жестом указал на стол.

Ровным, выверенным движением руки Кантарелла скользнула по расставленным склянкам: одни были наполнены густыми, почти маслянистыми жидкостями, другие — прозрачными, как слеза. Рядом лежали травы, высушенные и свежие, а также несколько странных кристаллов, испускающих слабое свечение. Она прикоснулась к одной из склянок аккуратно, будто одно лишнее движение могло тут всё разбить.

— Сегодня ты приготовишь яд, — спокойно произнёс Виаго. — И противоядие к нему.

Она вскинула на него взгляд.

— Я? — уголки губ дрогнули в улыбке, в глазах вспыхнул азарт. — Чем заслужила такой подарок? У меня не сегодня день рождения.

Он нахмурился.

— Прекрати паясничать. — Его голос был таким же холодным, как и всегда, но во взгляде мелькнуло что-то едва уловимое. — Ты безупречно сдала экзамен на знание ядов. Теперь пора проверить, как ты справишься с практикой. Ты уже не раз видела, как я смешиваю ингредиенты. Сегодня ты будешь работать без моих наставлений.

Она слегка прикусила губу, чувствуя, как поднимается волнение. Это был вызов. Испытание.

— Что мне приготовить?

— Яд аспида.

Она медленно кивнула. Аспид. Кантарелла отлично помнила рецепт. Этот яд был быстрым, смертельным. Если концентрация окажется слишком высокой, жертва умрёт прежде, чем сможет ввести противоядие. Одной капли достаточно, чтобы мышцы свело спазмом, лёгкие отказали, а сердце превратилось в сжатый комок бесполезной плоти.

У каждого ворона были свои методы. Кто-то предпочитал не тратить время на возню в лаборатории, а просто брать готовые яды из кладовой. Она раньше тоже так думала. Зачем учиться готовить то, что уже есть в достатке? Но Виаго не разделял её мнения.

— Хороший убийца должен знать, что он использует, — однажды сказал он. — Должен понимать, как сделать яд сильнее, как ослабить его, как найти противоядие. Потому что, если однажды яд окажется в твоей крови, у тебя не будет времени на чужую помощь.

Сейчас она вспоминала эти слова особенно остро. Кантарелла медленно протянула руку, касаясь холодного стекла склянки с ядом. Сегодня она должна была стать не просто ученицей. Сегодня она должна была стать настоящим вороном.

Кантарелла осторожно взяла со стола небольшую баночку с мягкой крышкой, именно такую, какую использовали для сцеживания яда у змей. Перчатки плотно облегали её тонкие пальцы, не давая коже соприкоснуться с хрупким стеклом. Подойдя к одному из аквариумов, она постучала по стеклу костяшками пальцев. Лёгкий звук мгновенно привлёк внимание его единственной обитательницы — змеи ярко-оранжевого окраса, чьи чешуйки мерцали в полумраке лаборатории. Она извивалась, напряжённо поворачивая голову в сторону Кантареллы, готовая броситься.

Голод. В лаборатории никогда не кормили существ перед сцеживанием яда, чтобы он накапливался в их железах. Кантарелла знала это, но всё равно почувствовала лёгкую тень жалости.

— Era seranna-ma, — прошептала она на долийском, её голос был тихим, почти ласковым.

Ей нравились змеи. Чистые создания, живущие по своим строгим законам, бесхитростные в своей смертельной красоте. Они не лгали, не лицемерили, не предавали. В отличие от людей.

Она ловко раскрыла крышку террариума, а затем быстрым, выверенным движением ухватила змею за голову, зажав пальцами прямо за челюсть. Холодная, гибкая, она дёрнулась, но не могла вырваться. Аспид шипел, извиваясь в её ладони, но Кантарелла держала крепко, умело. Как и учил её Виаго. Она осторожно поднесла змею к баночке, направляя её клыки в мягкую крышку. Существо инстинктивно сжалось, и две капли густого, янтарного яда скатились в стеклянную ёмкость.

Ещё мгновение — и Кантарелла плавно отпустила аспида обратно в аквариум. Он свернулся кольцами на дне, вцепившись взглядом в обидчицу, но не сделал ни одного резкого движения. Кантарелла прикрыла крышку террариума и подошла к столу, ощущая пристальный взгляд наставника.

Виаго молчал, наблюдая за ней. Глаза его были тёмными, цепкими, читающими её каждое движение. Не хвалил, не указывал на ошибки — просто смотрел, и в этом взгляде было куда больше испытания, чем в любых словах.

Кантарелла приподняла подбородок, принимая вызов. Она чувствовала себя мастером. Грациозным движением взяла пипетку, набрала нужное количество яда и капнула его в колбу. Затем потянулась к реагентам. Её пальцы легко скользнули по стеклянным флаконам, выбирая нужный. Она действовала быстро, уверенно. Слишком быстро. Кантарелла даже не посмотрела на цвет бутылки. Не удосужилась прочесть надпись. Как только второй реагент попал в колбу, пространство взорвалось хлопком.

Громкий, резкий звук оглушил её, обжигающий жар полоснул по коже, а воздух мгновенно наполнился едким, удушливым запахом. Но Кантарелла ничего этого не почувствовала. Потому что в тот же миг сильные руки резко схватили её и прижали к чему-то плотному, надёжному. Виаго. Он за секунду оказался рядом, его плащ сомкнулся вокруг неё, заслоняя от разлетевшихся осколков и испарений. Кантарелла вжалась в него, на мгновение задержав дыхание.

От него веяло теплом, выдержанным ромом и лёгким оттенком кожи — аромат старых книг, долгих ночей у камина и тайных разговоров в полутени. Но сквозь этот тёмный, терпкий запах пробивалось нечто другое. Что-то более опасное. Горечь миндаля. Яд. Он всегда был частью его жизни, его тела, его крови.

Виаго держал её крепко, почти болезненно. Он не шевелился, только его дыхание замерло у её виска, горячее и ровное. Не первый раз он вставал между Кантареллой и опасностью. Не первый раз защищал её так.

В лаборатории стояла напряжённая тишина, лишь потрескивали осколки на полу, а едкий дым медленно рассеивался в воздухе. Кантарелла с трудом сглотнула, осознавая свою ошибку. Высокомерие. Она была так уверена в себе, что не посмотрела на цвет жидкости. Не удосужилась проверить. Слишком самоуверенная. Слишком беспечная. И сейчас она могла бы заплатить за это собственной жизнью.

Она подняла голову. Виаго смотрел на неё сверху вниз, его глаза были спокойны, но во взгляде плясало что-то тёмное. Гнев? Нет. Разочарование. И это было хуже. Кантарелла ощутила, как что-то внутри болезненно сжалось, но она выпрямилась, пытаясь восстановить свой привычный холодный облик.

— Ты цела? — его голос был низким, ровным, но в нём слышалась едва уловимая напряжённость.

Она медленно кивнула. Его пальцы задержались на её запястье ещё мгновение — чуть сильнее, чем нужно, а затем он отпустил её, делая шаг назад.

— Значит, живи и учись, — холодно сказал он. — Следующий раз я не стану ловить тебя.

Виаго выпрямился, окинув взглядом лабораторию. Бардак. Разбитые колбы, мелкие осколки стекла, рассыпанные реагенты. Баночка с ядом валялась на боку, чудом не треснув. Воздух был пропитан едким запахом смеси химикатов, в котором отчётливо ощущалась горечь разлитого яда. Если бы она ошиблась чуть сильнее — последствия могли бы быть куда хуже. Кантарелла зажала кулаки, едва скрывая разочарование в себе.

— Fenedhis, — выругалась она на долийском, охваченная волной гнева — на себя, на свою беспечность, на этот проклятый, душный подвал.

Резко обернулась к наставнику:

— Виаго, я... Я ошиблась.

Он медленно повернулся к ней, его лицо оставалось бесстрастным, но во взгляде вспыхнуло нечто острое, давящее, как нож, приставленный к горлу.

— Правда? — его голос был холоден, но тёк, словно густой яд, проникая под кожу. — Ну ты и Бестолочь.

Он скрестил руки на груди, осматривая её взглядом, в котором плескалась смесь разочарования и лёгкого укора.

— Ты прекрасно сдала экзамен, но ошиблась с реагентом. Ты невнимательна, Кантарелла.

Она молчала, ощущая, как внутри закипает раздражение. Неужели он правда думает, что ей всё равно? Что она не осознаёт свою ошибку?

— Пробуй ещё, — его голос прозвучал бескомпромиссно.

Кантарелла открыла рот, чтобы возразить, но вдруг заметила: на его щеке застрял крохотный осколок стекла, впившийся в кожу. Она нахмурилась.

— У тебя...

Не раздумывая, она потянулась рукой, чтобы осторожно убрать его. Виаго вздрогнул, едва заметно, но этого было достаточно. Он моментально отшатнулся, и её пальцы лишь на мгновение коснулись воздуха. Он молчал, смотрел на неё, прищурив глаза, будто оценивая её действия.

— У тебя на щеке... — повторила Кантарелла, уже более сдержанно.

Не говоря ни слова, Виаго провёл пальцами по коже, стряхнув осколок, словно он был незначительной пылинкой. На его лице не отразилось ни боли, ни удивления, лишь привычное безразличие. Кантарелла нахмурилась ещё сильнее.

— Ты уверен, что не поранился? — её голос звучал твёрдо, но внутри притаилась тревога.

Осколок был покрыт ядом. Даже капли было достаточно, чтобы парализовать, а затем убить человека. Но Виаго только усмехнулся.

— Думаешь, капля яда способна мне навредить?

Кантарелла замерла. Его улыбку можно было увидеть нечасто. Когда он всё же улыбался — это никогда не было обычной, тёплой улыбкой. В ней всегда было что-то хищное, предупреждающее, как у человека, который знает то, чего не знаешь ты.

Он был прав. Виаго был устойчив к ядам. Больше, чем кто-либо из воронов. Она слышала о его методах — тайных, жестоких. О том, как каждое утро он принимал дозу яда, чтобы вырабатывать иммунитет. Сначала лёгкое головокружение, потом жар, озноб, боль — тело сопротивлялось, но он продолжал. День за днём, месяц за месяцем. Теперь яд не был для него врагом. Скорее, старым другом, живущим в его крови. Кантарелла склонила голову, скрывая пробежавшую по лицу тень.

— Сначала убери за собой, — сказал Виаго, безразлично, будто недавнего инцидента вовсе не было. — А потом приступай к работе.

Она уже приготовилась к длинному, холодному выговору, но его не последовало. Он просто стоял и молча наблюдал, как она собирает осколки, вытирает разлитые жидкости, заново расставляет флаконы. Наблюдал, как она вновь принимается за приготовление яда.

На этот раз её движения были чёткими, точными. Она не ошиблась. Когда яд был готов, Кантарелла приступила к созданию противоядия. Часы текли медленно. Воздух в лаборатории был тяжёлым, душным, насыщенным ароматами трав, химикатов и горелого стекла. По её спине стекали капли пота, неприятно пропитывая ткань одежды, заставляя липнуть к телу. Жар давил, превращая дыхание в тяжёлое, вязкое усилие.

Виаго не проронил ни слова. Он просто ждал. Проверял. Испытывал её. Терпение, выносливость, силу воли — всё это было частью урока. Когда работа наконец подошла к концу, Виаго коротко кивнул:

— Урок окончен.

Кантарелла не стала медлить ни секунды. Она молча развернулась, шагнула к выходу и покинула проклятую лабораторию, не оборачиваясь. Но даже когда она вышла на свежий воздух, холодный ветер ночи не смог до конца развеять ощущение чужого взгляда, которое до сих пор жгло её кожу.

Антива встретила воронов прохладным дыханием северного ветра, несущим запах моря, пряных специй и невидимой угрозы. Город жил одновременно в прошлом и настоящем: величественные купола старых соборов возвышались над улицами, мощёными древним камнем, а среди теней проскальзывали силуэты наёмников, воров и игроков, готовых рискнуть всем ради одного броска костей. В сравнении с этим местом Тревизо казался провинциальной гаванью, а Салле — всего лишь пыльным торговым постом. Но троим воронам было некогда предаваться размышлениям о величии Антивы. Они пришли сюда с одной целью. Найти Виаго. Найти его, пока ещё не стало слишком поздно.

Казино «Бриллиант Кантори» возвышалось в одном из богатейших кварталов города, переливаясь в свете фонарей и магических светильников, словно драгоценность, спрятанная на ладони у самого дома Кантори. Здесь всё дышало роскошью и изысканностью, но за этой тончайшей вуалью скрывался холодный расчёт. Дом Кантори владел десятками подобных заведений по всей стране. Внешне — это место развлечений, где можно спустить состояние за одну ночь или сорвать куш, опьянённый дорогим вином и азартом. Но для воронов оно было куда больше, чем просто игорный дом. Это была их база. Тайное убежище среди блеска и богатства.

Первый этаж был царством греха и азарта. Игральные залы никогда не пустовали. Здесь не было понятия «день» и «ночь» — только вечное мерцание свечей, шелест карт, звон монет и смех тех, кто ещё не осознал, что уже проиграл больше, чем мог себе позволить. Кантарелла шла по залу, не скрывая интереса, впитывая глазами всё: разодетых в богатые ткани мужчин, облачённых в перья дам, танцовщиц с обнажёнными плечами, которые огибали гостей, словно кошки, с обещанием удовольствий за шёлковыми занавесями. Здесь царил праздник, который никогда не заканчивался.

Панорамные окна, обрамлённые настоящим золотом, открывали вид на каналы Антивы, где неспешно двигались гондолы, украшенные серебряной инкрустацией. По полу расстилались бархатные ковры цвета ночного неба, а стены украшали фрески, изображавшие сцены великих битв, любовных интриг и триумфов антиванской знати. История жила здесь, запечатлённая в красках и тенях. Высокие зеркальные потолки, сделанные из закалённого стекла, отражали всё, что происходило внизу. Никто не мог обмануть крупье или соперников — каждое движение, каждая эмоция фиксировалась в этих холодных поверхностях, превращая казино в живой, дышащий механизм.

Из скрытых уголков звучала живая музыка. Оркестр, спрятанный за ажурной решёткой балкона, наполнял воздух нежным ритмом виолончелей и флейт, под который можно было как заключать сделки, так и перерезать горло за игорным столом. Подававшие напитки девушки были облачены в шёлк, обтягивающий их фигуры, как вторая кожа. Они двигались легко, непринуждённо, но в каждом жесте скользила отточенная точность. Это был спектакль.

«Бриллиант Кантори» ослеплял, как настоящий драгоценный камень, и Кантарелла поняла, что его название выбрано неслучайно. Всё здесь было рассчитано, подобрано до мельчайшей детали, вплоть до аромата благовоний, смешанных с запахом золота и тонкого табака. Она замедлила шаг, заворожённая этим местом. Здесь люди забывали о своих страхах и долгах, растворяясь в огнях и блеске. Здесь они жили одной ночью, одним моментом.

Никто не обратил внимания на троицу воронов, одетых в тёмные одежды. Они были здесь чужаками, их присутствие выбивалось из общей картины. Но в этом и заключалась магия казино — пока ты не мешал игре, тебе позволялось быть кем угодно. Кантарелла сжала пальцы на рукояти кинжала, спрятанного под плащом. Им нужно было идти дальше.

— Хочешь сыграть в «Порочную добродетель»? — тёплый, бархатистый голос Илларио раздался у самого её уха, напоминая о близости в недавнюю ночь.

Кантарелла даже не заметила, как он приблизился. Теперь он стоял за её спиной, наклонившись чуть ближе, чем позволяли рамки приличия, и изучал её взглядом, полным скрытого веселья. Она чувствовала, как от него исходит тепло, как в воздухе смешивается его парфюм с терпкими ароматами дорогого вина, свежих специй и ночного ветра, ворвавшегося сквозь приоткрытые двери казино. Он наблюдал за ней всё это время.

В отличие от Кантареллы, Илларио прекрасно знал такие места. Он бывал здесь не только по работе. Азарт, соблазн, роскошь — это был его привычный мир, и он чувствовал себя в нём, как рыба в воде.

— Хочу тебя огорчить, — она чуть повернула голову, ловя его взгляд, и одарила самодовольной улыбкой. — Я выиграю.

Илларио усмехнулся, но прежде, чем он успел ответить, их прервала Тейя, шагавшая позади.

— Мой кабинет на пятом этаже, — её голос прозвучал жёстко, без намёка на терпение. — Чем быстрее мы там окажемся, тем скорее узнаем последние новости. И продумаем план.

Илларио с напускным недовольством распрямился и скучающе пожал плечами.

— Какая ты скучная, Тейя, — заметил он, но послушно двинулся вперёд.

Проходя мимо Кантареллы, он легко задел её ладонью. Всего мгновение — короткое, почти невесомое прикосновение, но она почувствовала, как по коже пробежал едва уловимый электрический разряд. Это не было случайностью. Илларио знал, что делает.

Кантарелла замерла, задержав дыхание, но прежде, чем успела что-то сказать, он уже обернулся через плечо и посмотрел на неё, лукаво улыбаясь. В его взгляде было нечто откровенное, вызывающее, почти дерзкое. Он видел, как по её шее поднялся жар, как по щекам растёкся лёгкий румянец. Илларио всегда умел играть, даже когда ставки были куда выше, чем просто карты на зелёном сукне.

Кабинет Андаратейи выглядел внушительно, почти так же, как рабочее пространство Виаго, но с одной заметной разницей — здесь было много света. Панорамные окна открывали вид на город и залив Риалто, и солнечные блики, играя на стекле, словно дразнили воронов, пробираясь внутрь лучами золотистого света. В этом кабинете всё казалось продуманным до мелочей: строгая мебель из красного дерева, мягкие ковры с узорами далёких стран, несколько массивных книжных полок с кожаными корешками томов.

Юноша, один из воронов дома Кантори, уже ждал их. Он держался напряжённо, будто в любой момент ожидал удара. Тейя, прислонившись к столу, скрестила руки на груди и кивнула, позволяя ему говорить.

— Андаратейя, важные новости, — заговорил он быстро, словно опасался, что, если замедлится, не сумеет выговорить то, что должен. — Мастер Руст отправился на новое задание. Ему пришло письмо от нашего лидера с контрактом на...

Юноша запнулся. В горле пересохло, губы дрогнули. Он избегал смотреть на Тейю, но та лишь терпеливо ждала продолжения, не торопя его.

— На Виторро Араннайя.

Кантарелла почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она резко повернула голову, ловя взгляд Илларио, и увидела в его глазах то же напряжение. Их словно обдало ледяной водой. Опять письмо от лидера. Опять нелепый контракт.

Араннай — лидер одного из домов, Восьмой Коготь. Это было не просто рискованное задание, это выглядело самоубийством. Что-то не сходилось. Почему Мастер Руст принял контракт, не обсудив это с главой дома? Почему никто не задавал вопросов? Тейя вздохнула и легко махнула рукой, отпуская докладчика. Кантарелла изучающе посмотрела на эльфийку, но та, казалось, на секунду провалилась в свои мысли, опуская взгляд на носки своих чёрных туфель.

— Где ваш глава? — голос Кантареллы прозвучал чуть громче, чем следовало.

— В другой стране, — Тейя не подняла головы. — Он взял контракт и отбыл. Мы не сможем призвать его обратно. А нам нужно отправляться к Араннаю прямо сейчас.

Тишина в кабинете казалась ощутимой. Глава Кантори часто отсутствовал, оставляя дела дома на Тейю — свою правую руку. Многие вороны ошибочно принимали её за лидера, но, даже став Седьмым Когтем, она не свергла его. Или, возможно, не хотела. Все знали — рано или поздно власть в доме перейдёт к ней, к эльфийке с каштановыми волосами, чья тень уже накрывала этот дом.

Мысль о Виаго пронзила разум внезапно, как лезвие, скользящее по обнажённой коже. Она помнила, как он водил её за собой — молчаливый, невозмутимый, словно тень, ставшая её судьбой. Но прежде, чем Кантарелла заслужила его доверие, она прошла через жестокий урок. Жёсткий, беспощадный, оставивший в её душе глубокий след.

Она глубже сунула руки в карманы плаща, пальцы нащупали что-то мягкое. Ткань, впитавшая в себя запах прошлого, воспоминания, которые никогда не угаснут. Платок. Он всегда был с ней. Почти бесполезная вещь, но для неё — реликвия, напоминание о дне, когда всё изменилось. Её дыхание сбилось на мгновение, будто она ощутила тот момент снова: напряжение в воздухе, взгляд Виаго, холодный, испытующий… и боль, которую нельзя было забыть.

Она вздрогнула, а Илларио, уловив её состояние, почти незаметно подался ближе, словно хотел сказать что-то, но вместо этого его пальцы скользнули по её запястью, еле заметным касанием. Тепло его кожи разлилось по её телу тонким, почти болезненным током. Она не отстранилась. Только перевела дыхание, встречаясь с ним взглядом. В его глазах было что-то большее, чем просто интерес.

* * *

Антиванские вороны редко задерживались на одном месте. Их работа — это вечное движение: новые города, новые цели, новые убийства. Они привыкли к дороге, к чужим улицам, к запаху незнакомых рынков и гостиниц. Для Кантареллы же это было иначе. Год назад её жизнь изменилась, когда на работорговом рынке в Салле её купил человек в безупречных перчатках и холодным взглядом — Виаго де Рива, мастер-отравитель, а теперь Пятый Коготь и глава дома.

С тех пор она была рядом с ним. Не по своей воле, не по собственному выбору. Он взял её под опеку, но опека ли это была? Или заключение? Он учил её, настаивал, выбивал из неё всё долийское, пытаясь превратить в нечто новое — послушного убийцу, преданную ворону. Но Кантарелла не хотела подчиняться. Она сопротивлялась, держа в сердце лишь одну мысль: сбежать. Найти сестру, которую забрали в тот же день, когда её жизнь была продана за пригоршню монет. Её настоящее имя было похоронено вместе с прошлым. "Кантарелла" — чужое, искусственное, словно её заставляли снять кожу и натянуть другую. Она отказывалась его принимать, и за это Виаго наказывал её. Жёстко. Беспощадно.

Теперь же они были в Риалто, где собирались Когти — лидеры домов воронов. Виаго не мог оставить её одну в Салле. Он знал, что стоит ему отвернуться, и она попробует сбежать. Поэтому она была здесь — в его тени, под его пристальным взглядом.

Ученики воронов выглядели просто. Тёмно-синяя или чёрная одежда, невзрачные ткани, простой крой. В таком наряде их можно было принять за слуг, за мальчишек на побегушках. Что касалось Виаго... Он не мог затеряться в толпе. Он был из тех, кто не прячется, а заявляет о себе даже в окружении убийц. Его жилет глубокого цвета индиго облегал фигуру, подчёркивая каждое движение. Высокий ворот скрывал шею, а обтягивающие кожаные штаны подчёркивали выверенную грацию хищника. Плащ, тяжёлый, почти до самого пола, развевался за ним, когда он шёл. Всё на нём служило не только для красоты — ремни, рассекавшие его силуэт, держали ножи, сумки с ядами, ножны с его неизменным мечом. И, конечно же, его перчатки. Иногда Кантарелле казалось, что он даже спит в них.

Они остановились на балконе, откуда открывался вид на сцену. Внизу уже собирались вороны и их приближённые. Люди, вплетённые в сеть убийств и власти. Но их балкон был отдельным, отгороженным стеной. Вип-комната. Закрытая территория, куда никто, кроме них, не придёт. Кантарелла почувствовала странное напряжение в воздухе. Она была здесь не по своей воле. Но почему-то в этой тишине, в этом закрытом пространстве наедине с Виаго, её сердце забилось быстрее.

Этот древний театр был гордостью торгового Риалто. Маленький, но богатый город славился не только своими купцами, но и историей, пропитанной роскошью и трагедиями. Здесь сходились дороги Тедаса — корабли привозили специи, шкуры диковинных зверей, артефакты с Глубинных троп, золото и серебро. Иногда порт не вмещал всех желающих бросить якорь у его пристани, но это только прибавляло Риалто веса в глазах мира. Когда-то город чуть не исчез с карты — пожар разорвал его, словно голодный зверь, пожирая каменные стены, деревянные крыши, мостовые, впиваясь огненными клыками в самый его дух. Власти так и не нашли виновного. Руины долго восстанавливали, но некоторые районы так и не вернулись к жизни. С годами их поглотил лес, и теперь там резвились дикие звери.

Кантарелла скользнула взглядом по великолепию театра, но не замечала красоты. Её внимание приковала массивная люстра, сверкающая радужными бликами цветного стекла. Она думала не о том, как искусно она сделана, и не о том, как чудесно она рассеивает свет. Она думала, что случится, если эта махина рухнет вниз. Как тяжёлые куски хрусталя разлетятся по залу, рассекая воздух, ломая кости, пронзая шеи. Она представляла, как под её тяжестью гибнут шемлены — люди. Долийские эльфы называли их этим словом с презрением.

— Садись, — голос Виаго вернул её к реальности.

Он указал на кресло, расшитое красным бархатом, такое же роскошное, как и всё вокруг. Она подчинилась, но в каждом движении чувствовались злость и гордость. Кантарелла демонстративно скрестила руки, бросая на него взгляд, полный вызова. Она не хотела быть здесь. Не хотела подчиняться. Но Виаго, как всегда, не проявил ни капли беспокойства.

Только она коснулась подлокотников, как запястье сковала холодная сталь. Щелчок замка — и её свобода исчезла. Кантарелла резко подняла голову, в глазах полыхнуло возмущение.

— Что ты творишь? — её голос был тихим, но острым, как кинжал.

— Это для твоей же безопасности, — Виаго даже не взглянул на неё.

— Безопасности? — она дёрнула рукой, чувствуя, как металл врезается в кожу. — Ты просто не хочешь, чтобы я ушла.

— Именно, — усмехнулся он. — Ты не должна покидать это место, пока я не вернусь.

Кантарелла сжала зубы.

— Куда ты идёшь?

— Скоро всё увидишь.

Он развернулся и исчез за дверью, оставив её одну. Она вновь рванулась, но кресло будто вросло в пол, а кандалы сжимали запястье, не давая даже надежды на побег. Кантарелла выдохнула, бросив убийственный взгляд в сторону двери. Ей оставалось лишь смотреть вниз, на сцену, не зная, что именно там ждёт.

На неё, возвышающуюся над зрительным залом, вышли восемь человек. Восемь воронов, вершина и сердце организации. Они двигались с отточенной грацией хищников, неспешно, словно наслаждаясь вниманием толпы. Кантарелла не знала их имён и лиц, кроме одного. Виаго был последним. Его появление сопровождалось еле уловимым всплеском напряжения, словно зрители знали — этот человек не из тех, кто покорно играет по правилам. Он шагнул в круг света, и Кантарелла сразу увидела тень раздражения, мелькнувшую в его глазах. Он не хотел быть здесь. Но был. Потому что таковы законы Антиванских воронов.

Его представляла женщина. Возраст оставил лёгкий след в её каштановых волосах — серебристые нити среди мягких волн. Она держалась так, будто весь мир принадлежал ей. Кантарелла видела, как её взгляд мягко и уверенно скользит по залу, как она ловит каждое движение, каждую эмоцию собравшихся. Её уважали. Её боялись. Позже Кантарелла узнает её имя — Катарина, Первый Коготь. Но сейчас её это не интересовало. Этот спектакль, наполненный человеческим пафосом, вызывал у неё лишь раздражение. Люди любили красивые слова, жесты, притворство. Они наслаждались игрой власти. А Кантарелла? Кантарелле нужна была свобода.

Она потянулась, испытывая кандалы на запястье. Холодная сталь оставляла красные следы на коже. Бежать. Нужно бежать.

«Ты сам учил меня выходить из безвыходных ситуаций, шемлен».

В её волосах, собранных в небрежный пучок, таилась шпилька. Кантарелла вытащила её, и светлые локоны рассыпались по плечам. Пусть. Сейчас это неважно. Она сосредоточилась на замке, вспоминая каждое движение, каждую хитрость, которой её обучали. Щелчок. Кандалы соскользнули на пол, издав глухой звук по дереву. Кантарелла замерла на мгновение, не веря, что так легко смогла вернуть себе свободу. Тонкие губы изогнулись в усмешке. Она бросила последний взгляд вниз. Виаго стоял в круге света, не поднимая глаз. Он даже не заметил её побега.

«Научил — сам и поплатишься».

Кантарелла скользнула в тень, растворяясь в темноте театрального коридора. Позади остались шум толпы, аплодисменты, голоса. Всё это стало лишь фоном, далёким, незначительным. Она шла быстро, потирая запястье, размышляя, где искать выход. Свобода уже дразнила её близостью. Но было ли это так просто?

Спустившись на первый этаж, Кантарелла замедлила шаг. Коридор тянулся перед ней длинной змеёй, полуосвещённый редкими лампами. Где-то впереди раздавался смех. Два молодых человека стояли у стены, перекидываясь шутками и похлопывая друг друга по плечу. Высокие, крепкие, с самоуверенными улыбками. Их костюмы — пусть и без кричащих знаков отличия, сразу выдавали в них воронов. Недавних, но уже почувствовавших вкус власти. Кантарелла ощутила, как напряглось тело, как сердце забилось быстрее. Они ещё не заметили её. Хорошо.

Она опустила плечи, втянула голову в воротник, сделала шаг... Потом ещё один. Взгляд вниз, походка быстрая, но не привлекающая внимания. Она стала меньше, незаметнее, растворяясь в тенях коридора. Повезло. Юноши были слишком увлечены разговором, чтобы обратить внимание на пробегающую мимо тень. Но удача была капризной. Завернув за угол, Кантарелла врезалась во что-то твёрдое, массивное, пахнущее потом, специями и горячим хлебом. От удара она пошатнулась, инстинктивно потирая ушибленный лоб. Перед ней стояла крупная женщина, массивная, как морской булыжник, и такая же неподвижная. На её мощных руках виднелись пятна муки и следы от ожогов, а фартук, некогда белоснежный, теперь был украшен разводами крови, жира и соусов. Кухарка.

Кантарелла почувствовала, как внутри всё сжалось. Женщина смерила её взглядом, тяжёлым, цепким, и вдруг взорвалась:

— Шляешься по коридорам, вместо того чтобы работать!?

Голос её был подобен раскату грома.

— Хочешь, чтобы Карлос узнал, что очередная эльфийка решила уклониться от своих обязанностей? Он будет рад выписать тебе пять плетей!

Кантарелла замерла, но всего на мгновение. Этого она не ожидала. Однако... это был шанс. Она тут же опустила голову, пряча взгляд, сжалась, будто от страха. Пусть видит перед собой не убийцу, а запуганную тень.

— Простите, хозяйка... — пробормотала она, заставляя голос дрожать.

Женщина хмыкнула, окидывая её испытующим взглядом. Тишина. Напряжённая, тяжёлая, словно кухарка решала, стоит ли звать кого-то ещё. А потом — резкий рывок. Крупные пальцы сомкнулись на её запястье, сдавливая то самое место, что ещё болело от кандалов. Кантарелла прикусила щёку изнутри, не издав ни звука, и позволила себя тащить.

— Пошевеливайся! — рявкнула женщина, увлекая её вглубь коридора. — Работы полно!

Кантарелла не сопротивлялась. На губах заиграла едва заметная тень улыбки. Кухарка купилась. Оставалось лишь ждать момента. Едва отвернутся, едва потеряют бдительность — она исчезнет. Исчезнет, и никто её больше не найдёт.

Кантареллу втолкнули в просторное, наполненное жаром помещение. Воздух был густым, пропитанным ароматами запечённого мяса, пряных специй и свежей выпечки. Дымка пара поднималась к потолку, мешаясь с огоньками лампад, отбрасывавших дрожащие тени на стены. Перед огромным камином, где на вертеле медленно вертелась туша неизвестного животного, на четвереньках стояла маленькая эльфийка. Лицо её было сосредоточенным, тонкие пальцы судорожно тёрли каменный пол, пытаясь очистить его от липких пятен — крови или соуса. Вокруг сновали другие эльфы-слуги, ловко поднося поварам ингредиенты: свежую зелень, куски сырого мяса, кувшины с густыми соусами.

На длинных столах громоздились огромные блюда, уже наполненные овощами, виноградом и фруктами. Всё было выложено аккуратно, со вкусом — сцена требовала не только изысканного вкуса, но и представления. Когти воронов собирались вкушать этот пир вместе, утопая в показной роскоши. Кантарелла тихо фыркнула, скривив губы. Показуха.

Резкий толчок в плечо заставил её пошатнуться. Позади задыхалась кухарка — щеки её пылали от жара кухни и собственной массивности, но это, похоже, её не беспокоило. Она дышала тяжело, но с каким-то удовлетворением, словно наслаждалась этой суетой, хаосом, порядком, известным лишь ей.

— Для тебя есть другая работа, — прорычала она, ухватив Кантареллу за рукав и потащив в сторону.

Девушка не успела возразить, как оказалась в тесной коморке. Воздух здесь был затхлым, тяжёлым, наполненным запахами старой муки и сырости. По углам громоздились мешки и ящики с припасами, на полу в пыли темнели следы ног.

— Перебери картошку.

Кантарелла моргнула.

— Что?

— Что непонятного? — кухарка махнула рукой в сторону груды мешков. — Тухлую и червивую выбрасывай, остальное оставляй.

— Я...

— И не выходи, пока не закончишь. Поняла, остроухая?

Дверь захлопнулась. Щелчок. Замок. Кантарелла осталась одна. Она медленно разжала пальцы, а затем с силой сжала их снова, пытаясь заглушить гнев. «Остроухая». Она слышала это слово и раньше, но не отваживалась думать, что кто-то решится сказать его ей в лицо. Это было не просто оскорбление. Это был вызов. И его нельзя было оставлять без ответа. Губы её скривились в беззвучном шипении. Сделав несколько глубоких вдохов, Кантарелла опустилась перед замком, нащупывая в рукаве шпильку. Металл показался холодным на ощупь. Она вытащила её, выровняла пальцами, сунула в замочную скважину.

Щелчка не было. Она сосредоточилась, прокручивая тонкий металл в механизме, нащупывая язычки замка. Почти... Чуть сильнее... Глухой треск. Кантарелла замерла, не сразу осознавая случившееся. Потом медленно отдёрнула руку. Шпилька треснула пополам, её обломки беззвучно упали на пыльный пол. Она смотрела на них несколько секунд, а потом сжала челюсти. Выругавшись сквозь зубы, она откинулась назад, прислоняясь к мешку с картошкой. Запах сырого крахмала щекотал нос. Дурацкая дверь. Дурацкий замок. Дурацкие вороны. Ничего не оставалось, кроме как делать то, что от неё требовали. Она подождала немного — вдруг кто-то подойдёт, вдруг появится новый шанс. Но шум снаружи утихал. Гул голосов становился всё тише, шаги стихали.

Через какое-то время повара и слуги покинули кухню, унеся с собой весь суетливый хаос. Тишина. Кантарелла нехотя перевела взгляд на мешки. Похоже, выбора у неё не осталось. Пальцы её потянулись к узлу, развязали его, открывая мешок. Она засунула руку внутрь, перебирая шершавые, пыльные клубни. Теперь ей оставалось только ждать. Она уставилась на груду картошки, вяло перебирая картофель. Под ногтями скопилась грязь, ладони пахли пылью и сыростью, и, хотя выросшая в лесах эльфийка не боялась запачкаться, внутри всё кипело от ярости. Перебирать картошку, прислуживать людям — это было унизительно. Она отряхнула руки о штаны, поднялась и огляделась.

Коморка была маленькой, душной, пропитанной затхлым запахом гниющей муки и старых овощей. Доски пола поскрипывали, где-то в углу едва слышно шуршали крысы. Нужно было выбраться. Кантарелла обшарила полки, перевернула несколько ящиков в поисках хоть чего-то, что могло бы помочь выбить дверь или взломать замок. Гвоздь, кусок железа, даже чертов камень — но здесь не было ничего, кроме пищевых припасов.

Прошло около получаса, прежде чем за дверью послышались шаги. Несколько голосов — громкие, раскатистые, насмешливые. Кантарелла насторожилась. Её шанс. Она бросилась к двери и громко застучала кулаком.

— Эй!? Есть там кто? Выпустите меня!

Шаги замерли. Несколько мгновений — тишина. А затем скрип замка, лёгкий лязг механизма, и дверь отворилась. Кантарелла быстро опустила голову, выходя из кладовки, как и полагается послушной слуге. Она боковым зрением заметила форму воронов. Юные убийцы, едва ли успевшие запятнать руки кровью. Что они делают на кухне? Но это её не касалось. Главное — выйти.

— Спасибо, — выдохнула она, сделав шаг вперёд.

Но сильная рука вцепилась в её предплечье, словно капкан. Кантарелла резко обернулась. Высокий мужчина, по всей видимости, старший среди компании, держал в другой руке бутылку вина. Лицо его было румяным от спиртного, в глазах плясал лихорадочный блеск.

— Куда это ты собралась? — он наклонился ближе, и в лицо ей пахнуло перегаром.

За его спиной остальные трое переглянулись и усмехнулись.

— Мы тебя не отпускали.

Кантарелла напряглась.

— Покажи нам, где тут прячут выпивку, — потребовал второй, помоложе, с кудрявыми волосами и наглой ухмылкой.

— Я… я тут новенькая, — дрожащим голосом соврала она, быстро пряча выражение отвращения.

Она знала, как люди смотрят на слабость. Как им нравится чувствовать себя сильными. Юные вороны, похоже, поверили. Но отпускать её не спешили.

— Ну, хоть жратву нашли, — лениво протянул третий, разворачивая кусок хлеба и жадно откусывая.

Первый, державший её, наклонился ещё ближе, сжимая руку крепче.

— А ты красивая, — его голос стал медленнее, ленивее. Он скользнул взглядом по её лицу, задержался на светлых волосах, разном цвете глаз.

Кантарелла почувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок.

— Давно тут работаешь?

— Она же сказала, что новенькая, Рикардо, — захохотал один из его друзей.

— Может, составишь нам компанию?

— Меня ждёт хозяйка, — слабо улыбнулась Кантарелла, стараясь выглядеть напуганной, но покорной. — Я не могу задерживаться.

— Ничего, подождёт. Ты же не откажешь воронам в услуге?

Он дёрнул её за руку, потянув в сторону камина. Горящие угли отбрасывали на их лица красные отсветы, пламя плясало в глазах убийц. Они окружили её, приближаясь медленно, лениво, будто в этом не было никакой спешки. Они хотели её напугать. Но в их насмешливых взглядах не было страха. Только желание развлечься. Кантарелла знала этот взгляд. Она видела его той ночью, когда сестра оказалась жертвой таких же, как они. Грудь сдавило, будто воздух вдруг сделался густым и тяжёлым. Земля ушла из-под ног. Нет. Её сердце бешено застучало, но не от страха. От гнева. Она не станет жертвой. Не сегодня. Не завтра. Никогда.

Кантарелла глубоко вдохнула, обводя взглядом кухню. Ножи. Вилки. Тяжёлая чугунная сковорода. Что угодно могло стать оружием. Пьяные вороны слишком заигрались, не замечая, что их добыча уже не боится. Они не понимали, что выпустили в круг загнанного хищника.

— Она такая хорошенькая, — протянул первый, сжимая в руке бутылку. Его язык слегка заплетался, но в голосе звучал хищный азарт. — Можно я буду первым?

Кантарелла не двигалась. Она ощущала, как по спине прокатывается холодная волна отвращения.

— А почему ты? — возразил второй, с кривой ухмылкой. — В прошлый раз ты так же говорил. И что в итоге? Девчонка умерла.

— Так кто же знал, что она не выдержит моего напора!

Они засмеялись. Громко, мерзко. Кантарелла сжала кулаки. Значит, этот случай уже не первый.

Она знала, что люди бывают жестоки. Мир за пределами лесов был гнилым, насквозь пропитанным насилием, несправедливостью и вещами, хуже смерти. Ей хотелось вернуться обратно, но дома больше не было. Леса превратились в пепел, а соклановцев, что не убили, в рабов. Где они теперь?

Мужчина с бутылкой сделал шаг вперёд. Кантарелла напряглась, словно туго скрученная пружина. Её глаза сузились, тело застыло в боевой готовности. Виаго учил её обращаться с кинжалами, мечами и даже простыми ножами. Она знала, как драться без оружия. Она знала, как выживать.

— Ты что, хочешь сопротивляться? Любишь пожёстче? — оскалился он.

Он протянул руку, пытаясь схватить её за волосы. Но схватил только воздух. Кантарелла увернулась, молниеносно пригнувшись, и в следующую секунду оказалась у него за спиной. Вороны замерли. Затем раздался смех. Громкий, издевательский. Они воспринимали это как игру. Но для неё это была борьба за жизнь. Кантарелла скользнула взглядом по комнате. Выход был перекрыт. Двое убийц перегородили путь, ухмыляясь, наслаждаясь её беспомощностью. Они не понимали. Она не была беспомощной.

Глаза метнулись к бутылке вина, поблёскивающей в отблесках каминного пламени, в руках одного из них. В следующее мгновение эльфийка схватила её, размахнулась и с глухим треском разбила о край стола. Хруст стекла разорвал воздух. В руке остался импровизированный клинок — осколок с зазубренными краями, сверкающими в свете огня. Она сделала шаг вперёд, прижимая бутылочное лезвие к груди одного из убийц. Но они всё ещё смеялись. Они не вытащили оружие. Они не воспринимали её всерьёз. Глупцы.

Один из них подошёл слишком близко. Одно движение — и острое стекло полоснуло его по лицу. Воздух прорезал крик. Убийца отшатнулся, вцепившись в окровавленную щёку.

— Она… Она меня порезала! — заорал он, его глаза округлились от шока.

Кровь закапала с его пальцев. Смех остальных стих. Но один всё ещё ухмылялся.

— Ты ей не нравишься, — усмехнулся он, глядя на товарища. — Дай другим попробовать.

Кантарелла прищурилась. Они всё ещё думали, что контролируют ситуацию. Как жаль, что скоро поймут — контроль уже не в их руках.

Остальные двое тоже засмеялись, но смех был не радостным, а зловещим, пропитанным жестоким предвкушением. Только первый, чьё лицо теперь пересекала тонкая кровавая линия, больше не улыбался. Его глаза метали молнии, ноздри раздувались от злости. Сжав кулаки, он сделал новый рывок вперёд, движением быстрым, как удар змеи. На этот раз он не играл. Ловким движением он выбил у неё из руки осколок бутылки, и Кантарелла осталась безоружной. Дыхание её сбилось, сердце заколотилось в груди, но страх сменился холодной решимостью. В глазах вспыхнуло понимание — ей нужно новое оружие. И она его увидела.

На столе, среди кусков разделанного мяса, лежал окровавленный тесак. Острый, тяжёлый, он выглядел таким же хищным, как и те, кто её окружал. Но вороны не собирались просто стоять и смотреть. Они зажали её со всех сторон, и один из них, воспользовавшись моментом, схватил её со спины за талию. С силой рванув её к себе, приподнял над землёй. Её ноги взметнулись в воздухе, она дёргалась, вырывалась, но хватка была стальной.

— Какая дикая, — хохотнул он, крепче сжимая её в кольце рук.

— Вот так её и держи, — оскалился первый, тот, кого она оцарапала. В глазах его пылало злорадство. Он облизывал пересохшие губы, подходя ближе. На его лице всё ещё была свежая кровь.

Кантарелла замерла, когда он схватил её за лодыжки, раздвигая ноги. Волна паники вспыхнула в ней, поднимаясь откуда-то из тёмных глубин памяти. Запах перегара, прелого пота и чего-то ещё — чего-то затхлого, словно гниль, заполнил её лёгкие, заставляя желудок скрутиться. Внутри всё кричало от ужаса, но наружу не вырвалось ни звука: один из них зажал ей рот. Но они не понимали. Она не была покорной жертвой.

Кантарелла вонзила зубы в его ладонь с такой силой, что почувствовала, как кожа трескается под её клыками. Мужчина заорал, разжимая хватку, и этого было достаточно. Она развернулась, ударяя локтем другого в солнечное сплетение, а затем с силой и яростью врезала первому в кадык. Он захрипел, отшатнувшись назад, хватаясь за горло. Она прыгнула к столу, схватила тесак, холодный и липкий от чужой крови. Теперь её страх сменился не просто решимостью — жаждой выжить. Но вороны уже поняли, что игра закончилась. Теперь это была охота. Они больше не смеялись. Клинки блеснули в их руках.

— Ты не уйдёшь отсюда живой, — процедил один из них, вытирая окровавленную ладонь о рубашку.

Они сомкнулись плотнее. Кантарелла сжимала тесак, чувствуя, как липкая кровь чужих рук покрывает её пальцы. Дышала прерывисто, но держала стойку. Её мышцы были напряжены, как у загнанного зверя, готового вцепиться в глотку охотнику.

Первый двинулся — его удар был быстрым, стремительным, но она отбила его. Второй. Третий. Она двигалась, ускользала, их лезвия рассекали воздух в считанных миллиметрах от её кожи. Её оттесняли, вынуждали пятиться, и она не сразу поняла, куда ведёт её этот неумолимый танец смерти.

Тепло. Горячее, обжигающее, лизавшее её спину. Камин. Когда её загнали в угол, пламя отразилось в расширенных глазах. Огонь был близко, слишком близко. Жар лизал воздух, манил, звал. Он обещал избавление — или гибель.

Один из убийц шагнул вперёд и приставил клинок к её горлу. Остальные замерли, ожидая. Тесак выпал из ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на деревянный пол. Кантарелла замерла, ощущая, как лезвие холодит кожу. Запах пламени и крови смешался, забивая лёгкие, но она всё ещё дышала. Пока ещё.

— Ты проиграла, — усмехнулся мужчина.

Её сердце грохотало в рёбрах. Но страх? Страх исчез. Она смотрела в глаза убийце, видела его уверенность. Он думал, что победил. Он ошибался. Он потерял бдительность и это стало его роковой ошибкой. Кантарелла рванулась в сторону, чувствуя, как лезвие рассекает кожу на её шее. Горячая, как раскалённое железо, боль вспыхнула под кожей, но она не остановилась. Это была малая жертва ради свободы.

Она оказалась у него за спиной прежде, чем он понял, что произошло. Размахнулась и с силой толкнула в камин. Вспыхнул сноп искр, пламя, будто живое, жадно лизнуло его одежду, волосы. Мужчина закричал — дико, протяжно, животным голосом. Запах палёной плоти ударил в нос, тяжёлый, тошнотворный. Она не дала ему вырваться. Хватка её пальцев вцепилась в его волосы, вдавливая его глубже, удерживая в жарком пекле. Огонь шипел, пожирая кожу, плавя её, словно воск. Его тело дёргалось в агонии, пальцы судорожно скребли по камню. Кантарелла чувствовала, как жар подбирается к её руке. Секунда, ещё секунда — и она отпустила. Он рухнул на пол, извиваясь, его лицо теперь представляло собой окровавленную, почерневшую маску.

— Сука, ты сдохнешь! — раздался яростный крик.

Один из воронов схватил ведро и окатил его водой. Пламя зашипело, огонь угас, но его агония ещё не закончилась. Остальные замерли, потрясённые увиденным. На их лицах застыло что-то среднее между страхом и бешеной яростью. Но это длилось мгновение.

Первый кинулся на неё с клинком, а за ним — второй, третий. Как хищники, они налетели на неё с разных сторон, обезумевшие от злобы. Кантарелла с трудом успела схватить тесак с пола. Сталь сверкнула в воздухе, встретив другую сталь. Удар. Второй. Боль пронзила плечо — кинжал едва задел кожу, оставив тонкий кровавый след. Они давили, загоняли её в угол. Кантарелла не могла долго держать оборону. Силы уходили, дыхание сбивалось, руки дрожали от напряжения. Но пока они были ослеплены гневом, они забыли главное. Выход был рядом. Она отступала, удар за ударом приближаясь к двери, делая вид, что просто защищается. Её сердце колотилось, кровь пульсировала в висках. Ещё немного. Ещё шаг. И она вырвется.

— Что здесь происходит!?

Голос, тяжёлый, как удар стали о камень, прорезал воздух кухни. Он эхом отдался в её костях, пронзил насквозь. Кантарелла вздрогнула, сердце больно кольнуло грудь. Она знала этот голос. Все замерли. Даже те, кто секунду назад готов был пустить её кровь. Медленно, будто сквозь вязкую темноту, она повернулась. В дверном проёме стоял Виаго.

