Эхо гранатовой ночи (гет)

Дождь, начавшийся в тот чёрный понедельник, шёл целую неделю. Он лил над Годриковой Впадиной, над Лондоном, над Хогвартсом, над маленьким кладбищем, где через три дня после выкидыша Кэти Вуд похоронила сына, которого никто никогда не увидит. В магической Британии стихию окрестили «слезами Мерлина». В газетах писали, что такого дождливого июня не было последние пятьдесят лет. В домах Поттеров и Вудов никто не читал газет. Там просто пытались выжить.

Десятого июня Кэти выписывали. Анджелина приехала рано, привезла одежду, помогла собрать немногочисленные вещи. Кэти сидела на краю больничной кровати. Джинсы, ещё в апреле сидевшие впору, теперь висели мешком. Свитер, некогда облегающий, казался чужим. Она смотрела в окно, на серую пелену дождя, и молчала.

— Готова? — Анджелина стояла в дверях, сжимая зонт.

— Нет. Но здесь больше нечего делать.

Они вышли в коридор и сразу увидели его. Оливер сидел на скамье напротив отделения, сжимая букет белых лилий. Увидев Кэти, он вскочил. Лицо осунувшееся, небритое, глаза красные — он явно не спал всю ночь.

— Кэти... я приехал забрать тебя. Домой.

Кэти остановилась. Посмотрела на него долгим взглядом и Анджелина увидела в этом взгляде не просто ненависть, а что-то страшнее: пустоту.

— У меня нет дома. Там, где ты, — не дом.

— Я понимаю, что ты злишься...

— Ты ничего не понимаешь. — Голос её дрогнул впервые за весь разговор. — Уже ничего не исправить. Ни словами, ни цветами. Просто уйди.

Она прошла мимо, не оборачиваясь. Оливер стоял с букетом, глядя ей вслед, пока Анджелина не обернулась на пороге лифта.

— Не ходи за нами, — бросила она. — Просто не надо.

Лифт закрылся. Оливер остался один в пустом коридоре. Лилии выпали из рук и рассыпались по кафельному полу белыми осколками. Он смотрел на них и думал только об одном: Конор. Через две с половиной недели Конор вернётся из Хогвартса. И он должен будет посмотреть сыну в глаза.

На следующее утро он собрал чемодан. Старый, с первых сборов — Кэти когда-то смеялась, что он хранит его как талисман. Он покидал вещи не глядя, лишь бы уйти. Положил на журнальный столик ключи, а конверт с короткой запиской отправил совой:

«Кэти, я ухожу. Дом остаётся тебе и Конору. Это самое малое, что я могу сделать. Прости меня. Если сможешь когда-нибудь.

Оливер».

Постоял в дверях, оглядывая гостиную — фотографии на камине, детскую коляску в углу, розовую, которую они купили, когда узнали, что будет мальчик. «Мальчики тоже могут носить розовое, не в Средневековье живём», — сказала тогда Кэти. Теперь коляска стояла пустая. Он закрыл дверь и аппарировал.

Квартира, куда он приехал, находилась в старом доме недалеко от Косого переулка. Две комнаты, маленькая кухня, обшарпанные стены. Здесь они начинали с Кэти, когда только поженились и ещё не было ни славы, ни больших денег. Здесь сын сделал свои первые шаги. Оливер включил свет, сел на пол, прислонился спиной к стене. На стене висела старая фотография: молодые, счастливые, он держит на руках новорождённого Конора, Кэти смеётся рядом. Он смотрел на неё, пока за окном не начало смеркаться. Потом достал перо и лист бумаги.

«Конор, я знаю, что ты злишься. Ты имеешь право. Я предал нас. Предал маму. Я не прошу прощения. Я просто хочу, чтобы ты знал: я люблю тебя. Всегда любил. И если когда-нибудь захочешь увидеться — я буду здесь. Папа».

Он перечитал. Скомкал. Написал снова. Снова скомкал. Он включил автоответчик — там скопилось с десяток сообщений из клуба. «Оливер, ты пропустил две скаутских поездки...» Он выключил звук. Потом снова взял перо. «Конор, я...» — и остановился. Слова казались фальшивыми, как дешёвые предсказания из «Ведьмополитена». Он скомкал лист и бросил в угол, где уже росла гора таких же скомканных попыток. В какой-то момент он просто сидел на полу, окружённый бумажными комками, и не мог написать сыну ни строчки. Потому что слов не существовало для такого разговора.

