Двенадцать. Том I: Энхиридион (джен)

«В бездне отчаяния самое ценное — это лестница надежды»

Старик Червид не спал уже трое или, может быть, четверо суток — он сбился со счёта. После того как Миа исчезла, а город, словно затаив дыхание, объявил вечный вечер комендантских часов, он сидел у ворот, словно бронзовая статуя, которую какой-то шутник обернул в кучу рваной одежды.

Вторая беда была в том, что он уже второй год числился книгодержцем у Господина Бургомистра — громкий титул для того, кто ежедневно кормит бумагу чернилами. А бумага-то что сорняк — растёт без конца и края. Вот только растёт она теперь в виде разрешений, анкет, жалоб, отчётов и бессмысленных бланков, прямо вокруг Червида. И вот, теперь он за глухой стеной, скрывающей его лик так, словно он имперский чиновник, который боится выглянуть дальше своей прихоти.

Бургомистр, как водится, тянул до последнего — и, наконец, прислал элитона с телегой, нагруженной делами, которые нужно было «срочно» сделать прямо здесь, у ворот. Стол Червида представлял собой сколоченный из коробок бастион, а он сам был и стражем, и пленником одновременно. Единственное утешение — в городе пока не объявили чрезвычайного положения, а значит, чудовищный Универсальный Пропуск Д-12-22 (тот самый, что десять лет назад чуть не свёл Кострище с ума) пока оставался в кошмарных воспоминаниях, а не на реальных дверях.

Но документы и ворота — это только поверхность. Под ними пряталось куда более тяжёлое и насущное. Он никак не мог забыть о смерти своего лучшего друга. А теперь, когда несколько дней как, исчезла и его внучка, о которой он поклялся заботиться, как о последнем огоньке в своей жизни, и подавно впал в уныние.

А ещё — Вивзиан. Подруга, которая вдруг заперлась в доме, будто отгородилась от всего мира. Дымоход её больше не дышал. Ставни заколочены, словно окна были гробами. Порог зарос пылью и крошечными серыми пепельниками, которые, кажется, умели расти даже среди полнейшей безнадёги. Червид стучался к ней, звал, пытался услышать шаги — но в ответ получал лишь тишину.

Точнее, почти тишину. Иногда, глубокой ночью, когда город казался вымершим, за окнами Вивзиан звучал тихий плач. Тот самый, который пугал жителей своей горечью, но который Червид слушал, сжимая клешни, лишь бы не думать о том, что могло быть хуже.

Ещё три часа он просидел за бумагами, пока слова не начали расползаться, как мокрые чернильные кляксы, а мысли не превратились в вязкое эхо. Червид оттолкнул стилус — тот, обиженно звякнув, упал на стопку пропусков, — и привалился к закрытым воротам.

Ему отчаянно хотелось пройтись, но, как назло, ни одного элитона-кромешника поблизости не оказалось. Впрочем, их присутствие редко что-то меняло: старик знал, что патрулируют они улицы больше по названию, чем по сути. Некоторые умудрялись стоять неподвижно часами, словно каменные изваяния, глядящие в никуда; другие пропадали в переулках, где, по слухам, из воздуха появлялся самый дешёвый и самый крепкий алкоголь в городе.

Червид залпом допил остаток давно остывшего чая, отставил кружку и поднялся с импровизированного стула — половинки бочонка, которая уже вросла в пол под его весом. Затем, он потянулся. Его хитиновая оболочка, недовольно заскрипела и щёлкнула в нескольких местах, но старик всё же вынес первоначальный дискомфорт, и на мгновение ему стало легче.

Не глядя по сторонам, он покинул свой бумажный бастион и направился к лимушевому саду. Плевать он хотел на правила, когда вокруг их соблюдает лишь ветер. Сорвав один плод — крошечный, ещё зелёный, с тугой кожицей — он откусил его целиком, громко хрустнув. Кислый. В прочем, как и последние тридцать лет.

Прислонившись к тёплому стволу, Червид тихо запел — не для кого-то, а просто чтобы наполнить тишину:

«За хрустальной жеодой, на серой горе,

Есть тропа, за которой, пещера таится

В пещере той есть белоснежный ручей,

За ручьём тем весёлая файта резвится

Коснётся железа — то златом зальётся

Коснётся свинца — то блестит серебром

А если весёлая файта смеётся:

Зардеют во тьме самоцветы кругом»

Ветер, будто прислушиваясь, осторожно разворошил листья лимуша, и в ответ они шепнули что-то невнятное — так, словно знали, что эта песня хранит в себе больше правды, чем сам певец готов был признать.