Широкие плечи, высокая фигура, тень, упавшая на пол, растянувшаяся, словно крылья огромного ворона. Его кудри были взъерошены, на лице застыло выражение холодного недоумения. Он осматривал помещение с прищуром, взгляд его скользил по разгромленной кухне, по обидчикам, по ней — заляпанной кровью, с клинком в руке. Он шагнул вперёд. Один, второй, третий — быстрые, широкие шаги. Кантарелла невольно отступила назад. Горло сдавило, в груди вспыхнуло нехорошее предчувствие. Она провалилась. Не смогла сбежать.

— Я спрашиваю, что здесь происходит?

Голос его стал глубже, опаснее.

— Эта мразь сожгла мне лицо! — взвыл один из воронов. Тот, что валялся у камина, теперь сдёргивал с себя обугленные куски кожи. Его тело содрогалось от боли, а голос сорвался на истошный визг. — Она должна заплатить!

Виаго медленно перевёл взгляд на его товарища.

— Почему это случилось?

Ворон запнулся, отвёл глаза.

— Я... Мы... Мы просто шутили... А она... Она с цепи сорвалась!

Виаго молча осматривал поле битвы. Осколки бутылки, кровь на полу, тесак, который едва не стал спасением. Всё это он впитывал, как хищник, что в тишине изучает добычу перед прыжком. Кантарелла встретила его взгляд. Вызов. В её глазах больше не было страха. Только огонь — дикий, беспощадный, такой же, каким он был в тот момент, когда пламя поглотило её врага. Она не сожалела. Он выдохнул и выпрямился.

— Забудьте о том, что здесь было.

— Но... Она меня...

— Это приказ. — Его голос стал резким, как удар хлыста. — Убирайтесь отсюда. Или я расскажу вашим когтям, что вы хотели сделать с моей подопечной.

Тишина. Они поняли. Виаго не повторял дважды.

Вороны вздрогнули, обменялись взглядами, полными злобы и разочарования. Но никто не посмел возразить. Они покинули кухню, уходя в темноту коридоров, их шаги растворялись в гулкой тишине. Последним вышел тот, чьё лицо теперь напоминало восковую маску, растаявшую под пламенем. Он бросил на Кантареллу взгляд, в котором смешались боль, ненависть и что-то ещё — страх. Она не отвела глаз, пока он не исчез за дверью. Только тогда Кантарелла позволила себе выдохнуть.

Огонь в камине потрескивал, как насмешливый свидетель произошедшего. Свет пламени играл на лезвиях ножей, на осколках стекла, на потемневших пятнах крови. Она не двигалась, только смотрела на огонь, чувствуя, как капли крови медленно стекают с шеи, оставляя тёплые дорожки на коже. Виаго молчал. Но долго это не могло продолжаться.

— Ты сбежала. — Его голос был холоден, спокоен. В нём не было укора, только констатация факта. — Я же предупреждал тебя не делать этого.

Она промолчала.

— Даже если бы тебе удалось уйти, я всё равно нашёл бы тебя. — он сделал шаг вперёд, и его тень легла на пол рядом с её. — Ты никогда не сбежишь от воронов. Мы теперь твоя семья.

Кантарелла усмехнулась. Семья. Не о такой семье она мечтала.

— Пока ты это не признаешь, будешь попадать в подобные ситуации.

Её пальцы сжались в кулак.

— Грязные шемы не достойны жизни. — Она подняла на него глаза. В них больше не было страха, только холодный гнев. — Зачем ты их отпустил? Я не первая жертва.

Он посмотрел на неё внимательно.

— Они получат своё. Но не сегодня.

— Я не хочу никого спасать. — Её голос стал резким, как лезвие. — Я хочу убивать виновных.

Уголок губ Виаго дрогнул.

— Благородная цель. — Он чуть склонил голову, оценивая её. — Мы тоже этим занимаемся.

— Вы убиваете тех, на кого укажут богатые кошельки.

Он пожал плечами.

— Что ж, такова жизнь.

Кантарелла вновь отвела взгляд, уставившись в огонь. Виаго наблюдал за ней молча. Потом сунул руку в карман и достал белый платок с бирюзовой вышивкой по краям.

— У тебя кровь.

Она моргнула, не сразу поняв, чего он хочет. Он протянул ей платок, и, поколебавшись, Кантарелла приняла его. С тех пор он у неё остался. Она выстирала его и хотела вернуть Виаго. Но он почему-то отказался. Кантарелла не пыталась больше сбежать. Не потому, что поверила его словам. Не потому, что боялась наказания. А потому, что в тот момент, когда огонь жадно облизывал кожу того, кто хотел превратить её в жертву, она поняла: этот мир не терпит слабых.

Если она убежит сейчас — то снова станет добычей. В другом месте, в другой ситуации, но исход будет тем же. В мире, где правила устанавливают сильные, ей не позволят быть свободной, если она не научится сражаться. И Виаго это знал. Он видел, как её взгляд изменился. Как сгорела последняя надежда на спасение, и вместо неё появилась новая цель — выжить. Он знал, что теперь она не сбежит. Но всё равно наблюдал за ней внимательнее.

Возможно, он видел в её глазах нечто знакомое. Возможно, он понимал, что Кантарелла больше не та девочка, которую когда-то привели сюда. Теперь она была вороном. Только не их вороном. Пока.

Шпионы дома Кантори сработали быстро и умело. Вскоре у них были сведения о том, как проникнуть на званый вечер и не попасться. Илларио, Кантарелла и Тейя отправились втроём — небольшой, но опытный отряд. Их цель была ясна: разузнать информацию, а не проливать кровь. Именно поэтому вороны взяли минимум оружия и оделись просто: чёрные облегающие комбинезоны и плащи, скрывающие их фигуры в ночи. Они были тенью среди теней.

Лошадей оставили в чаще леса. До поместья Араннай оставалось недалеко, но путь через заросли был единственно верным, если они не хотели столкнуться с патрулями. Сумерки окутывали мир вязким мраком, а густая листва скрадывала их шаги. В воздухе пахло прелыми листьями и сырой землёй, предвещая скорый дождь. Кантарелла ощущала, как внутри неё разгорается беспокойство. Её пальцы дрожали от нетерпения, предательски выдавая внутреннюю бурю. Она покусывала губы, накручивала выбившуюся прядь волос на палец, пытаясь успокоиться. Сегодня она должна увидеть Виаго. Или хотя бы узнать, что с ним случилось. Мысли кружились вихрем, мешая сосредоточиться.

Илларио заметил это. Его пристальный взгляд ощупывал её, изучал каждую деталь её состояния. Когда они пробирались через кусты, он мягко коснулся её плеча. Тёплая ладонь, скрытая перчаткой, прижалась к её коже, и по телу Кантареллы пробежала тень электрического разряда.

— Тебе нужно собраться, — его голос был едва слышен, но в нём звучала твёрдость. Они шли бок о бок, почти касаясь друг друга. — Сейчас важна цель, а не эмоции.

Кантарелла чуть приподняла подбородок, пытаясь вернуть себе уверенность.

— Я в порядке, — прошептала она, но её голос дрогнул.

— Нет, не в порядке, — Илларио прищурился, губы его тронула едва заметная усмешка. — Ты на грани.

— Перестань выдумывать, — она отмахнулась от него, но ощущение его руки на плече никак не исчезало. — Просто предвкушаю задание.

— Милостливый Создатель, — Илларио закатил глаза, но уголки его губ дрогнули. Он знал её слишком хорошо.

— Тише! — шикнула на них Тейя.

Она присела на корточки, и спутники повторили её жест. Её лицо оставалось непроницаемым, взгляд — острым, словно клинок. Тейя не думала ни о чём, кроме их цели. Её сосредоточенность была пугающей: без эмоций, без тени сомнения. Кантарелла знала, что Тейя тоже переживает за Виаго, но она держала эти чувства на коротком поводке. Ведь в их деле переживания были смертельно опасны.

Перед ними возвышался огромный особняк Виторро Аранная. Белоснежный мрамор его стен сиял даже в сгущающихся сумерках, а золочёные оконные рамы отражали свет множества свечей. Вдоль аллеи стояли высеченные из камня статуи Андрасте, безмолвно наблюдая за миром. Легенды говорили, что она спасла верующих от гибели, освободила эльфов от рабства тысячи лет назад, но Кантарелла только усмехнулась. Для неё это были лишь красивые сказки, инструмент, с помощью которого люди управляли другими.

Из особняка доносилась музыка, смех и приглушённые голоса. Бал был в самом разгаре. Это хорошо. В суматохе им будет легче затеряться среди гостей. Шпионы Кантори указали точный путь к заднему двору, через который слуги и рабочие проходили внутрь. Именно туда направились вороны. Они скользили в тенях, сливались с мраком, замирали при малейшей опасности. Патрули бродили вокруг особняка, но трое убийц знали, как не быть замеченными.

Во внутреннем дворе группа слуг стояла небольшим полукругом, переговариваясь между собой. Судя по расслабленным позам, у них был перерыв. Они были одеты в одинаковые чёрные костюмы: штаны и куртки с высоким воротом, скрывающим шею. Их лица тоже были закрыты масками, отчего все казались пугающе похожими. Единственное различие между ними — комплекция. Кантарелла нахмурилась. Что за странный обычай? У хозяина дома явно были свои причуды...

— Нам очень повезло, — шёпот Тейи был резким, как лезвие. — Убиваем быстро, бесшумно.

Она уже занесла руку, готовясь прыгнуть, но чья-то ладонь сжала её запястье. Тейя обернулась, столкнувшись с ледяным, колючим взглядом Кантареллы. В её глазах была не просто нерешительность — это был протест, оголённый нерв, дрожащий под кожей.

— Можно их просто оглушить. Зачем убивать? — её голос звучал глухо, но в нём слышалась сталь.

Тейя на мгновение задержалась, но потом покачала головой.

— Мы не знаем, сколько пробудем внутри. Они очнутся и поднимут тревогу.

— Тогда свяжем их и спрячем. — Кантарелла не сдавалась.

— Mi amor, — вкрадчивый голос Илларио скользнул по её коже, как прикосновение бархата, пропитанного ядом. — У нас нет времени искать верёвки. Они всего лишь слуги.

Кантарелла резко повернулась к нему, её лицо исказилось в ярости.

— Всего лишь?! Они люди, эльфы... Живые! Они не сделали нам ничего.

— Они всего лишь препятствие. — Илларио придвинулся ближе, его дыхание коснулось её щеки. В его глазах сверкнуло нечто непостижимое, завораживающее. Он никогда не понимал её. Но страсть, что тлела между ними, вспыхнула на мгновение, словно огонь на порохе.

— У нас нет времени на споры. И на милосердие, — оборвала их Тейя. Она вырвала руку из хватки Кантареллы. — Если хочешь, можешь остаться здесь.

Кантарелла смотрела, как двое воронов растворяются в темноте, двигаясь к своим жертвам. Её сердце бешено колотилось. Она ненавидела это. Этот холод. Это равнодушие. Но Виаго… Он важнее. Его нужно спасти. Сжав зубы, она сделала круговой обход, затаив дыхание.

Когда Тейя и Илларио набросились на слуг, разрезая горла в унисон, их жертвы даже не успели вскрикнуть. Кровь потекла по камням, и в воздухе повис тяжёлый, металлический запах. Илларио ловко приглушил хрип одной из жертв, прижав голову мужчины к своей груди, пока тёплая влага не стекла по его руке. Его движения были хищными, плавными, словно это был танец. Тейя, напротив, действовала быстро и методично — её кинжал вошёл точно в артерию, вспоров плоть, а затем выскользнул обратно, как змея.

Двое других повернулись, дёрнулись от ужаса. Один замер, словно кролик перед хищником, а второй рванулся прочь. Но прежде, чем он успел убежать, Кантарелла спрыгнула с пристройки. Она рухнула на одного из них, её кинжал вошёл в его предплечье, а ладонь накрыла рот. Мужчина захрипел, дёрнулся, но тщетно. Клинок провернул плоть, и он осел, обмякнув. Кантарелла ощутила, как его горячая кровь стекала по её пальцам. Второй попытался было закричать, но Тейя уже метнула кинжал. Лезвие вошло прямо под подбородок, прошивая горло насквозь. Мужчина схватился за него, издав жалобный булькающий звук, и повалился назад.

Кантарелла зажмурилась на мгновение, прогоняя отвращение, жгучее, как кислота. Она знала, что вороны жестоки. Но одно дело — видеть, и совсем другое — делать самой. Она чувствовала, как кровь липнет к её рукам, как холодный страх пробирается под кожу.

— Переодеваемся. — Голос Тейи был спокоен, будто ничего не произошло. — Тела спрячем.

— Я не хочу надевать это тряпьё, — поморщился Илларио.

— Выбора нет.

Тейя не собиралась выслушивать его нытье. И понимая это, Илларио лишь скривился и вздохнул.

Кантарелла смотрела на тела. Снимать с них одежду… Нет. Она не могла. Её руки были словно парализованы. Но Илларио подошёл к ней, его взгляд смягчился. Он ничего не сказал, просто аккуратно передал ей тёмную ткань, его пальцы задержались на её коже чуть дольше, чем следовало бы.

— Ты всё ещё слишком мягкая, amado, — прошептал он, почти ласково.

Её губы дрогнули, но она не ответила. В его голосе была насмешка, но ещё — что-то тёплое. Что-то, что она не хотела видеть. Она отвернулась и начала переодеваться, глотая отвращение вместе с тяжёлым воздухом ночи.

Костюм пришёлся кстати. Лишь маска ограничивала обзор, Кантарелле казалось, что воздуха в ней не хватает. Им повезло, среди жертв оказались две девушки, чья одежда почти подходила. Но Илларио... Он с трудом натянул на себя брюки, натужно втягивая воздух и проклиная размер формы. Куртка едва застёгивалась, натягиваясь на его плечах, и он долго возился, прежде чем выйти к своим напарницам.

— Этот костюм мне мал, — пожаловался он, с видом обречённого потирая шею. Его взгляд столкнулся с осуждающим выражением глаз Кантареллы, но он только ухмыльнулся.

— Мы должны выглядеть одинаково, — Кантарелла шагнула ближе. Её голос был холодным, но в глубине глаз бушевал огонь. — Иначе наша затея провалится.

Она всё ещё злилась на него и Тейю за ненужные жертвы. Их смерть жгла изнутри, невидимой болью растекаясь по её груди. Кантарелла знала, что в их деле не всегда бывает иначе, но что-то внутри неё протестовало. Эти люди не сделали им ничего. Их жизни оборвались слишком быстро, слишком легко. И теперь они просто носили их одежду, словно это не имело значения.

Она с силой взялась за молнию на его куртке и потянула вверх, застёгивая её до самого подбородка, почти прищемив кожу. Её пальцы дрогнули, когда они скользнули по его груди. Илларио чуть наклонился вперёд, наслаждаясь этим мимолётным касанием, разыгрывая привычную игру. Он чувствовал её горячее, чуть сбившееся дыхание, замечал, как дрогнули ресницы, как её щеки окрасились едва уловимым алым оттенком.

— Ауч, — ухмыльнулся он, понизив голос. — Ты чуть не испортила мой идеальный подбородок.

Её глаза вспыхнули гневом, но она не ответила. Кантарелла резко развернулась к Тейе, которая молча наблюдала за ними, скрестив руки на груди. В её взгляде не было явного неодобрения, но скрытая насмешка всё же скользнула по лицу.

Теперь, избавившись от тел, собственной одежды и оружия, они могли войти внутрь. Но Кантарелла чувствовала себя почти голой без своих клинков. Только тонкий, почти невидимый стилет остался при ней, прилегая к внутренней стороне руки. Его гладкая рукоять казалась чем-то вроде последнего осколка уверенности. В карманах брюк она спрятала несколько флаконов с ядами и противоядиями — без них она не могла представить свою жизнь.

Воздух был тяжёлым, пропитанным ночной сыростью и железистым запахом крови, который она пыталась не вдыхать слишком глубоко. Где-то внутри особняка ожидала новая тьма, и, возможно, новые жертвы.

— Готовы? — сухо спросила Тейя, не отрывая взгляда от дверей перед ними.

Кантарелла кивнула, а Илларио многозначительно ухмыльнулся под маской, легко проведя пальцами по её плечу, прежде чем шагнуть вперёд.

Они вошли внутрь, и тьма коридора сомкнулась вокруг них, будто предчувствуя беду. Каменные стены источали сырость, в воздухе витал запах дыма, пряностей и жареного мяса. В конце коридора виднелась массивная дверь, оттуда доносился гул голосов, лязг металла, скрип половиц. Запахи стали гуще — тяжёлый аромат вина смешивался с жирным духом свежеприготовленной еды.

— Кухня, — тихо пробормотал Илларио, чуть склонившись к Кантарелле. Его голос, низкий и бархатистый, обжёг её кожу. Она не ответила, но почувствовала, как внутри всё сжалось в тревожном предчувствии.

Они шагнули за порог и растворились в толпе слуг, суетящихся вокруг. Люди в чёрных одеждах бесшумно носили подносы, унося еду в соседние залы. Кантарелла наблюдала за этой картиной с холодной отстранённостью, но всё же её охватило чувство нереальности происходящего. Сколько раз она видела подобное? Бесконечные банкеты, снующая прислуга, осторожные шаги тех, кто не имел права на ошибку. Их мир был наполнен интригами, но на кухне кипела своя, куда более простая и честная борьба за своевременную подачу блюд.

Мысленный поток оборвал низкий, властный голос:

— А где четвёртый?

Коренастый мужчина без маски, с каменным лицом окинул их суровым взглядом. В его позе читалось недовольство, а в глазах таилось подозрение. Кантарелла напряглась, чувствуя, как кровь стучит в висках. Ошибка. Их должно было быть четверо. Её пальцы чуть дрогнули, но она не успела придумать оправдание — холодная, уверенная Тейя уже взяла инициативу в свои руки.

— Кажется, ему живот прихватило. А я же говорила не хватать с кухни всё подряд, — фыркнула она, изобразив ленивое раздражение.

— Mierda, — выругался мужчина. — Ладно, это неважно.

К счастью, больше расспросов не последовало. Он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху, и отвернулся. Кантарелла медленно выдохнула, чувствуя, как напряжение в груди чуть ослабевает. В этот момент Илларио слегка коснулся её талии — почти неощутимо, едва заметно. Но она почувствовала этот контакт каждой клеткой. Его близость обжигала, разрывала между гневом и притяжением. Она знала этот взгляд — взгляд хищника, который привык получать желаемое. Её пальцы сжались в кулак. Не время и не место для этого.

Мужчина хлопнул в ладони, и слуги, не участвовавшие в заговоре, поспешили покинуть помещение. В кухне остались только те, чьи лица скрывали маски. Кантарелла насчитала около десятка людей — среди них были и эльфы. Все они молча ждали указаний. Мужчина двинулся к столу, где стояли тяжёлые мешки. Он схватил один и с грохотом опустил его на поверхность. Звук металла, ударяющегося о дерево, наполнил комнату. Смертоносная музыка. Мешок был открыт, и из него хищно блеснули лезвия — ножи, кинжалы, оружие убийц.

— Разбирайте, — коротко приказал он, его голос прозвучал как раскат грома перед бурей. — Как только увидите сигнал — действуйте.

Кантарелла смотрела на оружие, ощущая, как внутри всё вновь сжимается в тиски. Ещё одна игра, ещё одна резня. Она привыкла к этому. Но вопрос в том, когда эта игра поглотит её окончательно.

Никто не задавал вопросов — не смел. Атмосфера в комнате была вязкой, будто напоённой чем-то гнилым, тем, что пряталось под масками и чёрными тканями. Люди приближались к мешку один за другим, вытаскивали оружие — без колебаний, без малейшей заинтересованности, словно это была не смерть в их руках, а всего лишь очередной поднос с яствами. Кантарелла чувствовала, как её затылок покалывает ледяным предчувствием. Холод. Предательство. Что-то здесь было не так. Или же всё шло именно так, как должно? Она опустила взгляд в мешок. На блеск лезвий, застывших в ожидании.

Она взяла кинжал, спрятала под куртку, с трудом подавляя желание сжать рукоять крепче, до боли в пальцах. Плевать, что скажут Тейя и Илларио. Плевать на план. Если всё пойдёт не так, если это окажется ловушкой — клинок будет её последним аргументом.

Не говоря ни слова, Кантарелла шагнула к подносу с вином, осторожно подняла его. Хрустальные бокалы дрогнули, отразив в себе тусклый свет. В вине вспыхнуло что-то багровое, зловещее, почти живое. Она вышла в коридор, но не переставала чувствовать на себе взгляд Илларио. Он шёл позади — слишком тихий, слишком выжидающий. Его присутствие ощущалось кожей, прожигало спину, будто он не просто следовал за ней, а изучал, ловил малейшие движения, мысли. Она могла бы сказать, что это её раздражает. Но это было бы ложью. В глубине души, где холодный рассудок уступал место чему-то более тёмному, она знала правду: это будоражило её.

А слуги… или те, кто изображал слуг… они тоже были слишком тихими. Разговоры звучали коротко, сдавленно, будто заговорщики, которые ещё не успели до конца поверить в свою роль. Их шаги были осторожны, движения чересчур отрепетированы. Кантарелла шагала вперёд, но её мысли витали где-то на грани между тревогой и осознанием. Эти люди были не просто слугами.

Стоило ей шагнуть за порог, как свет ударил в глаза ослепляющим лезвием. Она зажмурилась, подавив инстинкт отшатнуться. Мир изменился — словно она переступила грань между тенями и иллюзией. Звуки сразу же обрушились на неё: звон бокалов, приглушённый смех, шелест тканей, неестественно лёгкие разговоры с фальшивыми нотами в голосах. Всё напоминало пьесу, где каждый знал свою роль, но давно забыл, кто он есть на самом деле. Запахи — тяжёлые, приторные, будто благовония в склепе. Спиртное смешивалось с дорогими духами, в которых утопали тела и маски. Здесь пахло золотом, ядом и ложью.

Бальная зала встретила их роскошью, за которой таилось что-то холодное, мёртвое. Белый мрамор, из которого были выложены стены, не был обычным — его прожигали тонкие золотые нити, словно вены, пульсирующие под кожей. Свет от подвешенных под потолком люстр отражался в них, создавая ощущение, будто само пространство пульсирует, дышит, наблюдает. Чёрный ковёр, раскинувшийся посреди зала, выглядел как бездонная яма, усыпанная витиеватыми символами. Они казались странно знакомыми, почти ритуальными. Кантарелла почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок. Её каблуки утопали в ткани ковра бесшумно, как будто даже пол здесь не желал, чтобы о нём знали. По краям располагались резные столики и бархатные диваны, словно расставленные для утомлённых актеров, которые должны изображать беззаботную жизнь. Люди улыбались — сдержанно, вычурно, с маской приличия, приклеенной к лицу. Она знала таких. Они улыбаются, пока заказывают чужую смерть.

Наверху, на импровизированной сцене за мраморными перилами, стоял большой круглый стол — словно алтарь. Там двое мужчин о чём-то разговаривали, но их слова терялись в шуме зала. Один из них держался так, будто всё принадлежит ему: сцена, вечер, жизнь других.

Кантарелла уверенно лавировала между гостями, тонко чувствуя движение толпы, отступая, когда нужно, и улыбаясь под маской, словно это кто-то мог увидеть. Она искала глазами Виаго — чёрную тень среди золота и света. Пока безуспешно.

С её подноса то и дело брали бокалы — мужчины в шёлковых камзолах, женщины в платьях, украшенных жемчугом, золотом и серебром. Некоторые учтиво кивали ей, с лёгкой полуулыбкой на губах, будто узнавали. Словно это был не бал, а заупокойная месса. Их взгляды скользили по ней — не как по слуге. Как по равной. Или как по жертве, ещё не осознавшей своего положения. Она чувствовала себя неуютно. Всё здесь казалось слишком правильным. Слишком роскошным. Словно ловушка, украшенная лентами. Здесь не было воронов. Ни одного знакомого лица. Ни намёка на перья. Ни одного из людей Араннай. Лишь чужие маски, чужие игры. Сердце забилось быстрее. Она знала: чем красивее сцена, тем страшнее то, что скрывается за кулисами.

Никого, кто хоть отдалённо напоминал бы Виаго, в зале не было. Кантарелла металась взглядом, но — ничего. Ни тени. Ни намёка. Ни ощущения его холодного, наблюдающего взгляда.

Тревога, будто туман, начала заволакивать её мысли. Словно прохладная ладонь легла на затылок, оставляя за собой ледяной след. Она сама нашла письмо, вскрытое и прочитанное Виаго. Оно вело именно сюда. Значит, он должен был появиться. Обязан был. Если только… если только не случилось что-то в пути. Или хуже, он знал, что готовится в рядах Антиванских воронов, и предпочёл исчезнуть, оставив всех за спиной. Но если это так — почему он не предупредил её? Хоть словом. Хоть знаком. Сердце сжалось. Поднос в руках дрогнул. Когда последний бокал исчез, Кантарелла, краем глаза уловив движение других слуг, направилась в сторону кухни. Шаг за шагом, как по канату над бездной.

Кухня встретила её тишиной, которая резала слух острее любого клинка. Ни голосов, ни топота, ни скрипа дверей — будто всё живое исчезло, оставив после себя лишь столы и запахи пряностей и пота. Бокалы, наполненные вином, стояли ровно, как солдаты перед боем, на широком деревянном столе. Свет от лампы дробился в хрустале, играя кровавыми бликами.

Обслуживающий персонал исчез. Не было ни суеты, ни коротких приказов, ни вздохов усталых женщин в испачканных фартуках. Только её дыхание и глухая тревога. Она тянулась к подносу, когда внезапное, почти физическое ощущение чужого присутствия заставило мышцы напрячься. Кантарелла резко обернулась.

В полумраке кухни мелькнули знакомые очертания: копна густых волос, выбивающихся из-под слишком аккуратно надетой чёрной маски. Только у Тейи среди всех слуг были такие роскошные, непокорные волосы. Как ни прятала их, они всё равно жили своей жизнью. Кантарелла выдохнула, плечи расслабились. Сбросив на мгновение маску притворства, она вернулась к себе — к той, что стоит в тени, сжимая клинок в сердце.

— Мне удалось проникнуть в другие комнаты, — голос Тейи был сдержанным, почти невыразительным, но в нём слышалась скрытая дрожь. Девушка подошла вплотную, шепча, будто тень говорила тени. — Но я не успела осмотреть всё.

Кантарелла наклонилась к ней ближе.

— Что-то нашла?

— Мастер Руст. Он мёртв, — голос выдал её на миг. Она говорила это, будто глотала нож. — Его тело... в одной из кладовых. Заколот. Брошен, как скотина. Там… слишком много крови.

У Кантареллы пересохло в горле.

— Милостивая Митал, — прошептала она, губы её побелели.

Это была не просто улика. Это — приговор. Один из мастеров другого дома мёртв. Внутри этих стен. На их территории. Это уже не интрига — это объявление войны. Дом Араннай, и без того балансирующий на лезвии, теперь был обречён. Кантори не упустят такого шанса. Она хотела что-то сказать, но не смогла. Слова слипались от страха.

— Что теперь? — прошептала эльфийка.

— Наблюдаем. Пока. Мне не нравится то, что здесь происходит.

Тейя говорила спокойно, но глаза её метались, как у загнанного зверя. Она чувствовала то же, что и Кантарелла: чьи-то взгляды, чужие намерения, невидимую сеть, в которую они уже попали. Кантарелла хотела спросить ещё — о Виаго, о телах, о плане, но Тейя лишь чуть наклонилась и толкнула её в сторону стола.

— Пора. Если нас увидят вместе — это конец. Нас не должны распознать.

Она исчезла так же внезапно, как появилась, оставив после себя лишь запах горького железа и чувство надвигающейся беды. Кантарелла осталась в одиночестве, подхватила поднос, и, сделав глубокий вдох, вновь натянула личину слуги.

С бокалами на подносе она вернулась в гудящую толпу. Воздух был плотным, как густой туман в болотах — смесь духов, вина и чего-то почти ощутимо железного, неприятного. Она медленно пробиралась вперёд, стремясь ближе к сцене, будто что-то невидимое звало её туда — холодное, липкое предчувствие. С каждым шагом перед ней вырастал тёмный силуэт — чёткий, будто вырезанный из ночи. Высокий мужчина в чёрном стоял неестественно неподвижно, как статуя, выточенная из угля и металла. Его одежда была выполнена с пугающей точностью: длинный, почти до пола плащ, рукава украшены стальными вставками, сапоги — громоздкие, тяжёлые, будто для битвы, а не бала.

Она узнала его сразу. Виторро Араннай.

Он был опасен даже в неподвижности. Мускулистый, с осанкой воина и грацией убийцы. Черты его лица — острые, почти резкие. Тонкий аристократический нос, пухлые, насмешливые губы и гладкая, чуть бледная кожа. Он выглядел, как человек, привыкший к роскоши… и к крови. Его левую щёку пересекал неровный белесый шрам, уродливо искривляя улыбку, которой он не одаривал никого. Шрам будто бы говорил: «Да, я выжил. А они — нет». Миндальные зелёные глаза — холодные, пронизывающие — скользили по залу, как охотничий нож по коже дичи. Он не смотрел. Он оценивал. Высматривал. Его взгляд был беспощадным и гордым, словно он уже знал конец этой пьесы, а гости были всего лишь статистами, не подозревающими, что занавес уже вот-вот рухнет. Он держал бокал — такой же, как у остальных. Тонкое стекло с кроваво-красным вином внутри. Но не пил. Лишь сжимал его, как оружие.

Рядом с ним стояла другая фигура — более тёмная, если такое вообще возможно. Тень, закутанная в длинный плащ, лицо скрыто маской без признаков эмоций, лишь два узких прореза для глаз. Капюшон бросал густую тень, превращая фигуру в безмолвного призрака, без времени, пола и голоса. Она или он? Двигалась медленно, будто скользя, едва заметно поворачивая голову, словно ища что-то… или кого-то.

— Спасибо, что пришли на мой зов, друзья! — голос Виторро ударил, как раскат грома среди глухого леса. Он не говорил — он властвовал. Звук отразился от мраморных стен, и даже хрустальные люстры, казалось, задрожали. — Сегодняшний вечер изменит всё… навсегда.

Толпа взорвалась аплодисментами. Кто-то вскрикнул от восторга, кто-то нервно рассмеялся. Несколько человек переглянулись с беспокойством, будто слова Аранная зацепили за что-то внутри них.

Он сделал жест — и один из торговых принцев, пышущий самодовольством, поднялся на пьедестал. Его шёлковый костюм сверкал, словно его сшили из солнечного света, а не ткани. В его взгляде была уверенность богача, который не знает страха. Слуги в зале замерли — словно марионетки, чьи нити натянулись. Кантарелла заметила это. Подносы исчезли, как по команде, а слуги теперь стояли в разных концах зала — поодиночке, в тени, спиной к стенам. Их лица скрывали маски, но в глазах пряталась тишина… перед бурей. Слева, чуть позади, она увидела знакомую фигуру — Илларио. Он стоял, словно на смотровой башне, лениво опираясь на колонну. Его маска скрывала лицо, но она почти чувствовала, как он ухмыляется. Он знал. Или, по крайней мере, притворялся, что знает. А на сцене Виторро наклонился к торговому принцу, положив тяжёлую ладонь на его плечо. Жест выглядел почти дружелюбным… если бы не напряжение в пальцах, будто он готов в любую секунду сжать, ломая кости. Он продолжил свою речь, а Кантарелла сжала поднос крепче. Холодок пробежал по её позвоночнику. Здесь что-то происходило. И она уже не была уверена, хочет ли знать — что именно.

— Антива — страна красоты и парадоксов, — заговорил Виторро, и его голос больше не звучал как приветствие, скорее как приговор. — Лучшее вино. Самые желанные женщины. И, конечно же… самые смертоносные убийцы.

Последние слова повисли в воздухе, как внезапно затихший аккорд — болезненно, неуместно. Смех в толпе замер, как бы наткнувшись на острое лезвие. Наступила странная, давящая тишина, словно сама тьма затаила дыхание. А Виторро… лишь хищно, медленно расплылся в улыбке — она не грела, она обнажала клыки.

— Антиванские вороны… — он сделал шаг вперёд, и пол под его сапогами отозвался гулом, словно сцена стала гробом. — Мы не армия. Мы — лучше. Мы убиваем по вашей указке. Мы обеспечиваем ваши сделки. Мы стираем грязь с ваших имён… иногда собственной кровью.

Торговый принц, стоявший рядом, сначала не понял. Улыбка не сходила с его лица, пока не затрещала, как старая маска. Радость уступила место тревоге, потом страху. Он отступил на полшага, будто подальше от яда, вдруг поняв, с кем стоит рядом. Он знал, конечно, все знали — в Антиве нельзя быть богатым и не прибегать к услугам воронов. Но обсуждать их вслух, так открыто, с вызовом, на публике — это было похоже на святотатство. Даже в столице. Особенно в столице.

Антива жила на тонком балансе власти и страха. Совет торговых принцев, настоящие хозяева страны, вершили судьбы тысяч, не вынимая кинжала из ножен — потому что кинжал был уже оплачен. И некоторые из них сами были воронами. Или покупали их на вес крови. Что до короля… его трон был театральной декорацией, не более.

В зале шелохнулась тень — шёпот пробежал по толпе, как рой испуганных насекомых. Несколько человек поспешно направились к дверям. Паника ещё не взорвалась, но уже бродила по залу, как зверь, принюхивающийся к добыче. Но двери… были закрыты. И когда первые желающие уйти остановились перед тяжёлыми створками, к ним с безмолвной грацией подошли слуги. Не с оружием. Не с угрозой. С поклоном. С жестом, тонким, вежливым — назад в зал, пожалуйста. Но в этом поклоне было что-то, от чего вены стынут. Что-то, что говорило: вы уже не гости.

Кантарелла, стоя ближе к сцене, чувствовала, как воздух сгущается. Было трудно дышать — не от дыма, не от запахов, а от напряжения. Виторро снова заговорил, медленно, чеканно, как будто каждое слово было вырезано из камня.

— Мы разделены. Мы гниём изнутри. Каждый из вас играет свою игру, копая ямы под других… — его голос стал громче, глубже. — Торговые принцы — вот настоящая болезнь этой страны. Вы, жирные пауки, впившиеся в плоть Антивы, пьёте из неё соки своими сделками, интригами и ложью. Но я нашёл выход. Когда совета не станет — Антива восстанет. Под крылом воронов она возродится!

Толпа загудела, словно змея, потревоженная сапогом. Кто-то не выдержал.

— Что ты несёшь?! — выкрикнул один из гостей, его голос дрогнул.

— Выпустите меня! Это безумие! — другой, купец в ярко-синем камзоле, подбежал к дверям и с яростью забарабанил по ним кулаками. — Я требую — откройте!

Гости, ещё недавно смеявшиеся и поднимающие бокалы, внезапно взорвались криками, шумом, гневом. Паника разлилась, как пролитое вино, превращаясь в бурю. Кто-то пытался прорваться к выходу, другие требовали объяснений, третьи осматривались в поисках союзников. В этом гулком вихре Кантарелла оставалась неподвижной.

Правда, которую изрекал Виторро, была болезненной. Грязной. И, возможно… отчасти — справедливой. Но методы… Методы были ядом, растекающимся по венам этой ночи. И она не знала, выживет ли кто-то после того, как яд достигнет сердца.

Мужчина в чёрном, шагнув вперёд, с неожиданной свирепостью схватил торгового принца за ворот расшитого золотом костюма. Тот дёрнулся, захрипел, не понимая, что происходит, и слабо попытался вырваться. Бокал с вином вылетел из его руки, описав дугу в воздухе, и с глухим стуком приземлился на ковёр. Осколков хрусталя не было, только мрачное пятно бордового цвета, расползающееся, как живая рана на мёртвой ткани.

— Ваша участь уже решена, — голос Виторро Аранная прозвучал, как финальный удар в медный колокол. Он не кричал — он возвещал.

В следующее мгновение вспышка металла блеснула в полумраке — короткий, резкий жест, и лезвие вонзилось прямо в горло торговцу. Всё произошло почти молча. Без героических криков, без пафоса. Просто холодная, выверенная смерть. Кровь вырвалась наружу с влажным, захлёбывающимся звуком. Торговец зашатался, упал на колени, хватаясь за рану в жалкой попытке остановить неизбежное. Пальцы скользили по крови, сжимая пустоту. Он тихо булькал, захлёбываясь — глаза широко раскрылись, полные ужаса и неверия, будто он до самого конца не верил, что это может случиться с ним. Когда он рухнул на пьедестал, алое море разлилось по ковру, пропитывая тёмную ткань. Сверху кровь капала, как дождь — тяжёлыми, жирными каплями. И тогда всё рухнуло.

Толпа, как единый организм, взорвалась истерикой. Люди закричали, заголосили, бросились к дверям, словно спасение могло быть где-то там, за запертыми створками. Женщины роняли маски, мужчины толкались, рвали одежду друг другу в попытке пробиться вперёд. Но там уже стояли они — слуги в чёрных нарядах. Те самые, что до этого так вежливо улыбались, несли подносы, кланялись и исчезали в тенях. Теперь они двигались слаженно, точно и… с наслаждением. Кинжалы вспарывали плоть, как масло. Звук ударов — глухой, быстрый, с последующим криком или хрипом — слился в один кошмарный аккорд. Стены залы окрасились в алый, как будто сама комната начала истекать кровью. Люстры отражали резню в своих хрустальных гранях, и даже мрамор казался тёмным, как будто впитывал ужас.

Кантарелла стояла, словно вкопанная. Всё происходящее вокруг стало отдалённым, как будто происходило не с ней. Шум приглушился, сердце стучало в висках, не давая дышать. Она чувствовала себя утопающей в чужом страхе — вязком, парализующем. Но внезапный толчок, чьё-то тело задело её плечо, вернул в реальность. Выжившие пытались спрятаться. Один из торговцев забился под сервировочный стол — бывший предмет роскоши, теперь превратившийся в жалкое укрытие. На его поверхности — перевёрнутые бокалы, тёмные капли — то ли вино, то ли кровь. Наверное, уже не имело значения.

Двери были заперты. Отсюда никто не выйдет. Никто. Кантарелла сорвала маску с лица. Больше не было смысла в притворстве. Она бросилась вперёд, к тому, кто ещё дышал, кто не сражён страхом окончательно. Мужчина под столом дрожал, как осенний лист, его глаза были полны ужаса и смятения, а дыхание срывалось с губ короткими, болезненными вздохами.

— Всё хорошо, — тихо сказала она, пригнувшись. Её голос был почти шёпотом. — Я хочу помочь.

Она протянула руку, но торговец вжался глубже в угол, будто её прикосновение могло убить. Он смотрел на неё, как испуганный зверёк — не в силах понять, враг она или спасение. Вспомнив, что на ней такая же маска, как у убийц, эльфийка сняла её, отбросив в сторону.

— Я не с ними, — добавила Кантарелла. — Я из дома де Рива.

Но прежде, чем он успел что-либо сказать — раздался голос, грубый, режущий.

— Эй! Что ты делаешь?

Она обернулась. Из тени вышел один из тех, в чёрном. Его лицо скрывала маска, но глаза — живые, холодные, уже видевшие смерть этой ночью — светились странным, болезненным азартом. В его руке — кинжал, тот самый, которые выдали всем в начале вечера. Теперь он был багровым. Мужчина сделал шаг, потом ещё, и склонил голову набок, как хищник, изучающий новую добычу.

— Убей его, — спокойно сказал он. Не угрожающе. Не злобно. Просто — как приказ. Как неизбежность.

Под сводами зала, где когда-то звучала музыка и разносился аромат редких вин, теперь витал лишь запах крови и паники. Пламя люстр дрожало от топота, криков и предсмертных хрипов, будто само испугалось происходящего. Дорогой ковёр, некогда сияющий чистотой, был залит тёмными пятнами — кровью и вином. Кантарелла не ответила. В её глазах больше не было сомнения, только холодная решимость. Метнув в нападавшего поднос, она резко шагнула вперёд и нанесла сокрушительный удар в колено. Раздался хруст, громкий, мясистый, и мужчина с гортанным воплем рухнул на пол. Но он поднялся, как зверь, которому нечего терять. Оскалившись, он бросился на неё, кинжал сверкающим зигзагом устремился к груди.

Она ушла из-под удара с грацией, отточенной десятками тренировок и сражений, — в последний миг. Схватив мужчину за волосы, Кантарелла обрушила его голову на край ближайшего стола с таким звуком, будто лопнула тыква. Он осел, глаза затуманились, но жизнь ещё теплилась. И этого хватило, чтобы он, завидев спрятавшегося под столом торговца, потянулся к нему, ведомый инстинктом убийцы.

— Нет, — шепнула Кантарелла и всадила кинжал ему в затылок.

Мужчина рухнул, дёрнувшись один раз, и замер. Торговец вскрикнул, сжав руки на голове, будто пытался спрятаться даже от самой смерти.

Кантарелла откинула окровавленный локон с лица и огляделась. Среди мрака, среди ужаса и паники, она заметила знакомые фигуры — Илларио и Тейя сражались не хуже самых яростных убийц. Их движения были отточены, как балет на крови. Это зрелище вызвало у Кантареллы короткое, но глубокое чувство родства. Они выбрали бой, а не бегство. И этого было достаточно. Уверенность придала ей силы. Она перехватила кинжал в левую руку, схватила второй с тела убитого и, не теряя ни секунды, бросилась в гущу боя. Следующий противник не успел даже осознать угрозу — два клинка одновременно вошли в его грудную клетку, с хрустом ломая рёбра. Он захрипел, а Кантарелла, стиснув зубы, выдернула лезвия, оттолкнувшись ногой от уже мёртвого тела. Тёплая кровь залила её перчатки, потекла по рукам, но она не дрогнула.

Следующий был глупее — пытался атаковать её в лоб. Ошибка. Один поворот, один точный удар и его горло раскрылось, как перезрелый фрукт. Он упал, будто кукла, у которой перерезали нити. Это были не вороны. Те, кого она знала, были быстрее, беспощаднее, опаснее. Эти — дешёвые наёмники. Солома, маскирующая загнивающее зерно. Видимо, Виторро не доверился своим. Предал, но не хотел оставить следов в доме Араннай. Он стоял чуть поодаль, на возвышении, в окружении тел и танцующих в воздухе теней. Его глаза горели — не просто яростью или возбуждением, а чем-то иным, чуждым. Будто в его зрачках жили демоны, и сейчас они радовались, упиваясь зрелищем. Виторро провёл окровавленным кинжалом по воздуху и с усмешкой оглядел хаос.

— А, как я погляжу, друзья-вороны почтили нас своим визитом, — его голос был как шёлк, натянутый на лезвие. — Кто же вы, любезные? Из какого вы дома?..

Тишина на миг упала, как саван. Но в ней уже зашевелилась буря.

Под сводами зала, некогда пышного и шумного, царил ад. Роскошные гобелены, ещё недавно гордо развевавшиеся на стенах, теперь были окроплены кровью и висели, как изрезанные знамёна проигравших. Гул битвы постепенно стихал — не потому, что хаос утихал, а потому что оставалось всё меньше тех, кто мог ещё кричать. Убийцы резали торговцев, их телохранителей, которые пытались отбиваться, даже случайных слуг, что не успели убежать или прятаться.

Никто из воронов не ответил Виторро. Их клинки говорили за них — звон стали, шорох смертей, шлепки тел, падающих на пол. Слова терялись в гуле ярости и боли, не имевшие больше смысла. Мужчина же, стоявший на возвышении, лишь усмехался — будто дирижёр, наслаждающийся какофонией, сотворённой его рукой. Его наёмники тоже умирали, один за другим, ряды таяли, как иней под утренним солнцем. Кто-то из них всё ещё бросался на торговцев, добивал уцелевших, разносил их мечты на куски. Другие, осознав угрозу, переключились на воронов, надеясь на победу, которую уже невозможно было добыть.

Плавно, будто скользя по полу, к Виторро подошла таинственная тень в плаще, чьи края колыхались, словно под водой. Лицо её было скрыто маской, без черт, без эмоций, как у безликого духа. Она некоторое время молча наблюдала за бойней — с равнодушием, присущим только тем, кто давно перестал считать жизни за нечто значительное. Затем протянула Виторро узкую склянку с чёрной жидкостью, мерцающей изнутри ядовитым светом.

— Никто не должен уйти отсюда живым, — голос был глухой, искажённый, словно звучал из-под земли. Ни мужской, ни женский — просто голос безликого ужаса.

Кантарелла, почувствовав перемену в воздухе, метнула взгляд в сторону Виторро. Он больше не говорил — действия заменили ему речь. Склянка, поднятая в воздух, миг — и её стеклянное тело разбилось об пол. Оттуда, как змея из чаши, вырвался густой красный дым. Он пополз по залу, обволакивая тела живых и мёртвых, заволакивая свет. Запах был не просто резким — он жёг, вгрызался в лёгкие, будто вдыхала она пепел из пылающей бездны. Глаза заслезились, горло сжалось, в голове вспыхнули образы. Этот яд… Кантарелла знала его. Он был редок, смертелен и делался домом де Рива. Но ингридиенты его доставлялись из Пар-Волена. И только через Виаго, который лично бывал в Сегероне, вёл тайные переговоры с теневыми агентами рогатых. Этот яд стоил целого поместья — и теперь был потрачен на один зал.

Сквозь вязкий дым Кантарелла едва различала очертания. Не теряя времени, она оторвала кусок ткани от штанины и обвязала вокруг носа и рта. Запах стал менее агрессивным, но зрение подводило. Всё плыло. Силы уходили с каждым вдохом. Она метнулась в красную мглу, как тень в ночи. Первая — Тейя. Эльфийка билась с наёмником, кашляя, спотыкаясь, но не отступая. Кантарелла вонзила клинок в спину врага — глухой стон, удар о пол. Тейя не сразу поняла, что спасена. Без слов, Кантарелла протянула ей ткань и показала, как защититься. Та кивнула, глаза щипали, но в них вспыхнула благодарность.

— Илларио... — выдохнула Кантарелла, больше себе, чем кому-то ещё.

Он где-то здесь. В дыму, в аду, полном криков и рвущихся лёгких. Торговцев уже не спасти — слишком поздно. Но её спутников... ещё можно. И она нырнула глубже в дым. Под покровом алого тумана зал превратился в ядовитую гробницу. Воздух звенел от боли и смерти, густой дым вязал всё, как паутина. Он пробирался под кожу, оседал в лёгких, затуманивал сознание. Кантарелла, будто потерянная душа, скользила сквозь мрак — глаза резало, лёгкие горели, а сердце стучало в бешеном ритме, от которого было трудно отличить страх от ярости.

Из клубящейся дымки блеснул металл — как молния в грозе. Лезвие скользнуло по воздуху в опасной близости от её щеки, едва не вспоров плоть. Вырос из тумана силуэт — знакомый, будто вынырнувший из ночного кошмара. Мужчина, что раздавал приказы на кухне. Теперь его глаза были налиты кровью, по щекам текли бордовые слёзы. Яд сжигал его изнутри, превращая в нечто нечеловеческое. Он уже был обречён, но не собирался уходить в одиночестве. Кантарелла отступила на шаг, прижав руку к груди, как будто могла остановить сердечную бурю.

— Илларио! — закричала она, надеясь, что он где-то рядом. Ответа не было. Лишь завывание яда, гул боли и... шаги. Быстрые, яростные.

Наёмник метнулся вперёд, остриё меча направлено точно в её живот. Кантарелла увернулась — почти. Последовавший удар локтем в рёбра выбил из неё дыхание, мир поплыл. Она согнулась, инстинктивно хватая ртом воздух, отравленный, густой, липкий, словно дышала она разложением. Новый удар — в плечо. На этот раз он целился в лицо, промахнулся, но этого хватило. Кантарелла рухнула, пальцы выронили кинжалы, утопив их в дыму. Она судорожно ползла по полу, ладони скользили по ковру, испачканному кровью. Пустота — оружие исчезло. А он уже здесь. Наёмник стоял над ней, тяжело дыша, расставив ноги, как будто был приговором, воплощённым во плоти. Его лицо искривила усмешка, гниющая гримаса безумия. Из глаз продолжали течь кровавые слёзы — он умрёт, но не раньше, чем утащит её с собой.