Анджелина вместе с Кэти аппарировала прямо к своему крыльцу. Дом Уизли, над магазином «Всевозможные волшебные вредилки» в Косом переулке, — встретил их запахом корицы, беспорядком в гостиной и звонким голосом Роксаны, которая тут же вылетела в прихожую.

— Мам, ты рано! А тётя Кэти... — девочка осеклась, увидев лицо гостьи. За те несколько секунд, что Роксана смотрела на неё, в глазах ребёнка промелькнуло понимание, от которого Кэти захотелось провалиться сквозь пол.

— Привет, милая, — выдавила Кэти.

Роксана молча подошла и обняла её по-детски неуклюже. Кэти замерла, а потом её плечи задрожали. Она плакала впервые с того дня в больнице.

Джордж появился из кухни с полотенцем через плечо. Увидел их — застывшую Анджелину, всхлипывающую Кэти, дочь, которая не разжимала рук, — и молча кивнул жене. Потом подошёл, положил ладонь Кэти на плечо и сказал только:

— Гостевая в конце коридора. Чай через пять минут. Крепкий, с мятой. Анджелина говорила, ты такой любишь.

И ушёл обратно на кухню, не дожидаясь ответа.

Вечером, когда Роксану уложили, Джордж сидел в гостиной и вертел в руках старое письмо от Фреда из Хогвартса. «Пап, у нас тут всё нормально. Передавай маме, что я скучаю. И Рокси пусть не трогает мои комиксы». Он перечитал и убрал в ящик. Скоро Фред вернётся домой — и придётся объяснять ему, почему тётя Кэти живёт в гостевой.

Джордж не знал, как он это объяснит. А пока он просто сидел и слушал, как наверху Анджелина ходит по коридору — проверяет, спит ли Роксана, заглядывает к Кэти, стоит у двери, не решаясь войти. Потом шаги стихли. Дом затих. Только старые половицы скрипели, а где-то вдалеке, в Косом переулке, затихали последние голоса покупателей.

Гарри обустраивался на площади Гриммо. Дом встретил его пылью, запахом плесени и гробовой тишиной. Кикимера давно не было, портреты Блэков косились со стен с привычной злобой. Гарри выбрал спальню на втором этаже, котора была поменьше. Застелил постель свежим бельём, поставил на тумбочку фотографию детей на платформе 9¾. Посмотрел на неё — и убрал в ящик. Смотреть было слишком больно.

Рон приехал на второй день. Привёз коробку с продуктами от Молли и бутылку огневиски от себя. Они молча разобрали вещи, Рон помог наложить согревающие чары на старую ванную, а потом они сидели на кухне, пили огневиски и молчали. Говорить было не о чем — всё главное Рон понимал без слов. Уходя, он хлопнул Гарри по плечу: «Если что — я рядом. Всегда». Гарри кивнул. И впервые за эти дни почувствовал, что не всё потеряно. Что друг — это не только тот, кто говорит правду, но и тот, кто просто приезжает с огневиски и не задаёт вопросов.

Днём Гарри работал. Приносил из Министерства папки, читал отчёты, писал заключения. Работа заполняла время, не давая мыслям разъедать душу. Он спал по три-четыре часа, пил чёрный кофе литрами. Ночами лежал в темноте, слушал, как скрипит старый дом, и думал. О Джинни. О детях. О том, как она могла смотреть ему в глаза все эти месяцы, зная, что носит чужого ребёнка. Иногда ему хотелось закричать. Иногда — разбить что-нибудь. Но сил не было. Только пустота.

На пятый день пришла Гермиона. Принесла продукты, поставила на кухонный стол, села напротив. Гарри смотрел на неё — и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное.

— Ты знала, — сказал он тихо. — С самого начала.

Гермиона побледнела, но глаз не отвела.

— Да.

— И молчала. Четыре месяца молчала.

— Я пыталась спасти семью. — Голос её был ровным, но пальцы, сжимавшие край стола, побелели. — Гарри, я думала, если никто не узнает, вы сможете жить дальше.

— Жить во лжи? — Он вскочил. — Ты хотела, чтобы я жил во лжи? Чтобы я растил чужого ребёнка, не зная правды?

— А что бы ты сделал, если бы узнал в феврале? — Гермиона встала, и теперь в её голосе звенел металл. — Ушёл бы? Оставил беременную Джинни, одну? Детей без отца?

— Да!

