ONE PIECE: Почти принц Фари (джен)

Старик прекратил свою речь и, постукивая увесистой тростью о земляной пол, вошёл в шатёр. Внутри пахло сушёными травами, пылью и потом. Направляясь к пленникам, он встал перед клеткой и молча, с холодным любопытством учёного, осмотрел Фари и Серого Клыка. Не проронив ни слова, развернулся и подошёл к грубо сколоченному столу, уставленному странными стеклянными сосудами и пробирками. Достав из потемневшего дубового сундука разнообразные ингредиенты, он погрузился в работу. Его костлявые, испачканные землёй пальцы ловко мяли пурпурные ягоды, выдавливая густой сок в фаянсовую чашу. Он перетирал в каменной ступе серебристые листья, превращая их в ароматную кашицу, смешивал порошки, цвет которых менялся от угольно-чёрного до ядовито-жёлтого. Всё это он делал в гробовой тишине, нарушаемой лишь скрежетом пестика, бульканьем жидкостей и потрескиванием очага, на который он в конце концов поставил закипать странную смесь в медном котле.

Вскоре по шатру разнёсся неожиданный аромат — будто в душное помещение ворвался порыв горного ветра, несущий запах хвои, свежесрезанных трав и далёкого снега. Он приносил с собой иллюзию прохлады и чистоты, диссонируя с мрачным окружением.

Держа в руках одну из пробирок, в которой переливалась фиолетовая, мерцающая в свете факела жидкость, жрец снова подошёл к клетке. Тяжёлый стул скрипнул, когда он устроился на нём, положив поперёк колен свою сучковатую трость.

— Не притваряйся. Я вижу, что ты проснулся, — прокряхтел старик, и его голос звучал как сухое трение камней.

Фари приоткрыл один глаз, прищурившись от слабого солнечного луча, пробивавшегося сквозь дыры в пологе. В этом луче жрец казался не демоническим фанатиком, а просто очень старым, уставшим мужчиной. Глубокие морщины бороздили лоб и лучились от уголков глаз. Тонкие, почти бесцветные губы были плотно сжаты, прямой нос напоминал клюв хищной птицы. Но когда взгляд старика поднялся на Фари, вся эта обыденность испарилась: глаза цвета полированной стали смотрели на принца с ледяным, безразличным любопытством, словно на интересный, но неодушевлённый предмет.

— И откуда же ты это узнал, старик? — спросил Фари, стараясь говорить развязно, лишь бы разорвить тягостную тишину, повисшую после слов жреца.

— Не важно, — отрезал старик. Он поднял пробирку на уровень глаз, взболтнул её, наблюдая, как жидкость оставляет на стекле маслянистые следы. — Тебе нужно это выпить.

Он протянул сквозь прутья сосуд.

— Ха-а-а… — с невероятным усилием выдохнул Фари, даже не пошевелившись. — Старик, вот уж что я точно не буду делать, так это пить страные эликсиры от странных жрецов-обманщиков. Мои принципы.

— Это лекарство. Оно поможет справиться с головной болью и укрепит нервы, — невозмутимо сказал старик, поставив пробирку на грязный пол прямо в клетке, и отодвинул стул назад.

— И зачем же лечить жертву? Что-то ты не договариваешь, старик, — ехидно протянул Фари, вглядываясь в неподвижное лицо жреца.

Тот в ответ лишь бесстрастно пожал узкими плечами.

— Нашему великому Ду-Ду угодны только сильные и здоровые люди. Слабость оскорбляет его.

— Тогда я точно не буду пить это! — рассмеялся принц, и смех его прозвучал натужно и громко. — Я, можно сказать, безнадёжно болен, кха-кха! — он закашлялся, прикрывая рот кулаком. — Неизлечимая хворь, понимаешь ли… — с каждым словом голос Фари становился тише и хриплее, кашель — судорожнее. — М-меня… — едва выталкивая из себя слова, продолжил принц-симулянт, уже слегка пошатываясь, — м-еня нель-з-зя при-но-сить в же-ерт-ву, я… испор-чу… всё… — И с этими словами он грациозно, как заправский актёр, повалился на бок, закатив глаза.