Кантарелла собрала последние силы, перекатилась вбок и вскочила на ноги — как хищница, раненая, но всё ещё опасная. Её рука ударила по его кистям, но хватка была железной. Меч прочертил вертикальную линию — по одежде разошёлся рваный след. Её куртка начала мокнуть от собственной крови. Она зашипела от боли: не смертельно, но достаточно, чтобы в кровь просочился яд.

— Fenedhis... — прошептала она на долийском.

Он не слышал или не понимал. Он атаковал снова. Мир сузился до двоих. Только они. Вечное сражение. Она отступала, каждое движение — борьба. Нога споткнулась о нечто мягкое. Она снова упала. Позади — тела. Трупы торговцев, искривлённые в муках, с застывшими кровавыми следами на лицах, из глаз, ртов и носов. Кантареллу передёрнуло. Она хотела отвернуться, но не успела — лезвие меча вонзилось в пол рядом с её головой. Второй раз за ночь смерть промахнулась на волосок. Она пнула врага в грудь — слабый удар, почти жест отчаяния. Мужчина лишь пошатнулся, но этого хватило, чтобы она поднялась. Кровь стучала в висках.

— Когда же ты сдохнешь, шемлен... — процедила она сквозь стиснутые зубы.

И словно сама смерть услышала её. Мужчина дёрнулся. Замер. Его глаза округлились — не от гнева, а от удивления. Кровь заструилась из уголков губ. Он упал на колени, потом лицом вниз, выпуская меч с лязгом, раздавшимся, как колокол в тишине. За его спиной стояла Тейя. В её глазах — кровавые слёзы, в руке — кинжал.

— Мы в расчёте, pajarito, — сказала она, голос её звучал, как лезвие, прошедшее сквозь плоть.

Повязка на лице Кантареллы промокла. Сначала она подумала, что это пот, кровь, может быть — слёзы. Но, когда дрожащая ладонь коснулась ткани, она поняла: из её глаз текла тягучая, тёмно-алая жидкость. Такие же слёзы, как у Тейи. Яд начал своё молчаливое шествие по её телу, как вороватая змея, медленно, но неотвратимо сжимая внутренности. До этого момента она была слишком поглощена боем, чтобы заметить — но теперь, когда всё стихло, тошнота подступила к горлу, в руках появилась слабость, а ноги стали ватными.

Вороны, измученные и отравленные, инстинктивно сблизились, не желая теряться в предательском дыму. Красная пелена, наконец, начала медленно рассеиваться, открывая ужасающую картину. Мёртвые тела, будто отброшенные куклы, лежали в самых нелепых и страшных позах. Некогда величественная бальная зала — ещё недавно украшенная золотом, хрустальными люстрами и ароматами богатства — теперь была погребальным залом, залитым кровью и разложением. Агонию здесь можно было почти осязать. Некоторые торговцы ещё дышали — ползли, кашляя кровью, разбивали окна столами, вываливаясь наружу, как выброшенные за борт. Они не выживут. Кантарелла знала это. И хуже — они знали это тоже.

Она огляделась, Виторро и его приближённые уже исчезли. В сердце кольнуло: Илларио. Наконец, в угасающем тумане проступила его фигура — спокойная, собранная, почти хищная. На лице — шёлковый платок, чёрный, как воронье крыло. Кантарелла не знала, откуда он у него. Не хотела знать. Он методично добивал уцелевших врагов, вонзая кинжал в тех, кто ещё шевелился, не с отвращением, не с гневом — с равнодушной целеустремлённостью мясника. Илларио поднял голову. Его взгляд на мгновение встретился с её.

— Видишь? Слуги были наёмниками, — сказал он глухо, голос его был шершавым от дыма. — А ты считала, что мы убиваем невинных.

Он закашлялся, но даже кашель был каким-то отстранённым, как будто тело и голос жили отдельно от воли. Кантарелла медленно подошла, каждый шаг — борьба с подступающей слабостью. Взгляд пробежался по его телу. Кровь — но не его. И всё же внутри скреблась тревога. Не за себя.

— Илларио… ты в порядке? — её голос был тихим, почти неслышным, как эхо тревоги в храме смерти. Она едва коснулась его руки — в жесте, в котором скрывалась и забота, и проверка.

Он повернулся к ней, как будто только сейчас заметил.

— Me siento muy bien , — ответил он с равнодушием, не соответствующим хриплому кашлю, вырвавшемуся у него из горла. Кантарелла не поверила. Но промолчала.

— Надо уходить, — одновременно произнесли она и Тейя.

Они выбрались через разбитые окна. Снаружи ещё был дым — но свежий воздух пробивался сквозь него, как утренний свет сквозь могильный туман. Торговцы — те, кто всё ещё цеплялся за жизнь, тянули к ним руки, хрипели, молили:

— Пожалуйста… спасите… помогите…

Но Кантарелла не остановилась. Ни на миг. Сжала кулаки, словно пытаясь удержать в себе бурю, и пошла вперёд. В груди у неё рвалось сердце, но в глазах застыло холодное осознание: у неё слишком мало противоядия. Хватит только на них троих.

Они шли через лес — тот самый, чёрный и влажный, будто и сам воздух здесь дышал смертью. Деревья гнулись, как фигуры на страже, ветви цеплялись за их одежду. Мир вокруг будто стал глухим. Когда наконец достигли спрятанных лошадей, Кантарелла извлекла из сумки небольшой стеклянный флакон. Внутри — густая, тёмная, почти чёрная жидкость. Она откупорила его, выпила один глоток, почувствовав, как жидкий огонь прошёл по горлу, прокладывая путь жизни среди яда.

— Только один глоток, — сказала она, передавая флакон. — Это замедлит действие на пару дней. Не больше.

Тейя молча кивнула. Илларио взял флакон без слов и даже не поблагодарил. Когда они добрались до одной из укрытых баз Кантори, мир был тих. Слишком тих.

— Яд поможет смыть тёплая вода. Ванна подойдёт, — хрипло сказала Кантарелла, проходя мимо, не оборачиваясь.

Никто не возразил. Ни намёка на слова. Ни дурацких шуток Илларио. Ни сарказма Тейи. Яд не шутил. И они это знали. Смех, разговоры и сожаления остались за стенами того поместья, где смерть надела маску и танцевала в дыму.

* * *

Ванная комната в убежище Кантори была тесной. Узкое, вытянутое пространство пахло тёплой водой, мылом и чем-то слабо травяным, как от дешёвых антиванских благовоний. В центре стояло продолговатое корыто, выточенное из матового белого камня — в нём уже поднимался пар, мягко клубясь и медленно растекаясь по плиточному полу. Кантарелла вошла последней. Илларио и Тейя уже ушли, оставив за собой еле уловимый след тепла и тишины. Помощники Кантори, не задавая вопросов, как всегда вежливо улыбнулись ей, выходя, и плотно прикрыли за собой дверь. Теперь здесь была только она.

Свет от настольной лампы едва касался углов — тусклый, желтоватый, он будто боялся вторгаться в полумрак. За крошечным окном под самым потолком дышал ночной город: там, далеко внизу, смеялся кто-то, звучала музыка, и жизнь продолжалась, как ни в чём не бывало. Антива, вечно пьяная, вечно живая, не знала сна.

Кантарелла устало провела рукой по лицу. Всё тело ныло. Каждая мышца отзывалась тупой болью, каждое движение казалось вырезанным из плоти. Она была вся в крови — своей и чужой. Запёкшаяся корка тянулась вдоль живота, склеив ткань куртки с кожей. Её снаряжение вороны, конечно, забрали и уже вернули в покои, но на ней всё ещё было это чужое, мёртвое тряпьё, пропитанное потом и страхом. Порез на животе — неглубокий, напоминал о себе пульсацией, как будто жил своей жизнью. Куртка приросла к ране, как вторая кожа. Кантарелла стиснула зубы и медленно начала раздеваться. Она не стонала, не жаловалась — лишь в один момент коротко вскрикнула, когда ткань оторвалась от раны, и из-под неё потекла свежая кровь. Но она не посмотрела на неё. Её заботило лишь одно — вода. Сбросив одежду, как сбрасывают кошмар, Кантарелла шагнула к ванне. Пар окутал её, словно забытая ласка. Она опустилась в воду осторожно, будто боясь, что это — иллюзия.

Как только тёплая вода коснулась её измотанных мышц, Кантареллу охватило почти забытое чувство — блаженство, редкое и хрупкое, словно утренний туман над рекой. Всё её тело, натянутое, как струна, наконец позволило себе расслабиться. Мышцы разжались, дыхание стало глубже, медленнее. Вода пахла цитрусом и тяжёлыми, чуть сладковатыми маслами — знакомый аромат, которым в доме Кантори наполняли каждую комнату. Именно так пахла Тейя: терпкий цитрус, смешанный с оливковыми маслами, что добывались на склонах города Риалто, где солнце было золотым, а земля — тёплой и плодородной.

На мгновение всё исчезло: кровь, крики, запах смерти. Только тепло. Только одиночество. Только она и вода. Ванна стала её временным убежищем. Тишина успокаивала нервы, а тепло — разум. Но глубоко внутри, даже здесь, в безопасности, у неё всё ещё дрожали пальцы. Не от холода. Оттого, что слишком многое осталось несказанным. Слишком многое — недоконченным. Она откинулась назад, прислонилась к прохладному каменному борту и позволила себе сделать редкое — почти непозволительное: просто быть. Просто дышать. Пусть ненадолго.

Кантарелла медленно погрузилась с головой, словно желая исчезнуть в этой теплоте. Под водой всё стихло — никаких голосов, шагов, ни далёких звуков ночной Антивы. Только её собственное сердце, отбивающее глухой ритм внутри грудной клетки. Напряжение растворялось, уносилось вместе с паром. Даже слабость, вызванная ядом, начала отступать. Она чувствовала, как он всё ещё бродит по крови — как тень под кожей, как нечто чужое. Но знала: утром она поедет в Салле. Противоядие ждёт её там. Она успеет. Они все успеют.

Перед закрытыми глазами вспыхнуло воспоминание — резня. Особняк Аранная, наполненный криками, плачем и лязгом стали. Она снова видела, как убийцы проносятся по залу, словно тени, оставляя за собой кровь и хаос. Безжалостные. Пьяные от насилия. И в их глазах — страсть. Кровавая, безумная, неистовая.

«Неужели и я такая же?»

Да, ей нравилось сражаться. В ритме боя было что-то первобытное, честное. Но она не убивала ради удовольствия. Она убивала тех, кто угрожал. Кто мешал. Кто первым тянул руку к оружию. Или — по контракту. Но не невинных.

Вздохнув, она поднялась над водой, тяжело, будто прорывалась сквозь воспоминания, а не сквозь воду. Капли стекали с её щёк, с ресниц, словно слёзы, которых она давно себе не позволяла. Она потянулась к губке, и её пальцы дрожали, когда она начала намыливать её. Пена была густая, душистая, цвета молочного янтаря. Кантарелла медленно, почти с ритуальной осторожностью, провела ею по плечам, по рукам, по шее.

Вода под ней окрасилась в тёплый алый цвет — гибрид грязи и крови. Но рана на животе больше не кровоточила. Масла, должно быть, были заживляющими. В доме Кантори всегда знали, что нужно телу… но кто бы подсказал, что нужно душе?

Кантарелла прикрыла глаза, опустив голову на край ванны. Пальцы, покрытые густой пеной, скользили по плечам, груди, животу — мягко, почти церемонно. Казалось, с каждым движением она не просто смывала грязь и кровь, а пыталась стереть саму память о дне, полном боли и безумия. Всё, что она сделала. Всё, что позволила себе почувствовать. Всё, чего не смогла остановить. Вода ласково обнимала её, густая от масел и усталости. И в этой тишине, нарушаемой лишь каплями с её локтей и далёкими ночными голосами Антивы за окном, Кантарелла почти поверила, будто возможно очиститься. Будто горячая ванна и аромат цитруса действительно способны забрать грехи, отполировать душу до блеска, вернуть ту, кем она была когда-то. До крови. До теней. До убийств.

Тишину нарушил глухой стук. Кантарелла резко вздрогнула, инстинктивно прикрывая грудь рукой. Дверь медленно приоткрылась, и она напряглась, взгляд метнулся к столику — но оружия рядом не было. Её дыхание участилось. Пульс — в висках. В проёме появился знакомый силуэт. Илларио.

— Ты ушла в ванну и не позвала меня с собой? — усмехнулся он, прикрывая за собой дверь. Голос его был хриплым, тёплым, с лёгкой ленцой, в которой таился двойной смысл.

Кантарелла выдохнула — облегчение прошло по телу, как волна. Она откинулась назад, позволив себе мягкую, почти ленивую улыбку.

— Как и ты меня, — бросила она с иронией, не переставая водить губкой по ключицам, словно приглашая и одновременно отгораживаясь.

Илларио подошёл ближе и опустился на колени рядом. Его пальцы медленно скользнули по кромке ванны, и он опустил ладонь в воду, не касаясь Кантареллы. Лишь создавая лёгкие волны. Его голубые глаза скользнули по её телу — не скрываясь, не торопясь, изучающе. Он не смотрел ей в лицо, будто боялся, что та увидит то, что давно считывает с него — желание. Оно таилось в каждом полувздохе, в каждом сантиметре между их телами, в чуть прищуренных ресницах. Перед ним была не просто девушка — оружие, лезвие в шёлке воды. Хрупкая, израненная, сильная. Уязвимая в эту секунду и потому ещё более завораживающая.

— Значит, мы отравлены, — произнёс он, будто удивляясь самой мысли. — Никогда не думал, что однажды кто-то меня отравит.

Он усмехнулся, но в улыбке было больше тьмы, чем легкомыслия. Кантарелла повернула голову, её волосы, влажные и тяжёлые, прилипли к шее. Взгляд — прямой, почти ледяной.

— Этот яд медленный, — сказала она почти безэмоционально. — Он проникает в кровь. Сначала кажется, будто просто устал. Потом — лёгкое головокружение, туман в глазах. После начинают отключаться органы. Зрение. Запах. Вкус. Всё уходит. Один за другим.

Она продолжала говорить, будто читала из медицинского трактата, но в голосе её звучала странная тень... усталости? Горечи?

— Потом кровь начинает течь из глаз, изо рта, из носа. Она просто больше не циркулирует как должна. Она… застаивается. А после — тошнота. Постоянная. Ты рвёшь, пока не начинаешь изрыгать собственные внутренности.

Илларио нахмурился, провёл рукой по щеке, как будто стараясь стереть невидимую дрожь. Его всегда тянуло к темноте, но услышать её так близко, в словах, отголосках боли, в красных пятнах на воде, было чем-то иным. Реальным. Обжигающим.

— И если тебе вдруг повезёт не умереть на стадии рвоты, — медленно произнесла Кантарелла, голос её стал глубже, будто шептала самой воде, — То дальше начнётся настоящая агония. Яд сожмёт внутренности в горстку боли, органы взбунтуются, лопаясь один за другим, как перезревшие плоды. Боль будет нестерпимой. Настолько, что смерть покажется избавлением. Но ты не умрёшь от кровотечения — ты умрёшь от самой боли.

Тишина в комнате стала вязкой. Илларио ненадолго отвёл взгляд, в котором проскользнула тень — не страха, скорее... уважения? И всё же его усмешка вернулась, как маска, привычная и крепкая.

— Ну и жуть, — протянул он. — Говоришь, это кунари выдумали? Сумасшедшие pendejo .

— Нет, — Кантарелла чуть улыбнулась, играя пальцами с пеной на поверхности воды. — Эту дрянь придумали вороны из де Рива. А вот ингридиенты… да, у кунари. Они умеют работать с болью.

— Не хотелось бы умирать от яда, — хмыкнул он, слегка наклонившись ближе. В его голосе прозвучала едва уловимая, почти интимная мягкость. — Ты же найдёшь противоядие, mi amor?

Кантарелла кивнула, не колеблясь.

— Обязательно найду. Я же обещала.

Он изучал её лицо, как будто пытался разглядеть в ней сомнение — но его там не было. Только усталость, решимость и… лёгкая тень в глазах. Та, что всегда прячется после крови.

— А как бы ты хотела умереть?

Слова, брошенные почти небрежно, заставили её вздрогнуть. Она подняла на него взгляд — внимательный, настороженный. Илларио не смотрел в глаза. Он снова изучал её тело: линии ключиц, шрамы на рёбрах, ссадины. Но вопрос уже прозвучал, и повис в воздухе, как раскалённая нить.

— Я не думала об этом, — наконец сказала она. Голос стал тише. — Но я точно знаю, как не хочу. Не хочу погибнуть внезапно. Глупо. Бессмысленно. Если уж умру — то ради кого-то. Чтобы не было зря. Чтобы хотя бы в этом была цена.

Илларио усмехнулся — не зло, скорее... печально.

— Как благородно, — бросил он с лёгкой иронией. — Хочешь стать героем, погибнуть с кинжалом в руке? Ты бы умерла за меня?

Он всё ещё не смотрел ей в глаза. А она не дала ответа. Только опустила взгляд на воду, и на мгновение в её лице не осталось ничего, кроме напряжённой, скрытой боли. Не готова. Не сейчас. Он заметил это — и не настаивал. Только усмехнулся снова. В воздухе запах цитрусов стал гуще, и вместе с ним нависла тишина — та, что приходит, когда разговор становится слишком близким к правде.

— А ты? — тихо спросила она. — Как бы хотел умереть ты?

Илларио не сразу ответил. Его губы скривились, будто он только что попробовал что-то слишком горькое.

— Мне всё равно, — бросил он. — Я не боюсь смерти.

Кантарелла внимательно всмотрелась в него. Слова были отточенными, уверенными, как клинок, но в голосе что-то дрогнуло. Совсем едва. И этого хватило. Он врал. Конечно, врал. Он боялся. Просто никогда не признает этого. Илларио был замком, тяжёлым, глухим, за семью печатями. Загадка, которую она пыталась разгадать годами, но каждый раз обнаруживала лишь новые стены. А она? Она была для него книгой. Открытой. И всё же — с пустыми страницами между строк. И оба знали, что ни один из них не умеет быть по-настоящему честным.

Он провёл пальцами по её ране, едва касаясь, и Кантарелла вздрогнула, не сдержав лёгкого вдоха. Кожа под его ладонью отозвалась смесью тупой боли и предательской, сладкой дрожи, что разлилась по низу живота, словно отголосок чего-то запретного. Она медленно повернула голову, встретившись с его взглядом. Илларио наблюдал за ней внимательно, будто пытался считать с её лица всё, что она не сказала вслух.

— Больно было? — голос его прозвучал тихо, почти ласково.

— Немного, — солгала она, стараясь не выдать себя. — Очередной шрам в мою коллекцию.

Он не улыбнулся, не ответил на шутку, только чуть прищурился.

— Хочешь, потру тебе спину?

Кантарелла молча протянула ему губку, а сама подалась вперёд, сдвигая волосы на плечо. Вода плеснулась, тонкой волной разбившись о края ванны. Илларио приблизился, и его прикосновения были неожиданно мягкими — осторожными, как будто он касался не воина, а хрупкой фарфоровой фигурки, которую мог разбить неловким движением. Он вёл губкой по линии позвоночника, не спеша, втирая душистую пену, и следил за каждым движением. Сквозь мыльные разводы проступали свежие синяки, порезы, и застывшие в коже тонкие шрамы — память о прошлом, которая не исчезала, сколько бы раз её ни смывали. Свет лампы с тусклым жёлтым ореолом падал на её бледную кожу, а в окно под потолком заглядывала луна — мертвенно-белая, немая свидетельница этой ночи.

Он видел, как мышцы под её кожей чуть напряглись от прикосновений. Пряди выбившихся волос прилипли к влажной шее, и Илларио, не думая, провёл по ней пальцами, откидывая мокрый локон. Её кожа мгновенно покрылась мурашками, будто волна холода прошлась по спине — и тут же уступила месту пылающему жару. Кантарелла чуть повернула голову, взгляд её был затуманен, дыхание неровное. Илларио больше не говорил. Он отложил губку в сторону и медленно, с тягучей уверенностью, провёл рукой к её подбородку. Его пальцы коснулись её лица, и он чуть потянул голову назад, заставляя откинуться к бортику ванны. Он управлял ею, и она позволяла.

— Теперь ты чистая, — прошептал он, так близко, что его дыхание коснулось её уха, горячее, как огонь.

Он провёл языком по изгибу её длинного уха — легко, почти лениво, и каждый миллиметр этого прикосновения отзывался электричеством в её теле. Если бы она стояла, ноги бы не выдержали. Но сейчас всё её естество плавилось в этом жаре, который начинался глубоко внутри и поднимался к щекам, разливаясь румянцем.

— Илларио… Что ты… — она попыталась выговорить, но голос сорвался, превратившись в хриплый, сдавленный шёпот.

Ей было трудно говорить. Слишком много ощущений. Слишком близко. Слишком опасно. Она шевельнулась, напрягая всё тело, будто желая вырваться — но его пальцы крепко обхватывали её подбородок, не давая отвлечься, не позволяя уйти. Илларио медленно притянул её ближе, его дыхание — тёплое, чуть пряное — щекотало кожу, разрывая границу между раздражением и предвкушением.

— Ты ведь сама этого хочешь, — прошептал он, голос низкий, насыщенный, обволакивающий, будто тёмное вино. — Смотришь на меня, как хищник на жертву… или наоборот?

Её губы дрогнули, она выдохнула его имя и в этом звуке не было сопротивления. Только усталость и тепло. Он знал — она сдалась. Или позволила себе забыться. Вторая рука потянулась через её плечо, будто извивающаяся змея. Его пальцы скользили по мокрой коже, опускаясь под воду — через грудь, задевая возбуждённые соски, от чего с её губ сорвался вожделенный вздох. Он усмехнулся. Опускаясь всё ниже, к области живота и дальше. Прикосновения были мягкими, осторожными, почти неуловимыми — но в них таилась власть. Она затаила дыхание, вцепившись пальцами в край ванны. Её сердце билось, как в бою, но на губах не было крика — лишь едва слышный вздох, растворённый в паре, в ночи, в их молчаливом понимании.

Илларио целовал её шею — не торопясь, с едва ощутимыми укусами, будто помечая. Она чувствовала каждое движение, каждый сантиметр, каждую каплю чужого тепла, смешанную с её собственной дрожью. Его сильные пальцы нашли точку, что уже давно пылала. Он ощутил обжигающее тепло и усмехнулся. Кантарелла продолжала тяжело дышать, она кусала губы и выгибала спину, не в силах сопротивляться возбуждению. Илларио ловко управлял пальцами, доставляя ей удовольствие, продолжая играть с ней. Она не просила, не хотела. Но с её губ сорвался стон, молящий о большем. Мужчина наслаждался каждым её вздохом, каждым тихим стоном.

Она не произносила слов. В этом была вся она — гордая, сдержанная, но живая до боли. А он — упрямый, нетерпеливый, почти жестокий в своей заботе. Их мир рушился за стенами этой комнаты, их время уходило, как вода между пальцами. Но сейчас — в этом мгновении, они существовали только друг для друга. Ни контракты, ни яд, ни Кантори, ни вороны — только двое.

Внезапный стук в дверь заставил их обоих вздрогнуть.

— Госпожа? — раздался голос слуги. — Всё в порядке? Принести ещё воды?

Кантарелла едва не выругалась, но сдержалась. Илларио лишь усмехнулся, не отрываясь от неё, будто ничто не могло разрушить ту грань между игрой и реальностью, которую они только что перешли.

— Не нужно, — ответила она, голос чуть хриплый, но спокойный.

Шаги отдалились, оставив после себя тишину и пульсирующее напряжение. Она прикрыла глаза. Он продолжал молчать.

Тёплая нега медленно, но уверенно поглощала её. Кантарелла больше не пыталась сопротивляться. Ощущения накрывали, как волна — вязкие, томные, горячие. Тело отзывалось на каждое движение, будто само тянулось навстречу, забывая обо всём: о страхе, о долге, даже о яде, что тёк по её венам. Остался только он. И она — в этом затуманенном, интимном полумраке. Она не заметила, когда на губах появился стон, сдавленный, рваный. Не от боли — от освобождения. Пальцы вцепились в край ванны, ногти скользнули по фарфору, оставляя незначительные следы — так цепляются за край пропасти, боясь сорваться… и всё же позволяя себе упасть. С резким, но сладким выдохом Кантарелла опустилась глубже в воду. Волосы прилипли к влажной шее и щекам, грудь вздымалась в сбивчивом ритме. Всё внутри дрожало, не от холода — от накатившего, слишком сильного, слишком живого. Вода остыла, потеряла аромат масел, но ей было всё равно. В этот момент она принадлежала только себе… и отголоску чьих-то пальцев на своей коже.

Илларио уже поднялся. Он, как и всегда, двигался без суеты, с ленивой, уверенной грацией хищника, насытившегося охотой. Вода стекала с его рук, оставляя на полу серебристые следы. Он не торопился, не прятался — наслаждался своей победой, пусть и мимолётной. Его взгляд, тёмный, почти насмешливый, скользнул по ней, ещё дрожащей, затаившей дыхание. Он наклонился к двери, бросив на прощание с лёгкой усмешкой:

— Buenas noches, mi cuervo …

И, не дожидаясь ответа, исчез в коридоре, будто и не был частью этого момента вовсе. Лишь тихий скрип двери, захлопнувшейся за ним, вернул Кантареллу к реальности.

— Проклятый ублюдок, — прошептала она, глядя на потолок. Её голос был хриплым, почти ласковым. Словно это не ругательство, а молитва.

В комнате воцарилась тишина. Лишь капли воды падали с бортиков ванны, мерно, как отсчёт времени — до рассвета, до новой бойни, до новой маски. Она закрыла глаза и погрузилась в холодную воду, будто ища в ней забвение. Но знала — такого она больше не забудет.

* * *

Только на следующий день им удалось прийти в себя. Слабость отступила, но не до конца — яд оставил после себя глухой осадок, как пепел на языке. Кантарелла всё ещё ощущала, как лёгкое головокружение накатывает при каждом резком движении, словно мир нехотя вращался вокруг своей оси. Но внешне она была спокойна, собрана — на утреннем собрании её лицо не выдавало и намёка на то, что ночь была долгой и беспокойной.

Они собрались в небольшой комнате, где пахло чёрным кофе, мускатным орехом и горькими специями. Это было временное укрытие — не дом, а ночлежка для тех, кто привык спать, не раздеваясь, и уходить до рассвета. База, предназначенная лишь для короткой передышки. И все это понимали.

Занавески на окнах плотно закрывали свет, впуская в помещение лишь тусклое, размытое сияние. Полутьма вязла в воздухе, как старая пыль — гасила резкость звуков, скрывала детали. Она будто приглушала реальность, создавая ощущение зыбкого сна. Но никакого сна в этой комнате не было — только напряжение, невысказанные слова и общее чувство, что всё ещё не закончилось. В центре — диван, кресло и низкий чайный столик. На нём — высокий чайник, совсем недавно снятый с огня, и несколько чашек с густым, крепким кофе. Аромат был насыщенным, почти обволакивающим. Но Кантарелла даже не посмотрела в ту сторону — её мысли были далеко.

Тейя, безупречная как всегда, сидела в кресле, небрежно облокотившись на подлокотник. В руках — чашка. Она потягивала кофе медленно, с удовольствием, будто вчерашняя ночь была обычной миссией, не обернувшейся кровавой бойней. Её взгляд был спокоен, лицо — бесстрастное. Она давно привыкла к смертям. Илларио растянулся на диване, заняв его целиком. Он лениво потягивался, закрыв глаза, будто дремал. Всё его поведение говорило о безмятежности, но Кантарелла знала — это маска. Такая же, как у неё. Только ему она приходилась впору.

Кантарелла вошла последней. И тут заметила, что в комнате есть кто-то ещё. Он стоял у стены, в тени, почти сливаясь с тёмным углом — новый человек в их небольшой группе. Луканис. Его присутствие ощущалось не сразу, но стоило заметить — забыть уже было невозможно. Он был, как заноза в коже — тихий, незаметный, но причиняющий постоянный дискомфорт. Его глаза сверкали в полумраке, пристально следя за ней. Взгляд был прямой, цепкий. Кантарелла сделала вид, что не заметила этого пристального внимания, но её мышцы невольно напряглись. Присутствие Луканиса в комнате будто утяжеляло воздух.

— Опаздываешь, mi amor, — прозвучало с дивана.

Голос Илларио был безразличным, почти сонным. Но слова, как всегда, задели. Щёки Кантареллы едва заметно порозовели. Она вспомнила, что произошло ночью в ванне. Но не это не давало ей покоя. В голове крутилось одно: последствия. Дом Араннай теперь под угрозой. Первый Коготь узнает. Их действия в особняке могли быть расценены как предательство, как акт войны. Возможно, кровопролитие между домами уже не остановить. И всё же больше всего её волновало другое. Виаго, которого они так и не нашли в особняке. Если бы им дали ещё пару часов на изучение дома, возможно, они бы узнали, где он находится. Но что-то подсказывало Кантарелле — в том доме Виаго нет и не было.

Когда она присела на край дивана, стараясь не потревожить тишину, Луканис медленно вышел из тени, будто сам был её частью. Его шаги были неслышны, движения — точны и выверены. Он подошёл к столику и молча взял кружку, над которой вился плотный, терпкий пар. Запах обжаренных зёрен и чего-то почти металлического наполнил комнату. Луканис отхлебнул горячий напиток, закрыл глаза — и на миг исчезло всё пугающее в его облике. В этот момент он не выглядел как холодный убийца, не внушал прежнего беспокойства. Лицо разгладилось, в чертах появилась почти умиротворённость. Как будто он был всего лишь человеком, наслаждающимся крепким кофе в затянувшемся рассвете. Но ощущение лжи от этого только усиливалось. Потому что Кантарелла знала — всё это маска.

— Я написала весточку Катарине, — первой нарушила молчание Тейя. Её голос звучал ровно, даже отстранённо, как будто это был отчёт, а не тревожное известие. — Она должна узнать о предательстве Виторро Араннайя. Он совершил глупость… И убил торговых принцев, представителей влиятельных семей. Но не все погибли. Кто-то выжил. Кто-то вовсе не пришёл на приём.

Кантарелла слегка повернула голову, не сводя взгляда с Тейи.

— Они уже отреагировали? — тихо спросила она, словно боясь потревожить хрупкое равновесие в комнате.

— Пока нет. Но заявление — вопрос времени. Когда это случится, весь политический ландшафт Антивы содрогнётся. Если доверие к воронам пошатнётся… — Тейя ненадолго замолчала и вновь поднесла чашку ко рту. — Нас может ждать всё, что угодно. Но в одном я уверена. Дом Араннай заплатит. И дорого.

Кантарелла услышала лёгкий смешок. Илларио, откинув голову на спинку дивана, рассматривал собственные пальцы, как будто там мог найти ответы на все вопросы мира.

— Значит, войне быть? — спросил он вполголоса, почти лениво, будто обсуждали погоду, а не грядущую бойню.

Ответа не последовало. Комната погрузилась в гнетущую тишину. Даже треск догорающего угля в камине казался слишком громким.

— Яд, — нарушила молчание Кантарелла. Её голос был сухим, почти механическим. — Тот, что использовал Виторро. Он был украден у дома де Рива. Такой яд производят только у нас, в лабораториях. Он не мог получить его иначе.

Это прозвучало, как приговор. Или признание. Или всё одновременно. Луканис, до этого сосредоточенный лишь на кружке в руках, вдруг поднял голову. Его голос прозвучал неожиданно спокойно:

— Значит, дом де Рива тоже замешан во всём этом.

Кантарелла вздрогнула. Она почти забыла о его присутствии, увлечённая разговором и собственными мыслями. И теперь, когда он заговорил, ей стало холодно. Казалось, тень, из которой он вышел, снова накрыла её. Вся уверенность исчезла. Она будто растворилась в плотной, тяжёлой атмосфере комнаты. Кантарелла вжалась в диван, машинально натянув рукава, словно стараясь спрятаться в собственной коже. А Луканис продолжал смотреть на неё — спокойно, непроницаемо. Как хищник, который знает, что у него всё время мира.

— Продолжай, Кантарелла, — голос Тейи прорезал полумрак комнаты, словно лезвие скальпеля, остро, хладнокровно.

Кантарелла приподнялась с дивана, будто сбрасывая с себя невидимую тяжесть. В голове всё ещё шумело, слабость отдавалась в суставах, но голос её звучал чётко.

— Яд выдаётся только под расписку. Каждый флакон, каждая капля — на учёте. Наш кладовщик фиксирует всё: кто взял, когда и в каком количестве. Без подписи не уходит ни одна склянка.

Она оглядела спутников, не ожидая реакции, но Илларио тут же отозвался, лениво поворачивая голову:

— Значит, если мы поговорим с ним, узнаем, кто передал яд Виторро?

— Мы не сможем проникнуть в кладовую. Только я, — Кантарелла обвела спутников взглядом. — Сальваго не позволит приблизиться к Салле другим воронам.

Луканис медленно отставил чашку. Глухой стук керамики по дереву прозвучал как выстрел в тишине.

— Мы не можем рисковать, — произнёс он, глядя на Кантареллу исподлобья. — Я не доверяю тебе. Поэтому кто-то пойдёт с тобой. Мы проникнем в лабораторию ночью, без ведома Сальваго. Найдём бумаги. Улики.

Слова прозвучали как приговор. Кантарелла сжала челюсть, не отводя взгляда. Желание возразить закипело в груди, но она его проглотила — с трудом, с горечью.

— Илларио и я не подходим, — вмешалась Тейя, всё так же невозмутимо, будто обсуждала шахматную партию, а не смертельно опасную операцию. — Нас уже видели в городе. Одно появление в порту и о нашем визите узнают все, кому не стоит знать. Только Луканис может идти.

Повисла пауза. Луканис выдохнул, коротко и резко.

— Mierda, — пробормотал он, не скрывая раздражения. Но Тейя была права. И спорить было не с чем.

Кантарелла отвела взгляд. Мысль делить миссию с тем, кто в каждом её слове слышит ложь, вызывала отвращение. Но яд всё ещё гнездился в крови, подтачивая силы. Одна она не справится.

— Помимо этого, нужно забрать противоядие от яда, что использовал Виторро. Только в запасах дома де Рива есть ингридиенты. Если через несколько дней мы не выпьем антидот — погибнем. Я пошлю весточку в Салле, своему надёжному другу. Он принесёт ключи от кладовой.

Слова прозвучали сухо, без эмоций, но за ними сквозила тревога, от которой стало ещё холоднее.

— Ты уверена, что он не предаст? — голос Луканиса стал стальным, угрожающе ровным. — Что за ним не будут следить?

Кантарелла вскинула на него взгляд. Холодный, прямой, словно клинок.

— Уверена, — ответила она, тем же ровным тоном. И в этих двух словах звучало не сомнение, а присяга.

Глухой, затяжной вздох разрезал тишину — теперь уже со стороны Тейи. В слабом свете лампы её лицо казалось вырезанным из мрамора, словно в нём отпечатался холод предчувствий. Какую игру затеял Виторро Араннай? Какую ловушку расставил, кого вплёл в свою паутину? Это им ещё предстояло выяснить. Но ответы, казалось, прятались в самой тени — там, где даже вороны боялись расправить крылья. Тейя повернулась к Луканису. Он по-прежнему не сводил взгляда с Кантареллы — напряжённого, тяжёлого, словно нож, прижатый к горлу.

— Что тебе удалось выяснить? — её голос звучал спокойно, но в этой тишине он напоминал стук по гробовой крышке.

— Немного, — отозвался Луканис, не отрывая взгляда от эльфийки. — Араннай не действует в одиночку. Кто-то помогает ему — один из домов, или, может быть, кто-то изнутри. Он умело заметает следы. Слишком умело. Это наводит на мысль, что у него есть информатор. Возможно… среди воронов шпион.

Последние слова повисли в воздухе, как капля яда, сорвавшаяся с иглы. Взгляд Луканиса стал ещё жёстче, словно он хотел проткнуть Кантареллу глазами. Та вздрогнула, едва заметно — не от страха, но от злого бессилия. Возразить хотелось, но язык отказывался подчиняться, стиснутый челюстями и ядом подозрений. Тейя, напротив, не шелохнулась. Казалось, она вовсе не слышала слов Луканиса. Или просто проигнорировала их. Возможно потому, что знала Кантареллу. Возможно — потому, что помнила Виаго.

— Мои люди продолжают поиски, — тихо заговорила она. — После нашего ухода из особняка, патруль Аранная исчез. Исчез, как будто его не было вовсе. Разведчики обыскали весь дом, но... ничего. Ни следа. Ни капли.

Слова её несли в себе пустоту. Пустоту, в которую уходит надежда. Кантарелла горько усмехнулась. В уголках губ дрогнула боль, прикрытая маской равнодушия. Надежда найти Виаго живым угасала с каждым днём, как та свеча, что догорела в комнате ночью. Она не позволяла себе думать вслух, но внутри уже знала — он, возможно, мёртв. Или хуже — попал в руки врагов. Что она будет делать, если ниточка оборвётся? Ведь Виаго был не просто её наставником. Он был всем, что связывало её с воронами. Старший брат, тень в углу, защищающая от ударов других. Он знал, когда промолчать, когда отдёрнуть, а когда просто посидеть рядом. Она следовала за ним с закрытыми глазами, как слепая пташка, доверяя каждому слову. А он прощал ей ошибки, одну за другой. Даже те, за которые другие уже давно отправились бы в яму.

Кантарелла отвела взгляд. Ком в горле. Пустота в груди. Только тьма, которую невозможно запить даже крепчайшим кофе. И в этой тишине, которую не нарушал даже стук часов, она вдруг вспомнила его голос — насмешливый, тёплый. И кличку, которой он называл её почти с нежностью.

«Бестолочь».

Это слово — «Бестолочь» — забытое, потёртое временем, но внезапно всплывшее из небытия, оказалось болезненней тысячи упрёков. Оно хлестнуло по памяти, будто кнут. И в груди что-то сжалось — не от стыда, а от тоски. Она закрыла глаза на миг, но образ Виаго не уходил — призрак, упрямо следующий за ней из комнаты в комнату.

Кантарелла одевалась быстро, механично, словно натягивала не одежду, а доспехи. Каждое движение отдавало слабостью, но она не жаловалась. Ни себе, ни другим. Накинув плащ, затянула ремни и, не оглядываясь, вышла из комнаты. Коридор базы утопал в полумраке, только тусклый свет из-за занавешенных окон ложился пятнами на пыльный пол. Пахло сгоревшим деревом и старым железом. Возле выхода она столкнулась с Илларио. Тот, привалившись к стене, ждал её, скрестив руки на груди. Взгляд его был привычно ленивым, но внимательным. Он окинул её с ног до головы, будто решая, годится ли её наряд для миссии… или для похорон. Он снова заметил в её ушах миниатюные серьги, что когда-то подарил. Они светились зелёным цветом. Илларио улыбнулся.

— О, ты их не снимаешь? — он подошёл ближе, прикоснулся к мочке её уха.

— Они не мешают мне, — скромно ответила Кантарелла.

Этот подарок был ей дороже, чем прочие. Почему-то именно серьги выглядели, как искренний презент от Илларио. Она иногда надевала их и долго не снимала. Илларио провёл пальцами по линии её челюсти, спускаясь к подбородку. Кантарелла замерла, она смотрела на мужчину большими глазами, словно он делает что-то запретное. Но его прикосновение закончилось, как только он довёл пальцы до края её подбородка.

— Полегче с моим братом, — произнёс он вслух, не особенно заботясь о тоне. — Не хочу, чтобы ему в затылок случайно прилетел нож.

Голос его эхом отразился от каменных стен. Он говорил громко — на показ. Чтобы слышали все. Чтобы тот, кому это было адресовано, не перепутал.

— Беспокоишься за меня? — раздалось сзади, и Кантарелла едва не обернулась. Голос Луканиса прозвучал неожиданно близко. — Или боишься, что после моей смерти станешь любимчиком бабки?

Он появился, как всегда, внезапно — тихо, будто вырос из тени. Кантарелла невольно вздрогнула. Луканис усмехнулся, на этот раз по-настоящему, без привычной жёсткости. В этой ухмылке — искренней, хоть и кривой — она вдруг уловила знакомые черты. Отголоски Илларио. Два брата, такие разные снаружи, сейчас были удивительно похожи — в насмешках, в обыденной грубоватой теплоте, которую прятали за иронией.

— На эту должность я не претендую, кузен, — отозвался Илларио, лениво улыбаясь.

Кантарелла шагнула в сторону, намереваясь пройти мимо, но взгляд Луканиса остановил её. Его лицо мгновенно стало прежним — суровым, настороженным. Словно улыбка была случайной ошибкой, о которой он уже пожалел, стерев с лица, как ненужную эмоцию. Он смотрел на неё долго, молча, и в этом взгляде не было ненависти. Только стальное недоверие, тяжёлое, как кандалы. Кантарелла почувствовала, как в ней медленно нарастает раздражение, перемешанное с пониманием: он не хочет ехать с ней. Не желает подставлять ей спину, ни защищать, ни доверять.

И всё же — у них не было выбора. Она знала: в ближайшие дни карие глаза будут следить за каждым её шагом, ловить каждую фразу, каждое движение. Не как напарник — как дознаватель. Как палач, ждущий признания. И это знание щекотало нервы — как холодный клинок у горла.

Шпионы дома Кантори сработали быстро и умело. Вскоре у них были сведения о том, как проникнуть на званый вечер и не попасться. Илларио, Кантарелла и Тейя отправились втроём — небольшой, но опытный отряд. Их цель была ясна: разузнать информацию, а не проливать кровь. Именно поэтому вороны взяли минимум оружия и оделись просто: чёрные облегающие комбинезоны и плащи, скрывающие их фигуры в ночи. Они были тенью среди теней.

Лошадей оставили в чаще леса. До поместья Араннай оставалось недалеко, но путь через заросли был единственно верным, если они не хотели столкнуться с патрулями. Сумерки окутывали мир вязким мраком, а густая листва скрадывала их шаги. В воздухе пахло прелыми листьями и сырой землёй, предвещая скорый дождь. Кантарелла ощущала, как внутри неё разгорается беспокойство. Её пальцы дрожали от нетерпения, предательски выдавая внутреннюю бурю. Она покусывала губы, накручивала выбившуюся прядь волос на палец, пытаясь успокоиться. Сегодня она должна увидеть Виаго. Или хотя бы узнать, что с ним случилось. Мысли кружились вихрем, мешая сосредоточиться.

Илларио заметил это. Его пристальный взгляд ощупывал её, изучал каждую деталь её состояния. Когда они пробирались через кусты, он мягко коснулся её плеча. Тёплая ладонь, скрытая перчаткой, прижалась к её коже, и по телу Кантареллы пробежала тень электрического разряда.

— Тебе нужно собраться, — его голос был едва слышен, но в нём звучала твёрдость. Они шли бок о бок, почти касаясь друг друга. — Сейчас важна цель, а не эмоции.

Кантарелла чуть приподняла подбородок, пытаясь вернуть себе уверенность.

— Я в порядке, — прошептала она, но её голос дрогнул.

— Нет, не в порядке, — Илларио прищурился, губы его тронула едва заметная усмешка. — Ты на грани.

— Перестань выдумывать, — она отмахнулась от него, но ощущение его руки на плече никак не исчезало. — Просто предвкушаю задание.

— Милостливый Создатель, — Илларио закатил глаза, но уголки его губ дрогнули. Он знал её слишком хорошо.

— Тише! — шикнула на них Тейя.

Она присела на корточки, и спутники повторили её жест. Её лицо оставалось непроницаемым, взгляд — острым, словно клинок. Тейя не думала ни о чём, кроме их цели. Её сосредоточенность была пугающей: без эмоций, без тени сомнения. Кантарелла знала, что Тейя тоже переживает за Виаго, но она держала эти чувства на коротком поводке. Ведь в их деле переживания были смертельно опасны.

Перед ними возвышался огромный особняк Виторро Аранная. Белоснежный мрамор его стен сиял даже в сгущающихся сумерках, а золочёные оконные рамы отражали свет множества свечей. Вдоль аллеи стояли высеченные из камня статуи Андрасте, безмолвно наблюдая за миром. Легенды говорили, что она спасла верующих от гибели, освободила эльфов от рабства тысячи лет назад, но Кантарелла только усмехнулась. Для неё это были лишь красивые сказки, инструмент, с помощью которого люди управляли другими.

Из особняка доносилась музыка, смех и приглушённые голоса. Бал был в самом разгаре. Это хорошо. В суматохе им будет легче затеряться среди гостей. Шпионы Кантори указали точный путь к заднему двору, через который слуги и рабочие проходили внутрь. Именно туда направились вороны. Они скользили в тенях, сливались с мраком, замирали при малейшей опасности. Патрули бродили вокруг особняка, но трое убийц знали, как не быть замеченными.

Во внутреннем дворе группа слуг стояла небольшим полукругом, переговариваясь между собой. Судя по расслабленным позам, у них был перерыв. Они были одеты в одинаковые чёрные костюмы: штаны и куртки с высоким воротом, скрывающим шею. Их лица тоже были закрыты масками, отчего все казались пугающе похожими. Единственное различие между ними — комплекция. Кантарелла нахмурилась. Что за странный обычай? У хозяина дома явно были свои причуды...

— Нам очень повезло, — шёпот Тейи был резким, как лезвие. — Убиваем быстро, бесшумно.

Она уже занесла руку, готовясь прыгнуть, но чья-то ладонь сжала её запястье. Тейя обернулась, столкнувшись с ледяным, колючим взглядом Кантареллы. В её глазах была не просто нерешительность — это был протест, оголённый нерв, дрожащий под кожей.

— Можно их просто оглушить. Зачем убивать? — её голос звучал глухо, но в нём слышалась сталь.

Тейя на мгновение задержалась, но потом покачала головой.

— Мы не знаем, сколько пробудем внутри. Они очнутся и поднимут тревогу.

— Тогда свяжем их и спрячем. — Кантарелла не сдавалась.

— Mi amor, — вкрадчивый голос Илларио скользнул по её коже, как прикосновение бархата, пропитанного ядом. — У нас нет времени искать верёвки. Они всего лишь слуги.

Кантарелла резко повернулась к нему, её лицо исказилось в ярости.

— Всего лишь?! Они люди, эльфы... Живые! Они не сделали нам ничего.

— Они всего лишь препятствие. — Илларио придвинулся ближе, его дыхание коснулось её щеки. В его глазах сверкнуло нечто непостижимое, завораживающее. Он никогда не понимал её. Но страсть, что тлела между ними, вспыхнула на мгновение, словно огонь на порохе.

— У нас нет времени на споры. И на милосердие, — оборвала их Тейя. Она вырвала руку из хватки Кантареллы. — Если хочешь, можешь остаться здесь.

Кантарелла смотрела, как двое воронов растворяются в темноте, двигаясь к своим жертвам. Её сердце бешено колотилось. Она ненавидела это. Этот холод. Это равнодушие. Но Виаго… Он важнее. Его нужно спасти. Сжав зубы, она сделала круговой обход, затаив дыхание.

Когда Тейя и Илларио набросились на слуг, разрезая горла в унисон, их жертвы даже не успели вскрикнуть. Кровь потекла по камням, и в воздухе повис тяжёлый, металлический запах. Илларио ловко приглушил хрип одной из жертв, прижав голову мужчины к своей груди, пока тёплая влага не стекла по его руке. Его движения были хищными, плавными, словно это был танец. Тейя, напротив, действовала быстро и методично — её кинжал вошёл точно в артерию, вспоров плоть, а затем выскользнул обратно, как змея.

Двое других повернулись, дёрнулись от ужаса. Один замер, словно кролик перед хищником, а второй рванулся прочь. Но прежде, чем он успел убежать, Кантарелла спрыгнула с пристройки. Она рухнула на одного из них, её кинжал вошёл в его предплечье, а ладонь накрыла рот. Мужчина захрипел, дёрнулся, но тщетно. Клинок провернул плоть, и он осел, обмякнув. Кантарелла ощутила, как его горячая кровь стекала по её пальцам. Второй попытался было закричать, но Тейя уже метнула кинжал. Лезвие вошло прямо под подбородок, прошивая горло насквозь. Мужчина схватился за него, издав жалобный булькающий звук, и повалился назад.