— Что это за распевы среди ночи, папаша? — прорезал тьму голос, хриплый, как ржавый гвоздь по стеклу. — Песни запрещены.

Червид вскинул голову. Меж деревьев вывалились два кромешника. Те же вечно драные, как будто с чужого плеча, чёрные мантии; глаза — огромные, блестящие, словно луны, только мёртвые и жуткие. Первый тащил фонарь: мутный, обиженно коптящий, он не столько светил, сколько разгонял тьму на жалкие клочья. Второй держал бутылку, которая пахла так, словно внутри плескалось и пойло, и что-то ещё, менее определимое, но куда более тревожное.

— Это я вас и зову, — огрызнулся Червид, голосом усталым, но с язвительной искоркой. — Не слыхали поговорку: «Кто в темноте поёт — того всякая тварь найдёт»?

Кромешники переглянулись. Фонарь на миг высветил их лица — одинаково вытянутые, почти звериные.

— Жить тебе надоело, старик? — прошипел тот, что впереди.

— Мне? — Червид ухмыльнулся. — О нет. Стар я, да не беспомощен. Хватит сил и вам кости пересчитать, и всей вашей братии в придачу. — Он оттолкнулся от дерева. — А вот вы, господа, жить ещё хотите?

— Жить нам — в кайф! — гаркнул бутылочный. — Мы всех переживём!

— Верю, — сказал Червид мягко, но с опасной ноткой. — Тогда помогите старику с бумагами разобраться. — Он вдруг шагнул вперёд и обнял их за плечи, так, что захрустело, будто старые сучья.

— Какие ещё бумаги, жук?! — зашипел фонарный. — Это ж твоя работа, не наша!

— Ах, моя? — Червид будто удивился. — А вот пить во время дозора — чья работа? А по складам чужим шариться? А глазеть в окна девицам? Думаю, Господину Бургомистру стоит доложить... — с каждым словом его руки сжимались, и кромешники захрипели, застонали, а фонарь дёрнулся и едва не погас.

— Да он и пальцем нас не тронет! — взвизгнул фонарный, сверкая глазами.

— Вот так? — Червид чуть склонил голову набок, и его жвала заскрипели. — Может, мне тогда попробовать? Я, в отличие от вас, полудурков, служу не первый десяток лет. И вот этими самыми клешнями ломал тварей пострашнее чем вы. — Он щёлкнул клешнями так звонко, что оба кромешника дёрнулись.

— Ладно, ладно! Хорош, старик, мы поняли! — выдохнул бутылочный.

— Пусти ты, больно же! — простонал фонарный.

Червид отпустил их так резко, что оба рухнули на землю. Изо рта у них брызнула тёмная, липкая желчь, от которой трава почти моментально пожухла.

— Вот и славно, — сказал он, как будто речь шла о соседских мальчишках, намусоривших на дороге. — А чтоб усердней работали... — он пошарил в кармане и бросил под ноги монеты. Четыре эстэрции блеснули тускло, словно искры, вылетевшие из костра. — Вторую половину получите, когда дело сделаете.

Кромешники, ворча и поскуливая, ухватились за ушибленные места. Старик хмыкнул, и направился прочь. Но едва он отвернулся, как оба кромешника, толкаясь, и шипя друг на друга, кинулись собирать монеты — под неверным, упрямым светом фонаря.

Червид редко позволял себе угрожать кромешникам. Обычно он предпочитал их одёргивать — как шалопаев, которым хватает одного взгляда учителя, — или попросту перехитрить. Но сегодняшний день выжег его терпение дотла: теперь он даже не пытался скрывать, насколько они ему опротивели.

Хуже всего было то, что этих двоих он знал слишком давно. Надвин и Хордан Кондрис — братья энлинского происхождения, когда-то самые обычные парни. Пятилетней давности картина стояла у Червида перед глазами: шумные балаганные сценки в таверне «Мшистый Холм» на противоположной стороне города, смех, не слишком громкий, но заразительный, и хлопоты по дому для старой матушки.

А потом матушка умерла. И братья, словно провалившись в темноту, начали тонуть в собственном горе. Сперва Надвин стал кромешником и подался в элитоны. Полгода спустя Хордан последовал за ним. С тех пор они бродили по городу как тени: ломали, хватали, вымогали — всё под вывеской «официального распоряжения Господина Бургомистра».

Кострище если и не ненавидело их, то презирало, и было за что. Хотя бы за то, что они вечно сопровождали Господина Бургомистра, изображая телохранителей. Презрение рождалась в том, что от их телохранительства оставались только щербатые ухмылки да костлявые руки, которыми они хватали за шиворот кого ни попадя, за дело и нет. А уж если они решали кого-то обыскать прямо на улице — скандал был обеспечен.