Крик повис в воздухе. Гарри отвернулся к окну, сжимая кулаки. А потом заговорил — тише, глухо:

— Хотя нет. Вру. Я не знаю, что бы я сделал. Может, и ушёл бы. А может, и нет. Но я хотя бы мог решить сам. А ты решила за меня. И теперь я ушёл не потому, что выбрал, а потому что правда обрушилааь на меня так, что я не могу дышать. Ты этого хотела? Чтобы я узнал не от жены, а из газеты?

Он повернулся к ней. В глазах была пустота.

— Ты думала, что спасаешь семью. А на самом деле ты просто оттянула катастрофу. И теперь я не знаю, кому из вас я могу верить. Тебе, которая покрывала её ложь? Или ей, которая врала в глаза?

— Я хотела как лучше... — Её голос дрогнул, но она тут же выпрямилась, не позволив себе распуститься. — Гарри, я люблю тебя, я люблю Джинни, я люблю ваших детей. Я не хотела, чтобы всё рухнуло.

Гермиона смотрела на него. Только в уголках глаз предательски блестела слезы, которые так и не скатились по щеке

— Ты мне как брат, — сказала она на пороге. — Я всегда буду рядом, даже если ты сейчас меня ненавидишь.

Дверь закрылась. Гарри рухнул обратно на стул. Потом встал, подошёл к ящику, достал фотографию детей. Долго смотрел на неё. Джеймс, Альбус, Лили — его дети. Что бы ни случилось, они останутся его детьми. Он поставил фотографию обратно на тумбочку и впервые за эти дни не убрал.

В Годриковой Впадине Молли взяла хозяйство в свои руки. Она готовила, убирала, возилась с Лили, бросая на Джинни короткие взгляды, в которых мешались боль, гнев и что-то ещё — та упрямая материнская любовь, что не гаснет даже тогда, когда дочь разбивает ей сердце.

Джинни сидела за кухонным столом, глядя в окно. Живот уже был большим — семь месяцев, девочка толкалась почти без остановки.

— Поешь, — Молли поставила перед ней тарелку с супом. — Тебе нужны силы.

— Не хочу.

— Надо.

Джинни подняла глаза на мать. За эту неделю они сказали друг другу от силы несколько фраз. Молли не осуждала вслух, но молчание было красноречивее любых слов.

— Ты меня ненавидишь, — тихо сказала Джинни.

Молли замерла с половником в руке. Потом медленно опустилась на стул напротив.

— Не говори глупостей.

— Это не глупости. Я вижу. Ты на меня смотришь и думаешь: «Как я могла родить такую дочь».

— Джинни... — Молли сжала губы. — Я думаю о том, как больно будет моим внукам. Что Гарри сейчас один в каком-то мрачном доме, а Кэти потеряла ребёнка. И да, я думаю, что ты совершила страшную ошибку. Но ненавидеть? Ты моя дочь. Я не умею ненавидеть своих детей.

— А как же Гарри? Он тебе как сын.

— Он мне и есть сын. И я буду любить его всегда. Но это не значит, что я перестану любить тебя.

Джинни закрыла глаза. По щекам текли слёзы.

— Я не знаю, как жить дальше, мама.

Молли встала, обошла стол и обняла её за плечи. Положила руку на большой живот.

— Живи. Ради неё. Ради Лили и Альбуса. Ради Джеймса, когда он вернётся. Просто живи. День за днём.

В дверь позвонили. Молли пошла открывать и вернулась с Гвен Ллойд. Целительница вошла стремительно, по-деловому окинула Джинни взглядом.

— Я подумала, что лучше осмотреть тебя на месте. Ты не в том состоянии, чтобы таскаться в клинику.

Гвен достала палочку, диагностический кристалл. Молли деликатно вышла в гостиную, оставив их вдвоём.

— Как ты себя чувствуешь? Честно.

— Ужасно. Я не сплю, почти не ем, всё время плачу. И она пинается без остановки. Как будто чувствует, что я на грани.

Гвен кивнула, водя палочкой над животом.

— Ребёнок здоров. Активный — это хорошо. А вот ты... Джинни, тебе нужна помощь. Не только моя. Психологическая.

— К кому мне идти? К маглу-психотерапевту, чтобы он записал мои сны и рассказал, какая я ужасная? Я сама знаю.

— Дело не в том, какая ты. — Гвен смотрела спокойно, без осуждения. — Ребёнку, — она кивнула на живот, — всё равно, виновата ты или нет. Ей нужно, чтобы ты ела, спала и не доводила себя до срыва.