Кантарелла зажмурилась на мгновение, прогоняя отвращение, жгучее, как кислота. Она знала, что вороны жестоки. Но одно дело — видеть, и совсем другое — делать самой. Она чувствовала, как кровь липнет к её рукам, как холодный страх пробирается под кожу.

— Переодеваемся. — Голос Тейи был спокоен, будто ничего не произошло. — Тела спрячем.

— Я не хочу надевать это тряпьё, — поморщился Илларио.

— Выбора нет.

Тейя не собиралась выслушивать его нытье. И понимая это, Илларио лишь скривился и вздохнул.

Кантарелла смотрела на тела. Снимать с них одежду… Нет. Она не могла. Её руки были словно парализованы. Но Илларио подошёл к ней, его взгляд смягчился. Он ничего не сказал, просто аккуратно передал ей тёмную ткань, его пальцы задержались на её коже чуть дольше, чем следовало бы.

— Ты всё ещё слишком мягкая, amado, — прошептал он, почти ласково.

Её губы дрогнули, но она не ответила. В его голосе была насмешка, но ещё — что-то тёплое. Что-то, что она не хотела видеть. Она отвернулась и начала переодеваться, глотая отвращение вместе с тяжёлым воздухом ночи.

Костюм пришёлся кстати. Лишь маска ограничивала обзор, Кантарелле казалось, что воздуха в ней не хватает. Им повезло, среди жертв оказались две девушки, чья одежда почти подходила. Но Илларио... Он с трудом натянул на себя брюки, натужно втягивая воздух и проклиная размер формы. Куртка едва застёгивалась, натягиваясь на его плечах, и он долго возился, прежде чем выйти к своим напарницам.

— Этот костюм мне мал, — пожаловался он, с видом обречённого потирая шею. Его взгляд столкнулся с осуждающим выражением глаз Кантареллы, но он только ухмыльнулся.

— Мы должны выглядеть одинаково, — Кантарелла шагнула ближе. Её голос был холодным, но в глубине глаз бушевал огонь. — Иначе наша затея провалится.

Она всё ещё злилась на него и Тейю за ненужные жертвы. Их смерть жгла изнутри, невидимой болью растекаясь по её груди. Кантарелла знала, что в их деле не всегда бывает иначе, но что-то внутри неё протестовало. Эти люди не сделали им ничего. Их жизни оборвались слишком быстро, слишком легко. И теперь они просто носили их одежду, словно это не имело значения.

Она с силой взялась за молнию на его куртке и потянула вверх, застёгивая её до самого подбородка, почти прищемив кожу. Её пальцы дрогнули, когда они скользнули по его груди. Илларио чуть наклонился вперёд, наслаждаясь этим мимолётным касанием, разыгрывая привычную игру. Он чувствовал её горячее, чуть сбившееся дыхание, замечал, как дрогнули ресницы, как её щеки окрасились едва уловимым алым оттенком.

— Ауч, — ухмыльнулся он, понизив голос. — Ты чуть не испортила мой идеальный подбородок.

Её глаза вспыхнули гневом, но она не ответила. Кантарелла резко развернулась к Тейе, которая молча наблюдала за ними, скрестив руки на груди. В её взгляде не было явного неодобрения, но скрытая насмешка всё же скользнула по лицу.

Теперь, избавившись от тел, собственной одежды и оружия, они могли войти внутрь. Но Кантарелла чувствовала себя почти голой без своих клинков. Только тонкий, почти невидимый стилет остался при ней, прилегая к внутренней стороне руки. Его гладкая рукоять казалась чем-то вроде последнего осколка уверенности. В карманах брюк она спрятала несколько флаконов с ядами и противоядиями — без них она не могла представить свою жизнь.

Воздух был тяжёлым, пропитанным ночной сыростью и железистым запахом крови, который она пыталась не вдыхать слишком глубоко. Где-то внутри особняка ожидала новая тьма, и, возможно, новые жертвы.

— Готовы? — сухо спросила Тейя, не отрывая взгляда от дверей перед ними.

Кантарелла кивнула, а Илларио многозначительно ухмыльнулся под маской, легко проведя пальцами по её плечу, прежде чем шагнуть вперёд.

Они вошли внутрь, и тьма коридора сомкнулась вокруг них, будто предчувствуя беду. Каменные стены источали сырость, в воздухе витал запах дыма, пряностей и жареного мяса. В конце коридора виднелась массивная дверь, оттуда доносился гул голосов, лязг металла, скрип половиц. Запахи стали гуще — тяжёлый аромат вина смешивался с жирным духом свежеприготовленной еды.

— Кухня, — тихо пробормотал Илларио, чуть склонившись к Кантарелле. Его голос, низкий и бархатистый, обжёг её кожу. Она не ответила, но почувствовала, как внутри всё сжалось в тревожном предчувствии.

Они шагнули за порог и растворились в толпе слуг, суетящихся вокруг. Люди в чёрных одеждах бесшумно носили подносы, унося еду в соседние залы. Кантарелла наблюдала за этой картиной с холодной отстранённостью, но всё же её охватило чувство нереальности происходящего. Сколько раз она видела подобное? Бесконечные банкеты, снующая прислуга, осторожные шаги тех, кто не имел права на ошибку. Их мир был наполнен интригами, но на кухне кипела своя, куда более простая и честная борьба за своевременную подачу блюд.

Мысленный поток оборвал низкий, властный голос:

— А где четвёртый?

Коренастый мужчина без маски, с каменным лицом окинул их суровым взглядом. В его позе читалось недовольство, а в глазах таилось подозрение. Кантарелла напряглась, чувствуя, как кровь стучит в висках. Ошибка. Их должно было быть четверо. Её пальцы чуть дрогнули, но она не успела придумать оправдание — холодная, уверенная Тейя уже взяла инициативу в свои руки.

— Кажется, ему живот прихватило. А я же говорила не хватать с кухни всё подряд, — фыркнула она, изобразив ленивое раздражение.

— Mierda, — выругался мужчина. — Ладно, это неважно.

К счастью, больше расспросов не последовало. Он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху, и отвернулся. Кантарелла медленно выдохнула, чувствуя, как напряжение в груди чуть ослабевает. В этот момент Илларио слегка коснулся её талии — почти неощутимо, едва заметно. Но она почувствовала этот контакт каждой клеткой. Его близость обжигала, разрывала между гневом и притяжением. Она знала этот взгляд — взгляд хищника, который привык получать желаемое. Её пальцы сжались в кулак. Не время и не место для этого.

Мужчина хлопнул в ладони, и слуги, не участвовавшие в заговоре, поспешили покинуть помещение. В кухне остались только те, чьи лица скрывали маски. Кантарелла насчитала около десятка людей — среди них были и эльфы. Все они молча ждали указаний. Мужчина двинулся к столу, где стояли тяжёлые мешки. Он схватил один и с грохотом опустил его на поверхность. Звук металла, ударяющегося о дерево, наполнил комнату. Смертоносная музыка. Мешок был открыт, и из него хищно блеснули лезвия — ножи, кинжалы, оружие убийц.

— Разбирайте, — коротко приказал он, его голос прозвучал как раскат грома перед бурей. — Как только увидите сигнал — действуйте.

Кантарелла смотрела на оружие, ощущая, как внутри всё вновь сжимается в тиски. Ещё одна игра, ещё одна резня. Она привыкла к этому. Но вопрос в том, когда эта игра поглотит её окончательно.

Никто не задавал вопросов — не смел. Атмосфера в комнате была вязкой, будто напоённой чем-то гнилым, тем, что пряталось под масками и чёрными тканями. Люди приближались к мешку один за другим, вытаскивали оружие — без колебаний, без малейшей заинтересованности, словно это была не смерть в их руках, а всего лишь очередной поднос с яствами. Кантарелла чувствовала, как её затылок покалывает ледяным предчувствием. Холод. Предательство. Что-то здесь было не так. Или же всё шло именно так, как должно? Она опустила взгляд в мешок. На блеск лезвий, застывших в ожидании.

Она взяла кинжал, спрятала под куртку, с трудом подавляя желание сжать рукоять крепче, до боли в пальцах. Плевать, что скажут Тейя и Илларио. Плевать на план. Если всё пойдёт не так, если это окажется ловушкой — клинок будет её последним аргументом.

Не говоря ни слова, Кантарелла шагнула к подносу с вином, осторожно подняла его. Хрустальные бокалы дрогнули, отразив в себе тусклый свет. В вине вспыхнуло что-то багровое, зловещее, почти живое. Она вышла в коридор, но не переставала чувствовать на себе взгляд Илларио. Он шёл позади — слишком тихий, слишком выжидающий. Его присутствие ощущалось кожей, прожигало спину, будто он не просто следовал за ней, а изучал, ловил малейшие движения, мысли. Она могла бы сказать, что это её раздражает. Но это было бы ложью. В глубине души, где холодный рассудок уступал место чему-то более тёмному, она знала правду: это будоражило её.

А слуги… или те, кто изображал слуг… они тоже были слишком тихими. Разговоры звучали коротко, сдавленно, будто заговорщики, которые ещё не успели до конца поверить в свою роль. Их шаги были осторожны, движения чересчур отрепетированы. Кантарелла шагала вперёд, но её мысли витали где-то на грани между тревогой и осознанием. Эти люди были не просто слугами.

Стоило ей шагнуть за порог, как свет ударил в глаза ослепляющим лезвием. Она зажмурилась, подавив инстинкт отшатнуться. Мир изменился — словно она переступила грань между тенями и иллюзией. Звуки сразу же обрушились на неё: звон бокалов, приглушённый смех, шелест тканей, неестественно лёгкие разговоры с фальшивыми нотами в голосах. Всё напоминало пьесу, где каждый знал свою роль, но давно забыл, кто он есть на самом деле. Запахи — тяжёлые, приторные, будто благовония в склепе. Спиртное смешивалось с дорогими духами, в которых утопали тела и маски. Здесь пахло золотом, ядом и ложью.

Бальная зала встретила их роскошью, за которой таилось что-то холодное, мёртвое. Белый мрамор, из которого были выложены стены, не был обычным — его прожигали тонкие золотые нити, словно вены, пульсирующие под кожей. Свет от подвешенных под потолком люстр отражался в них, создавая ощущение, будто само пространство пульсирует, дышит, наблюдает. Чёрный ковёр, раскинувшийся посреди зала, выглядел как бездонная яма, усыпанная витиеватыми символами. Они казались странно знакомыми, почти ритуальными. Кантарелла почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок. Её каблуки утопали в ткани ковра бесшумно, как будто даже пол здесь не желал, чтобы о нём знали. По краям располагались резные столики и бархатные диваны, словно расставленные для утомлённых актеров, которые должны изображать беззаботную жизнь. Люди улыбались — сдержанно, вычурно, с маской приличия, приклеенной к лицу. Она знала таких. Они улыбаются, пока заказывают чужую смерть.

Наверху, на импровизированной сцене за мраморными перилами, стоял большой круглый стол — словно алтарь. Там двое мужчин о чём-то разговаривали, но их слова терялись в шуме зала. Один из них держался так, будто всё принадлежит ему: сцена, вечер, жизнь других.

Кантарелла уверенно лавировала между гостями, тонко чувствуя движение толпы, отступая, когда нужно, и улыбаясь под маской, словно это кто-то мог увидеть. Она искала глазами Виаго — чёрную тень среди золота и света. Пока безуспешно.

С её подноса то и дело брали бокалы — мужчины в шёлковых камзолах, женщины в платьях, украшенных жемчугом, золотом и серебром. Некоторые учтиво кивали ей, с лёгкой полуулыбкой на губах, будто узнавали. Словно это был не бал, а заупокойная месса. Их взгляды скользили по ней — не как по слуге. Как по равной. Или как по жертве, ещё не осознавшей своего положения. Она чувствовала себя неуютно. Всё здесь казалось слишком правильным. Слишком роскошным. Словно ловушка, украшенная лентами. Здесь не было воронов. Ни одного знакомого лица. Ни намёка на перья. Ни одного из людей Араннай. Лишь чужие маски, чужие игры. Сердце забилось быстрее. Она знала: чем красивее сцена, тем страшнее то, что скрывается за кулисами.

Никого, кто хоть отдалённо напоминал бы Виаго, в зале не было. Кантарелла металась взглядом, но — ничего. Ни тени. Ни намёка. Ни ощущения его холодного, наблюдающего взгляда.

Тревога, будто туман, начала заволакивать её мысли. Словно прохладная ладонь легла на затылок, оставляя за собой ледяной след. Она сама нашла письмо, вскрытое и прочитанное Виаго. Оно вело именно сюда. Значит, он должен был появиться. Обязан был. Если только… если только не случилось что-то в пути. Или хуже, он знал, что готовится в рядах Антиванских воронов, и предпочёл исчезнуть, оставив всех за спиной. Но если это так — почему он не предупредил её? Хоть словом. Хоть знаком. Сердце сжалось. Поднос в руках дрогнул. Когда последний бокал исчез, Кантарелла, краем глаза уловив движение других слуг, направилась в сторону кухни. Шаг за шагом, как по канату над бездной.

Кухня встретила её тишиной, которая резала слух острее любого клинка. Ни голосов, ни топота, ни скрипа дверей — будто всё живое исчезло, оставив после себя лишь столы и запахи пряностей и пота. Бокалы, наполненные вином, стояли ровно, как солдаты перед боем, на широком деревянном столе. Свет от лампы дробился в хрустале, играя кровавыми бликами.

Обслуживающий персонал исчез. Не было ни суеты, ни коротких приказов, ни вздохов усталых женщин в испачканных фартуках. Только её дыхание и глухая тревога. Она тянулась к подносу, когда внезапное, почти физическое ощущение чужого присутствия заставило мышцы напрячься. Кантарелла резко обернулась.

В полумраке кухни мелькнули знакомые очертания: копна густых волос, выбивающихся из-под слишком аккуратно надетой чёрной маски. Только у Тейи среди всех слуг были такие роскошные, непокорные волосы. Как ни прятала их, они всё равно жили своей жизнью. Кантарелла выдохнула, плечи расслабились. Сбросив на мгновение маску притворства, она вернулась к себе — к той, что стоит в тени, сжимая клинок в сердце.

— Мне удалось проникнуть в другие комнаты, — голос Тейи был сдержанным, почти невыразительным, но в нём слышалась скрытая дрожь. Девушка подошла вплотную, шепча, будто тень говорила тени. — Но я не успела осмотреть всё.

Кантарелла наклонилась к ней ближе.

— Что-то нашла?

— Мастер Руст. Он мёртв, — голос выдал её на миг. Она говорила это, будто глотала нож. — Его тело... в одной из кладовых. Заколот. Брошен, как скотина. Там… слишком много крови.

У Кантареллы пересохло в горле.

— Милостивая Митал, — прошептала она, губы её побелели.

Это была не просто улика. Это — приговор. Один из мастеров другого дома мёртв. Внутри этих стен. На их территории. Это уже не интрига — это объявление войны. Дом Араннай, и без того балансирующий на лезвии, теперь был обречён. Кантори не упустят такого шанса. Она хотела что-то сказать, но не смогла. Слова слипались от страха.

— Что теперь? — прошептала эльфийка.

— Наблюдаем. Пока. Мне не нравится то, что здесь происходит.

Тейя говорила спокойно, но глаза её метались, как у загнанного зверя. Она чувствовала то же, что и Кантарелла: чьи-то взгляды, чужие намерения, невидимую сеть, в которую они уже попали. Кантарелла хотела спросить ещё — о Виаго, о телах, о плане, но Тейя лишь чуть наклонилась и толкнула её в сторону стола.

— Пора. Если нас увидят вместе — это конец. Нас не должны распознать.

Она исчезла так же внезапно, как появилась, оставив после себя лишь запах горького железа и чувство надвигающейся беды. Кантарелла осталась в одиночестве, подхватила поднос, и, сделав глубокий вдох, вновь натянула личину слуги.

С бокалами на подносе она вернулась в гудящую толпу. Воздух был плотным, как густой туман в болотах — смесь духов, вина и чего-то почти ощутимо железного, неприятного. Она медленно пробиралась вперёд, стремясь ближе к сцене, будто что-то невидимое звало её туда — холодное, липкое предчувствие. С каждым шагом перед ней вырастал тёмный силуэт — чёткий, будто вырезанный из ночи. Высокий мужчина в чёрном стоял неестественно неподвижно, как статуя, выточенная из угля и металла. Его одежда была выполнена с пугающей точностью: длинный, почти до пола плащ, рукава украшены стальными вставками, сапоги — громоздкие, тяжёлые, будто для битвы, а не бала.

Она узнала его сразу. Виторро Араннай.

Он был опасен даже в неподвижности. Мускулистый, с осанкой воина и грацией убийцы. Черты его лица — острые, почти резкие. Тонкий аристократический нос, пухлые, насмешливые губы и гладкая, чуть бледная кожа. Он выглядел, как человек, привыкший к роскоши… и к крови. Его левую щёку пересекал неровный белесый шрам, уродливо искривляя улыбку, которой он не одаривал никого. Шрам будто бы говорил: «Да, я выжил. А они — нет». Миндальные зелёные глаза — холодные, пронизывающие — скользили по залу, как охотничий нож по коже дичи. Он не смотрел. Он оценивал. Высматривал. Его взгляд был беспощадным и гордым, словно он уже знал конец этой пьесы, а гости были всего лишь статистами, не подозревающими, что занавес уже вот-вот рухнет. Он держал бокал — такой же, как у остальных. Тонкое стекло с кроваво-красным вином внутри. Но не пил. Лишь сжимал его, как оружие.

Рядом с ним стояла другая фигура — более тёмная, если такое вообще возможно. Тень, закутанная в длинный плащ, лицо скрыто маской без признаков эмоций, лишь два узких прореза для глаз. Капюшон бросал густую тень, превращая фигуру в безмолвного призрака, без времени, пола и голоса. Она или он? Двигалась медленно, будто скользя, едва заметно поворачивая голову, словно ища что-то… или кого-то.

— Спасибо, что пришли на мой зов, друзья! — голос Виторро ударил, как раскат грома среди глухого леса. Он не говорил — он властвовал. Звук отразился от мраморных стен, и даже хрустальные люстры, казалось, задрожали. — Сегодняшний вечер изменит всё… навсегда.

Толпа взорвалась аплодисментами. Кто-то вскрикнул от восторга, кто-то нервно рассмеялся. Несколько человек переглянулись с беспокойством, будто слова Аранная зацепили за что-то внутри них.

Он сделал жест — и один из торговых принцев, пышущий самодовольством, поднялся на пьедестал. Его шёлковый костюм сверкал, словно его сшили из солнечного света, а не ткани. В его взгляде была уверенность богача, который не знает страха. Слуги в зале замерли — словно марионетки, чьи нити натянулись. Кантарелла заметила это. Подносы исчезли, как по команде, а слуги теперь стояли в разных концах зала — поодиночке, в тени, спиной к стенам. Их лица скрывали маски, но в глазах пряталась тишина… перед бурей. Слева, чуть позади, она увидела знакомую фигуру — Илларио. Он стоял, словно на смотровой башне, лениво опираясь на колонну. Его маска скрывала лицо, но она почти чувствовала, как он ухмыляется. Он знал. Или, по крайней мере, притворялся, что знает. А на сцене Виторро наклонился к торговому принцу, положив тяжёлую ладонь на его плечо. Жест выглядел почти дружелюбным… если бы не напряжение в пальцах, будто он готов в любую секунду сжать, ломая кости. Он продолжил свою речь, а Кантарелла сжала поднос крепче. Холодок пробежал по её позвоночнику. Здесь что-то происходило. И она уже не была уверена, хочет ли знать — что именно.

— Антива — страна красоты и парадоксов, — заговорил Виторро, и его голос больше не звучал как приветствие, скорее как приговор. — Лучшее вино. Самые желанные женщины. И, конечно же… самые смертоносные убийцы.

Последние слова повисли в воздухе, как внезапно затихший аккорд — болезненно, неуместно. Смех в толпе замер, как бы наткнувшись на острое лезвие. Наступила странная, давящая тишина, словно сама тьма затаила дыхание. А Виторро… лишь хищно, медленно расплылся в улыбке — она не грела, она обнажала клыки.

— Антиванские вороны… — он сделал шаг вперёд, и пол под его сапогами отозвался гулом, словно сцена стала гробом. — Мы не армия. Мы — лучше. Мы убиваем по вашей указке. Мы обеспечиваем ваши сделки. Мы стираем грязь с ваших имён… иногда собственной кровью.

Торговый принц, стоявший рядом, сначала не понял. Улыбка не сходила с его лица, пока не затрещала, как старая маска. Радость уступила место тревоге, потом страху. Он отступил на полшага, будто подальше от яда, вдруг поняв, с кем стоит рядом. Он знал, конечно, все знали — в Антиве нельзя быть богатым и не прибегать к услугам воронов. Но обсуждать их вслух, так открыто, с вызовом, на публике — это было похоже на святотатство. Даже в столице. Особенно в столице.

Антива жила на тонком балансе власти и страха. Совет торговых принцев, настоящие хозяева страны, вершили судьбы тысяч, не вынимая кинжала из ножен — потому что кинжал был уже оплачен. И некоторые из них сами были воронами. Или покупали их на вес крови. Что до короля… его трон был театральной декорацией, не более.

В зале шелохнулась тень — шёпот пробежал по толпе, как рой испуганных насекомых. Несколько человек поспешно направились к дверям. Паника ещё не взорвалась, но уже бродила по залу, как зверь, принюхивающийся к добыче. Но двери… были закрыты. И когда первые желающие уйти остановились перед тяжёлыми створками, к ним с безмолвной грацией подошли слуги. Не с оружием. Не с угрозой. С поклоном. С жестом, тонким, вежливым — назад в зал, пожалуйста. Но в этом поклоне было что-то, от чего вены стынут. Что-то, что говорило: вы уже не гости.

Кантарелла, стоя ближе к сцене, чувствовала, как воздух сгущается. Было трудно дышать — не от дыма, не от запахов, а от напряжения. Виторро снова заговорил, медленно, чеканно, как будто каждое слово было вырезано из камня.

— Мы разделены. Мы гниём изнутри. Каждый из вас играет свою игру, копая ямы под других… — его голос стал громче, глубже. — Торговые принцы — вот настоящая болезнь этой страны. Вы, жирные пауки, впившиеся в плоть Антивы, пьёте из неё соки своими сделками, интригами и ложью. Но я нашёл выход. Когда совета не станет — Антива восстанет. Под крылом воронов она возродится!

Толпа загудела, словно змея, потревоженная сапогом. Кто-то не выдержал.

— Что ты несёшь?! — выкрикнул один из гостей, его голос дрогнул.

— Выпустите меня! Это безумие! — другой, купец в ярко-синем камзоле, подбежал к дверям и с яростью забарабанил по ним кулаками. — Я требую — откройте!

Гости, ещё недавно смеявшиеся и поднимающие бокалы, внезапно взорвались криками, шумом, гневом. Паника разлилась, как пролитое вино, превращаясь в бурю. Кто-то пытался прорваться к выходу, другие требовали объяснений, третьи осматривались в поисках союзников. В этом гулком вихре Кантарелла оставалась неподвижной.

Правда, которую изрекал Виторро, была болезненной. Грязной. И, возможно… отчасти — справедливой. Но методы… Методы были ядом, растекающимся по венам этой ночи. И она не знала, выживет ли кто-то после того, как яд достигнет сердца.

Мужчина в чёрном, шагнув вперёд, с неожиданной свирепостью схватил торгового принца за ворот расшитого золотом костюма. Тот дёрнулся, захрипел, не понимая, что происходит, и слабо попытался вырваться. Бокал с вином вылетел из его руки, описав дугу в воздухе, и с глухим стуком приземлился на ковёр. Осколков хрусталя не было, только мрачное пятно бордового цвета, расползающееся, как живая рана на мёртвой ткани.

— Ваша участь уже решена, — голос Виторро Аранная прозвучал, как финальный удар в медный колокол. Он не кричал — он возвещал.

В следующее мгновение вспышка металла блеснула в полумраке — короткий, резкий жест, и лезвие вонзилось прямо в горло торговцу. Всё произошло почти молча. Без героических криков, без пафоса. Просто холодная, выверенная смерть. Кровь вырвалась наружу с влажным, захлёбывающимся звуком. Торговец зашатался, упал на колени, хватаясь за рану в жалкой попытке остановить неизбежное. Пальцы скользили по крови, сжимая пустоту. Он тихо булькал, захлёбываясь — глаза широко раскрылись, полные ужаса и неверия, будто он до самого конца не верил, что это может случиться с ним. Когда он рухнул на пьедестал, алое море разлилось по ковру, пропитывая тёмную ткань. Сверху кровь капала, как дождь — тяжёлыми, жирными каплями. И тогда всё рухнуло.

Толпа, как единый организм, взорвалась истерикой. Люди закричали, заголосили, бросились к дверям, словно спасение могло быть где-то там, за запертыми створками. Женщины роняли маски, мужчины толкались, рвали одежду друг другу в попытке пробиться вперёд. Но там уже стояли они — слуги в чёрных нарядах. Те самые, что до этого так вежливо улыбались, несли подносы, кланялись и исчезали в тенях. Теперь они двигались слаженно, точно и… с наслаждением. Кинжалы вспарывали плоть, как масло. Звук ударов — глухой, быстрый, с последующим криком или хрипом — слился в один кошмарный аккорд. Стены залы окрасились в алый, как будто сама комната начала истекать кровью. Люстры отражали резню в своих хрустальных гранях, и даже мрамор казался тёмным, как будто впитывал ужас.

Кантарелла стояла, словно вкопанная. Всё происходящее вокруг стало отдалённым, как будто происходило не с ней. Шум приглушился, сердце стучало в висках, не давая дышать. Она чувствовала себя утопающей в чужом страхе — вязком, парализующем. Но внезапный толчок, чьё-то тело задело её плечо, вернул в реальность. Выжившие пытались спрятаться. Один из торговцев забился под сервировочный стол — бывший предмет роскоши, теперь превратившийся в жалкое укрытие. На его поверхности — перевёрнутые бокалы, тёмные капли — то ли вино, то ли кровь. Наверное, уже не имело значения.

Двери были заперты. Отсюда никто не выйдет. Никто. Кантарелла сорвала маску с лица. Больше не было смысла в притворстве. Она бросилась вперёд, к тому, кто ещё дышал, кто не сражён страхом окончательно. Мужчина под столом дрожал, как осенний лист, его глаза были полны ужаса и смятения, а дыхание срывалось с губ короткими, болезненными вздохами.

— Всё хорошо, — тихо сказала она, пригнувшись. Её голос был почти шёпотом. — Я хочу помочь.

Она протянула руку, но торговец вжался глубже в угол, будто её прикосновение могло убить. Он смотрел на неё, как испуганный зверёк — не в силах понять, враг она или спасение. Вспомнив, что на ней такая же маска, как у убийц, эльфийка сняла её, отбросив в сторону.

— Я не с ними, — добавила Кантарелла. — Я из дома де Рива.

Но прежде, чем он успел что-либо сказать — раздался голос, грубый, режущий.

— Эй! Что ты делаешь?

Она обернулась. Из тени вышел один из тех, в чёрном. Его лицо скрывала маска, но глаза — живые, холодные, уже видевшие смерть этой ночью — светились странным, болезненным азартом. В его руке — кинжал, тот самый, которые выдали всем в начале вечера. Теперь он был багровым. Мужчина сделал шаг, потом ещё, и склонил голову набок, как хищник, изучающий новую добычу.

— Убей его, — спокойно сказал он. Не угрожающе. Не злобно. Просто — как приказ. Как неизбежность.

Под сводами зала, где когда-то звучала музыка и разносился аромат редких вин, теперь витал лишь запах крови и паники. Пламя люстр дрожало от топота, криков и предсмертных хрипов, будто само испугалось происходящего. Дорогой ковёр, некогда сияющий чистотой, был залит тёмными пятнами — кровью и вином. Кантарелла не ответила. В её глазах больше не было сомнения, только холодная решимость. Метнув в нападавшего поднос, она резко шагнула вперёд и нанесла сокрушительный удар в колено. Раздался хруст, громкий, мясистый, и мужчина с гортанным воплем рухнул на пол. Но он поднялся, как зверь, которому нечего терять. Оскалившись, он бросился на неё, кинжал сверкающим зигзагом устремился к груди.

Она ушла из-под удара с грацией, отточенной десятками тренировок и сражений, — в последний миг. Схватив мужчину за волосы, Кантарелла обрушила его голову на край ближайшего стола с таким звуком, будто лопнула тыква. Он осел, глаза затуманились, но жизнь ещё теплилась. И этого хватило, чтобы он, завидев спрятавшегося под столом торговца, потянулся к нему, ведомый инстинктом убийцы.

— Нет, — шепнула Кантарелла и всадила кинжал ему в затылок.

Мужчина рухнул, дёрнувшись один раз, и замер. Торговец вскрикнул, сжав руки на голове, будто пытался спрятаться даже от самой смерти.

Кантарелла откинула окровавленный локон с лица и огляделась. Среди мрака, среди ужаса и паники, она заметила знакомые фигуры — Илларио и Тейя сражались не хуже самых яростных убийц. Их движения были отточены, как балет на крови. Это зрелище вызвало у Кантареллы короткое, но глубокое чувство родства. Они выбрали бой, а не бегство. И этого было достаточно. Уверенность придала ей силы. Она перехватила кинжал в левую руку, схватила второй с тела убитого и, не теряя ни секунды, бросилась в гущу боя. Следующий противник не успел даже осознать угрозу — два клинка одновременно вошли в его грудную клетку, с хрустом ломая рёбра. Он захрипел, а Кантарелла, стиснув зубы, выдернула лезвия, оттолкнувшись ногой от уже мёртвого тела. Тёплая кровь залила её перчатки, потекла по рукам, но она не дрогнула.

Следующий был глупее — пытался атаковать её в лоб. Ошибка. Один поворот, один точный удар и его горло раскрылось, как перезрелый фрукт. Он упал, будто кукла, у которой перерезали нити. Это были не вороны. Те, кого она знала, были быстрее, беспощаднее, опаснее. Эти — дешёвые наёмники. Солома, маскирующая загнивающее зерно. Видимо, Виторро не доверился своим. Предал, но не хотел оставить следов в доме Араннай. Он стоял чуть поодаль, на возвышении, в окружении тел и танцующих в воздухе теней. Его глаза горели — не просто яростью или возбуждением, а чем-то иным, чуждым. Будто в его зрачках жили демоны, и сейчас они радовались, упиваясь зрелищем. Виторро провёл окровавленным кинжалом по воздуху и с усмешкой оглядел хаос.

— А, как я погляжу, друзья-вороны почтили нас своим визитом, — его голос был как шёлк, натянутый на лезвие. — Кто же вы, любезные? Из какого вы дома?..

Тишина на миг упала, как саван. Но в ней уже зашевелилась буря.

Под сводами зала, некогда пышного и шумного, царил ад. Роскошные гобелены, ещё недавно гордо развевавшиеся на стенах, теперь были окроплены кровью и висели, как изрезанные знамёна проигравших. Гул битвы постепенно стихал — не потому, что хаос утихал, а потому что оставалось всё меньше тех, кто мог ещё кричать. Убийцы резали торговцев, их телохранителей, которые пытались отбиваться, даже случайных слуг, что не успели убежать или прятаться.

Никто из воронов не ответил Виторро. Их клинки говорили за них — звон стали, шорох смертей, шлепки тел, падающих на пол. Слова терялись в гуле ярости и боли, не имевшие больше смысла. Мужчина же, стоявший на возвышении, лишь усмехался — будто дирижёр, наслаждающийся какофонией, сотворённой его рукой. Его наёмники тоже умирали, один за другим, ряды таяли, как иней под утренним солнцем. Кто-то из них всё ещё бросался на торговцев, добивал уцелевших, разносил их мечты на куски. Другие, осознав угрозу, переключились на воронов, надеясь на победу, которую уже невозможно было добыть.

Плавно, будто скользя по полу, к Виторро подошла таинственная тень в плаще, чьи края колыхались, словно под водой. Лицо её было скрыто маской, без черт, без эмоций, как у безликого духа. Она некоторое время молча наблюдала за бойней — с равнодушием, присущим только тем, кто давно перестал считать жизни за нечто значительное. Затем протянула Виторро узкую склянку с чёрной жидкостью, мерцающей изнутри ядовитым светом.

— Никто не должен уйти отсюда живым, — голос был глухой, искажённый, словно звучал из-под земли. Ни мужской, ни женский — просто голос безликого ужаса.

Кантарелла, почувствовав перемену в воздухе, метнула взгляд в сторону Виторро. Он больше не говорил — действия заменили ему речь. Склянка, поднятая в воздух, миг — и её стеклянное тело разбилось об пол. Оттуда, как змея из чаши, вырвался густой красный дым. Он пополз по залу, обволакивая тела живых и мёртвых, заволакивая свет. Запах был не просто резким — он жёг, вгрызался в лёгкие, будто вдыхала она пепел из пылающей бездны. Глаза заслезились, горло сжалось, в голове вспыхнули образы. Этот яд… Кантарелла знала его. Он был редок, смертелен и делался домом де Рива. Но ингридиенты его доставлялись из Пар-Волена. И только через Виаго, который лично бывал в Сегероне, вёл тайные переговоры с теневыми агентами рогатых. Этот яд стоил целого поместья — и теперь был потрачен на один зал.

Сквозь вязкий дым Кантарелла едва различала очертания. Не теряя времени, она оторвала кусок ткани от штанины и обвязала вокруг носа и рта. Запах стал менее агрессивным, но зрение подводило. Всё плыло. Силы уходили с каждым вдохом. Она метнулась в красную мглу, как тень в ночи. Первая — Тейя. Эльфийка билась с наёмником, кашляя, спотыкаясь, но не отступая. Кантарелла вонзила клинок в спину врага — глухой стон, удар о пол. Тейя не сразу поняла, что спасена. Без слов, Кантарелла протянула ей ткань и показала, как защититься. Та кивнула, глаза щипали, но в них вспыхнула благодарность.

— Илларио... — выдохнула Кантарелла, больше себе, чем кому-то ещё.

Он где-то здесь. В дыму, в аду, полном криков и рвущихся лёгких. Торговцев уже не спасти — слишком поздно. Но её спутников... ещё можно. И она нырнула глубже в дым. Под покровом алого тумана зал превратился в ядовитую гробницу. Воздух звенел от боли и смерти, густой дым вязал всё, как паутина. Он пробирался под кожу, оседал в лёгких, затуманивал сознание. Кантарелла, будто потерянная душа, скользила сквозь мрак — глаза резало, лёгкие горели, а сердце стучало в бешеном ритме, от которого было трудно отличить страх от ярости.

Из клубящейся дымки блеснул металл — как молния в грозе. Лезвие скользнуло по воздуху в опасной близости от её щеки, едва не вспоров плоть. Вырос из тумана силуэт — знакомый, будто вынырнувший из ночного кошмара. Мужчина, что раздавал приказы на кухне. Теперь его глаза были налиты кровью, по щекам текли бордовые слёзы. Яд сжигал его изнутри, превращая в нечто нечеловеческое. Он уже был обречён, но не собирался уходить в одиночестве. Кантарелла отступила на шаг, прижав руку к груди, как будто могла остановить сердечную бурю.

— Илларио! — закричала она, надеясь, что он где-то рядом. Ответа не было. Лишь завывание яда, гул боли и... шаги. Быстрые, яростные.

Наёмник метнулся вперёд, остриё меча направлено точно в её живот. Кантарелла увернулась — почти. Последовавший удар локтем в рёбра выбил из неё дыхание, мир поплыл. Она согнулась, инстинктивно хватая ртом воздух, отравленный, густой, липкий, словно дышала она разложением. Новый удар — в плечо. На этот раз он целился в лицо, промахнулся, но этого хватило. Кантарелла рухнула, пальцы выронили кинжалы, утопив их в дыму. Она судорожно ползла по полу, ладони скользили по ковру, испачканному кровью. Пустота — оружие исчезло. А он уже здесь. Наёмник стоял над ней, тяжело дыша, расставив ноги, как будто был приговором, воплощённым во плоти. Его лицо искривила усмешка, гниющая гримаса безумия. Из глаз продолжали течь кровавые слёзы — он умрёт, но не раньше, чем утащит её с собой.

Кантарелла собрала последние силы, перекатилась вбок и вскочила на ноги — как хищница, раненая, но всё ещё опасная. Её рука ударила по его кистям, но хватка была железной. Меч прочертил вертикальную линию — по одежде разошёлся рваный след. Её куртка начала мокнуть от собственной крови. Она зашипела от боли: не смертельно, но достаточно, чтобы в кровь просочился яд.

— Fenedhis... — прошептала она на долийском.

Он не слышал или не понимал. Он атаковал снова. Мир сузился до двоих. Только они. Вечное сражение. Она отступала, каждое движение — борьба. Нога споткнулась о нечто мягкое. Она снова упала. Позади — тела. Трупы торговцев, искривлённые в муках, с застывшими кровавыми следами на лицах, из глаз, ртов и носов. Кантареллу передёрнуло. Она хотела отвернуться, но не успела — лезвие меча вонзилось в пол рядом с её головой. Второй раз за ночь смерть промахнулась на волосок. Она пнула врага в грудь — слабый удар, почти жест отчаяния. Мужчина лишь пошатнулся, но этого хватило, чтобы она поднялась. Кровь стучала в висках.

— Когда же ты сдохнешь, шемлен... — процедила она сквозь стиснутые зубы.

И словно сама смерть услышала её. Мужчина дёрнулся. Замер. Его глаза округлились — не от гнева, а от удивления. Кровь заструилась из уголков губ. Он упал на колени, потом лицом вниз, выпуская меч с лязгом, раздавшимся, как колокол в тишине. За его спиной стояла Тейя. В её глазах — кровавые слёзы, в руке — кинжал.

— Мы в расчёте, pajarito, — сказала она, голос её звучал, как лезвие, прошедшее сквозь плоть.

Повязка на лице Кантареллы промокла. Сначала она подумала, что это пот, кровь, может быть — слёзы. Но, когда дрожащая ладонь коснулась ткани, она поняла: из её глаз текла тягучая, тёмно-алая жидкость. Такие же слёзы, как у Тейи. Яд начал своё молчаливое шествие по её телу, как вороватая змея, медленно, но неотвратимо сжимая внутренности. До этого момента она была слишком поглощена боем, чтобы заметить — но теперь, когда всё стихло, тошнота подступила к горлу, в руках появилась слабость, а ноги стали ватными.

Вороны, измученные и отравленные, инстинктивно сблизились, не желая теряться в предательском дыму. Красная пелена, наконец, начала медленно рассеиваться, открывая ужасающую картину. Мёртвые тела, будто отброшенные куклы, лежали в самых нелепых и страшных позах. Некогда величественная бальная зала — ещё недавно украшенная золотом, хрустальными люстрами и ароматами богатства — теперь была погребальным залом, залитым кровью и разложением. Агонию здесь можно было почти осязать. Некоторые торговцы ещё дышали — ползли, кашляя кровью, разбивали окна столами, вываливаясь наружу, как выброшенные за борт. Они не выживут. Кантарелла знала это. И хуже — они знали это тоже.

Она огляделась, Виторро и его приближённые уже исчезли. В сердце кольнуло: Илларио. Наконец, в угасающем тумане проступила его фигура — спокойная, собранная, почти хищная. На лице — шёлковый платок, чёрный, как воронье крыло. Кантарелла не знала, откуда он у него. Не хотела знать. Он методично добивал уцелевших врагов, вонзая кинжал в тех, кто ещё шевелился, не с отвращением, не с гневом — с равнодушной целеустремлённостью мясника. Илларио поднял голову. Его взгляд на мгновение встретился с её.

— Видишь? Слуги были наёмниками, — сказал он глухо, голос его был шершавым от дыма. — А ты считала, что мы убиваем невинных.

Он закашлялся, но даже кашель был каким-то отстранённым, как будто тело и голос жили отдельно от воли. Кантарелла медленно подошла, каждый шаг — борьба с подступающей слабостью. Взгляд пробежался по его телу. Кровь — но не его. И всё же внутри скреблась тревога. Не за себя.

— Илларио… ты в порядке? — её голос был тихим, почти неслышным, как эхо тревоги в храме смерти. Она едва коснулась его руки — в жесте, в котором скрывалась и забота, и проверка.

Он повернулся к ней, как будто только сейчас заметил.

— Me siento muy bien , — ответил он с равнодушием, не соответствующим хриплому кашлю, вырвавшемуся у него из горла. Кантарелла не поверила. Но промолчала.

— Надо уходить, — одновременно произнесли она и Тейя.

Они выбрались через разбитые окна. Снаружи ещё был дым — но свежий воздух пробивался сквозь него, как утренний свет сквозь могильный туман. Торговцы — те, кто всё ещё цеплялся за жизнь, тянули к ним руки, хрипели, молили:

— Пожалуйста… спасите… помогите…

Но Кантарелла не остановилась. Ни на миг. Сжала кулаки, словно пытаясь удержать в себе бурю, и пошла вперёд. В груди у неё рвалось сердце, но в глазах застыло холодное осознание: у неё слишком мало противоядия. Хватит только на них троих.

Они шли через лес — тот самый, чёрный и влажный, будто и сам воздух здесь дышал смертью. Деревья гнулись, как фигуры на страже, ветви цеплялись за их одежду. Мир вокруг будто стал глухим. Когда наконец достигли спрятанных лошадей, Кантарелла извлекла из сумки небольшой стеклянный флакон. Внутри — густая, тёмная, почти чёрная жидкость. Она откупорила его, выпила один глоток, почувствовав, как жидкий огонь прошёл по горлу, прокладывая путь жизни среди яда.

— Только один глоток, — сказала она, передавая флакон. — Это замедлит действие на пару дней. Не больше.

Тейя молча кивнула. Илларио взял флакон без слов и даже не поблагодарил. Когда они добрались до одной из укрытых баз Кантори, мир был тих. Слишком тих.

— Яд поможет смыть тёплая вода. Ванна подойдёт, — хрипло сказала Кантарелла, проходя мимо, не оборачиваясь.

Никто не возразил. Ни намёка на слова. Ни дурацких шуток Илларио. Ни сарказма Тейи. Яд не шутил. И они это знали. Смех, разговоры и сожаления остались за стенами того поместья, где смерть надела маску и танцевала в дыму.

* * *

Ванная комната в убежище Кантори была тесной. Узкое, вытянутое пространство пахло тёплой водой, мылом и чем-то слабо травяным, как от дешёвых антиванских благовоний. В центре стояло продолговатое корыто, выточенное из матового белого камня — в нём уже поднимался пар, мягко клубясь и медленно растекаясь по плиточному полу. Кантарелла вошла последней. Илларио и Тейя уже ушли, оставив за собой еле уловимый след тепла и тишины. Помощники Кантори, не задавая вопросов, как всегда вежливо улыбнулись ей, выходя, и плотно прикрыли за собой дверь. Теперь здесь была только она.

Свет от настольной лампы едва касался углов — тусклый, желтоватый, он будто боялся вторгаться в полумрак. За крошечным окном под самым потолком дышал ночной город: там, далеко внизу, смеялся кто-то, звучала музыка, и жизнь продолжалась, как ни в чём не бывало. Антива, вечно пьяная, вечно живая, не знала сна.

Кантарелла устало провела рукой по лицу. Всё тело ныло. Каждая мышца отзывалась тупой болью, каждое движение казалось вырезанным из плоти. Она была вся в крови — своей и чужой. Запёкшаяся корка тянулась вдоль живота, склеив ткань куртки с кожей. Её снаряжение вороны, конечно, забрали и уже вернули в покои, но на ней всё ещё было это чужое, мёртвое тряпьё, пропитанное потом и страхом. Порез на животе — неглубокий, напоминал о себе пульсацией, как будто жил своей жизнью. Куртка приросла к ране, как вторая кожа. Кантарелла стиснула зубы и медленно начала раздеваться. Она не стонала, не жаловалась — лишь в один момент коротко вскрикнула, когда ткань оторвалась от раны, и из-под неё потекла свежая кровь. Но она не посмотрела на неё. Её заботило лишь одно — вода. Сбросив одежду, как сбрасывают кошмар, Кантарелла шагнула к ванне. Пар окутал её, словно забытая ласка. Она опустилась в воду осторожно, будто боясь, что это — иллюзия.

Как только тёплая вода коснулась её измотанных мышц, Кантареллу охватило почти забытое чувство — блаженство, редкое и хрупкое, словно утренний туман над рекой. Всё её тело, натянутое, как струна, наконец позволило себе расслабиться. Мышцы разжались, дыхание стало глубже, медленнее. Вода пахла цитрусом и тяжёлыми, чуть сладковатыми маслами — знакомый аромат, которым в доме Кантори наполняли каждую комнату. Именно так пахла Тейя: терпкий цитрус, смешанный с оливковыми маслами, что добывались на склонах города Риалто, где солнце было золотым, а земля — тёплой и плодородной.

На мгновение всё исчезло: кровь, крики, запах смерти. Только тепло. Только одиночество. Только она и вода. Ванна стала её временным убежищем. Тишина успокаивала нервы, а тепло — разум. Но глубоко внутри, даже здесь, в безопасности, у неё всё ещё дрожали пальцы. Не от холода. Оттого, что слишком многое осталось несказанным. Слишком многое — недоконченным. Она откинулась назад, прислонилась к прохладному каменному борту и позволила себе сделать редкое — почти непозволительное: просто быть. Просто дышать. Пусть ненадолго.

Кантарелла медленно погрузилась с головой, словно желая исчезнуть в этой теплоте. Под водой всё стихло — никаких голосов, шагов, ни далёких звуков ночной Антивы. Только её собственное сердце, отбивающее глухой ритм внутри грудной клетки. Напряжение растворялось, уносилось вместе с паром. Даже слабость, вызванная ядом, начала отступать. Она чувствовала, как он всё ещё бродит по крови — как тень под кожей, как нечто чужое. Но знала: утром она поедет в Салле. Противоядие ждёт её там. Она успеет. Они все успеют.

Перед закрытыми глазами вспыхнуло воспоминание — резня. Особняк Аранная, наполненный криками, плачем и лязгом стали. Она снова видела, как убийцы проносятся по залу, словно тени, оставляя за собой кровь и хаос. Безжалостные. Пьяные от насилия. И в их глазах — страсть. Кровавая, безумная, неистовая.

«Неужели и я такая же?»

Да, ей нравилось сражаться. В ритме боя было что-то первобытное, честное. Но она не убивала ради удовольствия. Она убивала тех, кто угрожал. Кто мешал. Кто первым тянул руку к оружию. Или — по контракту. Но не невинных.

Вздохнув, она поднялась над водой, тяжело, будто прорывалась сквозь воспоминания, а не сквозь воду. Капли стекали с её щёк, с ресниц, словно слёзы, которых она давно себе не позволяла. Она потянулась к губке, и её пальцы дрожали, когда она начала намыливать её. Пена была густая, душистая, цвета молочного янтаря. Кантарелла медленно, почти с ритуальной осторожностью, провела ею по плечам, по рукам, по шее.

Вода под ней окрасилась в тёплый алый цвет — гибрид грязи и крови. Но рана на животе больше не кровоточила. Масла, должно быть, были заживляющими. В доме Кантори всегда знали, что нужно телу… но кто бы подсказал, что нужно душе?

Кантарелла прикрыла глаза, опустив голову на край ванны. Пальцы, покрытые густой пеной, скользили по плечам, груди, животу — мягко, почти церемонно. Казалось, с каждым движением она не просто смывала грязь и кровь, а пыталась стереть саму память о дне, полном боли и безумия. Всё, что она сделала. Всё, что позволила себе почувствовать. Всё, чего не смогла остановить. Вода ласково обнимала её, густая от масел и усталости. И в этой тишине, нарушаемой лишь каплями с её локтей и далёкими ночными голосами Антивы за окном, Кантарелла почти поверила, будто возможно очиститься. Будто горячая ванна и аромат цитруса действительно способны забрать грехи, отполировать душу до блеска, вернуть ту, кем она была когда-то. До крови. До теней. До убийств.

Тишину нарушил глухой стук. Кантарелла резко вздрогнула, инстинктивно прикрывая грудь рукой. Дверь медленно приоткрылась, и она напряглась, взгляд метнулся к столику — но оружия рядом не было. Её дыхание участилось. Пульс — в висках. В проёме появился знакомый силуэт. Илларио.