Старик лишь тяжело вздохнул, словно устав от глупой детской игры.

— Ага, знаю такую болезнь. Юмор называется. И, по-моему, ты уже идёшь на поправку — во как глазки под веками бегают, — усмехнулся он, глядя на бледное лицо Фари, который, притворяясь бесчувственным, всё же приоткрыл один глаз, наблюдая за эффектом.

— Мм… Мммм! — вдруг замычал, забился в верёвках Серый Клык, пытаясь приподнять голову. Его глаза, полные животного ужаса и мольбы, были прикованы к жрецу.

Старик медленно перевёл на него свой стальной взгляд, и в нём на мгновение мелькнуло что-то похожее на печаль.

— Серый Клык, осталось немного. Потерпи. Скоро твоя жизнь в этом мире закончится, и начнётся новая.

— Мм-ммммм-мм-! — настойчивое, отчаянное мычание наполнило клетку.

— Я понял. Но — нет, — покачал головой старик, и в его голосе не было ни капли сомнения. Он действительно понял и действительно отказывал.

— Так кто ты вообще такой? — не унимался Фари, уже открыв оба глаза и сев поудобнее, словно собираясь слушать сказку.

— Я? — голос старика внезапно преобразился, наполнился мощью и театральным пафосом. Он выпрямился во весь свой невысокий рост. — Как вы могли меня не признать! Я —апостол великого Ду-Ду, глас его и правая рука! — Последние слова он прорубил, наполнив шумом всё помещение, и ударил тростью о землю.

Фари поморщился и поковырялся в ухе, делая вид, что достаёт оттуда воображаемую грязь, и швырнул её в сторону старика.

— Фу… Мерзкий старикашка. Шумит тут.

В этот момент с улицы донёсся нарастающий, ритмичный клич сотен глоток:

— ХЭЯ-ХОЙ, ХЭЯ-ХОЙ, ХЭЯ-ХОЙ!

Звук был подобен рокоту прибоя или гулу земли перед обвалом. Жрец тут же встал, снова опершись на трость. Он окинул пленников последним оценивающим взглядом и стал уходить. На выходе из шатра он остановился, не оборачиваясь:

— Что ж… Настало время. А тебе, неизлечимо больной, советую всё же выпить лекарство. Падать в обморок на каменный пол — не лучшая затея.

Договорив, он вышел. Вместо него в шатер вошли двое дикарей. Это были настоящие громадины, чьи мускулы, будто высеченные из темного базальта, играли при каждом движении. Упругие бицепсы, могучие грудные клетки, прессы, похожие на панцирь, — каждый их шаг отдавался глухим стуком по земле. Молча, не глядя на пленников, они просунули сквозь прутья две толстые жерди, подхватили клетку и, взвалив на плечи, понесли на выход.

Яркое полуденное солнце ударило Фари в глаза, заставив его зажмуриться. Когда зрение привыкло, он увидел, что старик, не торопясь, постукивая тростью, возглавляет огромную процессию. За ним шли сотни, если не тысячи дикарей — море загорелых тел, перьев, блестящих на солнце наконечников копий. Фари, трясясь в клетке, не мог разглядеть всё в подробностях, но масштаб шествия давил.

По бокам двигались отряды воинов. Иногда кто-то из них резко сворачивал в заросли, созывая сородичей глухими гортанными криками. Из джунглей тут же доносились короткие, отрывистые звуки схватки: звон металла, хруст веток, подавленные вопли. Вскоре воины возвращались, иногда с окровавленными трофеями, и вливались обратно в строй, будто ничего не произошло. Позади всей этой воинской массы плелись старики, женщины, дети. Все, даже малыши, несли что-то: сосуды, связки плодов, оружие. Дорога, натоптанная до блеска, вела вглубь острова, и процессия, подобно огромной пестрой змее, выползала из поселения.

* * *

Путь окончился на самой высокой пирамиде, какую только видел Фари. С её вершины, открывалась дух захватывающая и устрашающая панорама. Он понял, что жестоко ошибся в своих подсчётах. Ручейки людей с соседних холмов и из джунглей сливались в бурные потоки, те текли к подножию пирамиды, образуя целое бурлящее море из тысяч и тысяч голов. Остров, казалось, состоял из одних только дикарей.