Покинув сад, Червид двинулся по привычному маршруту — выученному до такой степени, что ноги сами знали дорогу. Центр площади, библиотека, таверна Вивзиан, ратуша... и всё сначала. Новый круг, новый виток, будто он сам стал стрелкой на городских часах, вечно отсчитывающей одни и те же тёмные часы.

Теперь, когда штат элитонов расплодился, этого маршрута хватало. А ведь ещё каких-то несколько лет назад он обходил весь город в одиночку. И кто знает, быть может, было бы лучше, останься всё как есть?

Нынешний же выбор пути был не случаен. При жизни Кёля Червид непременно заходил в библиотеку, где меж потрескивающих свечей и запаха старых страниц, вёл оживлённые споры. Потом, ближе к закрытию, — ужинал у Вивзиан, вечно недовольной, но неизменно гостеприимной. И только после — бродил по улицам с газетой под мышкой, делая вид, что не замечает кромешников и их похабных выкрутасов.

Теперь же всё изменилось. Библиотеку Кёля перерыли словно компостную яму и заколотили дверь. Вивзиан на зов не отзывалась, исчезнув в тенях собственного дома. А кромешники расползались по городу, как нархцэры: дай только повод — тут же липнут, шипят вопросы, выслеживают из-за угла. Это сильно угнетало Червида. Особенно сейчас, когда кроме как с кромешниками, поговорить было особо не с кем.

И всё же Червид шёл своим маршрутом, будто ничего не изменилось. Город лежал в тягучей, мёртвой тишине. Лишь изредка её прорезали выкрики элитонов, разлетаясь по переулкам, как камни, швырнутые в чёрную воду.

Библиотека встретила его как памятник самой себе — тёмный, пустой, чужой. Когда исчезла Миа, Господин Бургомистр самолично пришёл сюда, долго шуршал по полкам, вынюхивая «запрещённое», а потом велел заколотить двери и окна, будто запирал вместе с ними и память города. Жители, которым не было всё равно, успели хоть как-то прибрать внутри, но отстоять сам дом знаний не смогли.

Теперь сквозь щели косо набитых досок — почерневших от плесени и тронутых трещинами — Червид видел лишь пыльный зал, где некогда звенели шаги и перелистывались страницы. Теперь же там не поселился бы даже самый захудалый призрак: слишком холодно, слишком пусто, слишком одиноко.

Старик нацепил на клешню проводник и взмахнул им. Алый огонёк вспыхнул, заливая мрачный интерьер дрожащим светом. Но даже он не мог вернуть того, что здесь было утрачено. Червид задержал взгляд на столе, за которым Миа просиживала последние месяцы, тяжело вздохнул и двинулся дальше, будто боялся, что, если задержится ещё на миг — застрянет в этой пустоте навсегда.

Червид брёл по пустынной улице, озаряемый светом огонька так, будто его вырезали из куска алого шёлка. Клешни он держал за спиной, а лёгкие наполнял холодным, влажным воздухом, который уже таил в себе предвестие тумана.

«К утру снова накроет…» — подумал он без особого удивления, словно речь шла о старом соседе, что вот-вот заглянет на чай.

Таверна Вивзиан встретила его тишиной. Когда-то она гудела так, что стены дрожали, а теперь стояла, будто выбитая из времени. Дверная ручка припала слоем пыли; подоконники и крыльцо тоже казались забытыми, как могильные плиты, к которым давно никто не приходит. Окна упирались в ночь глухими ставнями — ни намёка на свет, ни намёка на жизнь.

Старик поднялся по ступеням и, словно возвращаясь в дом, где его давно перестали ждать, привычно прислонился к двери. Несколько мгновений он слушал тишину за ней — вдруг Вивз всё же откликнется? Но всё молчало. Тогда Червид тихо постучал.

Уже собираясь уходить, Червид уловил знакомый скрип. Лёгкий, словно дыхание старого дома. Такой же, каким издавна отзывались ступени, когда Вивзиан шагала вверх и вниз — с первого этажа на второй и обратно. Сердце у него дрогнуло: если она решилась спуститься, значит, быть может, он сумеет разговорить её. Может, даже убедить выйти.