— Ты ушла в ванну и не позвала меня с собой? — усмехнулся он, прикрывая за собой дверь. Голос его был хриплым, тёплым, с лёгкой ленцой, в которой таился двойной смысл.

Кантарелла выдохнула — облегчение прошло по телу, как волна. Она откинулась назад, позволив себе мягкую, почти ленивую улыбку.

— Как и ты меня, — бросила она с иронией, не переставая водить губкой по ключицам, словно приглашая и одновременно отгораживаясь.

Илларио подошёл ближе и опустился на колени рядом. Его пальцы медленно скользнули по кромке ванны, и он опустил ладонь в воду, не касаясь Кантареллы. Лишь создавая лёгкие волны. Его голубые глаза скользнули по её телу — не скрываясь, не торопясь, изучающе. Он не смотрел ей в лицо, будто боялся, что та увидит то, что давно считывает с него — желание. Оно таилось в каждом полувздохе, в каждом сантиметре между их телами, в чуть прищуренных ресницах. Перед ним была не просто девушка — оружие, лезвие в шёлке воды. Хрупкая, израненная, сильная. Уязвимая в эту секунду и потому ещё более завораживающая.

— Значит, мы отравлены, — произнёс он, будто удивляясь самой мысли. — Никогда не думал, что однажды кто-то меня отравит.

Он усмехнулся, но в улыбке было больше тьмы, чем легкомыслия. Кантарелла повернула голову, её волосы, влажные и тяжёлые, прилипли к шее. Взгляд — прямой, почти ледяной.

— Этот яд медленный, — сказала она почти безэмоционально. — Он проникает в кровь. Сначала кажется, будто просто устал. Потом — лёгкое головокружение, туман в глазах. После начинают отключаться органы. Зрение. Запах. Вкус. Всё уходит. Один за другим.

Она продолжала говорить, будто читала из медицинского трактата, но в голосе её звучала странная тень... усталости? Горечи?

— Потом кровь начинает течь из глаз, изо рта, из носа. Она просто больше не циркулирует как должна. Она… застаивается. А после — тошнота. Постоянная. Ты рвёшь, пока не начинаешь изрыгать собственные внутренности.

Илларио нахмурился, провёл рукой по щеке, как будто стараясь стереть невидимую дрожь. Его всегда тянуло к темноте, но услышать её так близко, в словах, отголосках боли, в красных пятнах на воде, было чем-то иным. Реальным. Обжигающим.

— И если тебе вдруг повезёт не умереть на стадии рвоты, — медленно произнесла Кантарелла, голос её стал глубже, будто шептала самой воде, — То дальше начнётся настоящая агония. Яд сожмёт внутренности в горстку боли, органы взбунтуются, лопаясь один за другим, как перезревшие плоды. Боль будет нестерпимой. Настолько, что смерть покажется избавлением. Но ты не умрёшь от кровотечения — ты умрёшь от самой боли.

Тишина в комнате стала вязкой. Илларио ненадолго отвёл взгляд, в котором проскользнула тень — не страха, скорее... уважения? И всё же его усмешка вернулась, как маска, привычная и крепкая.

— Ну и жуть, — протянул он. — Говоришь, это кунари выдумали? Сумасшедшие pendejo .

— Нет, — Кантарелла чуть улыбнулась, играя пальцами с пеной на поверхности воды. — Эту дрянь придумали вороны из де Рива. А вот ингридиенты… да, у кунари. Они умеют работать с болью.

— Не хотелось бы умирать от яда, — хмыкнул он, слегка наклонившись ближе. В его голосе прозвучала едва уловимая, почти интимная мягкость. — Ты же найдёшь противоядие, mi amor?

Кантарелла кивнула, не колеблясь.

— Обязательно найду. Я же обещала.

Он изучал её лицо, как будто пытался разглядеть в ней сомнение — но его там не было. Только усталость, решимость и… лёгкая тень в глазах. Та, что всегда прячется после крови.

— А как бы ты хотела умереть?

Слова, брошенные почти небрежно, заставили её вздрогнуть. Она подняла на него взгляд — внимательный, настороженный. Илларио не смотрел в глаза. Он снова изучал её тело: линии ключиц, шрамы на рёбрах, ссадины. Но вопрос уже прозвучал, и повис в воздухе, как раскалённая нить.

— Я не думала об этом, — наконец сказала она. Голос стал тише. — Но я точно знаю, как не хочу. Не хочу погибнуть внезапно. Глупо. Бессмысленно. Если уж умру — то ради кого-то. Чтобы не было зря. Чтобы хотя бы в этом была цена.

Илларио усмехнулся — не зло, скорее... печально.

— Как благородно, — бросил он с лёгкой иронией. — Хочешь стать героем, погибнуть с кинжалом в руке? Ты бы умерла за меня?

Он всё ещё не смотрел ей в глаза. А она не дала ответа. Только опустила взгляд на воду, и на мгновение в её лице не осталось ничего, кроме напряжённой, скрытой боли. Не готова. Не сейчас. Он заметил это — и не настаивал. Только усмехнулся снова. В воздухе запах цитрусов стал гуще, и вместе с ним нависла тишина — та, что приходит, когда разговор становится слишком близким к правде.

— А ты? — тихо спросила она. — Как бы хотел умереть ты?

Илларио не сразу ответил. Его губы скривились, будто он только что попробовал что-то слишком горькое.

— Мне всё равно, — бросил он. — Я не боюсь смерти.

Кантарелла внимательно всмотрелась в него. Слова были отточенными, уверенными, как клинок, но в голосе что-то дрогнуло. Совсем едва. И этого хватило. Он врал. Конечно, врал. Он боялся. Просто никогда не признает этого. Илларио был замком, тяжёлым, глухим, за семью печатями. Загадка, которую она пыталась разгадать годами, но каждый раз обнаруживала лишь новые стены. А она? Она была для него книгой. Открытой. И всё же — с пустыми страницами между строк. И оба знали, что ни один из них не умеет быть по-настоящему честным.

Он провёл пальцами по её ране, едва касаясь, и Кантарелла вздрогнула, не сдержав лёгкого вдоха. Кожа под его ладонью отозвалась смесью тупой боли и предательской, сладкой дрожи, что разлилась по низу живота, словно отголосок чего-то запретного. Она медленно повернула голову, встретившись с его взглядом. Илларио наблюдал за ней внимательно, будто пытался считать с её лица всё, что она не сказала вслух.

— Больно было? — голос его прозвучал тихо, почти ласково.

— Немного, — солгала она, стараясь не выдать себя. — Очередной шрам в мою коллекцию.

Он не улыбнулся, не ответил на шутку, только чуть прищурился.

— Хочешь, потру тебе спину?

Кантарелла молча протянула ему губку, а сама подалась вперёд, сдвигая волосы на плечо. Вода плеснулась, тонкой волной разбившись о края ванны. Илларио приблизился, и его прикосновения были неожиданно мягкими — осторожными, как будто он касался не воина, а хрупкой фарфоровой фигурки, которую мог разбить неловким движением. Он вёл губкой по линии позвоночника, не спеша, втирая душистую пену, и следил за каждым движением. Сквозь мыльные разводы проступали свежие синяки, порезы, и застывшие в коже тонкие шрамы — память о прошлом, которая не исчезала, сколько бы раз её ни смывали. Свет лампы с тусклым жёлтым ореолом падал на её бледную кожу, а в окно под потолком заглядывала луна — мертвенно-белая, немая свидетельница этой ночи.

Он видел, как мышцы под её кожей чуть напряглись от прикосновений. Пряди выбившихся волос прилипли к влажной шее, и Илларио, не думая, провёл по ней пальцами, откидывая мокрый локон. Её кожа мгновенно покрылась мурашками, будто волна холода прошлась по спине — и тут же уступила месту пылающему жару. Кантарелла чуть повернула голову, взгляд её был затуманен, дыхание неровное. Илларио больше не говорил. Он отложил губку в сторону и медленно, с тягучей уверенностью, провёл рукой к её подбородку. Его пальцы коснулись её лица, и он чуть потянул голову назад, заставляя откинуться к бортику ванны. Он управлял ею, и она позволяла.

— Теперь ты чистая, — прошептал он, так близко, что его дыхание коснулось её уха, горячее, как огонь.

Он провёл языком по изгибу её длинного уха — легко, почти лениво, и каждый миллиметр этого прикосновения отзывался электричеством в её теле. Если бы она стояла, ноги бы не выдержали. Но сейчас всё её естество плавилось в этом жаре, который начинался глубоко внутри и поднимался к щекам, разливаясь румянцем.

— Илларио… Что ты… — она попыталась выговорить, но голос сорвался, превратившись в хриплый, сдавленный шёпот.

Ей было трудно говорить. Слишком много ощущений. Слишком близко. Слишком опасно. Она шевельнулась, напрягая всё тело, будто желая вырваться — но его пальцы крепко обхватывали её подбородок, не давая отвлечься, не позволяя уйти. Илларио медленно притянул её ближе, его дыхание — тёплое, чуть пряное — щекотало кожу, разрывая границу между раздражением и предвкушением.

— Ты ведь сама этого хочешь, — прошептал он, голос низкий, насыщенный, обволакивающий, будто тёмное вино. — Смотришь на меня, как хищник на жертву… или наоборот?

Её губы дрогнули, она выдохнула его имя и в этом звуке не было сопротивления. Только усталость и тепло. Он знал — она сдалась. Или позволила себе забыться. Вторая рука потянулась через её плечо, будто извивающаяся змея. Его пальцы скользили по мокрой коже, опускаясь под воду — через грудь, задевая возбуждённые соски, от чего с её губ сорвался вожделенный вздох. Он усмехнулся. Опускаясь всё ниже, к области живота и дальше. Прикосновения были мягкими, осторожными, почти неуловимыми — но в них таилась власть. Она затаила дыхание, вцепившись пальцами в край ванны. Её сердце билось, как в бою, но на губах не было крика — лишь едва слышный вздох, растворённый в паре, в ночи, в их молчаливом понимании.

Илларио целовал её шею — не торопясь, с едва ощутимыми укусами, будто помечая. Она чувствовала каждое движение, каждый сантиметр, каждую каплю чужого тепла, смешанную с её собственной дрожью. Его сильные пальцы нашли точку, что уже давно пылала. Он ощутил обжигающее тепло и усмехнулся. Кантарелла продолжала тяжело дышать, она кусала губы и выгибала спину, не в силах сопротивляться возбуждению. Илларио ловко управлял пальцами, доставляя ей удовольствие, продолжая играть с ней. Она не просила, не хотела. Но с её губ сорвался стон, молящий о большем. Мужчина наслаждался каждым её вздохом, каждым тихим стоном.

Она не произносила слов. В этом была вся она — гордая, сдержанная, но живая до боли. А он — упрямый, нетерпеливый, почти жестокий в своей заботе. Их мир рушился за стенами этой комнаты, их время уходило, как вода между пальцами. Но сейчас — в этом мгновении, они существовали только друг для друга. Ни контракты, ни яд, ни Кантори, ни вороны — только двое.

Внезапный стук в дверь заставил их обоих вздрогнуть.

— Госпожа? — раздался голос слуги. — Всё в порядке? Принести ещё воды?

Кантарелла едва не выругалась, но сдержалась. Илларио лишь усмехнулся, не отрываясь от неё, будто ничто не могло разрушить ту грань между игрой и реальностью, которую они только что перешли.

— Не нужно, — ответила она, голос чуть хриплый, но спокойный.

Шаги отдалились, оставив после себя тишину и пульсирующее напряжение. Она прикрыла глаза. Он продолжал молчать.

Тёплая нега медленно, но уверенно поглощала её. Кантарелла больше не пыталась сопротивляться. Ощущения накрывали, как волна — вязкие, томные, горячие. Тело отзывалось на каждое движение, будто само тянулось навстречу, забывая обо всём: о страхе, о долге, даже о яде, что тёк по её венам. Остался только он. И она — в этом затуманенном, интимном полумраке. Она не заметила, когда на губах появился стон, сдавленный, рваный. Не от боли — от освобождения. Пальцы вцепились в край ванны, ногти скользнули по фарфору, оставляя незначительные следы — так цепляются за край пропасти, боясь сорваться… и всё же позволяя себе упасть. С резким, но сладким выдохом Кантарелла опустилась глубже в воду. Волосы прилипли к влажной шее и щекам, грудь вздымалась в сбивчивом ритме. Всё внутри дрожало, не от холода — от накатившего, слишком сильного, слишком живого. Вода остыла, потеряла аромат масел, но ей было всё равно. В этот момент она принадлежала только себе… и отголоску чьих-то пальцев на своей коже.

Илларио уже поднялся. Он, как и всегда, двигался без суеты, с ленивой, уверенной грацией хищника, насытившегося охотой. Вода стекала с его рук, оставляя на полу серебристые следы. Он не торопился, не прятался — наслаждался своей победой, пусть и мимолётной. Его взгляд, тёмный, почти насмешливый, скользнул по ней, ещё дрожащей, затаившей дыхание. Он наклонился к двери, бросив на прощание с лёгкой усмешкой:

— Buenas noches, mi cuervo …

И, не дожидаясь ответа, исчез в коридоре, будто и не был частью этого момента вовсе. Лишь тихий скрип двери, захлопнувшейся за ним, вернул Кантареллу к реальности.

— Проклятый ублюдок, — прошептала она, глядя на потолок. Её голос был хриплым, почти ласковым. Словно это не ругательство, а молитва.

В комнате воцарилась тишина. Лишь капли воды падали с бортиков ванны, мерно, как отсчёт времени — до рассвета, до новой бойни, до новой маски. Она закрыла глаза и погрузилась в холодную воду, будто ища в ней забвение. Но знала — такого она больше не забудет.

* * *

Только на следующий день им удалось прийти в себя. Слабость отступила, но не до конца — яд оставил после себя глухой осадок, как пепел на языке. Кантарелла всё ещё ощущала, как лёгкое головокружение накатывает при каждом резком движении, словно мир нехотя вращался вокруг своей оси. Но внешне она была спокойна, собрана — на утреннем собрании её лицо не выдавало и намёка на то, что ночь была долгой и беспокойной.

Они собрались в небольшой комнате, где пахло чёрным кофе, мускатным орехом и горькими специями. Это было временное укрытие — не дом, а ночлежка для тех, кто привык спать, не раздеваясь, и уходить до рассвета. База, предназначенная лишь для короткой передышки. И все это понимали.

Занавески на окнах плотно закрывали свет, впуская в помещение лишь тусклое, размытое сияние. Полутьма вязла в воздухе, как старая пыль — гасила резкость звуков, скрывала детали. Она будто приглушала реальность, создавая ощущение зыбкого сна. Но никакого сна в этой комнате не было — только напряжение, невысказанные слова и общее чувство, что всё ещё не закончилось. В центре — диван, кресло и низкий чайный столик. На нём — высокий чайник, совсем недавно снятый с огня, и несколько чашек с густым, крепким кофе. Аромат был насыщенным, почти обволакивающим. Но Кантарелла даже не посмотрела в ту сторону — её мысли были далеко.

Тейя, безупречная как всегда, сидела в кресле, небрежно облокотившись на подлокотник. В руках — чашка. Она потягивала кофе медленно, с удовольствием, будто вчерашняя ночь была обычной миссией, не обернувшейся кровавой бойней. Её взгляд был спокоен, лицо — бесстрастное. Она давно привыкла к смертям. Илларио растянулся на диване, заняв его целиком. Он лениво потягивался, закрыв глаза, будто дремал. Всё его поведение говорило о безмятежности, но Кантарелла знала — это маска. Такая же, как у неё. Только ему она приходилась впору.

Кантарелла вошла последней. И тут заметила, что в комнате есть кто-то ещё. Он стоял у стены, в тени, почти сливаясь с тёмным углом — новый человек в их небольшой группе. Луканис. Его присутствие ощущалось не сразу, но стоило заметить — забыть уже было невозможно. Он был, как заноза в коже — тихий, незаметный, но причиняющий постоянный дискомфорт. Его глаза сверкали в полумраке, пристально следя за ней. Взгляд был прямой, цепкий. Кантарелла сделала вид, что не заметила этого пристального внимания, но её мышцы невольно напряглись. Присутствие Луканиса в комнате будто утяжеляло воздух.

— Опаздываешь, mi amor, — прозвучало с дивана.

Голос Илларио был безразличным, почти сонным. Но слова, как всегда, задели. Щёки Кантареллы едва заметно порозовели. Она вспомнила, что произошло ночью в ванне. Но не это не давало ей покоя. В голове крутилось одно: последствия. Дом Араннай теперь под угрозой. Первый Коготь узнает. Их действия в особняке могли быть расценены как предательство, как акт войны. Возможно, кровопролитие между домами уже не остановить. И всё же больше всего её волновало другое. Виаго, которого они так и не нашли в особняке. Если бы им дали ещё пару часов на изучение дома, возможно, они бы узнали, где он находится. Но что-то подсказывало Кантарелле — в том доме Виаго нет и не было.

Когда она присела на край дивана, стараясь не потревожить тишину, Луканис медленно вышел из тени, будто сам был её частью. Его шаги были неслышны, движения — точны и выверены. Он подошёл к столику и молча взял кружку, над которой вился плотный, терпкий пар. Запах обжаренных зёрен и чего-то почти металлического наполнил комнату. Луканис отхлебнул горячий напиток, закрыл глаза — и на миг исчезло всё пугающее в его облике. В этот момент он не выглядел как холодный убийца, не внушал прежнего беспокойства. Лицо разгладилось, в чертах появилась почти умиротворённость. Как будто он был всего лишь человеком, наслаждающимся крепким кофе в затянувшемся рассвете. Но ощущение лжи от этого только усиливалось. Потому что Кантарелла знала — всё это маска.

— Я написала весточку Катарине, — первой нарушила молчание Тейя. Её голос звучал ровно, даже отстранённо, как будто это был отчёт, а не тревожное известие. — Она должна узнать о предательстве Виторро Араннайя. Он совершил глупость… И убил торговых принцев, представителей влиятельных семей. Но не все погибли. Кто-то выжил. Кто-то вовсе не пришёл на приём.

Кантарелла слегка повернула голову, не сводя взгляда с Тейи.

— Они уже отреагировали? — тихо спросила она, словно боясь потревожить хрупкое равновесие в комнате.

— Пока нет. Но заявление — вопрос времени. Когда это случится, весь политический ландшафт Антивы содрогнётся. Если доверие к воронам пошатнётся… — Тейя ненадолго замолчала и вновь поднесла чашку ко рту. — Нас может ждать всё, что угодно. Но в одном я уверена. Дом Араннай заплатит. И дорого.

Кантарелла услышала лёгкий смешок. Илларио, откинув голову на спинку дивана, рассматривал собственные пальцы, как будто там мог найти ответы на все вопросы мира.

— Значит, войне быть? — спросил он вполголоса, почти лениво, будто обсуждали погоду, а не грядущую бойню.

Ответа не последовало. Комната погрузилась в гнетущую тишину. Даже треск догорающего угля в камине казался слишком громким.

— Яд, — нарушила молчание Кантарелла. Её голос был сухим, почти механическим. — Тот, что использовал Виторро. Он был украден у дома де Рива. Такой яд производят только у нас, в лабораториях. Он не мог получить его иначе.

Это прозвучало, как приговор. Или признание. Или всё одновременно. Луканис, до этого сосредоточенный лишь на кружке в руках, вдруг поднял голову. Его голос прозвучал неожиданно спокойно:

— Значит, дом де Рива тоже замешан во всём этом.

Кантарелла вздрогнула. Она почти забыла о его присутствии, увлечённая разговором и собственными мыслями. И теперь, когда он заговорил, ей стало холодно. Казалось, тень, из которой он вышел, снова накрыла её. Вся уверенность исчезла. Она будто растворилась в плотной, тяжёлой атмосфере комнаты. Кантарелла вжалась в диван, машинально натянув рукава, словно стараясь спрятаться в собственной коже. А Луканис продолжал смотреть на неё — спокойно, непроницаемо. Как хищник, который знает, что у него всё время мира.

— Продолжай, Кантарелла, — голос Тейи прорезал полумрак комнаты, словно лезвие скальпеля, остро, хладнокровно.

Кантарелла приподнялась с дивана, будто сбрасывая с себя невидимую тяжесть. В голове всё ещё шумело, слабость отдавалась в суставах, но голос её звучал чётко.

— Яд выдаётся только под расписку. Каждый флакон, каждая капля — на учёте. Наш кладовщик фиксирует всё: кто взял, когда и в каком количестве. Без подписи не уходит ни одна склянка.

Она оглядела спутников, не ожидая реакции, но Илларио тут же отозвался, лениво поворачивая голову:

— Значит, если мы поговорим с ним, узнаем, кто передал яд Виторро?

— Мы не сможем проникнуть в кладовую. Только я, — Кантарелла обвела спутников взглядом. — Сальваго не позволит приблизиться к Салле другим воронам.

Луканис медленно отставил чашку. Глухой стук керамики по дереву прозвучал как выстрел в тишине.

— Мы не можем рисковать, — произнёс он, глядя на Кантареллу исподлобья. — Я не доверяю тебе. Поэтому кто-то пойдёт с тобой. Мы проникнем в лабораторию ночью, без ведома Сальваго. Найдём бумаги. Улики.

Слова прозвучали как приговор. Кантарелла сжала челюсть, не отводя взгляда. Желание возразить закипело в груди, но она его проглотила — с трудом, с горечью.

— Илларио и я не подходим, — вмешалась Тейя, всё так же невозмутимо, будто обсуждала шахматную партию, а не смертельно опасную операцию. — Нас уже видели в городе. Одно появление в порту и о нашем визите узнают все, кому не стоит знать. Только Луканис может идти.

Повисла пауза. Луканис выдохнул, коротко и резко.

— Mierda, — пробормотал он, не скрывая раздражения. Но Тейя была права. И спорить было не с чем.

Кантарелла отвела взгляд. Мысль делить миссию с тем, кто в каждом её слове слышит ложь, вызывала отвращение. Но яд всё ещё гнездился в крови, подтачивая силы. Одна она не справится.

— Помимо этого, нужно забрать противоядие от яда, что использовал Виторро. Только в запасах дома де Рива есть ингридиенты. Если через несколько дней мы не выпьем антидот — погибнем. Я пошлю весточку в Салле, своему надёжному другу. Он принесёт ключи от кладовой.

Слова прозвучали сухо, без эмоций, но за ними сквозила тревога, от которой стало ещё холоднее.

— Ты уверена, что он не предаст? — голос Луканиса стал стальным, угрожающе ровным. — Что за ним не будут следить?

Кантарелла вскинула на него взгляд. Холодный, прямой, словно клинок.

— Уверена, — ответила она, тем же ровным тоном. И в этих двух словах звучало не сомнение, а присяга.

Глухой, затяжной вздох разрезал тишину — теперь уже со стороны Тейи. В слабом свете лампы её лицо казалось вырезанным из мрамора, словно в нём отпечатался холод предчувствий. Какую игру затеял Виторро Араннай? Какую ловушку расставил, кого вплёл в свою паутину? Это им ещё предстояло выяснить. Но ответы, казалось, прятались в самой тени — там, где даже вороны боялись расправить крылья. Тейя повернулась к Луканису. Он по-прежнему не сводил взгляда с Кантареллы — напряжённого, тяжёлого, словно нож, прижатый к горлу.

— Что тебе удалось выяснить? — её голос звучал спокойно, но в этой тишине он напоминал стук по гробовой крышке.

— Немного, — отозвался Луканис, не отрывая взгляда от эльфийки. — Араннай не действует в одиночку. Кто-то помогает ему — один из домов, или, может быть, кто-то изнутри. Он умело заметает следы. Слишком умело. Это наводит на мысль, что у него есть информатор. Возможно… среди воронов шпион.

Последние слова повисли в воздухе, как капля яда, сорвавшаяся с иглы. Взгляд Луканиса стал ещё жёстче, словно он хотел проткнуть Кантареллу глазами. Та вздрогнула, едва заметно — не от страха, но от злого бессилия. Возразить хотелось, но язык отказывался подчиняться, стиснутый челюстями и ядом подозрений. Тейя, напротив, не шелохнулась. Казалось, она вовсе не слышала слов Луканиса. Или просто проигнорировала их. Возможно потому, что знала Кантареллу. Возможно — потому, что помнила Виаго.

— Мои люди продолжают поиски, — тихо заговорила она. — После нашего ухода из особняка, патруль Аранная исчез. Исчез, как будто его не было вовсе. Разведчики обыскали весь дом, но... ничего. Ни следа. Ни капли.

Слова её несли в себе пустоту. Пустоту, в которую уходит надежда. Кантарелла горько усмехнулась. В уголках губ дрогнула боль, прикрытая маской равнодушия. Надежда найти Виаго живым угасала с каждым днём, как та свеча, что догорела в комнате ночью. Она не позволяла себе думать вслух, но внутри уже знала — он, возможно, мёртв. Или хуже — попал в руки врагов. Что она будет делать, если ниточка оборвётся? Ведь Виаго был не просто её наставником. Он был всем, что связывало её с воронами. Старший брат, тень в углу, защищающая от ударов других. Он знал, когда промолчать, когда отдёрнуть, а когда просто посидеть рядом. Она следовала за ним с закрытыми глазами, как слепая пташка, доверяя каждому слову. А он прощал ей ошибки, одну за другой. Даже те, за которые другие уже давно отправились бы в яму.

Кантарелла отвела взгляд. Ком в горле. Пустота в груди. Только тьма, которую невозможно запить даже крепчайшим кофе. И в этой тишине, которую не нарушал даже стук часов, она вдруг вспомнила его голос — насмешливый, тёплый. И кличку, которой он называл её почти с нежностью.

«Бестолочь».

Это слово — «Бестолочь» — забытое, потёртое временем, но внезапно всплывшее из небытия, оказалось болезненней тысячи упрёков. Оно хлестнуло по памяти, будто кнут. И в груди что-то сжалось — не от стыда, а от тоски. Она закрыла глаза на миг, но образ Виаго не уходил — призрак, упрямо следующий за ней из комнаты в комнату.

Кантарелла одевалась быстро, механично, словно натягивала не одежду, а доспехи. Каждое движение отдавало слабостью, но она не жаловалась. Ни себе, ни другим. Накинув плащ, затянула ремни и, не оглядываясь, вышла из комнаты. Коридор базы утопал в полумраке, только тусклый свет из-за занавешенных окон ложился пятнами на пыльный пол. Пахло сгоревшим деревом и старым железом. Возле выхода она столкнулась с Илларио. Тот, привалившись к стене, ждал её, скрестив руки на груди. Взгляд его был привычно ленивым, но внимательным. Он окинул её с ног до головы, будто решая, годится ли её наряд для миссии… или для похорон. Он снова заметил в её ушах миниатюные серьги, что когда-то подарил. Они светились зелёным цветом. Илларио улыбнулся.

— О, ты их не снимаешь? — он подошёл ближе, прикоснулся к мочке её уха.

— Они не мешают мне, — скромно ответила Кантарелла.

Этот подарок был ей дороже, чем прочие. Почему-то именно серьги выглядели, как искренний презент от Илларио. Она иногда надевала их и долго не снимала. Илларио провёл пальцами по линии её челюсти, спускаясь к подбородку. Кантарелла замерла, она смотрела на мужчину большими глазами, словно он делает что-то запретное. Но его прикосновение закончилось, как только он довёл пальцы до края её подбородка.

— Полегче с моим братом, — произнёс он вслух, не особенно заботясь о тоне. — Не хочу, чтобы ему в затылок случайно прилетел нож.

Голос его эхом отразился от каменных стен. Он говорил громко — на показ. Чтобы слышали все. Чтобы тот, кому это было адресовано, не перепутал.

— Беспокоишься за меня? — раздалось сзади, и Кантарелла едва не обернулась. Голос Луканиса прозвучал неожиданно близко. — Или боишься, что после моей смерти станешь любимчиком бабки?

Он появился, как всегда, внезапно — тихо, будто вырос из тени. Кантарелла невольно вздрогнула. Луканис усмехнулся, на этот раз по-настоящему, без привычной жёсткости. В этой ухмылке — искренней, хоть и кривой — она вдруг уловила знакомые черты. Отголоски Илларио. Два брата, такие разные снаружи, сейчас были удивительно похожи — в насмешках, в обыденной грубоватой теплоте, которую прятали за иронией.

— На эту должность я не претендую, кузен, — отозвался Илларио, лениво улыбаясь.

Кантарелла шагнула в сторону, намереваясь пройти мимо, но взгляд Луканиса остановил её. Его лицо мгновенно стало прежним — суровым, настороженным. Словно улыбка была случайной ошибкой, о которой он уже пожалел, стерев с лица, как ненужную эмоцию. Он смотрел на неё долго, молча, и в этом взгляде не было ненависти. Только стальное недоверие, тяжёлое, как кандалы. Кантарелла почувствовала, как в ней медленно нарастает раздражение, перемешанное с пониманием: он не хочет ехать с ней. Не желает подставлять ей спину, ни защищать, ни доверять.

И всё же — у них не было выбора. Она знала: в ближайшие дни карие глаза будут следить за каждым её шагом, ловить каждую фразу, каждое движение. Не как напарник — как дознаватель. Как палач, ждущий признания. И это знание щекотало нервы — как холодный клинок у горла.

Путь до Салле прошёл в тягостной тишине. Ни слова, ни намёка на разговор. Ветер свистел между мачтами, дождь шептал по парусам и коже, а между Кантареллой и Луканисом нависло напряжение, густое, вязкое. Он молчал, но время от времени бросал на неё короткий, настороженный взгляд — будто ожидал, что в любой момент она метнёт нож ему в спину. И имел на то право. Контракт на Илларио... Старые грехи у воронов не стирались. Их лишь откладывали на потом, как письмо без адреса, что всё равно однажды прочтут. Кантарелла чувствовала на себе этот взгляд, словно колючки под кожей. Хотелось бросить ему что-то ядовитое, холодное, с презрительной усмешкой. Но она сдержалась. Он был ей нужен. Пока.

Салле встретил их своим привычным лицом — мрачным, дождливым. Дождь здесь был в это время года постоянен, как дыхание. Кантарелле казалось, будто над городом навечно сомкнулось серое небо, и только редкие солнечные всполохи напоминали, что мир не совсем мёртв. Сегодня солнца не было — даже намёка. Словно само небо чувствовало: пришли вороны. Они ступили на каменные плиты порта под вечер. Город уже начинал замирать — огни в окнах медленно гасли, звуки становились приглушёнными, как в часовне перед похоронами. Где-то лаяла собака, и шум прибоя глушил далёкие голоса.

Они получили весточку — Тейя послала ворона с письмом. Птиц держал каждый дом, обучая доставлять срочные послания. Они достигали места назначения быстрее кораблей и гонцов. Птица нашла воронов сама, сев на плечо Луканису. В письме, что отправила Тейя, говорилось о торговых принцах. Те покинули страну и наказали Делламорте покончить с хаосом, неразберихой и предателями. Принцы по-прежнему доверяли Первому Когтю и тем, кто связан с семьёй Делламорте.

В переулках было темно, сыро и тихо. Их тени скользили по облупленным стенам, две безымянные фигуры в плащах, растворённые в дождливом городе. Дом де Рива знал, она не сомневалась. Они всегда знали, когда к ним возвращается свой… или тот, кого считают уже чужим. И всё же вестей лично ей не приходило. Ни записки, ни намёка. Только ощущение, как что-то холодное и липкое обвивает грудь изнутри. Предчувствие — опасное, неотвязное, будто смерть шла следом.

Сальваго. Она пыталась не думать о нём. Не вспоминать голос, взгляд. Но Салле, будто нарочно, шептал его имя с каждого поворота, с капель, стекающих по камню, с каждого дыхания ветра. Этот город стал чужим. Мрачнее, чем прежде. Словно он знал, что его сердце теперь бьётся в другом ритме. Что в его венах течёт новая, более тёмная кровь. Думая о мужчине, она не заметила, как их малеький отряд пришёл к месту, где была назначена встреча с надёжным другом. Там, где оборудованный канал втекал в залив. Под мостом, который зарос тиной и другой растительностью, куда никто не ходил. Только некоторые вороны знали тайный путь в лабораторию де Рива. И Кантарелла была одной из них.

Тёмная фигура стояла на краю кромки, наблюдая как вода тихо течёт по каналу. Незнакомец был низким, худым и по его движениям можно было определить, что он нервничает. Он услышал шлёпающие по лужам и грязи шаги, обернулся. Из тёмной тени капюшона показалось знакомое лицо — Зейн. Он выглядел напугано, но всё равно пришёл на встречу. Когда увидел Кантареллу, улыбнулся и сделал несколько шагов вперёд, встречая её.

— Эй… полегче, — процедил Луканис, резко, как удар ножом.

Он сдвинул капюшон, и в тусклом свете фонаря под мостом его глаза сверкнули недоверием. Рука уже легла на эфес меча — готовая, если потребуется, вытащить сталь и пустить кровь. Энергичные движения эльфа вызывали в нём настороженность, а сама встреча, казалось, вот-вот могла обернуться ловушкой. Но Кантарелла остановила его прежде, чем он успел сделать шаг. Её ладонь легла ему на грудь — лёгким, но уверенным движением. Луканис замер. Жест удивил его. До этого момента она была тенью — тихой, сдержанной, словно старалась исчезнуть. Он ожидал страха, презрения, может, попытки избежать его взгляда. Но не этого. Не прямого, хладнокровного «стоп». Она не сказала ни слова — лишь качнула головой. И в этом молчании прозвучала сила, которой он не ожидал.

— Зейн, — мягко, почти по-доброму сказала она. — Ты добыл то, что я просила?

Капли дождя стекали по капюшону, лицо освещалось неровным светом фонаря. Его движения были порывистыми, в них сквозила нервозность, но вместе с тем — решимость. Он что-то выудил из-под плаща и протянул вперёд.

— Да, — коротко ответил он. — Стащить ключи и заменить их на подделку было... проще, чем я думал.

Металл звякнул в ладони Кантареллы — глухо, зловеще. Влажный холод пронзил пальцы. Она сжала связку, словно держала не ключи, а собственную судьбу.

— Хорошо сработано, — кивнула она.

Взломать замок, что вёл к лаборатории, было трудно. Вороны де Рива, будучи взломщиками понимали, как работают отмычки. Именно поэтому дверь в лабораторию защищена специальным замком, требующим несколько ключей. Отмычками взломать её невозможно. К тому же один из замков был магическим и к нему подходил только такой же ключ. Но объяснять всё это Луканису она не собиралась. Он не сводил глаз с Зейна. Хищный взгляд, как у волка, сканировал каждое его движение.

— Вы нашли Виаго?

В его голосе промелькнула слабая надежда. Но Кантарелла ответила лишь взглядом — коротким, сдержанным. Губы дрогнули в тени капюшона.

— Нет, — сказала она просто. — Пока нет.

Эльф сжал кулаки. Капли дождя впитывались в плащ, по лицу стекали тонкие ручейки. Он выглядел моложе своих лет, и в тот момент — совершенно одиноким.

— Что происходит между домами? — прошептал он. — Расскажи мне, Кантарелла. Я должен знать.

— Я бы рассказала, — голос её был тих, почти ласков. — Но не здесь. Не сейчас.

Словно в ответ на это Луканис шагнул вперёд, хрипло спросив:

— За тобой не было хвоста?

Он не отводил взгляда. Его не устраивали полумеры, не устраивала дерзость юнца. Он знал: неосторожность в Салле — синоним смерти. И доверие здесь — валюта, которой уже никто не пользовался. Зейн выпрямился, вскинув подбородок.

— Я — профессиональный убийца, — сказал он с нажимом. — Думаешь, не замечу слежку?

Его слова прозвучали как вызов. Он смотрел на Луканиса с нескрываемым презрением, с гордостью, за которую легко можно было умереть. Девятнадцать — и уже кровь на руках. Но до мастера ему было ещё далеко. Взгляд юноши пылал юношеским упрямством и неотёсанной злостью. Однако стоило ему перевести глаза на Кантареллу — всё изменилось. Лёд растаял. Осталась лишь тепло — простое, искреннее. Забота, как у младшего брата, потерянного в этом мире среди интриг, крови и предательств.

— Я пойду с вами, — произнёс Зейн.

Это была не просьба. Голос его звучал уверенно, почти вызывающе, как у человека, решившего за себя и за других. Кантарелла посмотрела на него долго, внимательно. В капюшоне её глаза мерцали, как затушенные угли — усталые, но всё ещё опасные.

— Нет, — ответила она. Твёрдо. Холодно. — Я не хочу, чтобы ты оказался замешан в этой войне. Пока что — рано.

Зейн уже открыл рот, чтобы возразить, но она не дала ему и шанса.

— Помни, что я тебе говорила, — продолжила она, делая шаг ближе. — Не ввязывайся. Это не улица и не стычка в переулке. Это не шпионская игра и не личная вендетта. Это глубже. Мрачнее. Грязнее. И когда тебя втянет — выхода не будет. Я пришлю весточку, когда ты понадобишься. Не раньше.

Слова её звучали глухо, как удары по гробовой крышке. В них не было нежности, но за резкостью слышалось другое — страх. Не за себя. За него. В глазах Зейна вспыхнуло что-то резкое, но тут же погасло. Разочарование. Боль. Обида, запечатанная за маской равнодушия. Он хотел быть полезным, хотел знать — что происходит, что стало с Виаго, которого считал другом, почти семьёй. Но Кантарелла держала его в стороне, в тени, как пешку, которую выставят на поле только в нужный момент. Это раздражало. Но он понимал. Понимал и принимал.

— Будь осторожна, — выдохнул он наконец. И в голосе его прозвучала не угроза, а тревога.

Кантарелла кивнула. Между ними повисло прощание, хрупкое, как стекло под сапогом. Порыв ветра прошелестел по усыпанному грязью и мхом мосту, пронёс в себе запах гнили, сырости и чего-то ещё — чего-то, что не имело имени. Под их ногами земля была мягкой, мокрой, будто город начинал разлагаться изнутри, медленно, но неумолимо.

Она подошла к решётке — старой, ржавой, скрытой зарослями болотной тины и корней, свисающих сверху, как пальцы мертвеца. Металл скрипнул, когда она открыла ставни. Сквозь щель потянуло ледяной, затхлой тьмой. Там, внизу, было настоящее нутро Салле — забытое, чёрное, полное шепота и памяти. Луканис без слов шагнул за ней. Тень сливалась с тенью. Он всё ещё был настороже, всё ещё держал руку близко к оружию. Он не доверял ни ей, ни Зейну, ни городу, что дышал им в затылок. Два силуэта исчезли в пасти канала, будто их поглотила сама земля. Решётка вновь захлопнулась с тихим звоном — как крышка над чем-то древним и опасным.

Зейн остался один. Он стоял на мосту, глядя в темноту, где скрылись двое воронов. Юноша медленно опустил взгляд и стиснул пальцы.

— Слишком рано, — повторил он про себя. Но рано — не значит навсегда.

* * *

Закрытые каналы Салле не были предназначены для живых. Они дышали затхлостью, вековой плесенью и влажной гнилью — как огромный, прогнивший организм, живущий под городом. Тоннель тянулся вперёд, словно чёрная кишка, ветвясь на узкие коридоры, каждый из которых вёл, возможно, к смерти. Кантарелла шла осторожно, приглушая шаги на скользком камне. Вода под ногами журчала вяло, будто стонала, увлекая за собой в вязкую тьму неизвестные, едкие остатки городского нутра. Пахло сыростью, гниющей травой и чем-то более живым — тем, чему не место было под землёй. Она знала этот запах. Смерть, бывало, пахла так же.

Лунный свет едва пробивался сквозь редкие, узкие щели в потолке — люки, которые кто-то, когда-то оставил открытыми. Молочный свет выцеживался сквозь них и умирал на полпути, не дотягиваясь до воды. Остальное приходилось доверять глазам, привыкшим к темноте, и инстинктам — обострённым, как у хищника.

Позади шагал Луканис. Тяжёлый, уверенный шаг. Она чувствовала его взгляд — прямой, напряжённый, как натянутая тетива. Он не доверял ей. И с каждой минутой, с каждым эхом их шагов в этом холодном подземелье, это чувство становилось взаимным. Кантарелла знала — у таких, как Луканис, вежливость не исключала готовность воткнуть клинок в спину. Просто делалось это красиво. Он молчал. В отличие от Илларио, который наверняка уже жаловался бы на запахи, сырость или испорченную обувь, Луканис шагал молча, как смерть в мантии тумана. Его доспех — из тёмно-синей кожи, сотканной словно из самой ночи, промок до нитки. Но он не выказывал ни малейшего раздражения. Наоборот, в этой тьме, среди гнили и застоявшегося воздуха, он выглядел уместно, как тень, что наконец вернулась домой.

Камзол сидел на нём, как вторая кожа — с чеканными вставками, что играли отражениями тусклого света, создавая ощущение движущихся узоров: то ли водоворотов, то ли стилизованных перьев, как у хищной птицы. Всё в его облике, от аккуратных пряжек на перевязи до симметрии ножен и кинжала, излучало собранность, аскетичную грацию и скрытую угрозу. Капюшон, который он снял сразу после спуска, открыл его лицо: холодное, выточенное, с едва заметными морщинами напряжения возле глаз. Его молчание не было тишиной — это была настороженность хищника, что не нападает, пока не уверен, что цель уязвима. На груди — перевязь с рядами ядовитых колб, закреплённых так аккуратно, будто он коллекционировал смерть как искусство. Каждая ампула — капля тьмы в стекле. Каждое движение — выверенное, как танец перед убийством.

Кантарелла не задавала вопросов. В этом месте слова были лишними. Они лишь отбрасывали эхо в тоннель, и никто не знал, кто может услышать его первым — союзник или враг. Она краем глаза следила за Луканисом, чувствуя, как между ними натягивается нить недоверия. Её сердце билось спокойно — пока. Но в такой тишине даже дыхание казалось преступлением.

— Этот Зейн... вы давно знакомы? — голос Луканиса, глухой и неожиданно близкий, разорвал вязкую тишину тоннеля, словно камень, брошенный в застоявшуюся воду. Его слова эхом поползли по сводам, теряясь в темноте, будто сам канал пытался переварить звуки.

Кантарелла вздрогнула. Вопрос застал её врасплох. Ступни заскользили по влажному камню, и она машинально выровняла шаг. Несколько секунд она молчала, будто решала — стоит ли отвечать. В тёмных коридорах под Салле доверие весило слишком дорого, а Луканис, с его вечно сдержанным лицом, стоил ей слишком много подозрений.

— С момента, как я вступила в ряды воронов, — тихо, сдержанно произнесла она, глядя вперёд, не оборачиваясь. — Зейн был рядом с самого начала. Он — тот, кто помог мне выжить среди людей. И... — она запнулась. — Он эльф, как и я. Хотя долийцев никогда не видел.

Слова отдавались во мраке слишком громко, как признание, вырвавшееся на исповеди. А в ответ — тишина. Сухая, колючая. Луканис не ответил, не проявил ни удивления, ни интереса. Его молчание, как всегда, было тяжелее слов. Оно давило на грудь. Кантарелла сжала челюсть. Она проклинала себя за эти слова — зачем пыталась объясниться? Перед кем? Перед шемленом, которому всё равно, кого коснулось обручальное клеймо империи? Для него, как и для большинства, эльфы оставались лишь частью пейзажа. Или — оружием. Она продолжила идти. Плеск воды под сапогами мешался с отдалённым капаньем. Иногда под ногами что-то хлюпало. Холодный воздух обволакивал кожу, проникая под ткань одежды, оставляя после себя липкий след сырости. Тоннель сжимался, будто тянулся внутрь какого-то забытого зверя, голодного и древнего.

— Сколько идти до лаборатории? — снова заговорил Луканис. Его голос был ровным, без оттенков.

— Два коридора, — ответила она. — Потом катакомбы. Старые, запертые, но всё ещё ведущие вниз, в самое нутро. Когда пройдём через них — мы почти внутри.

— Охрана?

— Лаборатория формально не охраняется. Но внизу могут быть вороны, те, кто варит яды, кто работает по ночам. Они спускаются туда в одиночку, иногда парами. Тренируются. Или прячутся. Я надеюсь, что повезёт, и мы никого не встретим.

Она остановилась, её голос стал жёстче.

— Но если встретим... я не подниму руку на своих. И тебе не советую.

Тишина. Глухая, тяжёлая. И всё же она почувствовала это — холодок, что прошёлся по позвоночнику, как дыхание чего-то, что смотрит из темноты. Она не была уверена, услышал ли Луканис предупреждение или пропустил его мимо ушей. Если внизу их ждут вороны из дома де Рива... они узнают Кантареллу. Почтят или предадут — этого не знала даже она. Но вот Луканиса — чужого, неизвестного, опасного — они не пощадят. Она знала одно: если кто-то из её гнезда окажется там, между ними встанет выбор. И она знала, на чьей стороне будет стоять.

Тоннели вытягивались вперёд, как змея, проглотившая собственный хвост, — бесконечно длинная, вязкая кишка, скрытая под телом города. Пространство вокруг было пропитано зловонием разложения и старой магии. Под сапогами хлюпала грязная жижа, вязкая, как кровь, а со свода капала ледяная вода, тонкими струйками стекая по стенам, будто пот на теле умирающего. Иногда дорогу пересекали ответвления — тёмные, сжимающиеся в узкие пасти, ведущие в неизвестность. В них Кантарелла даже не смотрела. Она шла уверенно, будто шёпот стен подсказывал ей путь. Это место она знала лучше, чем собственные шрамы. Слепые туннели Салле стали её личным кошмаром и картой одновременно — памятью, которую не вытравить ни временем, ни болью. Луканис молча следовал за ней. Его шаги были тихими, как у хищника, а взгляд — внимательным, цепким. Кантарелла ощущала его напряжение, как натянутую струну, где-то позади. Он не задавал вопросов, но каждый его шаг говорил: он не доверяет. И это чувство было взаимным.

Они спустились ниже, туда, где вода исчезала, уступая место пыли и древности. Катакомбы встретили их гробовой тишиной. Каменные стены здесь были иного рода — не простая кладка, а полустёртые на потемневшем известняке, перемешанном с породой, которую она не могла назвать. Время здесь застряло. Пространство, будто лишённое времени, вызывало тревожное ощущение — как в кошмаре, от которого не проснуться. Кантарелла остановилась, извлекла из сумки на поясе маленький стеклянный сосуд. Внутри что-то бледно-жёлтое переливалось, словно заточённый в стекло рассвет. Она осторожно закрепила его у пояса, и тусклый, но устойчивый свет осветил пространство перед ними — мягкий, не слепящий, но способный разогнать самые густые тени. Молча, почти нехотя, она вынула второй сосуд и протянула его Луканису. Тот посмотрел на неё с лёгким удивлением, но, к её немому изумлению, принял свет без язвительных слов.

— Что это? — спросил он, поднимая бутылочку ближе к лицу.

— Магия, — коротко ответила она, не оборачиваясь. — Свет, запечатлённый в стекле. Не выдаст нас, если кто-то решит подкрасться. Лучше факела.

Луканис хмыкнул. Он не ответил, но Кантарелла уловила в его молчании согласие. И, что ещё больше её насторожило, — уважение.

Они двинулись дальше, и каждый их шаг отдавался глухим звуком в этих безмолвных коридорах. Здесь не было крыс, не было даже паутины — лишь пустота. Ни одного живого звука, кроме плеска их шагов, да капающей с потолка воды далеко позади. Впереди — мрак, под ногами — крошившийся камень. И только хрупкий свет в стекле держал тьму на расстоянии вытянутой руки. Но в таких местах, как эти, даже свет не всегда был союзником. Потому что он делал тебя видимым. А в катакомбах Салле, быть видимым — значит быть мишенью.

Катакомбы начали сужаться. Потолок опустился, стены сдвинулись ближе — и Кантарелле пришлось пригнуться, чтобы не задеть свод головой. Камень тут был другим — тёмным, влажным. Казалось, сами стены дышали. Луканис за её спиной двигался плавно, как тень. Ни единого звука от его шагов, ни слова. И всё же Кантарелла чувствовала, что он готов — рука его уже почти касалась эфеса меча.

— Осталось немного, — прошептала она, больше себе, чем ему.