Вершина пирамиды представляла собой каменную площадку размером примерно десять на десять метров. В самом её центре зияла чёрная, бездонная дыра, откуда не доносилось ни звука, ни запаха — только холодное, тянущее вниз дыхание пустоты. И именно оттуда, из этих глубин, через несколько минут послышалось протяжное, вибрирующее: «Дууу-у… Дууу-у…». Звук нарастал, наполняясь нечеловеческой тоской и голодом, словно под землёй и вправду ворочалось пробуждающееся чудовище.

Услышав эти завывания, вся необозримая толпа внизу, как один человек, пала на колени. На вершине воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только навязчивым гулом из бездны. Клетку Фари окружил тесный круг самых могучих воинов, чьи тела были испещрены боевыми шрамами. С ними был жрец в мантии из невероятно яркой, будто свежепролитой, крови и в деревянной маске, изображавшей оскаленную морду демона.

— Ха-а-а… — бессильный стон вырвался у Фари. Он сжал прутья клетки до побеления костяшек. — Знаю же… В нашем мире любые, даже самые гениальные планы, разбиваются о простую, тупую силу… — Но знать это и прочувствовать на краю гибели — совершено разные вещи. Горечь заполнила его рот.

Тем временем звуки из бездны стали чаще, громче, нетерпеливее. Казалось, само каменное чрево пирамиды содрогается в ожидании.

Жрец пал ниц перед провалом, распластав руки, и закричал, перекрывая гул:

— О, великий, ненасытный Ду-Ду! Прими нашу жертву и успокой свой божественный гнев! Дай нам силу твою!

Толпа внизу подхватила молитву, и её рёв покатился по склонам, сливаясь с гулом бездны в единый оглушительный гимн смерти. Ритуал длился до тех пор, пока солнце не встало точно в зенит. И тогда из чёрной дыры вырвался особенно мощный, басовитый рёв — «ДУ-У-У-УРРРР!» — от которого, показалось Фари, содрогнулся не только остров, но и само небо.

В наступившей мгновенной, звенящей тишине жрец поднялся. Он ударил тростью о камень — сухой, чёткий звук, как удар судьи. И провозгласил, воздев руки, на которых заиграло солнце:

— Пора!

К клетке шагнули два воина. Острия их копий, направленные внутрь, не оставляли Фари шанса на движение. Третьи ловко развязали Серого Клыка, сняли путы, но не тронули кляп. Юноша стоял, обмякнув, глаза его были стеклянными от ужаса.

— Великий Ду-Ду! Прими нашу жертву, верного сына племени, Серого Клыка, и ниспошли нам своё благословение! — голос жреца резал тишину, как нож.

Пока он говорил, воины подвели юношу к самому краю пропасти, раскачали за руки и за ноги и — отпустили.

— Ааааа-а-а-а-! — его крик, полный абсолютного, животного отчаяния, удалялся в глубину, становился тоньше, слабее и… оборвался. Ни глухого удара, ни хруста — ничего. Бездна поглотила его бесшумно и полностью, словно он растворился в темноте.

— Жертва принята! — провозгласил жрец и, повернувшись, теперь уже его маска-демон смотрела прямо на Фари. Тихо, почти ласково, он добавил: — А теперь — твоя очередь. — И кивнул помощникам.

Те зашли в клетку. Фари не собирался сдаваться. Когда первый великан потянулся к нему, принц рванулся вперёд, не нападая, а проскользнув, как угорь, у его мощного бока, и оказался за спиной. Но путь ему преградило остриё копья, уже упиравшееся в его грудь. Холод металла сквозь тонкую ткань рубахи заставил замереть. В тот же миг сзади его охватили железные объятия и выволокли из клетки на каменный пол.

Фари, как могли заметить наблюдательные стражи, уже давно избавился от верёвок (его искусство оставаться незаметным сработало и здесь), что лишь облегчило его поимку. Теперь его, держа под руки, подвели к самому краю чёрной дыры. Дыхание бездны, холодное и сырое, обдувало лицо. Внизу царила непроглядная тьма.