Джинни посмотрела на неё с неожиданной благодарностью.

— Ты единственная, кто не говорит мне, что я чудовище.

— Я твой врач. Моё дело — лечить, а не судить. Я буду приходить раз в неделю. И если захочешь поговорить — я умею слушать.

Она собрала инструменты и ушла, оставив после себя запах успокоительных трав и странное, хрупкое чувство — будто кто-то всё ещё верит, что она справится.

Двадцать второго июня Альбусу исполнилось десять лет.

Утром Лили влетела к нему с рисунком: Альбус с книгой, а вокруг летают совы с письмами. Он улыбнулся сестре и повесил рисунок над кроватью. Внизу бабушка колдовала над шоколадным тортом, украшенным фигурками книг и перьев. Мать подарила набор редких книг по магии — те самые, что он давно хотел. Альбус поблагодарил вежливо, но без тепла. Джинни отвела глаза.

— Папа придёт? — спросила Лили за завтраком.

Джинни замерла. Альбус молчал.

В два часа дня в дверь позвонили. Джинни открыла — и замерла. Гарри стоял на пороге. Один. Похудевший, с тёмными кругами под глазами, в мантии, которая висела на нём мешком.

— Привет. Я к Альбусу. Можно?

— Да, конечно. — Она отступила, впуская его.

Гарри прошёл в гостиную. Молли кивнул сухо, но вежливо. Лили повисла на нём и не отпускала. Потом подошёл к Альбусу.

— С днём рождения, сын. — Он протянул свёрток.

Альбус развернул. Старый альбом в потёртой кожаной обложке. Он открыл и увидел фотографии. Молодые родители Гарри, бабушка и дедушка, которых он никогда не знал. И их с отцом снимки — Альбус на руках у Гарри, с первой книгой, Альбус и Лили в саду.

— Я подумал, что тебе может быть интересно, — сказал Гарри. — Знать, кто ты.

Он долго смотрел на альбом. Потом поднял глаза на отца.

— Спасибо, пап.

Гарри присел на корточки, обнял его. Альбус чувствовал, как дрожат отцовские плечи.

— Я люблю тебя, — прошептал Гарри. — Что бы ни случилось.

— Я знаю...

Гарри выпрямился. И тут его взгляд упал на Джинни. Она стояла в дверях кухни, прижимая руки к животу. Семь с половиной месяцев. Девочка. Не его. Он смотрел на неё — и внутри всё переворачивалось. Женщина, которую он любил больше жизни. Мать его детей. И та, кто предала его, кто разрушила их семью, кто сейчас носила под сердцем плод этой измены. Любовь и ненависть смешались в такой ядовитый коктейль, что у него закружилась голова.

— Мне пора, — сказал он хрипло.

— Ты не останешься на торт? — спросила Джинни, и в её голосе была такая отчаянная надежда, что у Гарри сжалось сердце.

— Не могу. Прости.

Он поцеловал Лили в макушку, кивнул Молли и вышел, не оборачиваясь. Джинни смотрела на закрывшуюся дверь, и слёзы предательски потекли по щекам.

— Он придёт ещё, — тихо сказал Альбус, подходя к ней. — Я знаю.

Джинни посмотрела на сына.

— Ты не уйдёшь к нему?

— Нет. — Альбус покачал головой. — Кому-то же надо присматривать за Лили. И за тобой.

Он взял кусок торта и ушёл к себе. А Джинни стояла в пустой гостиной и впервые за этот бесконечный месяц почувствовала, что не всё потеряно.

Ночью она проснулась оттого, что одеяло зашевелилось. Лили забралась к ней под бок, прижалась тёплым тельцем и замерла.

— Мам, а папа больше не придёт?

Джинни проглотила ком в горле.

— Придёт. Он любит тебя. Он просто... ему нужно время.

— Мне тоже грустно, — прошептала Лили. — Я хочу, чтобы всё было как раньше.

— Я знаю, родная. Я тоже хочу.

Они лежали в темноте, прижавшись друг к другу. Девочка в животе толкнулась, будто хотела присоединиться. Лили вдруг положила ладошку на живот.

— Она тоже слышит?

— Да.

— Тогда скажи ей, что я её люблю. И что я её не брошу. Даже если папа не вернётся.

— Скажи сама, — прошептала Джинни. — Она тебя слышит.