Свет их ламп дрожал, как испуганное сердце. Каждый шаг отбрасывал искажённые тени на стены, и казалось, будто кто-то идёт рядом — невидимый, за их спинами. Холодный воздух шептал по коже, проникая под одежду, заставляя мурашки пробегать по позвоночнику. И вдруг — звук. Не громкий, но резкий. Где-то впереди что-то скользнуло по полу. Металл о камень? Или когти? Кантарелла замерла, подняв руку, подавая знак Луканису остановиться. Свет в бутылке закачался, и её дыхание участилось. Она медленно опустилась на корточки, прислушиваясь.

— Слышал? — прошептала она.

— Да. — Его голос был низким, сдержанным, будто он боялся потревожить то, что там, во тьме. — Движение. Левее. Метров десять от нас.

Кантарелла кивнула, вытянула из-за пояса тонкий кинжал. Лезвие почти не блестело в свете — было покрыто тусклым ядом, который оставлял раны незаметными, но смертельными. У Луканиса в руке появился короткий меч. Он даже не вытащил его полностью — пока не было нужды. Но хватка была крепкой. Настороженной.

Они двинулись дальше — медленно, словно каждое движение было частью ритуала. Катакомбы стали шире. Они вышли в небольшое помещение. Пыль лежала на полу, как саван, а на стенах можно было разглядеть древние барельефы — эльфийские лица, вытянутые, с потухшими глазами, глядящими прямо в душу. Один из них был разбит, как будто кто-то ударил по нему с яростью. В ряд стояли деревянные скамьи: сгнившие, полуразрушенные. В углу — следы. Кантарелла склонилась, проводя пальцами по полу. Следы были свежими. Пыль разошлась в стороны, как от шага человека... нет. Не одного. Трое. И один из них волок что-то. Или кого-то.

— Были здесь недавно. — Она подняла глаза, в голосе — тревога. — Поспешим. Я не хочу, чтобы нас застали в этих стенах с кинжалами наперевес.

Они направились к узкому проходу, ведущему к лаборатории. Воздух становился тяжелее, гуще, будто наполненный испарениями ядов, разлитых в забытые века. Свет в бутылках тускнел, как будто даже магия не хотела идти дальше. И в какой-то момент — ещё один звук. Совсем рядом. Сдавленный, как вздох, вырванный умирающим. Кантарелла и Луканис одновременно пригнулись. Из-за поворота показалась тень — быстро мелькнула и исчезла. Они затаились, не дыша. Но никто не вышел, не бросился на них. Тишина снова повисла, тревожная, как ожидание боли.

— Что бы там ни было… оно знает, что мы здесь, — прошептала она.

— И ждёт. — Луканис сжал меч сильнее.

По залу прокатилось низкое, утробное рычание, словно сама земля под их ногами затаила дыхание. В следующую секунду с потолка сорвалась глыба камня и с глухим грохотом врезалась в проход, единственный ведущий к лаборатории. Удар отозвался в стенах гулким эхом, заставив своды вздрогнуть. Камень разлетелся на осколки, как расколовшийся череп, и тучи серо-чёрной пыли мгновенно заполнили пространство. Воздух стал тяжёлым, словно напитанным сажей. Глаза слезились, горло сжимало.

Луканис среагировал первым — его инстинкты сработали быстрее, чем разум. Сильная рука схватила Кантареллу за плечо, рванула назад — они оба рухнули на холодный, влажный камень, укрываясь от летящего щебня. Обломки ударялись вокруг, свистели, царапали пол и стены, как когти невидимого зверя. Пыль поднималась клубами, медленно заволакивая всё вокруг, делая туннель похожим на глотку чудовища. В этом безмолвном, глухом мареве Кантарелла закашлялась — хрипло, болезненно. Яд всё ещё жил в её венах, как холодный змей, свернувшийся в сердце. Даже несмотря на противоядие, её конечности были словно налиты свинцом. Сквозь мутный полумрак рядом возник силуэт — Луканис. Его глаза сверкнули в пыли, как отражённый клинок. Он подхватил её, грубо, но крепко, ставя на ноги.

— Не время отдыхать, — прохрипел он. Голос звучал глухо, как из-под маски.

Кантарелла глубоко вдохнула, преодолевая тошноту и туман в голове. Она выхватила второй кинжал. Лезвие отразило слабый свет зачарованного флакона, дрожащего у неё на поясе. Слабое пламя — единственное напоминание, что они ещё живы.

Луканис уже стоял в боевой стойке. Его меч, тяжёлый и строгий, был обнажён, а второй кинжал крепко зажат в перчатке. Он не говорил больше ни слова, не отвёл взгляда от впереди сгущающейся тьмы. Когда пыль начала оседать, открылась истина — та, что не сулила ничего хорошего.

Из темноты, как из зияющей дыры, медленно вышло существо. Оно двигалось на четырёх лапах: задние были как у гигантской крысы — длинные, жилистые, покрытые клочками свалявшейся шерсти. Передние же напоминали лапы крупной птицы: изогнутые когти с хищной хваткой. Тело — горбатое, искривлённое, с лоснящейся, пятнистой кожей, в которую будто были вживлены пластины — как у броненосца. На его спине пульсировала опухоль, переливающаяся мутным светом, как будто там кипела кровь. Голова... Голова была самая страшная. Её будто собрали из разных частей: вытянутая морда шакала с клыкастой пастью, но вместо глаз — глубокие, сияющие кровью ямы, в которых крутилась магия. Один рог, изогнутый назад, другой — обломан и кровоточит. Из глотки вырывался мерзкий рёв, в котором звучало страдание, ярость и... команда. Появилось ещё две. Одна — с туловищем пантеры, но головой волка. Кожа частично отслаивалась, как будто существо не выдерживало само себя. Из груди росли дополнительные лапы — когтистые, но изогнутые неестественно, как у насекомого. Вторая же — тонкая, почти змеиная, но с крыльями, изрезанными, как после пытки. Она ползла по потолку, оставляя за собой след слизи.

— Милостивая Митал… — прошептала Кантарелла, впервые за долгое время не сдерживая дрожь.

— Химеры, — процедил Луканис. — Магия крови. Это… извращение жизни.

— Я не знала. Клянусь. Я не знала, что они здесь. Кто-то… кто-то подложил нам ловушку.

Кантарелла стояла, тяжело дыша. Её пальцы дрожали на рукоятях отравленных кинжалов, кожа под перчатками вспотела. Она сражалась с убийцами, охотилась на людей, сталкивалась с голодными зверями, — но никогда с чудовищами. Эти твари не подчинялись логике, у них не было ни разума, ни страха. Только инстинкт — убивать. Часть её хотела бросить оружие и бежать. Но ноги не слушались. Рядом стоял Луканис, безмолвный и собранный, как статуя, впитавшая в себя весь мрак этих катакомб. Его спокойствие злило и одновременно придавало сил.

Первой сорвалась с места химера без глаз — безумная плоть, сшитая из кошмара. Её тело вздрогнуло, затем хищно рванулось вперёд, тяжело и неуклюже. Каменный пол задрожал от её веса. Она ревела — низким, утробным голосом, что отзывался в черепе болью. В последний миг Луканис рванул Кантареллу за плечо — оба упали, и в тот же миг глыба плоти врезалась в стену. Камни посыпались сверху. Пыль застилала воздух, и на мгновение всё потонуло в ней. Следующей в бой пошла другая. С головой волка и телом кошки она метнулась к Кантарелле. Щёлкнула пасть — острые, желтоватые клыки сомкнулись рядом с её ногой. Эльфийка отпрянула и нанесла удар — быстрый, выверенный. Клинок раскроил шкуру, оставив рваную рану. Волчья химера взвыла, но не отступила. Из её пасти текла слюна, глаза горели. Она двигалась с неестественной пластичностью, как кукла, управляемая чужой волей. Кантарелла отступала, парируя, скользя между тенями. Её дыхание сбивалось. Таких тварей она предпочла бы убивать из лука, которого с собой не было. Но сегодня всё решалось в ближнем бою, где слишком много крови и страха.

Луканис, в это время, удерживал внимание третьей твари — чудовищной змеи, чья пасть шипела, источая капли яда. Змея ползла, извиваясь, как будто плывя по воздуху. Мужчина метнул ножи, каждый смазанный чёрным ядом из его колб. Но для чудовища это были укусы комаров. Она скользнула к нему, затем резко рванулась вперёд, обвивая хвостом ногу. В следующее мгновение Луканиса унесло — он взмыл в воздух, тело ударилось о стену, а затем змея приклеилась к потолку, прижав его к камню. Он висел вверх ногами, удерживая меч. Пасть твари раскрылась, и жёлтые капли яда падали рядом с его лицом. Он не дрогнул. Вонзил клинок ей в рот, проткнув язык. Раздался сдавленный визг. Яд разъедал его перчатки, но он лишь сильнее сжал рукоять, продолжая наносить удары. Кровь, чёрная и тягучая, залила лицо змее, она задёргалась, а потом с силой рванулась вниз, утаскивая Луканиса с собой. Он успел подломить её тело, направив падение, и приземлился на тушу. Тварь не двигалась. Он встал, тяжело дыша, испачканный в крови и змеиной слизи. Его взгляд метнулся к Кантарелле.

— Mierda, — глухо выругался Луканис, сжимая меч и готовясь вступить в бой вновь.

Но теперь в его движениях не было отчуждения. Он видел, как Кантарелла держится. Они не просто выживали рядом — они сражались плечом к плечу.

Волчья химера вновь зарычала, злобно, низко, и бросилась на Кантареллу, острые клыки щёлкнули в пустоту. Эльфийка увернулась, едва не потеряв равновесие, и, скользнув вдоль тела твари, рассекла кожу на лапе. Из раны брызнула тёмная, густая кровь, а вслед за ней раздался душераздирающий вой. Существо взбесилось. Глаза — тусклые, звериные, полные безумия — налились ненавистью. Оно бросилось в атаку, лапы с глухим топотом били по каменному полу, от ударов по святилищу сыпалась вековая пыль.

Кантарелла не успела уйти — зверь сбил её с ног, и она полетела в сторону, ударившись спиной о стену. Её тело врезалось в одну из уцелевших фресок, изображающих древних эльфийских богов. Мозаика осыпалась на неё дождём из осколков. От удара перехватило дыхание, она соскользнула вниз, зашипев от боли. Рана на животе, почти зажившая, вновь вспыхнула огнём под кожей. Она с трудом поднялась на колено, сжимая кинжал, и увидела, как химера готовится нанести финальный удар — морда метнулась вперёд, будто хотела раздавить её. Кантарелла перекатилась в сторону, спасаясь в последний миг. Морда твари врезалась в стену, фреска окончательно рухнула, оставив лишь каменную пыль и груду обломков. В этот миг Кантарелла заметила брешь — широкую жилу на бедре чудовища. Не медля, она всадила оба кинжала в плоть, разрезая до самой лапы. Жуткий визг прокатился по залу. Тварь забилась, рванулась и пнула эльфийку, швырнув её в сторону. Один из кинжалов так и остался, глубоко вонзившись в рану.

Времени на боль не было. В стороне Луканиса уже обвила змея, тянула к потолку, и Кантарелла не могла помочь. Сзади снова появился кошмар — химера с изуродованной сшитой головой, и вновь пошла в атаку, тяжело ступая. Кантарелла едва увернулась, перекатившись в сторону. Волчья тварь, хромая и завывая, тоже не собиралась сдаваться. Двое окружили её, сжимая в кольцо. У неё остался только один кинжал. Кантарелла металась между ними, избегая челюстей, когтей, ударов. Сердце колотилось в груди, как загнанная птица. Она сунула руку в поясную сумку и нащупала круглую бутылочку. Единственную. Антиванский огонь. Без раздумий она метнула её в полуволка. Стекло разбилось, высвобождая жидкий кошмар — пламя, что цеплялось к плоти, словно живая тварь. Оно вспыхнуло, разгораясь всё сильнее, охватывая шерсть и кожу. Химера закричала — вопль боли, нечеловеческий, отчаянный, пронзил стены зала. Существо металось, катилось по полу, но огонь не утихал. Даже вода вряд ли могла бы спасти его.

Вторая химера зарычала и бросилась в атаку, не дожидаясь конца своей сестры. Кантарелла подняла кинжал, но знала — ей не выстоять в одиночку. И тут, будто сама судьба вступилась за неё, в голову чудовища с жуткой мордой вонзились несколько метательных ножей. Тварь взвизгнула, остановилась, тряся сшитой пастью. Луканис. Израненный, измазанный чёрной кровью, он тяжело дышал, но был жив. И с мечом в руке. Они были окружены мраком, дымом и пеплом. Но уже не в одиночестве.

Луканис шагнул вперёд, в последний момент резко сместился в сторону. Мгновение — и когти чудовища пронеслись в нескольких сантиметрах от его шеи, с визгом рассекая воздух. Он почувствовал, как по коже пробежал холодок — не от страха, а от ясного осознания близкой смерти. Сразу за ним, беззвучной тенью, двинулась Кантарелла. Её шаг был легок, точен, будто сама ночь направляла её. С уверенным размахом она ударила клинком в заднюю лапу твари, метя в сустав, — но лезвие лишь скользнуло по коже, будто по коре древнего дерева, оставив поверхностную, рваную рану. Химера взревела. Из пасти вырвался не один, а сразу три звука: шакалье рычание, крысиный визг и хриплый крик, словно умирающая птица. Голова её дёрнулась, как будто внутри неё боролись за контроль разные сущности. Пасть раскрылась, и капли вязкой слюны с шипением упали на камень, оставляя дымящиеся пятна.

— Нужно повалить его! — крикнула Кантарелла, голос сорвался, стал хриплым, как будто её горло тоже было сшито чужими нитями.

Луканис молчал, но его движение стало ответом. Он метнулся вперёд, словно хищник, избегая ударов лап, и вонзил ядовитый кинжал в шею твари. Металл вошёл в плоть с влажным звуком, химеру это только разъярило. Она завыла, запрокинув голову, и бросилась на него, когтистые лапы рвали воздух. Уворачиваясь, Луканис схватил её за один из рогов — чёрный, искривлённый, покрытый трещинами — и рванул на себя. Второй рукой он вонзил кинжал прямо в морду, ниже глазницы. Лезвие вошло до рукояти. Существо захрипело и обрушилось на пол, но не сдалось.

Кантарелла, воспользовавшись моментом, взобралась по скользкой шкуре на горбистую спину твари. Под её ногами пульсировала артерия, едва прикрытая тонкой плёнкой кожи. Она вонзила кинжал, и плоть раскрылась, как перезрелый плод. Кровь вырвалась наружу, горячая, густая, заливая её одежду, капая на пол. Существо завыло и дёрнулось, сбросив Луканиса, который отлетел в сторону, врезавшись в стену. Удар был сильным, он застонал, но, пошатываясь, поднялся. Кантарелла осталась на спине твари, продолжая бить в то же место. Отравленный клинок медленно ослаблял чудовище, но оно, в предсмертной ярости, изогнулось и скинуло её. Эльфийка упала тяжело, с глухим звуком ударившись о камень. Изо рта вырвался хрип — воздух вылетел из лёгких. Боль пронзила грудь, рёбра ныли, тело не подчинялось. Она попыталась подняться, но руки дрожали, и пальцы почти не чувствовали рукояти оружия. Сквозь пелену боли она увидела, как чудовище, захлёбываясь в собственной ярости, бросилось к ней. Пасть распахнута, жёлтые клыки блестели в полумраке, глаза горели безумием. Но между ней и чудовищем встал Луканис.

Он молча поднял меч, отбив очередной выпад. И когда тварь сделала шаг вперёд, он, развернувшись всем телом, нанёс сокрушительный удар — клинок вошёл в основание рога, и с глухим треском тот отлетел, разбившись о стену. Брызнула кровь, густая, будто чернила, запачкав лицо и перчатки убийцы. Химера пошатнулась, из пасти вырвался дымящийся сгусток — кровь, пар и хрип, в котором не осталось ни шакала, ни крысы, ни птицы. Только звериная, бессмысленная боль и ярость.

Кантарелла с трудом поднялась с каменного пола. Её пальцы дрожали, не слушались, в ушах звенело, как после удара по голове. Всё вокруг плыло, линии расплывались, как тушь под дождём. Боль в боку пульсировала, становясь с каждой секундой всё ярче. Под туникой, свежей, только недавно сменённой, медленно расползалось алое пятно. Старая рана открылась вновь, живая, злая, будто мстила за забытое. И всё же она встала. Гордая. Упрямая. Проклятие это или сила?

— Эй, тварь! — прохрипела Кантарелла, голос срывался, но в нём была сталь.

Чудовище замерло. Его морда, обезображенная шрамами и сшитыми кусками чужих лиц, резко повернулась к звуку. И как по команде рванулось вперёд. Лапы ударяли по полу, поднимая пыль и крошки старой мозаики. Химера неслась на эльфийку из последних сил, не замечая больше никого. Луканис сжал зубы, рука прижимала раненое плечо. Он видел, как она стоит. Как не падает. И всё внутри него сжалось — от ярости, от страха, от того, как отчаянно она борется. Но он не кричал. Не останавливал. Он пошёл следом, молча, с мечом в руке и тенью в глазах.

Химера обрушилась на Кантареллу. Её тяжёлые лапы сомкнулись с двух сторон, загнав девушку в ловушку. Но эльфийка только усмехнулась. Кровь стекала по её лицу, слепила глаза, в улыбке была обречённая решимость. Она подняла кинжал и вонзила его под глотку твари — резко, точно, почти ритуально. Лезвие вошло, как в масло, и Кантарелла провела им вверх, вспарывая горло, разрывая плоть до самого основания черепа. Из раны фонтаном вырвалась кровь — горячая, вязкая, она залила ей лицо, грудь, стекала по подбородку и впитывалась в ткань. Тварь взвыла. В это же мгновение на неё сверху рухнул Луканис.

Он обрушился на химеру, как карающая рука. Клинок сверкнул в тусклом свете, нанося удар за ударом по шее, по наросту, что пульсировал и продолжал сочиться чернотой. Мясо летело в стороны, рвалось, дрожало. Химера издавала утробный стон, с каждым мгновением всё слабее, глуше — пока наконец не рухнула, сбитая собственной смертью. Голова упала рядом с Кантареллой, почти касаясь её щеки. Из пасти вырвался последний хрип, и наступила тишина. Глухая. Мёртвая. Почти священная.

Они стояли среди трупов. Кровь капала с их рук, текла по полу в чёрных лужах, в которых отражался свет висевших на поясах бутылей. В углу всё ещё тлела туша полуволка-полупантеры, треща и шипя, как забытый костёр. В центре зала распростёрлась змея, чья изуродованная голова покоилась в луже собственной слизи. Кантарелла, тяжело дыша, выскользнула из-под мертвой туши. Она еле держалась на ногах, они подкашивались, но она стояла. Испачканная кровью и грязью, но живая. Молча, с трудом, выдернула кинжал из горла мертвеца и медленно вложила его в ножны. Она посмотрела на Луканиса. Тот выпрямился, всё ещё сжимая меч, с дыханием, что рвалось из груди хрипами.

Святилище погрузилось в вязкую, тревожную тишину. Воздух, наполненный гарью, кровью и тлением, казался почти живым — он дышал рядом, тяжелел, нависал. Каменные стены, древние, покрытые трещинами и потемневшими от времени фресками, теперь были забрызганы алой плотью. Из углов всё ещё тянуло сыростью, гнилью и чем-то иным, из-под земли — как будто само это место было живым, и теперь, насытившись смертью, затаилось. Кантарелла, прихрамывая, подошла к телу поверженной химеры. Её кинжал всё ещё торчал из толстой, рваной ноги чудовища. Девушка протянула руку, но тут же отдёрнула — рукоять была горячей, будто остывающий уголь. Она выругалась сквозь зубы, снова сжала лезвие через ткань перчатки и резко дёрнула. Из тела вырвался звук, будто кто-то вытащил сапог из трясины. Кинжал вышел, блеснув темной кровью, словно только что пролежал в пекле.

— У тебя кровь, — сказал Луканис, приблизившись. Его голос был хриплым, но в нём звучало... беспокойство.

Кантарелла даже не повернулась сразу. Только бросила через плечо:

— Это не моя. — И добавила, не скрывая сарказма. — Ты сам выглядишь, как будто тебя пережевали.

Он ничего не ответил. Но в его взгляде мелькнула сдержанная насмешка, перемешанная с болью. На плече — разодранная ткань, под ней — порванная броня и уже подсыхающая кровь. Штаны на бедре были разорваны, и из раны тонкой струйкой всё ещё сочилась кровь. Однако держался он уверенно. В отличие от Кантареллы, у которой ноги подкашивались. Её доспехи остались целы, но каждый шов, каждая пластина была залита кровью. Светлые волосы потемнели, липли к лицу, спутанные и влажные, словно впитали всё, что происходило в этой бойне. Она не обращала на это внимания. Ни на кровь, ни на усталость.

— Нам нужна передышка, — тихо, но твёрдо сказал Луканис.

Кантарелла медленно повернулась. Она смотрела на него с недоумением, будто не узнавала. Человек, который с первой встречи смотрел на неё с подозрением, который хотел закончить это задание как можно быстрее теперь говорил о передышке?

— У нас нет времени, — сказала она, почти с отчаянием в голосе.

Она шагнула к заваленному проходу — путь, ведущий к лаборатории, теперь был наглухо засыпан обломками. Её плечо коснулось холодного камня, а взгляд метался по груде, ища хотя бы просвет. Ничего. Всё перекрыто.

— Есть другой путь, — пробормотала она. — Но... он длиннее. Несколько часов. Узкие ходы, кое-где пролезет только один человек. Но там не будет таких тварей.

— Тебя шатает, Кантарелла, — резко сказал Луканис. — Ты уверена, что не упадёшь где-нибудь на полпути? Прямо в этих проходах?

Она стиснула зубы. Сердце стучало слишком громко, каждый вдох отдавался в ребрах болью. В груди тяжело, холодно, будто под кожей разливался лёд.

— Со мной всё в порядке, — бросила она отрывисто. Голос резал, как осколок.

Ложь. И она знала это. Он тоже знал. Но спорить было бессмысленно. Её взгляд был как у загнанного зверя, которому отказано в отдыхе. Там, в этой боли, в крови, в леденящем беспокойстве, бился только один зов — найти Виаго, найти ответы, понять, что происходит. А ещё — не подвести. Даже если идти придётся ползком.

— Идём, — приказала она, тон её не терпел возражений.

И шагнула в сторону оставшегося прохода, не оборачиваясь. Луканис задержался на миг. Взглянув на пятна крови, на дрожащие пальцы эльфийки, на то, как она держится, будто на грани. Но всё же пошёл за ней.

Они шли вглубь, туда, где воздух был другим — более густым, вязким, как будто пропитанным вековой пылью и чем-то незримым, чьё дыхание касалось кожи. Кантарелла вела Луканиса по давно забытым проходам, которые всё больше напоминали не рукотворные тоннели, а глотки древних зверей, что дожидались часа, чтобы сомкнуться. Путь под каналами закончился быстро, они свернули в один из туннелей, и за их спинами будто захлопнулась дверь в прежний мир. Темнота здесь была не просто отсутствием света — она была живой. Пульсирующей. Она тянулась к ним, щупальцами стелилась по камню, стараясь проглотить всё, кроме тусклого магического света, что исходил из флаконов на их поясах. Эти бутылки мерцали жёлтым, отбрасывая искажённые блики на мокрые стены. С их помощью они различали очертания прохода, мерзкие разводы плесени, струйки воды, тянущиеся по трещинам.

Луканис двигался осторожно. Молчал, но не мог избавиться от ощущения, что кто-то или что-то наблюдает. Он то и дело бросал взгляд за спину, ожидая увидеть в темноте новый кошмар, ползущий вслед. Его шаги стали тише, рука инстинктивно скользила ближе к оружию. Он не сразу заметил, что их путь опустился ниже и уже давно они миновали даже катакомбы. Теперь это было что-то иное.

Подземный зал, куда они вошли, разверзся перед ними, словно гигантская пасть древнего чудовища. Потолок висел низко, давящий, как тяжёлый камень на грудь. Он напоминал гребень застывшей волны — и действительно, здесь всё казалось замёрзшим в яростной судороге природы: водосточные трещины, застывшие капли, покорёженный камень, как будто его скручивало в агонии. Тишина была абсолютной — настолько, что каждый их шаг, каждый вдох звучал, как удар колокола. Лишь редкие капли, падающие с потолка в чёрную воду, напоминали о движении. Вода — она лежала у ног, гладкая, как полированное стекло, отражающая слабый свет с искажением, словно мир в ней был не тот. Она не колыхалась — только изредка из глубин доносился глухой всплеск, как будто что-то пробуждалось. Луканис наконец нарушил тишину.

— Ты уверена, что мы идём верно?

Он звучал неуверенно, чужеродно — как будто не хотел слышать свой собственный голос в этом месте. Кантарелла остановилась на миг, не поворачиваясь. В её походке сквозило напряжение. Она медленно кивнула.

— Это место мне хорошо знакомо. Виаго не раз заставлял меня спускаться под каналы. Но раньше чудовищ тут не было, — она снова двинулась вперёд. — Осталось всего пару коридоров катакомб. Через несколько часов будем на месте.

— Несколько часов? — повторил он, нахмурившись.

Он посмотрел на её спину. На то, как она идёт — медленно, почти волоча ногу. Кантареллу бросало в дрожь, она держалась за живот, и каждый шаг давался ей с усилием. И всё же она продолжала двигаться, как будто что-то гнало её вперёд, выжигая изнутри болью, которую она игнорировала. И лишь когда она внезапно опустилась на одно колено, остановившись, как обломанная кукла, Луканис сделал шаг ближе. Он не помог сразу. Он всё ещё ждал — чего-то, может быть, предательства. Может, слабости. А может... объяснения.

— Тебе точно не нужен привал? — спросил он, не меняя интонации.

Кантарелла не подняла головы. Она медленно выдохнула, и только тогда Луканис заметил, как её плечи вздрагивают — не от страха, не от боли. От усталости, вымораживающей изнутри.

— Всё... в порядке, — прохрипела она сквозь стиснутые зубы. Её голос был не голосом, а сухим треском. — Мне нужно... пару минут. Только пару...

Она облокотилась на стену, ощущая под пальцами холодный, шершавый камень. Глаза застилал туман, а в голове пульсировал гул, словно подземный мир начал говорить на языке боли. Рядом стоял Луканис. И в этой паузе, в этом крохотном миге тишины, было понятно одно: назад уже не было пути.

Кантарелла опустилась на колени, как будто подломленная марионетка, внезапно утратившая нити. Каждый вдох давался с хрипом, и в груди всё стягивало ледяным кольцом. Яд, принявший форму замедленного проклятия, продолжал струиться по венам, затаившийся, словно голодный змей. Противоядие только ослабило его хватку, но не изгнало. Оно лишь отсрочило неминуемое. Мышцы ныли, кости отзывались глухими волнами боли после схватки с чудовищами. Мир перед глазами плыл в красноватой дымке — не от света, а от крови, и чужой, и своей. Её тело требовало остановки. Но она стискивала зубы, не позволяя себе упасть окончательно. И тут, из темноты, раздался голос. Он был слишком близко.

— Считаешь, что мёртвой найдёшь Виаго?

Луканис. Его голос звучал иначе — без привычной колкости, но с той же суровой прямотой. Он присел рядом, тяжело опираясь на согнутое колено. От его взгляда невозможно было укрыться — цепкий, внимательный, он не просто смотрел, он видел. Кантарелла повернула к нему голову, губы скривились в хищной полуулыбке, но даже сарказм вышел уставшим, выдохшимся.

— Конечно. Мёртвые прекрасно ориентируются в подземельях, — прошипела она.

Но её голос был пустой. Ирония не задела Луканиса. Он молча взял её за руку, осторожно, почти бережно, и закинул себе на плечо.

— Что ты делаешь? — возмутилась она, но тон её был ближе к просьбе, чем к угрозе.

— А ты как думаешь? — бросил он, даже не взглянув. — Тащить тебя — это не подвиг. Это необходимость. Пока ты не отдохнёшь, мы никуда не идём.

— Я же сказала… — она закашлялась, — …что всё в порядке.

— Ты отравлена. И только что танцевала с химерами. Давай без героизма, ладно?

Он вынес её к одному из дальних углов пещеры, туда, где под сводами не сочилась влага, где не было плесени и стоячей воды. Там царила пугающая тишина, но по-своему она казалась безопасной или хотя бы менее враждебной. Камень был сухим, воздух чуть теплее, будто здесь когда-то дышал кто-то живой. Луканис опустил её на землю, присев рядом. Его движения были уверенными, как у того, кто привык ухаживать за ранеными, даже если не признавался в этом. Он снял с её пояса флягу с тусклым светом, бутылёк звякнул о камень. Следом — кинжалы, кожаная сумка. Всё было аккуратно сложено рядом. Он потянулся к ремням, что пересекали её талию.

— Что ты делаешь? — голос Кантареллы был натянутым, словно струна перед разрывом.

— Ты вся в крови, — отозвался он ровно. — Если не хочешь, чтобы тебя учуяли все твари в округе — одежду надо привести в порядок.

— Убери руки, — пробормотала она. Хотела, чтобы это прозвучало жёстко, с угрозой. Но голос дрогнул. — Я сама справлюсь.

Луканис ничего не сказал. Только коротко кивнул — и отвернулся, начиная снимать с себя окровавленную броню и оружие. Металл с глухим звуком упал рядом. Он остался в простой тёмной рубахе и шёлковых подштанниках, и даже сейчас в нём чувствовалась собранность — не привычка к расслабленности, а стойкость.

Кантарелла попыталась расстегнуть ремни. Пальцы дрожали, цеплялись за пряжки, но те не поддавались. Словно смеялись. Она злилась. На себя. На Луканиса. На этот проклятый подземный мир. Снова попытка — снова тщетно. Вырвалась глухая ругань, и руки бессильно упали на колени. Она увидела, как Луканис справился со своей одеждой почти мгновенно, точно и методично. И в этом была её боль — не от ран, не от яда. А от того, что сейчас она слабее. А он — нет. Он стоял на ногах, а она не могла даже пошевелиться. Сломанная, едва дышащая. И за это она ненавидела его. И за это она ненавидела себя.

— Помочь?

Её взгляд, полный страха и боли, немедленно ответил «да», но, несмотря на это, она болезненно отвернула лицо, как будто пряча свою уязвимость от его глаз. В глубине души она не хотела, чтобы этот человек видел её слабость, не хотела просить о помощи. Он мог бы отвернуться, исчезнуть в темной, глухой пещере, оставить её в одиночестве, но он не сделал этого. Он просто опустился рядом, и, не сказав ни слова, продолжил осторожно снимать с неё броню.

Скоро Кантарелла оказалась в белой льняной рубахе, на которой, как зловещая метка, ярко-красным пятном проступила кровь, окрасившая ткань вокруг раны. Штаны, простые и черные, едва скрывали следы крови на её теле. Мужчина заметил это, его взгляд упал на её живот, где недавний шрам вновь раскрылся. Он без лишних слов поднял её рубаху, внимательно осмотрев повреждение. Пальцы едва касались её тела, но сам воздух вокруг них был наполнен тяжестью. Кантарелла стиснула зубы, когда холодный взгляд Луканиса скользнул по её коже. Каждый её вздох был тяжёлым, как если бы она пыталась сбросить с себя бремя, которое не могла отложить. Стыд, раздражение, злоба, разочарование — всё это переплелось в её душе. Почему он помогает ей? Неужели он не видит, как она ненавидит себя за слабость, за то, что попала в этот капкан? Почему он продолжает оставаться рядом, когда она бы предпочла, чтобы он оставил её в покое?

— Твоя рана открылась. Её нужно промыть. Можно? — его голос был спокойным, даже чуть холодным, как если бы он обращался к бездушному объекту, а не к человеку.

— Да, — едва слышно ответила она, и голос, казалось, утонул в тишине пещеры.

Луканис, как опытный лекарь, аккуратно взялся за работу. Он промывал рану, удаляя из неё грязь и кровь, каждый его жест был точен, как у мастера. Но прикосновения холодной мокрой ткани вызывали у неё каждый раз болезненные судороги. В животе, как в бездне, каждые его касания отзывались эхом боли. Кантарелла сжала зубы, чтобы не выдать своей слабости, Луканис был беспристрастен, делая всё, что было необходимо.

— Сейчас я смажу твою рану мазью. Ты использовала припарки, когда вернулась из поместья Араннай? — его вопрос был таким же хладнокровным, как и действия.

— Нет, — её ответ был коротким, словно удар молнии. — Я думала, что ванна Кантори заживляет.

— Какая глупость, — усмехнулся он, но в голосе не было насмешки, только отголоски разочарования. — Масла и травы не затянут твою рану так, как припарки.

Кантарелла лишь сжалась от этих слов. Он был прав, и она это знала. Мудрые слова, но так они резали, будто каждое его слово было ножом, вонзающимся в её гордость. Он наклонился, его пальцы, нагретые от мази, прикоснулись к её ране, нанося вязкую субстанцию. Каждый его жест был точен, но в нём ощущалась какая-то непостижимая тщательность. Кантарелла ощутила, как его пальцы скользят по её коже, и в этот момент ей показалось, что они оставляют на её теле не просто мазь, но и какой-то след, который она не могла стереть. Её мысли на мгновение сбились с пути, как если бы кто-то ненароком столкнул её в тёмную пропасть воспоминаний. Его прикосновения были не похожи на те, что она чувствовала от Илларио. Тот всегда был нежным, словно она была хрупким стеклом, требующим бережного обращения. Но Луканис… Его прикосновения были уверенными, будто он привык касаться всего, что видел, не опасаясь боли и страха. Его руки не были мягкими, как у кузена, но такими же уверенными, как и взгляд. Она зажмурила глаза, прогоняя бессмысленные мысли, и тяжело вздохнула. Когда она их открыла, его пальцы больше не касались её тела.

— Тебе больно? — голос был мягким, и в нём, может быть, даже слышалась забота. Или это просто показалось?

— Нет, — тихим, почти нечётким голосом произнесла она.

Луканис аккуратно перевязал её талию, пальцы ненавязчиво скользнули по коже, и в этот момент Кантарелла почувствовала, как сердце на мгновение замерло. Он ощущал её дыхание, словно чувствовал её каждую эмоцию. На секунду, в этом зловещем, мрачном свете пещеры, она позволила себе слабость — посмотреть на него. И в этом взгляде была пустота, такая глубокая, как сама пещера. Он не смотрел в её глаза, он сосредоточился на перевязке, но Кантарелла заметила его взгляд. За той холодностью и сосредоточенностью скрывалось другое чувство. Чувство, которое ни она, ни он не могли понять. Сейчас перед ней был не убийца. Не наёмник. Просто человек. Уставший, мрачный, пахнущий кровью, пряностями и крепким кофе. Его плечи были напряжены, как струна. Он старался держать дистанцию — ту, что уже давным-давно был вынужден переступить.

— Теперь отдыхай. Я буду рядом. Если что-то случится — зови, — его слова были простыми, но они эхом отозвались в её сердце.

Он ушёл от неё, но не далеко. Тень его присутствия оставалась в воздухе, как шлейф от костра, давно потухшего, но всё ещё хранящего тепло. Кантарелла ощущала его рядом, даже не поворачивая головы.

В мрачной тишине пещеры, холодной, как сама смерть, только редкие звуки нарушали гнетущую атмосферу — хлюпание воды и скрежет ткани о металл и кожу. Луканис, неумолимый в своей заботе, склонился над краем ледяного озера, где чистил их окровавленную броню. Он выглядел нелепо — угрожающе, но в этом жесте было что-то почти домашнее, почти человеческое. Его движения были размеренными, как будто он стремился стереть с кожи не только кровь, но и всё, что случилось. Тёмная вода принимала кровь, разводя её по поверхности тонкими алыми нитями, словно озеро плакало за тех, кто уже не поднимется. Кантарелла сидела, укутавшись в собственные мысли и ледяной воздух, наблюдая за ним, как за неизвестным зверем: с опаской, но и с тенью любопытства. Этот Луканис был иным. Ни тени недоверия в его движениях, ни той жестокой холодности, что обычно светилась в его взгляде. Он молчал, и это молчание было громче любого крика.

— Почему ты делаешь это? Почему помогаешь мне? — её голос прозвучал неожиданно, как треск ветки в ночном лесу.

Он не сразу ответил, будто переваривал её слова, продолжая втирать воду в кусок брони, оставляя на нём багровые разводы.

— Потому что ты знаешь путь в лабораторию, — наконец сказал он, не оборачиваясь. — Мы здесь не по своей воле. Это задание. Ты — моя напарница. Хотим мы этого или нет. Мы должны прикрывать друг друга. Если ты умрёшь... мне легче не станет.

Слова были сказаны ровно, почти безразлично, но в них было больше правды, чем в любом клятвенном обещании. Он не смотрел на неё — будто это было бы слишком. Кантарелла обхватила себя за плечи, ощущая, как холод постепенно вползает под кожу. В этой сырой пещере, где камни пахли плесенью и смертью, не было ни одной ветки, ни щепки, чтобы развести огонь. Всё вокруг дышало тьмой и промозглой безнадёжностью.

— Я думала, ты не доверяешь мне, — сказала она, чуть дрожа.

— Так и есть, — коротко бросил он. — Вдруг ты ведёшь меня в ловушку?

— Думаешь, я знала о химерах? — в её голосе появилась сталь. — Тогда почему это я сейчас сижу здесь, раненая и на грани истощения, а не ты?

Он бросил на неё быстрый взгляд через плечо, глаза блеснули в полумраке.

— Может, ты просто ошиблась. Или… — он сделал паузу, — Ваши твари напали на тебя, как на любого другого. Кто знает, что у вас там творится.

— Этих монстров я видела впервые. Как и ты, — она с трудом сдерживала раздражение, голос дрожал, но уже не от холода. — Если бы я хотела тебя убить… сделала бы это раньше. Без лишнего шума.

Он резко повернулся, и Кантарелла встретилась взглядом с его усмешкой. Её сердце на мгновение остановилось: в этой тени ухмылки было что-то пугающе знакомое. Илларио. Так же он смотрел, когда пытался унять её вспышки гнева. Слишком похожий взгляд. Слишком родной. Если бы это был Илларио — она, возможно, улыбнулась бы в ответ. Но это был Луканис. И потому её брови только плотнее сдвинулись, выдавая внутренний шторм. Она не дала ему ни слова, ни эмоции. Он хмыкнул, как будто это молчание его не задело, и вернулся к своему занятию. Тряпка вновь ушла под воду, а тёмная гладь озера жадно приняла очередную порцию крови.

В пещере стало темнее. Воздух сгустился, будто ночь спустилась прямо под землю. И всё, что оставалось между ними — холод, недоверие и тихое, тяжёлое дыхание, сливающееся с плеском воды. Пещера была тёмной и глухой, словно чёрствое сердце, забывшее, как пульсирует жизнь. Замкнутые своды давили на плечи, редкий звук капель отдавался в черепе, как отголоски чужих шагов. Воздух был густым и влажным, пахло камнем, кровью и железом. Кантарелла сидела, прислонившись к стене. Кровь остановилась, но рана под бинтом горела, как пульсирующий костёр. Луканис молча выжимал из её дублета грязную воду в озеро. В воде отражалось искажённое их фигурами небо пещеры — чёрное, глухое, беспросветное. Он вернулся и молча сел напротив, положив чистую ткань рядом. Ни один из них не говорил. Только трещина в стене, сквозь которую просачивался едва уловимый ветер, напоминала — время идёт.

— Ты не похож на человека, который помогает просто так, — произнесла она, не открывая глаз.

— Ты не похожа на того, кто благодарит, — ответил он спокойно.

Кантарелла усмехнулась, больше себе.

— Может, мы оба не те, кем кажемся?

Пауза. Луканис что-то обдумывал, потом заговорил тише, почти вполголоса.

— Когда-то я считал, что все вороны — бездушные инструменты. Что чувства — роскошь, недоступная нам. А потом... увидел, как один из моих братьев умер с именем на губах. Он верил, что его кто-то ждёт.

— Его кто-то ждал? — тихо спросила она.

— Не знаю. Я так и не успел спросить.

Кантарелла посмотрела на него пристально, с холодным, сосредоточенным вниманием, будто пыталась сквозь тень и тьму разглядеть подлинное лицо, скрытое за маской — не физической, а той, что вросла в плоть, стала частью каждого, кто однажды ступил на путь убийцы. Настоящая маска не нуждалась в завязках — она врастала в душу. Он сидел рядом, почти не двигаясь, и в его молчаливом облике было что-то тревожное — как у зверя, пережидающего бурю. Вода отражала его силуэт, искажая черты, словно даже природа не хотела показывать, кто он есть на самом деле. Кантарелла отвела взгляд. Внутри неё всё было спутано — злость, усталость, неуверенность, но сквозь это пробивался странный импульс... жалости? Или сочувствия? Нет. Просто голод. Холод и боль притупляли эмоции.

Она потянулась к поясной сумке — пальцы замёрзли, и застёжка поддалась не сразу. Достала хлеб. Он стал твёрдым, как высушенный камень, но пах ещё приятно: душистый, с нотами лаванды и соли. Она прихватила его скорее по привычке, чем из расчёта. Еда — как надежда: держишь при себе, даже если не веришь, что она пригодится. Разломала хлеб пополам. Хруст был неожиданно громким в тишине пещеры, будто кто-то сломал кость.

— На, — тихо произнесла она и протянула одну часть Луканису.

Её рука дрожала, но она не отводила взгляда. Ожидала чего угодно: отказа, презрения, колкой шутки или холодного "думаешь, я настолько глуп?". Или — обвинения. В конце концов, он мог подумать, что хлеб отравлен. Но Луканис ничего не сказал. Он повернул голову, посмотрел на неё без выражения — взгляд острый, как лезвие. Затем, не проронив ни слова, взял хлеб из её руки. Просто — как будто этот жест был не моментом доверия, а частью чего-то обыденного. Как будто он делал это не впервые. И всё же — она почувствовала лёгкое, едва ощутимое движение в его лице. Может, бровь дёрнулась. Может, уголок губ чуть приподнялся. Или ей показалось. В этом свете всё казалось. Кантарелла отломила кусочек от своей половины и медленно поднесла ко рту. Он был жёстким, но вкус — настоящим. Еда не казалась спасением, но она хотя бы напоминала о том, что они ещё живы. Ещё люди. Не только бойцы, не только тени в чьих-то приказах.

— Мы всегда одни, — сказала она. — Даже в гнезде. Даже среди тех, кто клянётся быть рядом. Но ты... ты дёрнул меня, когда летела та глыба.

— Не хотелось вытаскивать тебя потом из-под завала, — ответил он с усмешкой, но взгляд у него был мягче.

Молчание вновь вернулось. Но теперь оно не было тяжёлым. Скорее... осторожным. Тонким мостиком через пропасть недоверия. Она наклонилась, прикасаясь к его запястью — легко, мимолётно. Его пальцы чуть дрогнули, но он не отдёрнулся.

— Спасибо, Луканис.

Он посмотрел на неё. И впервые за всё время не как на соратника, а как на равную. На живую. На уязвимую.

— Не думай, что я тебя спасаю. Просто... не хочу тащить твой труп через катакомбы.

Она знала: за словами Луканиса скрывается больше, чем он готов признать. Его хладнокровие, язвительные шутки и колючие взгляды — всего лишь броня, не хуже той, что лежала теперь рядом, мокрая от озёрной воды. Но Кантарелла не собиралась раскапывать глубже. Сейчас не время. Не место.

Хлеб хрустел в её зубах, как старые кости под сапогами. Он был жёстким, но в нём ещё теплилось нечто напоминающее о жизни, которой когда-то жила. О простых вещах — тёплой трапезе в доме с окнами, а не в пещере, где стены дышат плесенью, а тьма сжимается вокруг, как петля. Каждый глоток, каждый укус отзывался в теле тупой болью. Сила уходила, и она чувствовала это, будто истекает чем-то невидимым, чем-то внутренним. Луканис, не говоря ни слова, протянул ей флягу. Его пальцы коснулись её чуть дольше, чем следовало бы.

— Отравлена? — Кантарелла приподняла бровь, и на губах появилась кривая улыбка. Она была не радостной — скорее, уставшей.

— Конечно, — сухо отозвался он. — Тебе яд аспида или, может, предпочитаешь бесшумную смерть?

В его голосе скользнула насмешка, но без прежнего яда. Она рассмеялась — коротко, глухо, словно кашлянула. Смех не согрел, но хотя бы разогнал тишину, которая сгущалась между ними, как дым. Она открутила крышку и сделала глоток. Вода обожгла горло неожиданной прохладой, и жажда оказалась сильнее, чем она предполагала. Фляга стремительно опустела наполовину.

За пределами круга их тусклого света — лишь камень, влага и безмолвие. Озеро, чья вода казалась живой, тревожно плескалось где-то в темноте, будто в нём ворочалось нечто иное, древнее. Но эта вода не могла утолить жажду — она была мёртвой, как и всё здесь. Кантарелла даже не пыталась приблизиться к ней: она чувствовала — пить это всё равно, что вдыхать порчу.

— В следующий раз приноси с собой вино, — пробормотала она, возвращая флягу.

— Если выберемся отсюда — я устрою пир, — сказал он без улыбки. — Со всем, что полагается. Даже с вином. Лучшим в Тревизо.

Она кивнула, будто приняла сделку, и отвернулась, прислоняясь спиной к холодной каменной стене. Глаза её закрылись, и в темноте под веками вспыхнули лица — Илларио, Виаго, Тейи, их улыбки, их страхи. Они ждали её. Они верили, что она найдёт противоядие. Верили, что она вернётся. Кантарелла глубоко вдохнула — воздух здесь был густым, затхлым, как внутри гробницы. Но в этой могиле она ещё дышала. А значит — ещё жива. Скоро, сказала она себе. Скоро они выберутся. Уйдут отсюда. Вернутся в Антиву. И она спасёт тех, кто ещё остался. Или умрёт, пытаясь.

* * *

Между ними повисла тишина — вязкая, глухая, как смола. В ней мерцал отголосок недосказанных слов, тревожных мыслей и усталости, которую уже невозможно было скрывать. Луканис сидел, откинувшись спиной на шершавую, промозглую стену пещеры. Камень холодил спину, но он почти не чувствовал этого — тело уже давно переключилось в режим выживания. Он пристально всматривался в тьму, как будто мог вычитать в ней ответы: кто виновен, кто предал, кто следующий. Но мрак лишь молчал, подмигивал отражениями влаги и таил в себе нечто безымянное, тягостное. Рядом, не издав ни звука, затихла Кантарелла. Её глаза были прикрыты, дыхание неровное — грудь под рубахой вздымалась часто, с лёгким посвистом. Она не спала глубоко, скорее проваливалась в беспокойное забытьё, где яд продолжал терзать её изнутри, а боль — снаружи.

Луканис взглянул на неё — впервые по-настоящему. Не как на воровку доверия, не как на чужака, не как на часть непонятной игры. Сейчас перед ним просто замёрзшая, обессиленная девушка, с закрытыми глазами и упрямо сведёнными бровями. Даже во сне она боролась. Он молча огляделся. Из не мокрых вещей остался лишь его плащ — влажный снаружи, но с сухой подкладкой внутри. Не раздумывая, он подался вперёд, укрыл её, стараясь не потревожить. Прикоснулся к ней и в этот момент голова мягко склонилась ему на плечо. Но Кантарелла не проснулась. Просто осталась так, как будто подсознательно искала тепла, хоть каплю. Он не торопился отодвинуться. Наоборот — позволил её голове опереться на своё плечо. Было в этом что-то... почти хрупкое. Почти забытое. Луканис осторожно убрал прядь волос с её щеки.

— Упрямая ты, — пробормотал он одними губами, не надеясь на ответ. — Не сдаёшься даже во сне.

Он не знал её. Не по-настоящему. Не знал, как она смеётся, какие у неё были мечты до того, как этот мир их растоптал. Знал лишь, что она — часть жизни Илларио. И если он любит её, то в ней точно есть что-то настоящее. И если она умрёт — то это тоже станет частью его вины.