— Великий Ду-Ду! Прими нашу жертву, чужака с бледной кожей, и утверди нашу веру! — прогремел жрец и, едва заметно кивнув, дал знак.

Воин, стоявший сзади, со всей силой толкнул Фари между лопаток.

Принц полетел вниз. Его крик — не отчаянный, а яростный, полный бессильной злобы — «Нееееет!»

— повторил судьбу крика Серого Клыка, удаляясь и затихая в бездонной глубине.

Итак, всё кончено. Мечта об окрашенном мире растворялась в этой чёрной гуще. Какая глупая, нелепая концовка…

* * *

Падение оказалось не таким, каким он его ожидал.

Вместо камня или острых сталактитов его тело встретило что-то невероятно упругое и мягкое. Он отскочил от этой поверхности, как мячик, подлетел вверх, снова упал, и снова отскочил. Ослеплённый темнотой после яркого солнца, оглушённый свистом ветра в ушах и бешеным стуком собственного сердца, он первое время лишь инстинктивно группировался в воздухе. Но очень скоро сознание нагнало реальность: он жив. Не просто жив — он прыгает на чём-то вроде гигантского батута в недрах пирамиды! Дикий, истерический смех вырвался из его груди. И тогда, поддавшись дурацкому, детскому восторгу, Фари начал прыгать уже нарочито, пытаясь делать сальто и беспорядочно кувыркаясь в воздухе.

— Хватит уже тебе! — раздражённый женский голос прозвучал где-то снизу, явно не в первый раз.

— Дай- прыжок -по- сальто -порадоваться- новый прыжок -что я жив! — выкрикивал Фари в такт своим подскокам, но постепенно успокаивался, и прыжки становились всё ниже, пока он окончательно не замер, лёжа на спине на упругой, слегка покачивающейся поверхности.

Перед его глазами, плавающими от адреналина и головокружения, предстало невероятное зрелище. Он находился в гигантской подземной пещере, своды которой терялись в высоте, освещённые не факелами, а какими-то светящимися мхами и грибами, дававшими мягкий, фосфоресцирующий зелёно-голубоватый свет. Воздух был прохладным и влажным, пахло сыростью, морской солью и дымом. Прямо перед ним уходил в темноту воды каменный пирс, у которого стояло настоящее, добротно сколоченное морское судно. Рядом громоздились ящики, бочки, тюки. А дальше, уступами по стенам пещеры, стояли не хижины, а вполне себе крепкие деревянные дома, из труб которых валил дым. Люди — те самые «дикари» — занимались самыми обыденными делами: грузили на корабль припасы, чинили сети, что-то варили на кострах. И тут же, чуть в стороне, живой и невредимый, Серый Клык о чём-то оживлённо беседовал с седовласым мужчиной в простой холщовой рубахе.

— Давай слезай, я тебе всё объясню, — повторила девушка, и Фари наконец разглядел её. Да, она была из их племени: те же ритуальные узоры на коже, те же перья в тёмных волосах, та же одежда из кожи и грубой ткани. Но в её глазах не было ни слепого фанатизма, ни животного страха. В них светился здравый смысл и лёгкая досада.

Фари попытался встать. Мир поплыл. Тошнота подкатила к горлу, а в висках застучали молоточки — расплата за стресс, падение и безумные кульбиты. Он сделал шаг, его нога подвернулась, и он тяжело рухнул, ударившись виском о выступающий острый камень. Вспышка ослепительной боли — и всё поглотила густая, тёплая темнота.

— Эх, — раздался над ним вздох. — Говорили же ему, дураку, выпить лекарство.-проговорила девушка, обращаясь к пустоте. Затем, без особых усилий, взвалила бесчувственного принца на плечо, как мешок с зерном, и понесла к аккуратному зданию с нарисованным на двери красным крестом.

Внутри пахло травами, варёной тканью и антисептиком. Девушка спросила у сидевшей за столиком женщины в белом переднике:

— Свободная койка есть? Хотя я и так знаю, что есть.

Получив кивок, она отнесла Фари в небольшую палату, уложила на жестковатую, но чистую кровать с грубым одеялом.