Боясь спугнуть подругу, он тихонько прокашлялся, будто готовился не к речи, а к песне, и негромко сказал:

— Привет, Вивз. Я.… решил навестить тебя. Ну, знаешь, как раньше, когда всё было проще. Сегодня, если честно, я вообще не должен был патрулировать, но тут вышла забавная история. — Он усмехнулся и прижался спиной к двери, словно она могла его поддержать. — Представь: эти два болвана, Надвин и Хордан, сцепились со мной из-за того, что я запел. Меня! Хотели отчитывать! А я их — в захват, да и заставил переписывать бургомистровы бумажки. Ты бы видела их безобразные лица — такие кислые, что влей их в бочонки, получилась бы отличная закваска.

В ответ — тишина. Только древесина двери холодила плечи.

Он повернулся к двери лицом и заговорил уже серьёзнее, мягче:

— Мне не хватает тебя, Вивзиан. Не оставляй меня одного. Ты же знаешь, с общением у меня всегда было туго, и только тебе и Кёлю я доверял по-настоящему. Я понимаю, тебе тяжело. Но если мы будем прятаться друг от друга, Тьма рано или поздно возьмёт нас обоих.

Снова тишина.

— Ты любила Мию, как мать, — продолжил он тише, почти шёпотом. — Я помню. И её исчезновение... оно вырвало у тебя то, что и без того едва держалось. Но прошу тебя — не убивай остатки своей души. Ты сильнее. Ты всегда была сильнее. Хватит прятаться за своим горем, Вивз. Открой дверь.

Тишина и на этот раз осталась непробиваемой. Лишь сердце старика глухо отозвалось в груди.

Он тяжело вздохнул, отстранился от двери и пробормотал устало:

— Ладно. Мне пора. Но я вернусь через час. Наверное. — Он задержался на мгновение и добавил, уже почти про себя: — Да не угаснет твой фиал, Вивзиан.

Червид развернулся и начал спускаться с крыльца, и каждый его шаг звучал громче, чем все слова, сказанные у двери.

Но стоило старику ступить на последнюю ступень, как тишина дрогнула. Сначала — знакомый скрип, затем ещё один, за ним — тихие, неуверенные шаги. Ручка двери задрожала, будто сама боялась, что её тронут. Червид резко обернулся и почти бегом поднялся обратно.

Дверь скрипнула, открываясь медленно, словно нехотя. За ней стояла тьма, настолько густая, что на миг старику почудилось: дверь отворилась сама, без чьей-либо руки. Но вот дрожащие пальцы ухватились за край, и в проёме показалось лицо Вивзиан.

Червид приглушил свет проводника, чтобы не слепить её. Но зрелище, открывшееся ему, ударило сильнее, чем любой свет.

От некогда гордой, красивой женщины не осталось и тени. Глаза опухшие, лицо измазано сажей и грязью, одежда мокрая от пятен и липкая от запустения. И запах — тяжёлый, едкий, алкогольный, таким можно было бы выкуривать крыс из подвала. Подняв на Червида красные, полные боли глаза, Вивзиан пошатнулась и, опершись на косяк, встретила его взгляд так, словно бросала вызов.

— Вивзиан... — выдохнул старик.

— Ну, открыла я дверь. Доволен? — хрипло бросила она, пытаясь сфокусироваться на нём.

— Что же ты с собой сотворила?! — сорвался Червид. — Разве можно так?..

— Ещё как можно! — рявкнула она. — «Всё он понимает!» Ничего ты не понимаешь, Червид! Она была всем для меня, слышишь? Всем! Я ночами за ней ухаживала, когда она болела! Я боялась за неё, когда пропадали дети! Я.… я была ей ближе, чем Кёль! — Вивзиан издала звук, похожий и на смешок, и на стон, и почти рухнула. Червид едва успел подхватить её.

— Ближе? Да ты себя видела? — воскликнул он, и голос его зазвенел, как металл. — Ты ничем не лучше Бритта! Смотри, во что ты себя превратила!

Она дрожащей рукой влепила ему пощёчину. Но удар по хитиновому лицу старика оказался таким слабым, что тот даже не моргнул.

— Вивзиан, остановись, прошу. Ты губишь себя. Вино не вылечит твоё горе...

— Это и не вино! — почти с детской обидой выкрикнула она, отворачиваясь. — Отборный кенарийский эль!

— Да хоть молниями его благослови, — рявкнул Червид. — Ты довела себя до состояния пьянчуг, которых сама гнала из своей таверны! — И, не выдержав, втолкнул её обратно внутрь. Зашёл следом и захлопнул за собой дверь.

— Как ты смеешь!.. — выкрикнула она, шатаясь и топая, как обиженный ребёнок.