Пальцы его, привыкшие держать клинки, на мгновение задержались на её руке — лёгкое, почти неощутимое прикосновение. Он чувствовал, как холод вползает в неё, как медленно, упрямо яд делает своё дело. Луканис по-прежнему не верил ей. Не мог. Потому что не знал. Илларио, его кузен, не раз рассказывал о ней, и всегда — с лёгкой тенью на лице. Луканис считал их историю очередным увлечением, пылким, но скоротечным. Только годы шли, а они всё встречались. Дом де Рива считался союзником, но сейчас, когда вороны рвут друг друга в клочья, союз — это лишь слово. После контракта, отданного Виаго, Луканис начал подозревать худшее. Возможно, это подстава. Возможно — провокация, попытка столкнуть лбами те дома, что ещё держались вместе. Но пока не докажешь, нельзя доверять. А особенно тем, кто умеет красиво молчать.

Время текло вязко. Он не спал, не позволил себе и секунды слабости. Сидел в молчании, выслушивая её дыхание — сначала прерывистое, затем всё ровнее и спокойнее. Яд отступал. Тело начинало бороться. Прошло несколько часов. Возможно, ночь. Возможно, больше. Здесь, в пещере, время не имело значения. Лишь кровь, холод и выживание. Он осторожно наклонился к ней, коснулся плеча.

— Пора, — тихо, почти шёпотом.

Кантарелла распахнула глаза — в них ещё плыло забытьё, мутное, как вода. Она резко выпрямилась, осознав, что до этого опиралась на его плечо. Лицо её чуть исказилось от неловкости, но она ничего не сказала. Луканис тоже не прокомментировал. Его взгляд был прежним — сдержанным, ровным, как и должно быть у того, кто привык жить среди лжи, предательства и стали.

— Чувствуешь себя лучше? — спросил он.

Она кивнула, не произнеся ни слова. Он уже вновь был собой — собранным, отстранённым, хранящим осторожную дистанцию. Но в его движениях осталась мягкость.

— Долго я спала? — она зевнула, протёрла глаза.

— Нет. Но этого тебе хватило для восстановления сил. Пора двигаться дальше.

Он поднялся первым и протянул ей руку. Без лишних жестов, без снисхождения. Просто как напарник. Она приняла её.

Умылась ледяной водой из озера, а после оделась в очищенную броню. Прежде чем они двинулись дальше, она улыбнулась ему. И эта улыбка была искренней, настоящей, доброй. Не кривой усмешкой, не сарказмом. Впервые он увидел её с такой стороны. Кантарелла была не из тех, кто забывает добро. Кажется, между ними что-то зарождалось. Но ни он, ни она этого ещё не понимали.

Путь к лаборатории оказался на удивление лёгким. Подозрительно лёгким. Ни шороха когтей по камню, ни искажённых силуэтов, ни зловонного дыхания очередного порождения чьей-то больной фантазии. Только влажная тишина катакомб и тусклое эхо собственных шагов, отражающееся от промозглых, покрытых слизью стен.

Кантарелла молча открыла решётку с тремя замками — металлические скобы скрипели, словно жаловались на предательство. За ней начинались новые тоннели, в которых пахло свежим факелом, гарью и человеческим потом. Здесь кто-то был. Часто. И недавно. Тени за их спинами оживали при каждом всполохе пламени на стенах. Они двигались медленно, бесшумно, прячась, замирая при первых признаках чужого присутствия. Несколько раз вдалеке доносились чьи-то голоса — приглушённые, уверенные, беспечные. Кантарелла узнала акценты, привычные словечки. Вороны де Рива. Свои. Или уже не совсем.

— …да, заказ был на двух… — услышала она. — Но один сдох по пути, сам виноват…

Голоса затихли. Они шли дальше. Когда-то она говорила Луканису, что не станет убивать своих. Что, если придётся выбирать, де Рива для неё важнее. Но сейчас, идя в его тени, она ловила себя на том, что сердце не отзывается болью при мысли о предательстве. Он стал ближе. И это пугало.

"Это просто напарничество", — напоминала она себе. "Он помог тебе потому, что обязан. Потому что вы в одной команде. Это ничего не значит". Но слова эти звучали всё слабее.

Лаборатория встретила их тишиной. Никакой охраны. Ни одного ворона. Только запах металла, трав, запылённой магии и чуть уловимое присутствие крови — свежей, но уже свёрнувшейся. Кантарелла почти на автомате разложила на деревянном столе склянки, ступки, пучки сушёных ингредиентов. Руки двигались быстро, точно, но сердце било с перебоями. Луканис встал у двери, спиной к ней, ловя звуки — даже его дыхание стало редким, почти звериным. Он был в полной боевой готовности.

— Нам повезло. Всё, что нужно, на месте, — прошептала она, почти не веря удаче.

— Меньше болтовни, больше дела, — отозвался Луканис, не оборачиваясь.

— Да-да, — пробормотала она, чувствуя, как в неё возвращается не только голос, но и жизнь.

Она работала быстро, зелья рождались под её пальцами, как если бы сама природа поторопилась прийти на помощь. Когда первая порция была готова, Кантарелла не раздумывала — выпила. На вкус — горько, но тепло в животе растеклось почти мгновенно. Будто что-то холодное, зловещее, прицепившееся к её костям, вдруг дёрнулось и отпустило. Она почувствовала, как яд отступает, как дыхание становится глубже, а сердце — ровнее. Боль в ране ушла, сначала едва заметно, потом — совсем. Она знала, что ещё не до конца исцелена. Что яд будет ещё какое-то время ползти по её венам. Но уже не как хищник, а как проигравший. Слабость покинула тело, мышцы стали податливыми, взгляд — ясным. И вместе с этим пришло странное чувство... облегчения. Словно палач, занёсший меч, вдруг убрал его, и ты впервые за долгое время смог выдохнуть. Она посмотрела на Луканиса. Его лицо всё ещё было в тени. Только глаза — отражающие тусклый свет факелов, неотрывно следили за коридором.

— Мы закончили, — сказала она. Голос её был крепким.

Он не ответил сразу. Лишь кивнул. И в этом кивке было не просто согласие. Там была тревога. Решимость. И что-то ещё, что она не смогла прочитать. Что-то в ней изменилось. Что-то в нём тоже. И это — пугало сильнее, чем все чудовища катакомб.

Коридор, в который они вышли, словно затаил дыхание. Стены, изъеденные временем и влажностью, были обиты тёмным камнем, холодным на ощупь, покрытым налётом плесени. Свет факелов дрожал на стенах, отбрасывая кривые тени, похожие на когтистые руки, что тянулись из глубин. Воздух был тяжелым, как перед бурей. Их путь теперь лежал в кладовую — место, где вороны хранили отраву, затаившую в себе смерть. Кантарелла шагала вперёд с отточенной решимостью, её глаза отражали беспокойство, тщательно спрятанное за ледяной маской. Яд, использованный Виторро, был не из тех, что можно сварить за вечер на обычном огне. Такой могли приготовить лишь алхимики де Рива — молчаливые служители науки или фанатики, преданные Виаго до ломоты в костях. Оба варианта были ей слишком хорошо известны. Оба — маловероятны. Но мысль об Араннае не задержалась в её разуме. Она отмела её, как змею, шипящую в траве. Наставник не мог пойти против Делламорте. Их союз был стар, как сами Антиванские вороны, выкован временем и болью. Он казался ей нерушимым, как сталь.

— Оставайся здесь, — сказала она Луканису. Голос её звучал почти как приказ, холодный и решительный.

— Нет. Я пойду с тобой, — его ответ прозвучал с упрямством, в котором слышалось больше тревоги, чем решимости.

— Ты только всё испортишь, — отрезала Кантарелла. — Здесь тебя никто не знает. Никто не заговорит. Мне доверяют, потому что я — своя.

На его лице проскользнула тень сомнения — старая эмоция вернулась. После всех чудовищ, что они видели, после того, что прошли вместе, Луканис всё ещё мог сомневаться в ней. Он кивнул, стиснув зубы. Потом шагнул назад, растворяясь в темноте, словно дух, созданный из самой тени.

Кладовая хранила в себе не только яды, но и тишину, что способна сводить с ума. Здесь редко менялись смотрящие — всего два кладовщика, и оба знали Кантареллу в лицо. Она приносила сюда отраву, как приносят жертву в забытый алтарь. Виаго заставлял её варить яды часами, запирая в душной лаборатории, где воздух становился густым от смертельных паров. Она толкнула дверь, не колеблясь. В нос сразу ударил запах старого дерева, пыли и ещё чего-то еле уловимого, тревожного — как тонкий аромат цикуты на перчатках. Воздух был вязким, словно мёд, но отравленный. Комната с низким потолком давила — физически, будто сама архитектура презирала тех, кто в неё входил. Она скользнула взглядом по полумраку. В углу, на покосившемся кресле, дремал худой, почти прозрачный старик. Его лицо было измождённым, как пергамент, а грудь вздымалась так редко, что можно было подумать — он давно умер. Подойдя ближе, Кантарелла заметила на его столе журнал — старый, истёртый, исписанный аккуратным, почти каллиграфическим почерком. Учёт — кто взял, что принёс, сколько осталось. Всё, как всегда. Всё — как надо. Она не стала тревожить хранителя, лишь развернула журнал к себе и начала листать. Страница за страницей. Первая. Вторая. Третья. Пусто. Ни одной записи о том яде, который она искала. Ни одного имени. Ни намёка. Её сердце сжалось. Лёгкое, едва заметное, но тревожное чувство — как если бы ты открыл дверь и увидел, что мир за ней не тот, что должен быть. Где-то была ошибка. Или предательство.

— Fenedhis, — прошептала она сквозь зубы.

Кантарелла вновь вернулась к страницам журнала, уже перелистанным и, казалось бы, выученным наизусть. Пальцы скользили по шероховатой бумаге, оставляя за собой лёгкие вмятины, как следы когтей на мягкой коже. Возможно, усталость сыграла с ней злую шутку? Может, нужное слово промелькнуло незаметно — ускользнув, как змеиный шип за долю мгновения до укуса. Но нет. Она вчитывалась с предельной концентрацией, строчка за строчкой, буква за буквой. И всё напрасно. Название яда, что использовал Виторро, исчезло, словно его никогда и не было.

Позади что-то сдвинулось. Она не заметила, как один из глаз старика медленно открылся, блеснув под веками тусклым, как у больного ворона, зрачком. Он не двинулся, не издал ни звука — просто наблюдал. Но спустя мгновение, как будто решив дать о себе знать, громко закашлял, уткнувшись в дряблый кулак. Кантарелла вздрогнула, но быстро взяла себя в руки. Подняв глаза, встретила его взгляд и натянула лёгкую, почти лукавую улыбку — без намёка на смущение.

— О, Эдгар. Не спишь? — проговорила она, словно старая знакомая, застигнутая за невинной шалостью. — Не хотела тревожить.

— И что ты тут делаешь, Создатель тебя подери? — голос его прозвучал сипло, но спокойно, как у человека, давно привыкшего к яду и смерти.

— Просто проверяю кое-что, — отозвалась Кантарелла, не сводя взгляда с его лица. — Ты же не против?

— Не против? — фыркнул он, не меняя положения. — Так и вижу, как ты вежливо просишь разрешения покопаться в моём журнале. Тебя Виаго совсем манерам не учил?

Он устало вздохнул, откинувшись чуть глубже в кресло, словно груз последних дней стал непосильным.

— Кстати, есть от него новости? — спросила она, сменив тон на более лёгкий, почти будничный, как бы между делом.

— Нет. — Эдгар криво усмехнулся. — Сальваго говорит, что наш коготь сейчас на какой-то важной встрече. Секретной. Ты слышала, что этот чёртов жирный пёс учудил?

Кантарелла покачала головой, молча.

— Он запретил любые контакты с другими домами, даже с теми, с кем у нас союз. Полная изоляция, будь он проклят. А хуже всего — он узнал, что несколько наших тайно встречались с воронами из других домов.

В комнате повисла плотная, вязкая тишина. Воздух будто сгустился, становясь частью чего-то большего — тревожного. Кантарелле не нравился тон Эдгара, не нравилось то, как он смотрел на неё, не отрываясь. Он словно собирался сказать нечто, после чего мир уже не станет прежним.

— Виновных он распял, — произнёс старик наконец. Голос его был низким, хриплым, будто шелест сухих листьев на могиле. — На крестах. Повесил их прямо возле тренировочной площадки. Мучил их в назидание другим. Говорят, некоторые уже ушли к Создателю. А остальные — просто висят. Пока ещё живые.

Мир качнулся. Что-то внутри Кантареллы оборвалось. По позвоночнику прокатилась ледяная волна, сжав сердце в стальном кулаке. Ноги предательски дрогнули, и она инстинктивно опёрлась на край стола, стараясь не выдать слабости. Взгляд её остался прикован к страницам журнала, но читать она больше не могла. Перед глазами стояли образы — изуродованные тела, развеваемые ветром, пустые глаза, смотрящие в никуда. Внутри неё поднялась буря. Ярость пульсировала в висках, в груди, в кончиках пальцев. Сальваго. Он не имел на это права. Ни морального, ни физического. Он — не Виаго. И никогда им не станет. Он слишком глубоко вжился в роль, что не предназначалась ему. Слишком сильно поверил, что власть дана ему по праву. Кантарелла понимала — это нельзя больше терпеть. И времени на раздумья у неё почти не осталось.

— И никто им не помог? — голос Кантареллы прозвучал тихо, но в нём сквозила едва сдерживаемая ярость. — Никто не возразил Сальваго?

Старик тяжело вздохнул, глаза его на миг потемнели, будто потухшие угли снова вспыхнули, но едва заметно.

— Никто не хочет с этим связываться, — ответил он устало, почти шёпотом, будто каждое слово было отголоском стыда. — Все ждут. Верят, что Виаго скоро вернётся и всё расставит по местам.

— А если не вернётся? — Кантарелла медленно подняла голову, и её взгляд впился в старика, как нож в сердце. — Что, если всё так и останется? Тебе совсем не жаль наших братьев?

Тишина в комнате сгущалась, будто стены стали слушать. Скрип пола, далёкий шорох гнили за панелями — всё слилось в фон глухого, вязкого молчания. Свет лампы над столом мигнул, отбрасывая на лицо Эдгара тень, как отпечаток вины, которого он, впрочем, не ощущал. Он ничего не ответил. Кантарелла смотрела на него с горечью, полной презрения. Её глаза — холодные зеркала, в которых отражалась кровь на крестах. Она видела в нём не старика, не хранителя склада, а часть гнили, пустившей корни в доме де Рива. Он, быть может, и не был предателем, но его молчание было соучастием.

— Может, мне его убить? — прошептала она, и в её голосе было не сомнение, а жажда. Губы изогнулись в тени усмешки, но лицо осталось мраморно-бледным, будто вырезанным из холодного камня.

Свет лампы, отражаясь в её глазах, выхватил в одном из них алое пламя. Маленький отблеск — и глаз будто на миг стал рубиновым, нечеловеческим. В этом взгляде бушевало нечто древнее, голодное. Ярость, что долго копилась, наконец пробудилась — не громом, но жуткой, точной тишиной, как смерть, что приходит без звука. Эдгар вздрогнул. Его дыхание стало прерывистым, в груди заколотилось сердце. Он знал Кантареллу долгие годы, знал, какой она была. Весёлая, язвительная, иногда взбалмошная, как весенний ветер. Она приносила яды, угощала рассказами, жаловалась на Виаго и смеялась своим звонким, почти детским смехом. Но сейчас перед ним стояла не она. Перед ним стояла убийца.

— Я… я понимаю тебя, — выдавил он. Пытался говорить спокойно, но голос предательски дрожал, выдавая страх, как пульс на шее. — Мне тоже ненавистно, что всё так обернулось. Но если ты убьёшь его… что тогда? Дом развалится. Без лидера всё рассыплется, как пепел в ладони. Сальваго — осёл, но он держит всё это… хоть как-то. А ты сама? Где бродишь всё это время? Ты — ученица Виаго, его pajarito. Ты часть дома де Рива и, возможно, даже большая часть, чем считаешь.

Кантарелла не ответила сразу. Она медленно отстранилась от стола, всё ещё не отводя взгляд. Лицо её застыло — ни одной эмоции, только холод, как у зимней ночи перед бурей.

— Я разыскиваю Виаго. И пытаюсь отвести от нас участь уничтожения, — наконец, ответила она. — А Сальваго поплатится за то, что сделал.

Не угроза. Обещание. Слова её повисли в воздухе, как приговор, вырезанный на камне. И Эдгар понял — она говорит серьёзно. До боли в костях. До тишины за гробовой доской.

— Что ты искала в журнале? — голос Эдгара прозвучал после долгой паузы..

Кантарелла не сразу ответила. Она всё ещё смотрела в пустую строчку, будто надеясь, что нужное имя проявится из ниоткуда, проступит сквозь бумагу, как кровь сквозь бинты.

— Кто в последний раз брал яд великанов? — произнесла она наконец, холодно и сдержанно.

— Только Виаго. Но это было… год назад.

— Нет, — она мотнула головой. — Год назад — это слишком давно. Я помню тот случай. Он взял склянку, когда уходил с Тейей на задание.

Голос её становился всё более настойчивым, как раскалённое лезвие, погружающееся в лёд.

— А за последние два-три месяца? Кто-нибудь ещё? Может, ты не успел записать? Или… забыл?

Эдгар выпрямился, и в его взгляде появилась уязвлённая гордость.

— Ты знаешь меня, Кантарелла. — его голос прозвучал обиженно, но без резкости. — Я всё записываю. Без моего ведома отсюда даже крыса крошку не утащит.

— Тогда давай проверим запасы, — сказала она с нажимом. Ни нотки сомнения. Только приказ, завуалированный просьбой.

Эдгар кивнул, сдержанно. Он ничего не скрывал. И уж точно — не от ученицы Виаго. Они двинулись вглубь кладовой — туда, где узкие, словно прорезанные ножом, проходы между стеллажами создавали впечатление катакомб. Тяжёлый, спёртый воздух был наполнен ядовитой тишиной и запахами смерти: мышиный яд, масло белладонны, измельчённые когти химеры, отвар из ночных грибов, яд аспида. Всё это смешивалось в один плотный аромат — сладковатый, гнилой и обволакивающий. Лампа в руке Эдгара отбрасывала дрожащие тени, и в этих тенях Кантарелле мерещились силуэты павших, распятых, забытых.

Они остановились у низкого, массивного ящика, обитого железом. Эдгар отомкнул замок и поднял крышку. Скрип — резкий и протяжный, словно предсмертный вздох. Кантарелла заглянула внутрь. Семь маленьких склянок, каждая в индивидуальной постели из тёмного шёлка, смотрели на неё, как глазницы черепов. Внутри — густая чёрная жидкость, медленно переливавшаяся в тусклом свете зелёными звёздочками. Смерть в чистом виде.

— Здесь должно быть восемь, — пробормотал Эдгар, хмурясь. Он провёл пальцем по шёлковой выемке, где должна была лежать восьмая склянка. — Кто-то забрал одну.

Он почесал бороду, задумчиво, почти механически. Лицо его вытянулось, будто каждая морщина приняла на себя отдельную эмоцию — недоумение, тревогу, страх.

— Значит, кто-то взял без спроса, — сказала Кантарелла, сжимая кулаки. В голосе у неё звенела сталь.

— Никто мимо меня не пройдёт, — отозвался он, но сам не звучал уверенно. Слова эти были привычными, дежурными.

Кантарелла повернулась к нему медленно, словно змея, нацелившаяся на движение в траве.

— Мимо тебя, может, и не пройдёт, — прошипела она. — А как насчёт Мауро?

Второй кладовщик, недавно принятый на смену, был ещё юн — сырой, не обкатанный, как плохо выкованное лезвие. Он прошёл базовое обучение у воронов и формальную проверку на лояльность, но это было лишь видимостью. В нём не было ни смелости, ни старых ран, ни тёмной тяжести за плечами, что несут настоящие убийцы. Меч он держал только на тренировках, и даже тогда — с осторожностью, словно боялся, что он укусит. Мауро. Юноша, который когда-то мечтал стать антиванским вороном. Он глотал дешёвые книжонки о благородных убийцах, о ночных тенях с серебряными глазами и кодексом чести. Но реальность быстро сжала ему горло: кровь на мостовых, страх в глазах жертвы, запах гниющих тел. Всё это разбило его мечты о романтике клинка. Страх стал его господином, и Мауро покорно склонил голову. Он выбрал тень склада, а не улицы Салле, где каждое утро могло быть последним. Здесь платили исправно, здесь был порядок. А главное — стены. Толстые, надёжные, глухие. В отличие от него, Эдгар был другим. Старый ворон, с лицом, истёртым временем, как древняя карта. Шрамы на руках, незаметные под рукавами, рассказывали истории, которые он давно предпочёл бы забыть. Шестьдесят лет, большинство из них — в услужении смерти. Когда пришла старость, он просто сменил клинок на ключи. Он всё ещё служил, но уже не как хищник — как хранитель. Не из страха, а из долга. Для костей, хрустящих по утрам, работа кладовщика была не мукой, а милостью.

Когда Кантарелла произнесла имя Мауро, Эдгар только пожал плечами. Он ничего не знал. Или не хотел знать. Эльфийка выдохнула, устало и тихо, словно выпуская часть яда, что копился в груди. Здесь её путь заканчивался. По крайней мере — в этой комнате, среди заплесневелых ящиков и полок, пахнущих смертью. Она резко развернулась на каблуках, плащ её взметнулся, как крыло ворона. Шаги — быстрые, отрывистые, сдержанные. Эдгар с трудом поспевал за ней, покачиваясь, как сломанное чучело на ветру. Её решимость — как лезвие, острое и холодное, не терпела замедлений. Уже у выхода, в тени двери, старик всё же окликнул её:

— Будь осторожна, pajarito, — его голос был хриплым, почти ласковым. Так старые воины прощаются с теми, кого уже не надеются увидеть вновь.

Кантарелла обернулась. На губах её мелькнула улыбка — быстрая, как солнечный отблеск на лезвии. Она подмигнула ему, но в глазах больше не было веселья — только тень будущего.

Луканис появился рядом бесшумно, словно растворился в стене, только чтобы вновь возникнуть — плотная, тревожная тень, слившаяся с сыростью коридора. Они не обменялись ни словом, пока не прошли весь тайный проход, ведущий наружу. Каменные стены, исписанные вековой копотью и плесенью, сужались к выходу, словно пытались удержать их, затянуть обратно в чрево мрачного подземелья. Но, преодолев последний поворот, они вышли в город.

Салле медленно пробуждался, но это пробуждение было таким же тревожным, как ночь, что только что ушла. Город не просыпался — он выдыхал, тихо и тяжело, как раненое животное. Первые лучи осеннего солнца, прорвавшись сквозь мутные, низкие облака, не грели — они только окрашивали небо в оттенки крови. Лужи на вымощенных камнем улицах отражали алый свет, а окна домов были исписаны кривыми, высохшими следами ночного дождя. Кантарелла вдохнула глубже, чувствуя вкус сырого воздуха, пропитанного озоном, солью и чем-то ещё — тревожным, неуловимым, как дыхание бури. Она не обернулась, не сказала ничего лишнего. Только тихо, отстранённо произнесла:

— Хочу тебе кое-что показать.

Голос её был хриплым, низким — таким не говорит человек, у которого сердце спокойно. Луканис заметил, как поникли её плечи, как потемнело лицо, будто тень пробежала по нему. Что-то изменилось. Что-то сдвинулось в ней. Он не спрашивал. Просто шёл следом. За её спиной, как всегда. Они карабкались вверх — по старым, едва заметным лестницам, по обломкам крыш, на цыпочках по шатким выступам, как два ворона, возвращающихся в гнездо, построенное среди бурь. И, наконец, достигли крыши одного из зданий, что стояли над двором дома де Рива. Отсюда открывался вид, достойный кошмара.

Внизу, на пустынной тренировочной площадке, словно на театральной сцене, застыл ужас, от которого сжимались зубы. На высоких крестах — деревянных, грубых, сколоченных наспех, были распяты люди и эльфы. Их тела, истерзанные, побелевшие, с ранами, рассечённой кожей и высохшей кровью, были прибиты к дереву цепями, как ненужные куклы. Двое ещё дышали — тяжело, с хрипами, будто сама смерть не могла их добить. Остальные уже отправились к своим богам. Их головы склонились, глаза пусто смотрели в землю. Тишина. Ни одного движения на площади. Никто не тренировался. Никто не осмелился даже подойти. Кантарелла стояла молча. Лицо её застыло, но глаза… В них бушевала буря. В них кричала ярость, звенела боль. Она повернулась к Луканису.

— Теперь веришь, что дом де Рива не причастен к происходящему? — её голос был резким, как стекло, ломающееся в руке.

В её взгляде читалась не только злость. В нём было отчаяние. Мольба. Желание, чтобы кто-то разделил с ней эту боль, этот ужас, эту безысходность. Луканис промолчал. Что он мог сказать?

Она опустилась на корточки, словно подрезанная птица. Склонилась вперёд, опёршись на ладони, и закрыла глаза. Внутри неё всё клокотало — кровь, ненависть, вина. Это предательство, запах его она чувствовала на коже. Ей хотелось вскочить и вырвать Сальваго сердце. Но голос Эдгара звучал в голове, как предостережение, как проклятие. Она молилась — эльфийским богам, мёртвым предкам, самой тьме, чтобы не увидеть среди распятых Зейна. Мальчишка, с которым они работали… Он помогал, он был рядом. А значит, его могли обвинить. Кантарелла решила: больше она не будет втягивать его. Не будет ставить под удар. Но взгляд, полный страха, всё же скользнул по лицам на крестах. Нет, Зейна не было.

— Я освобожу тех, кто ещё жив, — тихо прошептала она, но голос её был крепок, как сталь. — Я не позволю им умирать в муках.

— Если ты это сделаешь — тебя схватят. — голос Луканиса был жёстким. — Сальваго не простит. Он уже не человек. Он зверь в человеческой коже. Он выбрал страх как средство правления, и это разрушит дом изнутри.

Кантарелла резко встала. Весь её силуэт — напряжённый, решительный. Она шагнула вперёд, по скользкой черепице. Но прежде, чем спрыгнуть, Луканис схватил её за плечо.

— Стой.

Она обернулась с резкостью, которую могло породить только пламя в груди. Её глаза метали молнии. Зрачки сузились, как у хищника. Голос её был ледяным:

— Тебе придётся драться со мной, если хочешь меня остановить.

Когда Кантарелла впервые увидела Луканиса — в тени, стоящего позади Катарины, как воплощённую угрозу, внутри всё сжалось. Он казался чужим даже среди убийц. Взгляд, в котором не было тепла, движения, отточенные, как клинок — всё в нём говорило: не подходи. Она не осмеливалась заговорить с ним, не искала внимания, не хотела быть замеченной. Лишь молилась, чтобы он забыл её лицо, имя, сам факт её существования. Кантарелла старалась быть тенью. Страх цепко держал её, пока в их жизнь не вломились монстры — не те, что во снах, а настоящие, кровавые, рычащие. Тогда они сражались бок о бок. Прикрывали спины. Дышали в унисон. И в тот миг она впервые увидела не палача, не легенду, не миф — а человека. Израненного, молчаливого, одинокого, как и она. Страх ушёл. Осталось уважение. Теперь он держал её за плечо. Рука крепкая, твёрдая, как сталь. Голос — низкий, почти сдавленный, но в нём слышалась тревога:

— Ты поступаешь глупо. Мы должны придерживаться плана. Если ты спустишься — погибнешь. Или, что хуже, окажешься в руках Сальваго. Всё может пойти наперекосяк.

Она обернулась медленно, будто поворачивалась не к нему, а к чему-то древнему, мрачному, что давно копилось внутри.

— А ты бы бросил своих товарищей умирать?

Её голос был тих, но в нём слышалась сталь. Раненая, обнажённая, рвущая плоть правда. Кантарелла знала их всех — тех, кто сейчас висел на крестах. Каждого. С кем-то она тренировалась, с кем-то делила хлеб за общим столом. С одним юнцом она однажды соревновалась, кто быстрее отравит крысу. Другой, молчаливый и с вечно хмурым лицом, однажды протянул ей свой плащ, когда она замёрзла на задании. И теперь — пустые глаза, тела, впитавшие боль. Плоть, прибитая к дереву. Они были свободны. Были своими. Пока не пришёл Сальваго — и не решил, что может распоряжаться чужими жизнями, как свитками на столе. Один взмах руки и человек исчезает. Один взгляд — и ты уже враг. В груди Кантареллы что-то рвалось наружу. Гнев. Отчаяние. Боль.

Луканис долго молчал. Снизу, с двора, доносился только свист ветра, гуляющего между пустыми стенами. Он смотрел на распятых — не как на тела, не как на жертвы, а как на предвестников чего-то большего. Чего-то страшного.

— Нет, — тихо ответил он. — Я бы не бросил.

Кантарелла шагнула было вперёд, но Луканис крепче сжал её плечо. Теперь в его прикосновении не было резкости — только сила и тяжесть молчаливой тревоги.

— Но и не умер бы впустую.

— Считаешь, что на меня нападут свои же?

— Я не знаю. Но и исключать такого тоже не могу. Этот дом полон смертоносных убийц. Мы с ними не справимся вдвоём.

Она снова посмотрела на него. В её взгляде — вызов, ярость, решимость. Но он не отводил глаз.

— Думаешь, я не хочу сорваться вниз и разрубить эти цепи? Думаешь, мне легко смотреть, как ворон сжигает собственный дом изнутри? — его голос был низким, срывающимся, но без крика. — Я тоже зол. Я тоже хочу всё это закончить. Но не так. Не с тобой в петле рядом с ними.

Она отвела взгляд, но не двинулась. Губы её дрожали — от холода или от эмоций, она уже не понимала.

— Если спустишься сейчас, ты погибнешь, Кантарелла. И кто тогда принесёт противоядие? Кто скажет Илларио, что ты боролась до конца? — он на мгновение замолчал. — Или ты хочешь, чтобы он услышал от Сальваго, как тебя вывели на площадь, как одну из предателей?

Эти слова ударили сильнее, чем крик. Она пошатнулась, как будто действительно получила удар под дых.

— Думаешь, мне плевать на этих людей? — выдохнула она. — Я их знаю. С ними тренировалась. Они... не заслужили...

— И потому ты не должна идти одна. — он шагнул ближе, теперь между ними не было и полушага. — Не сегодня. Сейчас мы нужны живыми. Нас ждёт Илларио. Тейя. Если ты умрёшь здесь — мы потеряем всё. А Сальваго получит ещё одно оправдание для новых распятий.

Кантарелла долго молчала. Ветер тянул за её волосы, расплетал пряди. Внизу качались мёртвые тела, как зловещие маятники. Мир не был справедлив. Никогда не был. Но выбор — остаться и биться дальше или погибнуть сейчас, всё ещё был за ней. Она стиснула кулаки. В последний раз посмотрев на мёртвых товарищей, она поклялась себе, что вернётся сюда. Что бы ни случилось дальше. Жив Виаго или уже нет. Она вернётся, чтобы наказать тех, кто виноват во всём, что случилось в доме де Рива. Она убьёт Сальваго самым жестоким способом.

* * *

По узкой мостовой Кантарелла и Луканис шли в тени домов, не привлекая к себе лишнего внимания. Шаги отдавались глухо, как будто сами камни знали — лишний звук может обернуться смертью. На ходу она рассказывала всё, что успела узнать от Эдгара: о странных приказах, о молчаливом страхе, что расползался среди тех, кто когда-то клялся верности воронам. Голос её звучал ровно, почти отрешённо, как у человека, который ещё сам до конца не осознал, в какую трясину вляпался. Луканис слушал молча, лишь изредка коротко кивал, но в его взгляде читалась настороженность.

— Ты думаешь, он всё сказал? — спросил он.

— Он не стал бы предавать Виаго. Он сказал всё, что знал.

— Или нет, — Луканис не скрывал недоверия.

— А ты ждёшь засады? — её голос стал тише.

— Я жду всего. Засада — лишь один из вариантов. Но лучше быть готовым, чем мёртвым.

Внутри него всё было натянуто, как струна. Он шёл, уже представляя возможные точки для обстрела, тени, из которых может вынырнуть клинок. Его рука не покидала рукояти кинжала — рефлекс, выработанный годами вражды и недоверия. Но Салле… Салле будто жил по другим правилам. Город, как назло, просыпался медленно и с достоинством, словно не замечал, как в его кишках закипает заговор. Пастельные отблески рассвета разливались по небу, окрашивая рваные облака в оттенки пепельного золота и кроваво-розового. Солнце, ленивое и тяжёлое, поднималось над линией горизонта, и первые его лучи касались черепичных крыш, словно пробуждая их от ночного забытья. Залив вдалеке мерцал тусклой, стальной гладью, отражая в себе небо и чёрные силуэты чаек, круживших в поисках завтрака. Пахло солью, озоном и смешанными запахами еды от утренних очагов. Из лавок тянулись тонкие струйки дыма — пекари уже месили тесто, а где-то кто-то выливал помои на улицу. Обыденная, тёплая жизнь кипела поверх холодной тени, в которой шли Кантарелла и Луканис — две фигуры, лишённые права на спокойствие.

— Знаешь, что самое мерзкое? — внезапно сказала она, прищурившись от света. — Всё вокруг живёт. Дышит. Будто не замечает, что в самом сердце города людей прибивают к крестам, а братья режут друг другу глотки.

— Потому что так всегда, — отозвался он. — Город — это кожа. Под ней всегда что-то гниёт. Но пока гниль не прорывается наружу, никто не хочет её замечать.

— Думаешь, нам дадут время? Пока всё не сгниёт окончательно?

Луканис на мгновение замер. Его глаза скользнули по крышам, по окнам, по теням в подворотнях.

— Нам не дадут ничего, Кантарелла. Мы берём это сами.

Она молча кивнула. Стиснула пальцы на ремешке сумки. Ветер трепал пряди её волос, щекотал шею, будто напоминая — ты ещё жива. Скоро они свернули в переулок, и мир вновь стал тише, глуше. Только за спиной, в глубине улицы, всё ещё щебетали птицы. Беззаботно. Как будто смерть не заглядывала сюда уже давно.

Дом Мауро стоял на краю забвения — среди сгнивших стен и покосившихся крыш, там, где город уже не заботился о своей плоти. Это место было больше похоже на приют для теней, чем на жилой квартал. Узкие улочки кишели жизнью, но не той, что приносит тепло и радость. Здесь всё было натянуто, как тонкая нить над бездной — люди жили, как крысы: прятались, сновали, рылись в отбросах, надеясь, что судьба забудет про них ещё на день. Дома, казалось, срослись друг с другом в один больной организм, покрытый трещинами и сыростью. Деревянные стены скрипели, как старческие кости, а в воздухе висел запах печёного хлеба, сырости и дешёвого вина, вылитого где-то у порога бедняцкой таверны. Мауро жил в одной из таких лачуг — серой, облупленной, с прогнившим порогом. Стены его жилища будто вот-вот собирались рухнуть, но держались на упрямстве и паутине. Словно сам дом знал, что его обитатель боится перемен больше, чем нищеты. Кантарелла всегда удивлялась — ведь у Мауро были деньги, хоть и не несметные, но достаточные, чтобы перебраться ближе к центру. Но он цеплялся за это гниющее пристанище, как будто только здесь чувствовал себя живым. Или незаметным.

Она не стала осторожничать, кулак глухо ударил в дверь, доски жалобно заныли. Старая древесина рассыпала щепу и выпустила изнутри запах плесени и затхлости. За дверью зашуршало, скрипнул пол, и вот из узкой щели показался одинокий глаз, полный настороженности.

— Кто…? — начал было голос, но запнулся, узнав её.

Мауро распахнул дверь ровно настолько, чтобы позволить ей увидеть его целиком: небритый, сутулый, в мятой рубашке, словно только что вынырнул из сна или кошмара. Его глаза бегло скользнули мимо Кантареллы и остановились на Луканисе. Там, где у мужчины был взгляд холодный и режущий, как лёд, у Мауро сразу родилась дрожь под кожей.

— Ка-какими судьбами, Кантарелла? — пробормотал он, не выпуская ручку двери из побелевших пальцев. Попытался улыбнуться, но та попытка была такой же усталой, как и он сам.

— Нужно поговорить, Мауро. Мы ненадолго. — голос её звучал спокойно, но в нём сквозила твёрдость, будто под шёлком слов скрывался кинжал. — Можем зайти?

Он колебался. На несколько долгих секунд дом словно затаил дыхание. Где-то за спиной мужчины капала вода. Мауро перевёл взгляд на её спутника, ощутимо сглотнул, затем нехотя кивнул.

— Да… конечно. Только… постарайтесь не шуметь. Соседи у меня… беспокойные.

Он отступил, открывая проход внутрь. Кантарелла переступила порог, ощутив, как её ботинки увязают в пыли и старой золе, а за ней, как холодная тень, вошёл Луканис. Мауро невольно сжался, будто от сквозняка, хотя все окна были закрыты.

Внутри дом оказался даже более жалким, чем снаружи — тесный, пропитанный тяжёлым, влажным воздухом, он напоминал не жилище, а клетку. Стены были исцарапаны временем, обшарпаны, покрыты серыми пятнами плесени, что проступали в углах, как старые кровоподтёки. Воздух дрожал от слабого жара, исходящего от печи в углу — в ней над едва живым огнём булькал чёрный, закопчённый котелок, источая запахи не еды, а бедности. Бульканье казалось глухим стоном, эхом, что отражалось в пустоте комнаты. Обстановка была скудной до жалости: узкая деревянная кровать с тонким матрасом, комод с облупленной краской и покосившаяся полка с парой книг, покрытых слоем пыли. Свет исходил лишь от двух коптящих масляных ламп, которые отбрасывали неровные тени, прячущиеся по углам. Ставни были плотно закрыты, будто хозяин боялся не только солнца, но и мира за пределами этой убогой каморки.

Мауро сел на край кровати, словно гость в собственном доме. Его тёмные, в беспорядке вьющиеся волосы торчали в разные стороны, под глазами залегли глубокие синяки. Он был бледен, несмотря на смуглость кожи — лицо напоминало воск. Сидел он скованно, не зная, куда деть руки, то перехватывая пальцами подол рубахи, то снова отпуская его. Рубаха была серая, мятая, штаны — надетые в спешке. Всё в его виде выдавало тревогу. Кантарелла не теряла времени. Она не умела завуалировано подбираться к сути — предпочитала сразу вонзать лезвие слов.

— Совсем недавно из кладовой исчез опасный яд, — произнесла она холодно, наблюдая, как одно только это слово исказило черты лица мужчины. — Мы выясняем, кто взял бутылёк. Эдгар, как ты знаешь, педант. Все движения на складе под контролем, всё записано. Но, возможно, ты что-то упустил? Может, не записал? Или не заметил?

Мауро побледнел пуще прежнего, будто ядом оказались его же мысли. Губы дрогнули, глаза метнулись в сторону Луканиса, что стоял в тени, не двигаясь — только глаза блестели, будто два клинка, ожидающих приказа.

— Я... — начал он, голос охрип, — Я всё записываю. Точно. Всегда.

— Не отлучался из кладовой? — уточнила Кантарелла, сужая глаза. — Не забыл запереть дверь? Или, быть может, кто-то взломал замок?

Мауро замотал головой слишком быстро, слишком отчаянно, словно сам пытался поверить в ложь.

— Нет… ничего такого. Всё всегда закрыто. Никто не мог…

Он запнулся, а его взгляд стал тревожнее, кожа покрылась розовыми пятнами страха. Кантарелла молчала, но её глаза были цепкими, как клюв ворона, вгрызавшийся в суть. Луканис, всё ещё не сказав ни слова, отступил вглубь комнаты, но каждый его шаг звучал, как приговор. Мауро почувствовал это. Кантарелла тоже. И в этот миг, среди гниющего дерева и копоти ламп, в воздухе повисло нечто большее, чем подозрение. В нём пахло правдой. И страхом, который пытался её задушить. Кантарелла не сводила взгляда с Мауро — её глаза были холодны, как у хищника, уже почуявшего слабость в жертве.

Он не врал. Не прямо. Но ложь не всегда звучит вслух — порой она прячется в молчании, в сдавленном дыхании, в изломанном взгляде, упрямо избегающем встречи с правдой. Что-то он знал. И это "что-то" жгло его изнутри, как яд, от которого не было противоядия. Она собиралась задать ещё один вопрос, спокойный, выверенный. Но Луканис не стал ждать. Он шагнул вперёд, и свет от лампы тут же погас на его плечах, будто сама тень поселилась в его фигуре. Силуэт ворона заслонил полкомнаты, заставив Мауро инстинктивно податься назад, вжимаясь в стену и тонкий матрас, как мышь под гнётом когтя.

— Мауро, amigo , — произнёс Луканис с почти ласковой угрозой в голосе. Он опустился на одно колено, теперь они были на одном уровне, — Мы спешим. А ты нас задерживаешь. Расскажи всё, что знаешь — и мы уйдём. А ты продолжишь… варить свою кашу.

— Я… я ничего не знаю, клянусь! — голос Мауро дрожал, но в нём ещё теплел остаток упрямства.

— Вижу ложь в твоих глазах, amigo, — произнёс Луканис, теперь уже без тени улыбки.

Его рука медленно легла на плечо кладовщика. Пальцы сжались, большой палец вдавился в нерв — так точно, будто он знал карту боли человека наизусть. Мауро всхлипнул, глаза налились влагой, но стиснул зубы. Он не закричал. Кантарелла нахмурилась. Её ладонь легла на плечо Луканиса — твёрдо, но без грубости. Её взгляд говорил ясно: довольно. Он не спорил. Помолчал, затем нехотя поднялся, качая головой. Он считал её мягкой, неуместно человечной. Но уважал или, по крайней мере, прислушивался. Мауро остался сидеть, сжав плечо, тяжело дыша. Он не смотрел на них, только тихо шептал себе что-то под нос, будто заглушал голос совести.

— Очевидно, — произнесла Кантарелла, глядя на него с холодной ясностью, — Что кто-то брал яд. И, судя по тому, как ты на нас смотришь, ты знаешь, кто это был.

Молчание вновь повисло в воздухе. Но теперь оно было другим. Оно уже не защищало Мауро — оно душило его. Он опустил взгляд в пол, точно ища там спасение — но находил лишь пыль и трещины. Тонкие пальцы сжались на плечах, будто он пытался удержать своё тело от дрожи, приглушить боль в том самом месте, куда вдавился палец Луканиса. Молчание растеклось по комнате, вязкое и тягучее, как кровь, просочившаяся сквозь бинт.

— Ты боишься, — произнесла Кантарелла, голос её был тихим, но звенел, как натянутая тетива. — Боишься, что тебя убьёт тот, кто взял яд.

Она шагнула ближе, и свет от масляной лампы за её спиной окрасил лицо золотисто-медным, словно маску — безэмоциональную, строгую.

— Но я обещаю тебе, Мауро, этого не произойдёт. Если ты скажешь правду — не только избежишь наказания, я сама поручусь перед Виаго. Мы стоим на пороге чего-то куда более страшного, чем ты можешь представить. В доме де Рива зреет заговор. И он не ограничивается только нашим домом. Если мы не остановим их сейчас, они поглотят всё. Всех.

Мауро сглотнул — с шумом, с хрипом, будто проглатывал кусок металла. Лицо стало словно восковым. Он понимал — всё, что она сказала, правда. Но страх… Страх жил в нём давно. И крепко. Он смотрел на неё, но не в глаза — на волосы, на уголки губ, на перчатку, на ремешки на груди. В его взгляде не было злобы, только ужас, тот, что цепляется за рёбра и не даёт дышать. Она не давила. Просто ждала. Как охотник, что знает — добыча сама подползёт к ловушке. Её разноцветные глаза светились в полумраке, как у кошки в темноте — настойчиво, терпеливо. Она дала ему время. Несколько долгих, вязких минут. И он сдался.

— Хорошо… — прошептал Мауро и опустился чуть ниже, точно подломился под тяжестью признания. — Я скажу.

Он не смотрел на них. Смотрел в пол, туда, где стояли их сапоги, как будто через них — в Бездну.

— Это был… Сальваго, — проговорил он, и голос его задрожал, будто сам воздух отказывался передавать эти слова. — Он пришёл ночью. Один. Без предупреждения. Взял яд. Сказал, чтобы я не записывал в журнал. Сказал, чтобы… чтобы я забыл, что он вообще приходил. Он угрожал. Он сказал, что, если я проговорюсь… меня найдут. Даже если я сбегу. Он знал, где живёт моя сестра. Где учится племянник. Я... Я не мог…

Он замолчал, прикрывая лицо ладонями. Тишина вернулась в дом — теперь уже не как гнетущее одеяло, а как саван. И среди этого мрака имя Сальваго прозвучало, как приговор.

Скрипнув ветхими петлями, дверь захлопнулась за их спинами, словно запечатывая тайну, вырванную из гнилых стен лачуги. Узкий переулок встретил их зловонным дыханием сырости и мусора, воздух здесь был густой, пропитанный тяжёлым запахом угля, тухлой воды и отчаяния, которое витало в этих трущобах с их появления. Где-то вдалеке каркнула ворона — хрипло, тягуче, будто предрекая что-то большее, чем просто ненастье.

Кантарелла стояла неподвижно, скрестив руки на груди, её плечи дышали гневом. Масляный свет из-за щелей окон бил по её лицу полосами, словно оставляя на коже призрачные шрамы. Она молчала, вслушивалась в тишину, но мысли в её голове кричали. Сальваго. Она догадывалась. Он был слишком вежлив, слишком чист. Его слова всегда лежали гладко, как яд в кубке — неощутимый, но смертельный. Теперь всё становилось ясно: заговор пустил корни, разросся, и Сальваго — один из его удобренных плодов. Не просто предатель, а охотник за властью, за домом де Рива. Если Виторро Араннай мечтал о троне Антивы, то Сальваго — о короне в её гнезде. Но был ещё кто-то. Тень. Фигура на званом вечере, что стояла вне всех правил, не принадлежала ни дому, ни совету торговых принцев. Кантарелла чувствовала её присутствие в каждом шаге предательства. Виторро и Сальваго были пешками — умными, влиятельными, но пешками. А за доской сидел кто-то третий. Кто-то, кого нельзя было увидеть, пока он сам этого не захочет.

Шагнув вперёд, Кантарелла повернулась к Луканису. Его лицо было непроницаемым, как всегда — будто из камня. Но в глазах читалась искра удовлетворения. Подтверждение мысли, которую он давно уже сложил по кускам. Он знал. Без слов, без доказательств. Он чувствовал.

— Значит, Сальваго всё-таки предатель, — произнёс он спокойно. — Теперь ты успокоилась?

Кантарелла подняла взгляд. В нём не было облегчения. Лишь ярость, сдерживаемая, но кипящая, как кровь в котле.

— Нет, — её голос прозвучал низко, почти хрипло. — Я успокоюсь только тогда, когда увижу его повешенным на тех крестах.

Она не моргнула. Не дрогнула. И в этот момент её слова не были угрозой. Они были обещанием.

Антива встретила их тусклым светом заката, что пробивался сквозь витражные окна домов подобно крови, стекавшей по израненному стеклу. На улицах всё стало слишком тихим. Город будто сжался в предчувствии расправы. В коридорах базы Кантори стоял затхлый воздух — словно сами стены затаили дыхание, ожидая, чью сторону примут вороны. Кантарелла и Луканис вошли в покои, где уже стояли Илларио и Тейя, бледные, осунувшиеся. Тени от ламп колыхались на их лицах, подчёркивая сероватые круги под глазами, дрожь пальцев, медленные, болезненные движения. Яд, хоть и оттянутый противоядием, продолжал изнутри точить их тела, как ржавчина — сталь. Но у Кантареллы было спасение — противоядие.

— Кузен, она не может быть предательницей! — возражал Илларио. — Посмотри, она спасла нас. А ведь могла сказать, что противоядия не существует.

Он всё ещё не знал, что между его братом и Кантареллой изменилось — тонкие нити, натянутые между ними, теперь вибрировали в иной частоте. Это уже была не только ненависть, не просто долг. Между взглядами скользило напряжение, как у танцующих на лезвии ножа. Кантарелла передала пузырёк с мутной тёмной жидкостью Илларио. Она не улыбнулась. Не сказала ни слова. Но её пальцы чуть дольше задержались на его руке, чем требовалось — и он почувствовал это. Он почувствовал, как между ними вновь вспыхнуло нечто... ускользающее.