Лили замерла на секунду, потом прижалась щекой к животу и выдохнула:

— Я тебя люблю, малышка.

И столько серьёзности было в этом детском шёпоте, что Джинни закрыла глаза, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Она прижала Лили крепче.

Позже, когда Лили уснула, Джинни лежала в темноте и смотрела в потолок. Девочка внутри толкалась сильно, настойчиво, будто требовала: не сдавайся.

— Эльза, — прошептала она впервые вслух. — Тебя будут звать Эльза.

Толчок — словно ответ. Джинни закрыла глаза и вдруг увидела ту девочку из сна — рыжеволосую, с серыми глазами, бегущую по берегу моря. «Ты уже приходила ко мне», — подумала она.

Кэти с Анджелиной вернулась в дом Вудов, за день до приезда Конора. Анджелина убрала детскую коляску из гостиной и задвинула её в чулан, не спрашивая. Вместе застелили свежее бельё в комнате Конора и вытерли пыль с фотографий на камине. Оливер смотрел с них — молодой, улыбающийся, чужой. Кэти перевернула его портрет лицом вниз.

— Так лучше, — сказала она.

Анджелина промолчала. Она осталась ночевать — на диване в гостиной, потому что Кэти не хотела оставаться одна в этом доме. А утром они вместе поехали на платформу.

Двадцать шестого июня платформа 9¾ наполнилась паром, криками и топотом ног. Хогвартс-экспресс привёз детей домой.

Конор вышел из вагона и сразу увидел мать. Кэти стояла у колонны, бледная, худая, в огромных тёмных очках. Анджелина была рядом, поддерживая под руку. Конор бросил чемодан и побежал к ней.

— Мама! Ты пришла!

— Пришла. — Кэти обняла и прижала его к себе. Конор почувствовал, как она дрожит. — Прости, что не писала. Я не могла.

— Я знаю. Мне папа написал... — он осёкся, увидев её лицо. — Мам, а папа...

— Папа теперь живёт отдельно. Мы поговорим об этом позже. Хорошо?

Конор кивнул. Он оглянулся — и увидел Джеймса. Тот стоял у другого конца платформы, рядом с матерью, бабушкой и Лили. Их взгляды встретились. Секунда. Две. Джеймс отвёл глаза первым. Конор тоже отвернулся. Они не подошли друг к другу, просто разошлись — каждый в свою разрушенную семью.

Джеймс смотрел на мать и чувствовал, как внутри закипает ярость. Всю дорогу в поезде он думал только об одном: что он скажет ей, когда увидит. Но сейчас, глядя на её бледное лицо, на Лили, которая жалась к бабушке, он не мог найти слов. Только злость. Только боль.

— Привет, мам, — выдавил он ледяным голосом и даже приобнял её.

Дома за ужином он сидел молча, почти не притрагиваясь к еде. Лили пыталась рассказывать про школу, но быстро замолкла под тяжестью тишины.

— Джеймс, — Джинни положила вилку. — Нам нужно поговорить.

— О чём? — Он поднял глаза. В них была злость и боль.

— О том, что случилось.

— А что тут говорить? — Он отодвинул тарелку. — Ты спала с другим. Папа ушёл. Всё кончено.

— Не всё. У нас есть вы. Ты, Альбус и Лили. Вы мои дети, и я вас люблю.

— Любишь? — Джеймс вскочил, и стул с грохотом опрокинулся. — Если бы ты нас любила, ты бы не сделала этого! Ты думала о нас, когда ложилась под Вуда? Думала, как мне будет в школе? Как меня будут называть сыном шлюхи?

Лили ахнула и зажала рот обеими ладонями, глаза её наполнились слезами. Альбус побелел так, что веснушки проступили на лице, как точки на пергаменте. Молли вскочила.

— Джеймс Сириус Поттер!

— А что? Это правда! — Он уже кричал, и голос его срывался. По щекам текли слёзы, но он их не вытирал. — Меня так и называли! Весь последний месяц! Сын шлюхи! И знаешь что, мама? Они были правы!

Лили всхлипнула. Альбус сжал кулаки под столом, но не проронил ни звука. Джеймс рванулся к двери, плечом задев косяк.

— Я ухожу. Буду жить с папой.

— Джеймс, не надо... — Лили заплакала.

Он остановился в дверях. Обернулся и посмотрел на всех.

— Я люблю вас, — сказал он тихо, и голос его дрогнул. — Но не сейчас. Не могу.