— Как я смею?! — его голос стал громоподобным. — Как ты смеешь?! Ты позоришь не только себя — ты предаёшь память Кёля. И хуже всего — память Мии! — Червид навис над женщиной, и в его тени она казалась крохотной. — Хочешь знать, что сказала бы она, увидев тебя сейчас? Что ты — её лучшая подруга? Добрая тётя, что угощала её по вечерам? Нет! Она бы сказала, что ты чудовище! Она бы тебя боялась! Она бы тебя ненавидела!

— Нет! — слезливо вскрикнула Вивзиан, цепляясь за его шарф. — Она любила меня...

— Да, любила. — Червид говорил сурово, но тихо. — Но любовь — это сила. А ты сдалась. Ты ненавидишь саму себя, а значит, не можешь любить. Ты больше не та Вивзиан, что ей была дорога.

— Нет... нет, не правда... Я могу любить... я могу... — Вивзиан разрыдалась, медленно оседая на пол.

Червид стоял над ней, не отводя взгляда.

— Пока ты сидишь здесь, в темноте, ты любишь только жалость к самой себе. А из таких, как ты, и вырастают кромешники. Ещё не поздно одуматься, Вивзиан. Прошу тебя...

Эти слова ударили сильнее любого упрёка. Вивзиан задрожала и схватилась за голову. Минуту она раскачивалась, будто сломанная кукла, и наконец прохрипела:

— Уходи... оставь меня...

Червид отвернулся. Намеренно медленно он подошёл к двери, взялся за ручку и произнёс, не глядя:

— Что ж, прощай, Вивзиан. Желаю тебе счастья... в той жизни, что ты выбрала.

Он распахнул дверь, и его шаги растворились в ночи.

* * *

Раздался глухой хлопок — короткий, словно кто-то с силой захлопнул книгу в тишине. По стенам узкого переулка, сырого и пахнущего плесенью, поползла длинная тень. Она вытянулась под фонарём, и на её чёрных рогах дрогнул свет.

За углом, где кирпичи были испещрены царапинами и детскими рисунками, нарисованными острой галькой, показался обладатель этой тени. Кафриэль. Его кепка, нелепо огромная, чуть закрывала глаза, но он неторопливо приподнял её, словно забрало шлема.

Вдоль улицы двигался элитон. Фонарь в его руке покачивался, разбрасывая тёплые жёлтые пятна света, но лицо оставалось затенённым, будто и сам он был лишь частью городского сна. Кафриэль, чуткий к каждому звуку, прижался к стене. Его когти легко скребнули по кирпичу, но шаги элитона заглушили этот шорох. Шаги становились всё ближе, гулкие, тяжёлые, и вскоре фигура в плаще прошла мимо, даже не взглянув в переулок.

Лишь когда тишина вновь воцарилась, газетчик выскользнул наружу. Секунда — и он уже взмыл вверх, цепляясь когтями за черепицу. Крыша застонала, но выдержала. Пригнувшись, он метнулся вперёд и снова прыгнул — на соседний дом. Его хвост, длинный и гибкий, скользнул по краю крыши, будто специально задержался там на миг, дразня бездну внизу.

Так он преодолел целую цепь домов, мчался по ним, как тень, оставляя лишь шелест и едва уловимый запах мокрого камня.

Когда он наконец остановился, туман уже начинал подниматься над улицами. Сквозь него пробивались фонари элитонов — зыбкие островки света в тёмном море. А среди рядов одинаковых жилых домов вдруг вырастало иное здание — тяжёлое, без окон, чуждое городу, как занесённый сюда обломок другой эпохи.

Кафриэль на мгновение сжался, и снова раздался хлопок. В следующее мгновение он уже стоял на крыше этого здания, словно его туда перенёс сам воздух.

Скользнув вниз по закруглённой крыше, он спрыгнул прямо к заколоченным вратам. Доски выглядели убедительно: кривые гвозди, трещины, даже старая паутина. Но стоило импри просунуть руку и толкнуть, как дверь распахнулась с готовностью, будто всё это время ждала именно его.

Он протиснулся внутрь, аккуратно прикрыл за собой створку — и оказался в темноте.

Воздух был затхлый, пахло сгоревшей смолой и старым углём. Хлам валялся всюду: перекошенные ящики, ржавые инструменты, бочки, облизанные сажей.

— Ну и дыра, — пробормотал он, хлопнув себя по карману. Нащупал пачку самокруток, одну подцепил зубами. Щёлкнул когтями — и кончик вспыхнул живым огоньком.

— Ты опоздал, — раздался голос. Детский. Но не тот, что радует — а тот, в котором уже есть привычка командовать.

— Ну уж извини, — проворчал Кафриэль сквозь дым, — у вас тут соглядатаев на каждом углу хоть топись. Скажи спасибо, что я до сих пор возвращаюсь.