— Что делали химеры под каналами? — Тейя удивлённо покачала головой, дослушав рассказ двух воронов. — Никогда прежде в Салле такого не было.

— Дом де Рива не ставит эксперименты над животными и людьми, — голос Кантареллы, глухой и уставший, раздался с дивана. — Эти создания были собраны из магии крови.

— Может в вашем городе поселился отступник? — с привычной лёгкостью предположил Илларио.

— Вороны бы это знали. Никто не ускользнёт от наших зорких глаз.

— Только вот теперь вашими глазами управляет Сальваго, — напомнил Луканис. — Кто знает, какие теперь союзы он заключает.

Его слова кольнули Кантареллу в самое сердце. Они не могли узнать всего или послать шпиона, потому что его вычислят и повесят рядом с теми несчастными, что не заслужили такой участи. Она сжала кулаки, что покоились на коленях, стараясь не показывать свои эмоции.

Комната наполнилась напряжённым шёпотом мыслей. Планы и домыслы, обрывки предательств. Кантори удалось достать то, чего ждали с тревогой — письмо от Катарины, Первого Когтя. Приговор. Дом Араннай подлежит уничтожению.

— Такое не прощают, — сказала Кантарелла, её голос был ровен, но внутри словно кто-то медленно вырезал из груди тепло. Жилу за жилой.

Она знала, что это только начало. Араннай сегодня. Завтра — де Рива. Не Дом, который она любила, а обугленная память о нём, разрушенная предательством Сальваго. В глубине души теплилась надежда. Что она сможет исправить это. Что де Рива ещё можно спасти. Но не Сальваго. Он — гниль, из-за которой всё это началось. И, возможно, убить его придётся в одиночку. Без приказа. Без разрешения. Просто — потому что никто другой не сделает этого так, как она.

— Приказа на дом де Рива не было? — раздался ровный, хрустально-холодный голос Луканиса.

Он стоял у окна, скрестив руки на груди. Его глаза были льдом. До того момента, как встретились с её. Кантарелла посмотрела на него исподлобья. Её зрачки отразили дрожащий свет лампы — и в этот миг он не выдержал. Его взгляд смягчился, будто внутри раскололся лёд. Он смотрел на неё дольше, чем требовалось. Глубже, чем позволено. Илларио перевёл взгляд на них, настороженно. А Тейя молчала, но всё видела. Кантарелла отвела взгляд, возвращая себе привычную маску спокойствия, за которой скрывались вихри. Её губы сжались в тонкую линию, будто каждое слово, оставшееся невысказанным, резало изнутри. Илларио, сидевший рядом, коснулся её руки — осторожно, почти с мольбой, словно боялся, что она рассыплется, если сжать крепче. Но она отдёрнула ладонь, как от ожога. Холодно. Решительно.

Тейя подняла глаза на Луканиса. Её голос был сух, но в нём дрожала тревога.

— Нет, — сказала она. — Про дом де Рива я ничего не писала. Но теперь, когда мы знаем о Сальваго…

— Погодите, — резко перебила Кантарелла, вскакивая с дивана. Ткань плаща с шелестом соскользнула с подлокотника, словно вздрогнула вместе с ней. — Вы правда думаете, что мы предатели?

Слова пронзили комнату, как кинжал, вонзённый между рёбер. Илларио тут же поднялся и вновь протянул руку, чтобы усадить её, чтобы удержать — но она отпрянула. Он вздохнул, и в этом вздохе была горечь тоски. Он вдруг понял, что скучал по ней. И теперь она перед ним, но холодная, как клинок.

— Кантарелла, — прошептал он, но она уже не слушала.

— Вы решили, что Виаго мёртв? — её голос срывался, обнажая эмоции. Гнев. Страх. Отчаяние. — Мы не нашли его тело! Не знаем, где он! Он всё ещё лидер дома де Рива! Просто... власть в его отсутствии захвачена другим.

Тейя опустила взгляд.

— А что, если Виаго уже мёртв? — произнёс Луканис. Спокойно, как палач перед ударом. — Если мы не сможем его найти? Де Рива слушают Сальваго. А значит, сейчас он — их голос. Их меч. Их выбор.

Кантарелла сжала кулаки, ногти впились в ладони до боли. В глазах сверкнула искра.

— Но мы не убивали торговых принцев! — выкрикнула она, и голос её отразился от стен, заставив лампы дрогнуть.

Тяжёлый воздух комнаты словно сгустился, напитанный тревогой, затаённой болью и предательским привкусом страха. За окнами сгущались сумерки, и свет масляных ламп казался тусклым, будто и он чувствовал: скоро здесь прольётся кровь — если не на деле, то хотя бы в мыслях. Кантарелла резко развернулась к Луканису, её плащ всколыхнулся, как крыло ночной птицы. В её взгляде не осталось ни тени мягкости — только сталь, остро заточенная злостью. Это была не просто ярость: это было звериное желание защищать своё гнездо, вырвать глотку каждому, кто осмелился бы поставить под удар всё, что стало ей родным.

— Вы думаете, что легко отказаться от тех, кого ты научилась любить? — тихо, но злобно прошипела она. — Я не позволю, чтобы дом де Рива был уничтожен за ошибки того, кто его узурпировал.

Глаза её сверкнули. Ни страха, ни сомнения. Если потребуется, она лично отправит Сальваго к праотцам, и возьмёт бразды правления в свои руки. Даже если это путь, ведущий в одиночество. Она понимала, насколько это безумно. Её не учили управлять, не готовили к власти. Её учили убивать. Обманывать. Исчезать. Но если цена за спасение будет правление — она заплатит. Ради тех, чьи имена горят у неё в сердце.

Воспоминания нахлынули, как прилив в час шторма. Шесть лет назад… Кантарелла ненавидела всех. Виаго, купившего её, словно дорогую игрушку на рынке рабов. Воронов, слепо выполнявших приказы, убивая по воле чужих амбиций. Для неё они были лишь марионетками — хуже тевинтерских рабов, ведь сами частично выбрали свои цепи. Но время, проклятое и щедрое время, переплавило ненависть в понимание. С каждым шагом, с каждой раной, она начинала видеть в воронах не оружие, а живых — со страхами, болью, прошлым. Даже Виаго, холодный и молчаливый, в её глазах стал кем-то большим. Он беспокоился. Смотрел. Защищал. Пусть и не говорил ни слова.

Тейя молчала. Она стояла у стены, скрестив руки на груди, как будто пыталась удержать в себе боль, которая разрывала грудную клетку. Её лицо оставалось спокойным, но Кантарелла видела — эльфийка дрожала внутри. Мысль о том, что Виаго, возможно, мёртв, была для неё непереносима. И Кантарелла, впервые за всё время, встретилась с ней взглядом — и нашла в нём то, что искала: поддержку. Не молчаливое согласие. А общее пламя.

— Хватит, — раздался твёрдый голос Кантори. Её присутствие всегда было как удар плетью — резкое, безапелляционное. — Сейчас речь идёт о доме Араннай.

Тишина сгустилась, и словно по сигналу её нарушил голос Илларио, который снова сел на диван, накинув маску безразличия.

— Когда мы атакуем? — спросил он, почти лениво, будто речь шла о тренировке, а не начале войны.

Он играл с кинжалом, крутя его в пальцах с грацией убийцы, которому всё надоело. В его глазах не было ни тревоги, ни рвения — только холодная сосредоточенность. И в этом было что-то пугающее. Кантарелла села обратно, чувствуя, как всё внутри неё гудит, будто сердце било по клетке рёбер, пытаясь вырваться наружу. Её дыхание было прерывистым. Но взгляд уже снова сосредоточенным. А Луканис… он продолжал стоять у окна, вечно отстранённый, словно уже видел, как всё закончится. Кантарелла уловила в его взгляде нечто новое. Что-то, что заставило её насторожиться. В его глазах — где раньше был только лёд, промелькнуло… сомнение. Или, может, сожаление. А это значило одно: даже камень начинает трескаться, когда в него вбивают слишком много гвоздей. И скоро — всё расколется.

— Завтра ночью, — голос Кантори был холоден, как сталь, и резал тишину комнаты. Тейя не нуждалась в долгих словах, её решение было твёрдым, как свод железных дверей. — Но сначала, вы трое пойдёте на разведку. Нужно понять, что творится в доме. Сколько там убийц, насколько крепко укреплена база, — она на мгновение замолчала, как будто в голове просчитывала все возможные варианты, прежде чем продолжить. — Мы соберёмся с союзниками. Дом Делламорте, дом Кантори и дом Неро. Они уже стягиваются в Антиву. Атаковать нужно быстро, пока Араннай не успели подготовиться.

Комната была тускло освещена, свет от ламп мерцал, отблески танцевали на запылённых стенах, будто с каждой искоркой в воздухе висела угроза. Вдали слышался скрип ветра, как предвестие грядущей бури.

— Почему «мы трое» должны идти? — Илларио не смог сдержать раздражения, его слова вырвались резко, как порыв ветра, не сдерживаемый стенами. — Виторро видел нас на банкете.

Тейя, не мигая, взглянула на него. Её глаза были холодными и бесстрастными, а её ответ был точно выверенным, словно нож, мгновенно вонзающийся в тело.

— Это уже неважно, Илларио, — она не сделала ни одного лишнего движения. — Разведка — приказ Первого Когтя. Ты же не хочешь разочаровать nonna ?

От этих слов в воздухе повисла тяжесть. Илларио на мгновение почувствовал, как его грудь сдавило, как будто чьи-то невидимые пальцы сжимали его сердце. Он не мог отказать, не мог подвести.

— Maldición , — тихо зашипел Илларио.

Тейя не обратила на это никакого внимания. Она знала, что он сделает, что будет слушаться. Но в её взгляде, несмотря на внешнюю невозмутимость, скрывалась некая тревога, как туман, медленно покрывающий землю перед штормом.

* * *

Им дали несколько часов на отдых и подготовку к новой операции. Кантарелла вернулась в комнату, что предоставили на базе. Хоть та и была небольшая, но лучше, чем та коморка в доме де Рива. Она устало опустилась на кровать, с усилием сняла сапоги и начала расстёгивать ремни на талии. Последние дни казались ей слишком тяжёлыми, непонятными. Она оказалась затянута в паутину лжи, что обвивала своими сетями всё больше домов воронов. В опасности оказались те, кого она любила и знала, вокруг витало ощущение предательства. Будто кто-то рядом может вонзить нож в спину. Она боялась будущего, но понимала, что выхода нет. Бежать она не собирается, хотя раннее её мысли часто занимал побег. Она хотела найти сестру, которую продали в рабство, спасти её и вернуться туда, где их никто бы не трогал.

Кантарелла осмотрела комнату. Занавески тихо колыхались, полуоткрытые ставни окон пропускали лёгкий ветерок, что нёс с собой запах моря и пряностей, уже так ей привычный. Комната была обставлена богато — шёлковые, плотно задёрнутые шторы, колыхались на ветру. Картины в золотых рамах изображали неизвестные ей битвы. А масляные лампы с изящно вырезанными узорами на деревянных подставках, излучали тёплый свет. Были здесь разные принадлежности — комод с вещами, вешалка для сумок и плаща, даже небольшой столик, где стояла свеча и чайник, можно было сделать чай или кофе, не выходя из комнаты. Тейя старалась обеспечить гостей своей маленькой базы всем необходимым.

Глухой стук прервал мысли Кантареллы. Она открыла дверь, не спрашивая кто за ней. Ночного гостя девушка встретила в белой рубахе, середина которой была окрашена её кровью, уже давно засохшей и впитавшейся в ткань. Но её сейчас не интересовало, как она выглядит, какое впечатление производит. Усталость брала своё. Она вышла за дверь, прикрыв её. На пороге стоял Илларио. Его взгляд упал на кровавое пятно, но ни тени беспокойства в нём не было, лишь вопрос застыл в глазах. Кантарелла слабо улыбнулась ему, но объяснять ничего не стала. Вместо этого подняла рубаху — там, где была затянувшаяся рана.

— Не все шрамы заживают быстро.

Они услышали чьи-то шаги в конце коридора и одновременно повернулись. Кантарелла опустила рубаху, увидев обладателя громких звуков — Луканис возвращался в свою комнату. Узкий коридор базы имел несколько дверей, что располагались рядом и каждая вела в комнату — гостевую, ванную, склад и так далее. Все они были небольшими, похожими друг на друга. Луканис остановился в паре метров от них, комната его располагалась через дверь от её. Он уже переоделся, теперь на мужчине был приталенный жилет глубокого, словно выцветшего от крови бархата, цвета. Ткань переливалась в тёплом свете, от чего казалась почти живой, будто дышала вместе с ним. Под жилетом — тёмно-синяя рубашка, заправленная тщательно, с рукавами, закатанными до локтей. Он выглядел, как всегда, безупречно. Ни грамма усталости в его глазах, а одежда с иголочки намекала на его излишнюю аккуратность. Но в этом Луканис был похож на Илларио — тот тоже любил одеваться красиво, как аристократ. Даже сейчас на нём была шёлковая тёмная рубаха, расстёгнутая до середины груди и узкие кожаные штаны.

— Кузен! — Илларио помахал ему рукой, но Луканис не ответил.

В руке держал большую чашку и Кантарелла догадалась, что там кофе. Ещё в первый день на базе Кантори она заметила его пристрастие к этому напитку. Даже в катакомбах он пах горьким кофе. Но этот запах был приятен и не отталкивал.

Взгляд Луканиса скользнул по Кантарелле, задержался на кровавом пятне. От чего-то ей стало неловко, но она не отвернулась пока ладони Илларио не легли на её плечи. Мужчина аккуратно толкнул её вглубь комнаты и сам зашёл внутрь, закрыв за собой дверь. Почему-то сейчас ей стало не по себе, она ощущала смущение и не хотела, чтобы Луканис видел, как Илларио заходит к ней в комнату. Она отругала себя за странные мысли, ведь раньше ей было всё равно, что он подумает.

— Значит, вы с кузеном столкнулись с химерами? — Илларио бесцеремонно сел на её кровать.

Она осталась стоять посередине, обхватив себя за плечи. Сейчас ей совсем не хотелось рассказывать о том ужасе, что она видела под каналами Салле. Один только вид тех существ заставлял её пальцы дрожать. Она инстинктивно дотронулась до раны на животе, повязку с которой недавно сняла.

Пока корабль, на который они с Луканисом сели в Салле, добирался до Антивы, он сменил её повязку. Между ними тогда возникло чувство неловкости, ведь Кантарелла сама могла это сделать, но ворон почему-то настаивал, ссылаясь на то, что рана может открыться снова, если припарку нанести неправильно.

— Я знаю, как пользоваться припарками, — говорила она ему, протестуя.

— Твоя рана так не считает, — усмехнулся ворон, готовя лечебные принадлежности. — Перевязывать саму себя неудобно, поверь мне. Сейчас, пока я рядом, могу помочь.

— Ладно, — ей оставалось только вздыхать.

Голос Илларио вернул её в реальность. Он разрезал тишину комнаты, будто острый кинжал, что вонзается в мягкую плоть.

— О чём задумалась? Вспоминаешь, как выглядели химеры?

— Я не хочу сейчас об этом говорить, — наконец ответила эльфийка. — Эти существа выглядели ужасно. Никому не пожелаю с ними встретиться. Мы с Луканисом еле отбились. Только чудом нам удалось выжить.

— Вы с Луканисом, похоже, нашли общий язык? — Илларио хитро посмотрел на Кантареллу. В его взгляде она увидела подозрение и что-то ещё. Что-то острое, тёмное, не поддающееся объяснению.

— Если ты имеешь в виду, что мы сработались — да. Нам пришлось. Иначе бы ждала смерть.

— И как тебе мой кузен? Тебе он не кажется скучным? Никакого веселья, только сухое выполнение заданий.

— Да, наверное, — улыбнулась Кантарелла. Илларио был прав, но за это она Луканиса осуждать не могла.

— А, погоди, ты же точно такая же. Единственное, что отличает тебя от него — любишь импровизировать и делать то, чего от тебя совсем не ждут.

— Неправда!

— Правда-правда. Вспомни, как часто тебя наказывает Виаго за то, что ты выполнила задание не так.

— Но выполнила же? — эльфийка лукаво посмотрела на мужчину, в её глазах плясали игривые отсветы света.

— О чём и речь, — усмехнулся он, убеждаясь в своей правоте.

Илларио потянулся к ней и, схватив за запястье, притянул к себе. Она аккуратно села на край кровати рядом с ним. Близость его кожи к её наполняло комнату напряжением. Но сейчас Кантарелла хотела только одного — упасть лицом в подушку и забыться на пару часов. Только вот Илларио этого так и не понял. Его ладонь забралась под её рубаху, нащупав там округлую выпуклость. Он сжал её грудь, от чего Кантарелла ахнула. Несмотря на всю усталость, на странные новые отношения с его кузеном, она по-прежнему смотрела на него с желанием, с вожделением. Её тянуло к нему, как к чему-то запретному.

Как бы сильно ей ни хотелось раствориться в нём — в его руках, в голосе, в тёплом безрассудстве, Кантарелла отстранилась. Словно нож прошёлся между ними, оставляя невыносимую пустоту. Илларио замер и нахмурился. В его взгляде скользнуло недоумение — он не привык к отказу, особенно от неё.

— Надо отдохнуть перед завтрашним визитом в дом Араннай, — объяснила Кантарелла.

— Отдых? — усмехнулся он, придвинувшись ближе. — Ты думаешь, я не знаю, как снять с тебя усталость? Ты вся как тетива, дрожишь… Я умею делать так, что ты забудешь даже своё имя.

Он приблизился, скользнул ладонью по её талии, пальцами, как по струнам, задевая податливую ткань. Кантарелла закрыла глаза. Сердце стучало глухо, словно напоминая, что это неправильно… но тело отзывалось — медленно, предательски. Усталость, боль, жара в висках — всё смешалось в вязком мареве. Словно в бреду, она позволила себе рухнуть в эти прикосновения, не сопротивляясь, но и не отвечая. Он опустился к её животу, медленно расстегнул пуговицы на штанах и помог избавиться от одежды. Кантарелла лениво вздыхала, но сил сопротивляться у неё не было. Долгие часы в трюме корабля, ранение, что ещё не зажило полностью и простая усталость, делали из неё девушку, которая не нашла в себе сил даже что-то сказать. А вот он, полный жгучего желания, уложил её на кровать и сам раздвинул её коленки. Устроившись между ними, мужчина целовал низ её живота, держал за узкие бёдра и водил языком по местам, что начинали гореть от влажных прикосновений.

— Илларио, прошу тебя...

— Да, amado?

Он усмехнулся, не услышав продолжения слов. Для него всё это было очередной игрой, испытание, что придумал для неё. Дыхание Кантареллы сбилось. Мурашки побежали по коже от его прикосновений, от внутренней борьбы, разрывавшей её на части. Он целовал её, осторожно, будто боялся разрушить, и в то же время — с той страстью, от которой по венам разливался огонь. Она чувствовала, как между ними горит что-то большее, чем просто желание. Что-то запретное. Неуместное. Больное.

Она выгибалась дугой, вжимаясь затылком в подушку, кусая губу до боли, лишь бы не выдать себя звуком. Где-то за стенами комнаты — другие, чужие, живые люди. Раньше ей было всё равно: шум, шаги, взгляды. Но теперь — нет. Теперь в её мыслях был лишь один. Тот, перед кем она не хотела быть уязвимой. Тот, перед кем впервые в жизни ей стало по-настоящему стыдно. И это был не Илларио.

Он знал, как касаться — уверенно, сдержанно, с опасной точностью. Как будто читал её тело, строчку за строчкой, раскрывая всё, что она пыталась скрыть за маской холодной дисциплины. Илларио дарил не просто прикосновения, а тонкую пытку удовольствия, от которой невозможно было сбежать. Кантарелла потянулась к нему, вплела пальцы в тёмные волосы, вцепилась — сначала осторожно, затем с нарастающей жадностью, будто в этих прядях могла удержать своё равновесие. Стоны рвались наружу, и она глушила их в себе, сжимая зубы, губы, пока не почувствовала вкус крови. Но он не останавливался.

Его рука скользнула по её телу, будто тень — лёгкая, обволакивающая, соблазнительная. С каждым новым движением он будто расшатывал её изнутри, заставляя забыть всё: кто она, зачем здесь, и почему в груди пульсирует боль, смешанная с желанием. Жар нарастал волной — тягучей, неизбежной. Мир расплывался, сужался до едва слышного дыхания, до биения двух сердец в одной ловушке. Освобождение настигло её, как внезапный прилив — жаркий, безжалостный, разом сметающий всё, что ещё связывало её с реальностью. Тело застыло в тугом изгибе, словно само время остановилось, чтобы дать ей вкусить этот краткий миг блаженства. Кантарелла не чувствовала ничего — ни простыней под собой, ни собственного дыхания. Илларио исчез, исчезло всё, кроме этой разгорающейся в нутре звезды, вспыхнувшей и угасшей.

Мир вернулся медленно. В звуках, в тусклом свете, в ощущении пустоты, что оставила за собой волна удовольствия. Она открыла глаза, тяжело, будто заново родившись в этой комнате. Илларио уже отстранился, стоял у края постели, с ленивой, удовлетворённой усмешкой, оглядывая её измождённое тело. Он получил своё. Это было видно — и по его глазам, и по напряжению в походке. Но она… она больше не могла дать ему ничего. Её силы, её страсть, её тело — всё было выжато до последней капли. Илларио казался ей не любовником, а хищником, искусно высосавшим из неё дыхание, тепло, волю — как демон, что забрал дань, оставив лишь слабое, разбитое сердце.

Он сел на край кровати, мягко, почти бережно, как будто рядом лежала не девушка, а треснувшая эльфийская статуэтка из тончайшего фарфора. Его пальцы скользнули по её лбу, отбрасывая влажную прядь волос — движением не любовника, а родителя, успокаивающего дитя перед сном. Потом он наклонился и коснулся её губ — лёгким, почти невесомым поцелуем, в котором было нарочито много заботы и слишком мало раскаяния. Она знала, что это ложь. Кантарелла не ответила. Лишь молчала, с дрожью в дыхании и разорванной грудной клеткой, в которую не вмещался воздух. Казалось, даже её сердце било в растерянности. Он смотрел на неё, как на побеждённую, а она на него, как на хищника, получившего своё. Он оставил её совершенно одну — нагую, беспомощную и уставшую. Кантарелле оставалось лишь отвернуться к стене кровати, свернуться и уснуть крепким, долгим сном.

* * *

Она проснулась с первыми лучами солнца. Мягкий свет осторожно скользнул по её бледному лицу, окрашивая щёки лёгким румянцем. Она потянулась, сладко зевнув, и лениво зажмурилась, позволяя себе ещё мгновение блаженного полусна. Свет ласково звал её в новый день, будто напоминая: утро настало, пора возвращаться в реальность. Хватило часа, чтобы привести себя в порядок. Несколько глотков прохладной воды умыли остатки сна, свежая одежда приятно охватила тело, а волосы, ещё влажные, мягко легли на плечи. Выходя в коридор, Кантарелла задержалась на пороге. Дом встретил её тишиной. За дверями не слышалось ни голосов, ни шагов, ни скрипа половиц, видимо, остальные всё ещё спали. Тем лучше. Сегодня ей хотелось тишины и одиночества.

Вчерашняя ночь отняла у неё больше сил, чем она ожидала. Разговор с воронами, наполненный тенями прошлого, и близость с Илларио, подарившая приятную, но изматывающую слабость в мышцах, — всё это оставило лёгкий след, ощущение усталости, которое она почти не чувствовала, но знала: оно где-то рядом. Вскоре оно исчезнет. Тело проснётся, разум прояснится, и всё снова станет на свои места.

Кухня базы Кантори ничем не отличалась от других помещений. Тесная, с единственной плитой, без кладовой, зато с несколькими навесными шкафами, плотно укомплектованными всевозможными банками с ингредиентами. Травы, специи, редкие листья. Антиванцы не могли жить без этих ароматов: они добавляли их в еду, напитки, даже в снадобья.

Один из слуг, судя по всему, уже побывал здесь — в углу стояло свежее ведро воды, на его зеркальной глади играли солнечные блики, пробившиеся сквозь деревянные ставни. Кантарелла улыбнулась. Простые вещи порой приносили неожиданное спокойствие. Она поставила чайник, достала ступку и пестик. Поиски подходящих трав заняли некоторое время, никто не удосужился подписать баночки. Пришлось полагаться на нюх. Но, наконец, среди десятков запахов — резких, горьких, сладких — она нашла знакомый. Душистые листочки, смешанные с сухими лепестками жёлтых и белых цветов, источали аромат, который согревал изнутри. Её любимый.

Разложив всё перед собой, Кантарелла бережно всыпала ингредиенты в ступку и начала растирать их, медленно, почти ритуально. Ароматы поднимались вверх, наполняя кухню тонким, обволакивающим благоуханием: смесью уюта, воспоминаний и утра, ещё не вступившего в полную силу.

Дверь в кухню скрипнула, пропуская в помещение тонкую полоску света и… незваного гостя. Кантарелла ожидала увидеть одного из слуг — сонного, с ведром или кастрюлей, но вместо этого в комнату вошёл тот, кого она меньше всего хотела видеть этим утром. Тот, кого боялась встретить. Луканис. Он выглядел так, будто ночь не коснулась его вовсе: волосы гладко зачёсаны назад, вчерашний костюм без единой складки, ткань поблескивает, словно только что сошла с витрины дорогого антиванского ателье. Он не был готов к этой встрече так же, как и она. Его глаза на мгновение расширились от удивления, но тут же опустились, спрятав эмоции за привычной вуалью вежливой холодности.

— Buenos dias , — голос его прозвучал хрипло, будто ночь всё же не прошла для него бесследно.

— Доброе утро, — ответила Кантарелла ровно, не отрывая взгляда от ступки, в которой продолжала тщательно молоть сухие листья и лепестки.

Она знала зачем он пришёл. Луканис всегда варил себе кофе сам. Это был почти ритуал. И он не стал изменять привычке. Не говоря больше ни слова, он взял другую ступку, высыпал в неё горсть тёмных кофейных зёрен и начал растирать их. Под силой его рук зёрна с хрустом поддавались, превращаясь в тонкую крошку, которую вскоре зальёт кипяток.

Они стояли рядом, как два чужака, разделённые тишиной, в которой каждое движение казалось громким. Шипение воды в чайнике. Скрежет пестика о камень. Мягкое шуршание трав. Глухой стук посуды. И аромат, пряный, терпкий, горячий аромат кофе, наполнявший кухню, словно пытаясь заглушить напряжение между ними.

— Ты предпочитаешь чай? — нарушил тишину Луканис, не оборачиваясь.

— Да. Я же долийка, — тихо ответила она, не поднимая глаз. — У нас принято пить отвары. Из коры, листьев, цветов. Они лечат, бодрят, успокаивают. Некоторые делают кожу светлее, взгляд яснее, разум — острее. Жаль, что в городах такие растения почти не найти. Даже у знахарей они редкость.

Она замолчала. Внутренний голос уже ругал её за эту откровенность. Зачем она это сказала? Ему нет дела до её прошлого. Луканис — человек из мира, где чувства скрывают за масками, а слова тщательно выверяют. Почему же она позволила себе быть с ним… настоящей? Пальцы её сжали пестик чуть крепче. Растения, ещё недавно хрупкие и ароматные, теперь превращались в пыль. Как и её самообладание.

— Чай… — Луканис произнёс это слово так, будто ему в чашку подсыпали золы. Небрежно, с недовольством, будто само упоминание напитка обидело его тонкий вкус. — В ваших кланах совсем нет кофе?

Кантарелла удивилась. Не вопросу, а тому, кто его задал. Обычно, когда она рассказывала что-то Илларио, тот либо перебивал, либо не слушал вовсе, утомлённый её воспоминаниями. Терпения у него хватало ненадолго. Луканис же, напротив, будто ловил каждое слово, как редкий трофей. В этом они с кузеном были чужаками даже друг для друга.

Он аккуратно пересыпал свежемолотый кофе в джезву , будто занимался алхимией, где ошибка может стоить целого зелья. Его движения были отточены и грациозны. Он шагнул к плите, обойдя Кантареллу на расстоянии, но достаточно близко, чтобы она уловила тонкий, тёплый аромат его парфюма — лёгкие древесные ноты с оттенком мускуса. Всё в нём было выверено до деталей.

— У нас не было кофе, — ответила она тихо. — Я не знала, что это, пока не оказалась в Антиве.

— Ты никогда не пробовала кофе? — его голос прозвучал искренне поражённым.

Он обернулся, и его взгляд — обычно острый и колкий, как лезвие кинжала, вдруг стал мягче, почти изумлённым. Как будто она призналась в том, что никогда не видела моря или не слышала музыки. Кантарелла почувствовала, как внутри что-то сжалось — странное ощущение, будто он смотрит на неё иначе. Без снисходительности. Без игры. Просто смотрит.

С полки он снял две чашки, а не одну. Её пальцы на миг замерли над ступкой. Инстинкт подсказывал — что-то не так. Он не просто предлагает кофе. Он втягивает её в нечто большее. Аромат специй уже витал в воздухе, Луканис щедро добавил корицу, кардамон и толику гвоздики, словно завораживал напиток. Она опустила взгляд, пересыпая измельчённую чайную смесь в свою кружку. Оставалось лишь дождаться, пока чайник закипит. Но, как назло, вода грелась слишком медленно. Словно сам огонь решил дать Луканису фору.

— Ты должна попробовать мой кофе, — произнёс он, не глядя на неё, но в голосе скользнула уверенность, не терпящая отказа.

— Я не любительница горьких напитков, — возразила она, стараясь, чтобы это прозвучало как можно спокойнее.

— Ты просто ещё не пробовала правильный. Мой.

Уголки его губ дрогнули в едва заметной усмешке. Он знал, как подавать свои желания так, будто это не просьба, а неотвратимость. Кантарелла почувствовала, как внутренняя стена, выстроенная за годы одиночества и осторожности, дала трещину. Было ли это просто кофе? Или ритуал, в который Луканис вкладывал нечто большее, чем казалось? Её чайник всё ещё не кипел. А жидкость в джезве на соседнем огне уже пускала первые золотисто-коричневые пузырьки.

— Видов кофе множество, — начал Луканис, легко, почти увлечённо, как алхимик, рассказывающий о таинствах своего ремесла. — Есть и горькие, но стоит добавить специи или пряности, вкус смягчается, становится глубже. Жаль, молока нет… — Он окинул кухню быстрым взглядом, в поисках бутыли. — Я бы сделал тебе макиато.

Кантарелла невольно замерла, сжимая ступку. Этот голос... этот человек. Это был не тот самый хладнокровный ворон, привыкший говорить исключительно по делу, не терпящий пустых фраз и бесполезных разговоров. Перед ней стоял кто-то другой — кто-то живой, увлечённый, почти светлый. В его глазах, отражающих синие отблески магического пламени, горел интерес, неподдельное любопытство. Он ждал. Ждал её согласия. Ждал, как мальчишка, который хочет поделиться своим открытием.

«Что я делаю…» — прошептал голос разума в её голове. Но губы произнесли иное:

— Хорошо. Я попробую твой кофе. А ты — мой чай. Ведь ты тоже никогда не пробовал его. Этот рецепт передавался в нашем клане по традиции. Пришлось заменить один цветок, он растёт только в самых глухих лесах. Но вкус остался почти тем же.

Луканис кивнул — и в этом жесте было куда больше, чем простое согласие. Почти принятие вызова. Он не любил чаи. Она это знала. Но ради того, чтобы она раскрылась, чтобы доверилась, он готов на компромисс.

Кофе был готов. Густой, насыщенный аромат с нотками гвоздики и кардамона растекался по кухне, заполняя каждый угол, будто чарующий туман. Запах был тёплым, вкрадчивым и... неожиданно домашним. Луканис щедро добавил пряностей в её чашку, стараясь, чтобы напиток стал мягче, сдержаннее, чтобы не напугать её своим истинным лицом. Кантарелла, в свою очередь, залила травяную смесь кипятком, добавив каплю прохладной воды, чтобы настой не был слишком обжигающим. Жёлтые и белые лепестки зашевелились в жидкости, распускаясь, словно пробуждаясь от сна.

— Он должен настояться. Всего пару минут, — пояснила она.

Луканис молча кивнул и протянул ей чашку с кофе. Его пальцы едва коснулись её кожи, тёплой от пара. Он держал кружку с той самой осторожностью, с какой воины берут в руки кристаллы на глубинных тропах — будто боялся повредить, уронить, разрушить.

Кантарелла поднесла чашку к губам. Пар от напитка обволакивал её лицо, горячий и терпкий. В чёрной жидкости отражался свет — и что-то в этом отражении показалось ей пугающе знакомым. Смесь пряностей ласкала её обоняние, возбуждала аппетит. И в этом запахе было что-то опасное — как в отравленном вине, которое слишком хорошо пахнет, чтобы быть безопасным. Но она всё равно сделала глоток. Глоток… ещё один. Луканис не сводил с неё глаз, ловя каждое движение, каждое изменение в лице, будто читал по нему предсказания судьбы. Он сам пил кофе с той же грацией, с какой дуэлянт ведёт клинок — отточено, уверенно. И всё же… реакции, которую он ждал, не последовало. Кантарелла ощутила горечь почти сразу. Сладкие пряности не справились — их было недостаточно, чтобы укротить резкий вкус. Она поставила чашку на стол и медленно выдохнула.

— Всё ещё горький, — она сморщилась, не пытаясь приукрасить. — Пожалуй, я останусь верна чаю.

— Мор побери! — выругался Луканис, с каким-то театральным отчаянием, будто только что проиграл партию в шахматы на кону которой стояла его честь.

Кантарелла еле заметно улыбнулась, кивнув в сторону второй чашки:

— Теперь твоя очередь.

Луканис нехотя взял стакан с чаем, будто оружие, к которому не был готов. Но она уже перелила настой, убрав заварку, и теперь ароматный пар поднимался над гладкой поверхностью жидкости. Он сделал глоток. Потом ещё три. И только тогда его лицо выдало настоящую реакцию — он сморщился, как ребёнок, которого заставили съесть целую ложку горчицы.

— Какой специфичный вкус... Крепкий. Бодрящий. Но... ужасный.

— Тогда зачем ты продолжаешь его пить? — удивилась она, искренне.

— Я обещал, — отрезал он и сделал ещё глоток. Лицо его снова исказилось, но он не сдался.

Кантарелла не выдержала — рассмеялась, искренне, по-доброму, как давно не смеялась. Это был не смех над ним, а смех над ситуацией, над тем, как странно и неожиданно складывается это утро. Она протянулась к чашке, чтобы прекратить мучения Луканиса, но он не успел отреагировать — несколько капель чая попали прямо на его жилет. Она ахнула. Эта ткань явно стоила дорого — безупречно сшитая, блестящая, словно только что из мастерской. Не думая, она вытащила из кармана платок и, потянувшись к нему, начала осторожно вытирать пятна, прикоснувшись к его груди.

— Ara seranna-ma , — прошептала она, позабыв о человеческой речи.

Он замер. Луканис не отводил взгляда от её пальцев, что касались его рубашки. Он чувствовал каждое лёгкое прикосновение сквозь ткань. А потом — жасмин. Лёгкий, едва уловимый запах, что исходил от неё. Не духи. Что-то живое. Травы, лес, свобода. Он смотрел на неё — и впервые по-настоящему видел. Не просто спутницу, не долийку, не шпионку. А женщину. Настоящую, живую, полную противоречий. Он поймал её запястье. Кантарелла подняла глаза и встретилась с его взглядом. В нём была темнота, глубокая, завораживающая и не злая. Она почувствовала, как всё вокруг исчезло. Кухня, стены, даже солнечный свет. Остались только они. Их дыхание, их сердца. Она видела его губы — влажные от чая. И всего на мгновение представила их вкус. И в эту самую секунду…

Скрипнула дверь. Резкий, чуждый звук, словно гром в ясном небе. Луканис выпустил её руку. Кантарелла опустила глаза, отступив на шаг. Их магия рассеялась, как туман под ветром. Кто бы ни вошёл, он разрушил заклятие, не зная об этом. Кантарелла резко обернулась, сердце колотилось, в ушах звенело. В дверях стояла всего лишь служанка — хрупкая, с кастрюлей в руках. Её глаза расширились от удивления, но она быстро отвела взгляд.

— Извините, — только и произнесла она, деликатно прикрывая дверь.

— Это не… — сорвалось с губ Кантареллы.

Но язык замер, так и не успев облечь мысли в слова. Что она хотела сказать? Что это недоразумение? Что между ними ничего нет? Или наоборот — что было, но не будет? Любое объяснение звучало бы неловко. А самое страшное — она не знала, что именно было.

Позади неё Луканис всё ещё молчал. Не двигаясь. Тень его фигуры словно впечатывалась в спину, его близость ощущалась почти физически. Кантарелла не смела обернуться. Она знала — если посмотрит ему в глаза сейчас, вся её хрупкая решимость рассыплется. Она машинально спрятала платок обратно в карман. Тот самый, что дал ей Виаго. "Придётся постирать", — отстранённо подумала она, будто это могло вытеснить другие мысли. Щёки горели. Запястье, которого он касался, пульсировало жаром. Как будто на нём оставили след. Схватив чашку с чаем, Кантарелла почти выбежала из кухни. Ни прощания, ни взгляда назад. Только звон фарфора и торопливые шаги. Дверь за её спиной закрылась, словно ставя точку — или, может, многоточие?

Весь день она провела в комнате, как запертая птица в клетке. В мыслях снова и снова прокручивала случившееся: выражение его лица, силу его пальцев, тишину между ними, и то, как легко всё это могло перерасти… во что-то иное. Или не могло? Её вырвал из раздумий стук. Прислуга. На этот раз — с подносом и запиской.

"Ты не явилась на обед. Я знаю, что ты в своей комнате, поэтому прими эту еду. Перед битвой надо быть в боевой готовности. Скоро мы вернём твоего наставника. С любовью, Тейя."

— С любовью, — повторила Кантарелла шёпотом, будто пробуя вкус слов.

Тейя всегда была доброжелательной. Мягкой. Но при этом — сильной, уверенной. Она никогда не пыталась приблизиться, не навязывала своё общество. Относилась к ней, скорее, как к ученице своего друга. А не как к подруге. Кантарелла не заводила друзей среди воронов. Тем более из других домов. Тем более среди Когтей. Доверие — роскошь. В мире, где даже улыбка может оказаться ядом, её сложно себе позволить. Она отставила письмо. Коснулась пальцами тонкой бумаги, как будто через неё могла почувствовать тепло чужой заботы. Но даже оно не рассеяло холод внутри.

Сумерки окутали базу тусклым плащом, проникая внутрь сквозь щели в потемневших ставнях. Тяжёлый воздух был насыщен запахом масла для оружия, старой крови и чего-то ещё — неуловимо тревожного, как предчувствие беды. Кантарелла вышла из своей комнаты, когда вечер окончательно вступил в свои права. Её шаги были бесшумны, но каждый звук отдавался внутри гулким эхом. База, некогда тихая и почти уединённая, теперь будто сжалась: стены стали теснее, воздух глуше, а тени длиннее. Чужие лица сновали повсюду — вороны из других домов, вкрадчивые, внимательные, опасные. Их взгляды, будто иглы, впивались в неё, задерживаясь дольше, чем нужно. Они знали, кто она. Де Рива. И она была одна. Одинокая птица, что выжила, но не вернулась в гнездо.

В зале, где раньше собирались четверо, теперь толпились десятки. Суета была беззвучной, но ощутимой. Пространство гудело от напряжённой энергии. Вороны стояли в полной экипировке — вычищенные до блеска наплечники, кожаные плащи, цепкие пальцы на эфесах мечей. За спинами — луки, на груди амулеты. И среди них несколько магов. Их посохи казались чужеродными в этом мире стали и яда.

Кантарелла, не желая привлекать внимание, скользнула к столу в центре зала, словно призрак. На столе лежала карта Антивы, покрытая метками, шнурами, символами — смерть, аккуратно нарисованная на пергаменте. Над ней склонились те, кто решал судьбы воронов Араннай. Андаратейя, как всегда безукоризненная, тихо, но властно объясняла детали плана. Рядом с ней уже стояли братья Делламорте. Илларио заметил Кантареллу сразу. Его усмешка была ленивой, почти насмешливой, но в глубине глаз блестело знакомое ей чувство — огонь желания, который он никогда не скрывал. Он приблизился к ней без слов, легко, как будто между ними не было той ночи, не было шёпотов в темноте и прикосновений, от которых дрожала кожа. Когда же её взгляд пересёкся с глазами Луканиса, мир на секунду застыл. Он смотрел на неё прямо, внимательно, будто хотел прочесть её насквозь. Она отвела глаза первой. В животе свивался тугой, болезненный узел. Слишком много эмоций. Слишком мало ответов.

По правую руку от Тейи стоял высокий мужчина с лицом, покрытым глубокими морщинами. Его волосы были чёрные, но пронизанные серебром, словно зима оставила в них свой след. Эмиль Кортез — Коготь старой школы, наставник, учивший воронов быть не просто убийцами, а оружием. Он смотрел на карту с непроницаемым выражением, но в его осанке читалась уверенность и опыт.

— Луканис, Илларио и Кантарелла войдут в дом Араннай открыто, — произнесла Тейя, указывая тонкой перчаткой на карту. — Остальные займут скрытые позиции вокруг, чтобы быть готовы к бою. Я обозначила на карте безопасные точки для засады.

— Ты посылаешь нас в пасть зверя? — усмехнулся Илларио, приподнимая бровь. — Это уж слишком щедро.

— Если нападение и будет, то сразу, — резко сказала Кантори. Её голос был холоден, как вода в горах.

— А если нет? — не успокаивался Илларио.

— Тогда войдите. Поговорите с Виторро или его людьми. Узнайте, что происходит. И вернитесь. Целыми, — добавила Тейя, и в её голосе на миг проскользнула тревога.

— Очень разумно, — хрипло пробасил Эмиль. — Мои люди будут рядом.

Андаратейя бросила на него взгляд. Чуть насмешливый, почти кокетливый, неуместный в этой мрачной обстановке, но потому и цепляющий.

— А ты не хочешь составить мне компанию? — спросила она, словно невзначай, и её губы изогнулись в лёгкой, обманчиво тёплой улыбке.

Кантарелла вдруг поняла, почему Тейю называли соблазнительницей. Её лукавый взгляд был будто притяжением, от которого невозможно оторваться, а улыбка — мягкая, игривая, могла выбить из головы даже самые стойкие мысли. Это была опасная магия — не магия крови или огня, а та, что приковывает души. Тейя владела той без усилий, словно с детства дышала ею. Кантарелла же… была другой. Её путь пролегал в тенях, за спинами и за тьмой — там, где резали тихо, без слов. Её обаяние никогда не было оружием. Её не учили улыбаться, когда можно вонзить кинжал. И сейчас, глядя на Тейю, она чувствовала не зависть, а холодное отчуждение, как будто стояла по другую сторону зеркала. Тейя была противоположностью: яркой, дерзкой, живой.

— Если только вам будет совсем тяжело, — с ленивой усмешкой подмигнул Эмиль, слова его прозвучали почти как шутка, но голос оставался твёрдым. Он не забывал, с кем говорит.

Но прежде, чем кто-либо успел ответить, в зале пробежала странная волна — шум, гул, тревожное движение. Вороны, что до этого стояли поодаль, вдруг оживились, словно разбудил их призрачный ветер. Убийцы зашептались громче, кто-то уже тянулся к оружию. Кантарелла, следуя привычке, сделала то же — её пальцы коснулись рукояти, едва заметно, словно в танце. Она ощущала напряжение, как хищник чувствует приближение врага. И, действительно, в зал вошёл человек, которого никто не звал. Он не суетился, не говорил громко, не оправдывался. Он шёл спокойно, вальяжно, словно хозяин среди гостей. Его глаза тёмные и внимательные, скользили по лицам убийц с каким-то опасным интересом. Высокий, крепкий, с кожей цвета обожжённой меди и растрёпанными чёрными волосами, он напоминал бурю, сдержанную только внешним спокойствием.

Данте Балазар. Второй Коготь. Один из самых опасных людей, которых когда-либо знала Антива. Его присутствие сразу изменило атмосферу — воздух стал густым, как перед грозой.

— Тейя, mi amor, — проговорил он, будто они были вдвоём, а не среди десятков вооружённых наёмников. — Здесь, похоже, намечается веселье, а ты даже не подумала меня пригласить?

Кантарелла заметила, что его зрачки слегка расширены — слишком живой взгляд, слишком быстрые движения. Его голос был нежен, но прятал под собой напряжённую ноту, словно лезвие под бархатом. Тейя нахмурилась. В её взгляде мелькнула тень разочарования. Она вздохнула, тяжело, словно этот разговор уже ей надоел.

— Я же просила тебя не приезжать, Данте. Это не твоя война.

— Она моя, потому что ты в ней, — отозвался он без малейшего колебания.

Усмехнувшись, он без церемоний оттеснил Эмиля и стал рядом с Тейей. Его рука легла на её талию с бесстыдной уверенностью. Она не отстранилась сразу, только посмотрела на него с таким выражением, что любой другой сгорел бы от стыда. Потом медленно, почти ласково убрала его руку и продолжила говорить, как будто он был лишь ветром, что налетел и стих.

В сумраке зала, где свечи дрожали от сквозняка, а воздух пах железом и кожей, Кантарелла слушала молча, с напряжением, которое прятала за спокойной маской. Её глаза скользили по лицам собравшихся, останавливаясь на каждом чуть дольше, чем стоило бы. Все эти люди были опасны, как яды, что не имеют вкуса. И для них она была лишь ещё одной из толпы. Наёмница. Тень с именем. Но внутри грызло — не сомнение, а нечто более личное. Она была де Рива. Её дом стоял на краю гибели, и каждый шаг этих воронов приближал падение. Они говорили о стратегии, расставляли метки на карте. Вскоре они могут так же обсуждать то, как атакуют её гнездо. В голове всплывали образы. Искалеченные вороны, подвешенные на крестах, как проклятые символы былой славы. Подземелья, где химеры рычали во мраке, сломленные, забытые. И Виаго — брат, друг, союзник, исчезнувший, словно никогда и не был.

Кантарелла стояла, скрестив руки на груди, сжав губы в тонкую линию. Она не слышала больше слов Тейи. Всё, что доносилось до её сознания — это гул, тяжёлый звон в ушах, как предвестие. Мир сужался до карты на столе, до пульса в висках, до осознания, что она чужая среди своих. Её убьют. Или она сбежит. Или хуже, ей прикажут предать. И если прикажут ему… Илларио. Сможет ли он? Захочет ли? Откажется ли ради неё? Или выберет себя, свою позицию, свою лояльность? Тревожные мысли сгустились в чёрную воронку, из которой не было выхода. Она почти не заметила, как её окликнули — чей-то голос, мягкий, почти осторожный, выдернул её обратно в реальность. Комната опустела. Остались лишь трое. Илларио. Луканис. Последний произнёс её имя. Тон был странно тёплым, почти… заботливым. Он, тот, кто обвинял её в предательстве. Тот, кто всегда был молчалив, замкнут, отрешён от всех. Но не от неё.

— Всё в порядке, Кантарелла? — спросил он.

И она сразу поняла: это — то, чего она боится. Не предательства. А вот этой странной, нежелательной заботы. Её воронья натура не знала, как на это отвечать. Он не должен был быть мягким.

— Она в порядке, кузен, — вмешался Илларио, его голос твёрдый, как стена, прервал странную тишину. Его рука легла на её плечо с неожиданной теплотой.

Когда Луканис ушёл в тень зала, Илларио развернул её к себе. Его пальцы легко сомкнулись на талии, а глаза внимательные и чуткие изучали её лицо. Кантарелла встретилась с ним взглядом, в котором тревога смешалась с упрямством. Она улыбнулась, легко, как умела, словно в этой улыбке не пряталось отчаяния.

— Ну что, готов убивать собратьев? — бросила она с горькой усмешкой, едва слышной.

— Надеюсь, до этого всё-таки не дойдёт, — ответил он спокойно, без эмоций, как будто речь шла о чём-то далёком и неважном. — Не хочется марать руки.

Но оба знали — кровь всё равно прольётся. Вопрос был только: чья?