Огонёк зажёгся в другой стороне помещения и поплыл, словно светляк. Один факел вспыхнул, другой, третий... Здание оказалось огромным складом, явно возведённым ещё до перестройки города.

Из-за нагромождения коробок вышел Арцци. Мальчишка был хмур, волосы взъерошены, лицо — серое от недосыпа, но глаза сверкали так, что даже Кафриэль, привыкший к теням, прищурился.

— Ну? — спросил Арцци, сложив руки на груди. — Узнал что-нибудь?

— Погодь, дай передохнуть, — ухмыльнулся импри, пуская дым в потолок. — Или ты хочешь, чтобы я прямо тут свалился от усталости, не успев ничего рассказать?

— Каждый раз одно и то же! — взорвался мальчишка. — Ты каждый день шляешься туда-сюда, куришь эту дрянь и рассказываешь, что ничего не нашёл. Клянусь, если ты и на сей раз...

— Ладно, ладно! — Кафриэль вскинул руки. — Я видел девчонку, что подходила под описание. Вчера, в Серых Шахтах.

У Арцци сорвался выдох — громкий, жадный, как будто кто-то выдернул пробку из сосуда с надеждой.

— Это она? Миа?!

— Тсс! — шикнул газетчик. — Тут стены тоньше, чем ты думаешь. Я сказал: подходила под описание. Попытался заговорить — а она сбежала, как будто Вечная Охота за ней гналась.

— Куда?! — почти выкрикнул Арцци.

— Через копи. В тоннель. Местные шептали, что там тупик. Но девчонка так и не вернулась.

— Значит, ты просто отпустил её?! — Арцци шагнул вперёд, в его голосе дрожала злость.

— Эй! — Кафриэль соскочил с бочки. — Уговор был: ищу и приношу информацию. Не было договора, что я тащу девчонку на горбу к вам. Если она правда в тупике, то тем лучше. Знаешь, как в ловушке для насекомых.

Но Арцци уже не слушал. Он схватил импри за рога и резко толкнул обратно на бочку. Та опрокинулась, и уголь взметнулся чёрным облаком.

— Сей¬час же, — прорычал мальчишка, — пойдёшь обратно и приведёшь её в город. Любой ценой. Любой! Иначе клянусь, я тебя в этих же бочках закопаю вместе с твоими паршивыми самокрутками!

И по глазам его было видно: он не шутит.

— Остынь, пацан, я...

— Нет! Хватит с меня твоей болтовни! — сорвался Арцци, и голос его звенел на грани срыва. — Я ночами не сплю, жду результатов! Утром бегу из дома, лишь бы родители не видели меня в таком состоянии! Днём пытаюсь проникнуть в эту проклятую ратушу, словно вор! Вечером убеждаю девчонок, что мне не нужна помощь и им не стоит беспокоиться! — очки на его лице запотели так густо, что глаза исчезли за мутным стеклом.

— Да тише ты! Я там что-то...

— Замолчи, Кафриэль! В этот раз тебе не отвертеться, я...

— Всё, хана, пацанчик... Нас накрыли! — взвизгнул Кафриэль и, заметавшись, с хлопком растворился в воздухе.

Доски за дверью треснули. Сухой, резкий звук, как будто сам дом хрустнул зубами. Арцци замер, но затем судорожно сорвался и кинулся к факелам. Гасить, гасить любой ценой! Но было поздно: дверь с грохотом распахнулась, и склад содрогнулся от удара.

В панике мальчишка влез в первую попавшуюся пустую бочку и захлопнул крышку над собой, прижимая уши к лицу так, будто они скрывали его от чужих глаз. Мир стал тесным и тёмным, пахнущим смолой и плесенью.

Кто-то тучный вошёл внутрь склада. Его тяжёлые шаги отдавались эхом, как молот о наковальню. Шаги, которые принадлежали тому, кто не торопился, не звал, не грозил — лишь искал. Искал нарушителей. Это был элитон.

Арцци прижался щекой к шершавой стенке бочки, пытаясь унять сердце, которое билось так, будто собиралось пробить его грудь и выскочить наружу. Сквозь щели между досками он видел лишь кусок двери — чёрный проём во тьму города. Ни тени, ни силуэта. Только шаги.

Гулкие удары сапог катились по полу, то приближаясь, то уходя вглубь, будто элитон двигался не шагами, а огромными прыжками. Каждый звук отзывался в груди мальчишки новым ударом страха. Арцци втянул голову в плечи и сполз к самому дну, пытаясь стать меньше уголька, меньше пылинки.

Слёзы сами выступили на глазах, дыхание сбивалось и рвалось наружу прерывистыми толчками. Он затаил его до боли, до зевоты, до темноты перед глазами, лишь бы ни звука. Ещё миг — и он потеряет сознание, и тогда всё кончено.

Собрав последние силы, Арцци вновь приник к щели и заглянул наружу. И тут сердце его остановилось: прямо перед бочкой стояли грязные, ободранные сапоги. Подол мантии висел, тяжёлый, заплесневелый, покачивался, как на ветру, которого не было. На пол с высоты капала густая, чёрная слизь, оставляя вонючие пятна.

Бочка дрогнула. Чьи-то пальцы — длинные, цепкие — ухватились за её края.

— Вот ты где, — прохрипел голос, словно шёл прямо из-под земли.

«Всё. Нашёл», — мелькнуло у Арцци. И в ту же секунду он простился с жизнью.

Но вместо того, чтобы сорвать крышку, элитон вдруг развернулся. Его шаги, такие же тяжёлые и гулкие, направились к выходу.

Наконец, Арцци смог вдохнуть полной грудью. Кровь освободилась ото льда, сердце снова заколотилось — но теперь он не слышал его, потому что с другой стороны склада раздался голос. Совсем иной. Глухой, будто раздирающий доски на щепки, — и от него волосы на затылке сами встали дыбом.

На его фоне первый голос показался почти ласковым. Самым добрым из всех, что Арцци когда-либо слышал.

Мальчишка вновь припал к щели — и застыл. Кромешник, чья тень ещё недавно нависала прямо над его бочкой, стоял у выхода, а напротив него — старик Червид! Арцци чуть не расхохотался от облегчения: старый хитинец, с кучей тряпья на спине, выглядел сейчас как рыцарь в рваных одеждах. Но, будь проклята сама Тьма, именно он спас ему жизнь.

Червид говорил спокойно, размахивая клешнями, будто шёл базарный торг, а не разговор с чудовищем. Кромешник отвечал скрипучим хрипом, каждая фраза звучала, как приговор.

— Как, по-твоему, сюда вообще мог кто-то попасть? «Двери ведь заколочены», —сказал Червид, вальяжно шагая в центр склада.

— Какая разница как, — прохрипел кромешник, и зелёные глаза уставились прямо в темноту, где затаился Арцци. — Главное, что кто-то был. Или даже всё ещё есть.

Мальчишка закусил кулак, чтобы не пискнуть.

— Есть или нет, это уже не твоя забота, — отрезал Червид. — Не забывай, я сторож. Мне решать, с кем тут разбираться.

— Бургомистр сказал — всех нарушителей приводить к нему, — глаза вспыхнули ярче, голос стал металлическим. — Работа у нас такая.

— Ах вот как? — старик склонил голову набок и щёлкнул клешнями. — Тогда, быть может, ты и проведёшь тут всю ночь, обыскивая паучьи углы?

— Проведу, старик, проведу! — рявкнул кромешник, шагнув ближе. — Но не один. Я тебе не доверяю, Светлый.

— Так позови своих ленивых дружков, бестолочь! — вскинул клешни Червид, почти карикатурно. — Давай-давай! Я отсюда всё равно не уйду, пока не удостоверюсь, что вы опять не устроите пьянку. «Нарушители» у него тут... тьфу!

Кромешник что-то прорычал — то ли ругательство, то ли проклятие — и, тяжело волоча сапоги, направился к выходу. Червид же остался стоять в центре склада, зорко оглядывая тьму.

На радостях Арцци буквально вдохнул запах свободы — и тут же...

— А-апчхи!

Червид вздрогнул, резко обернулся. В глубине склада дрогнула бочка. В пару широких шагов старик оказался рядом, сорвал крышку — и наружу, в клубах угольной пыли, вывалился Арцци, чёрный с головы до пят. На миг Червиду показалось, что перед ним низкорослый кромешник, и только потом он узнал мальчишку. От облегчения старик покачнулся и с шумом сел прямо на пол.

— Ну и напугал же ты меня, негодник, — выдохнул он, снимая шляпу. На макушке слегка дрогнули обломанные антенны. — Во имя Демиурга, что ты тут делаешь?!

— Дядя Червид, спасибо! Правда! Я не думал, что всё так выйдет, я просто... — Арцци бесполезно отряхивался, размазывая по себе уголь. — У меня есть новости! Важные!..

— Так, не до новостей. Тебе надо убираться, пока элитоны не вернулись. Живо! — Червид схватил его клешнёй за рукав и потащил к выходу.

— Н-но это про Мию! — пискнул мальчишка.

Червид резко замер.

— Что значит — про Мию? — в его взгляде мелькнула странная надежда.

— Она жива, дядя Червид! Её видели в Серых Шахтах!

— Этого не может быть... Откуда тебе знать?! — старик вцепился в его плечи. — Надеюсь, это не твоя очередная выдумка?

— Клянусь честью, это правда! — Арцци ударил себя в грудь. — Мы с девчонками заставили Кафриэля, этого вредного газетчика, проверить ближайшие поселения. Он сказал, что видел девочку, похожую на Мию, именно там!

— Газетчика?.. Импри? — Червид зло сплюнул. — Этот болван ещё никогда никому правды не сказал. И зачем бы ему вам помогать?

— Потому что он вломился в дом к Мии. Мы были там с Доми! — Арцци заговорил быстрее, будто боялся, что его перебьют. — Доми видел, как Бургомистр передал Бритту какие-то указания. Эта бумага всё ещё в ратуше! Если достать её и вернуть Мию — правлению Бургомистра конец. Пожалуйста, поверьте мне!

Старик застыл, будто его пригвоздило. Мысли метались, бились друг о друга: пропажа детей, всё новые кромешники, странные приказы Бургомистра... Всё складывалось в одну чудовищную картину. Город уничтожали изнутри.

— Я отведу тебя домой. «И не смей перечить», —хрипло сказал он. — Я услышал достаточно.

— Но я могу помочь! Мы уже придумали план...

— Никаких планов, Арцци! — рявкнул Червид. — Это слишком опасно. Мне хватило смерти друзей и пропажи детей. Я не позволю им забрать ещё и вас. Хватит играть в героя. Марш домой!

Он выволок мальчишку со склада и повёл по тёмной улице. Арцци пытался сопротивляться, но сил почти не осталось: слишком долго он не спал.

Добравшись до дома, под зорким взглядом Червида он тихо открыл дверь и шагнул внутрь. Когда шаги затихли, старик, будто ужаленный, рванул с места.

Он бежал к Вивзиан. Бежал, чтобы извиниться. Чтобы сказать ей: Миа жива.

Миновав переулки и выскочив на главную улицу, Червид добрался до таверны Вивзиан. Дверь оказалась незапертой.

Внутри, посреди зала, прямо на полу лежала она. Старик похолодел, подскочил — но, ухватившись, понял: она лишь спит.

— Вивз! — он встряхнул женщину. — Проснись!

Она застонала, с трудом приоткрыла глаза.

— Чер... я же просила оставить меня одну...

— Вивз, прости меня за всё сказанное мной ранее! Но послушай — Миа жива!

Сначала она тупо моргнула, а потом разразилась смехом. Злобным, истеричным. Толкнула его в грудь, рухнула на колени и смеялась до слёз.

— Дурак ты, Червид, — захлёбывалась она. — Сначала ты рвёшь меня в клочья, а теперь тащишь обратно к свету. Как на проклятой горке! — смех сменился рыданиями. — Не давай мне надежды. Я уже не верю...

— Это правда! — настаивал он. — Её видели в Серых Шахтах. У нас ещё есть шанс!

Она всмотрелась в него воспалёнными глазами.

— Нет. Скажи, что это просто твоя ложь. Что ты хотел вытащить меня из этой ямы...

Он молча покачал головой. Улыбка исчезла с её лица. Вивзиан попробовала подняться, упала, но тут же вскрикнула и схватилась за лицо.

— Презренная! — кричала она сама на себя. — Размазня! Никчёмная тряпка! Сколько мучительных дней я потратила на жалость к самой себе, вместо её поисков! — ухватившись за стол, она рванулась на ноги. — Я должна вернуть её. Прямо сейчас!

— Не сейчас! — Червид раскинул клешни, преграждая путь. — В тоннелях ты себе все кости переломаешь!

— Я не поняла... Ты что, запрещаешь мне спасать Мию?! — её глаза метали молнии.

— Конечно нет, дура! — рявкнул он. — Но я не позволю тебе снова броситься в безумный поход! Мы пойдём вместе. Но только когда ты протрезвеешь и придёшь в себя.

Вивзиан ещё хотела возразить, но сдалась и, тяжело дыша, уткнулась в его грудь.

— Ладно... но пообещай. Пообещай, что мы вернём Мию домой.

— Обещаю, Вивз, — прошептал Червид, обнимая её. — Я не умру, пока она не окажется дома, рядом с нами.

— Спасибо... — одними губами ответила она, и улыбнулась.