Дверь хлопнула. Лили разрыдалась. Альбус сидел бледный, сжимая кулаки. Джинни опустилась на стул и закрыла лицо руками.

Гарри открыл дверь на Гриммо и увидел Джеймса — заплаканного, злого, с рюкзаком за спиной.

— Можно я... можно я поживу у тебя?

Гарри смотрел на сына. Всё внутри перевернулось.

— Заходи, — сказал он, отступая. — Заходи, конечно.

Джеймс вошёл, огляделся.

— Здесь жутко.

— Знаю. — Гарри обнял его, прижал к себе. — Но мы сделаем нормально. Ты как?

— Хреново. Я накричал на неë. При всех. Назвал её... плохими словами.

Гарри молчал, гладя сына по спине.

— Ты злишься на меня?

— Я никогда не знал своей матери. У меня её убили, когда мне был год. Я бы всё отдал, чтобы она была жива. Чтобы я мог с ней поговорить. Даже если бы она сделала что-то плохое.

Джеймс молчал.

— То, что она сделала, — ужасно. Я сам не знаю, смогу ли я её простить. Но она твоя мать, Джеймс. Она родила тебя. Она любит тебя. И ты не имеешь права называть её такими словами.

— Она заслужила, — буркнул Джеймс.

— Может быть. Но это не даёт тебе права на оскорбления. Ты можешь злиться. Можешь уйти. Можешь не разговаривать с ней. Но не опускайся до этого. Ты лучше.

Джеймс смотрел в пол.

— Я просто... я так злюсь, пап.

— Я знаю, сын. Я тоже злюсь. — Гарри снова обнял его. — Но мы справимся. Вместе.

Вечером Гарри и Джеймс сидели за одним столом. Джеймс читал книгу, Гарри просматривал бумаги. Они молчали, но молчание было почти уютным. Перед сном Джеймс спросил:

— Пап, а мы теперь всегда здесь будем жить?

Гарри посмотрел на тёмный коридор, на портрет Вальбурги Блэк, которая злобно косилась из-за пыльной занавески.

— Не знаю, сын. Пока — да.

— Я хочу домой, — прошептал Джеймс. — В наш настоящий дом.

Гарри промолчал. Потому что настоящего дома больше не было.

А в это же время, в доме Вудов, Кэти сидела в гостиной, сжимая кружку с остывшим чаем. Конор — напротив, такой же молчаливый, как она сама.

— Мам, я должен спросить. Папа... он правда с ней? С мамой Джеймса?

Кэти закрыла глаза.

— Да.

Конор долго молчал. Потом спросил, глядя в стол:

— И что мне теперь делать? С Джеймсом?

— Я не знаю. Вы дети. Вы не должны были попасть в это. Но вы попали.

Конор кивнул и пошёл к себе. Лёг на кровать, уставился в потолок. На тумбочке стояла фотография — они с Джеймсом после первой тренировки, счастливые, с мётлами в руках. Он взял её в руки, смотрел долго. Потом положил обратно. Уснул он быстро, впервые за долгое время спокойно, так как мама была рядом

Кэти осталась одна. Луна уже поднялась над крышами, и свет её падал на подоконник, где лежал маленький носок — белый, с вышитым снитчем. Она связала его в марте, когда ещё верила, что всё будет хорошо. Теперь он лежал там, ненужный, и она не могла заставить себя ни убрать его, ни выбросить.

Она подошла к окну, взяла и прижала мягкий, теплый носочек к губам и закрыла глаза. За окном серело небо. В доме было тихо. Она думала о сыне, которого потеряла, и о сыне, который остался. И впервые за много дней позволила себе просто дышать.

В тесной квартире рядом с Косым переулком Оливер сидел на полу, прислонившись спиной к стене. На автоответчике мигала лампочка — семь новых сообщений. Он знал, не проверяя: из клуба. Сначала звонил главный тренер — участливо, по-отечески. Потом менеджер — уже суше. Потом юрист — с формулировками «сроки» и «условия контракта». Последнее сообщение пришло сегодня утром: «Оливер, мы больше не можем ждать. Либо ты выходишь на работу на следующей неделе, либо мы вынуждены...»

Он выключил автоответчик, не дослушав.

На коленях лежал исписанный лист. Двадцать седьмой вариант. «Конор. Я знаю, что подвёл тебя. Я не прошу прощения. Просто хочу, чтобы ты знал: я тебя люблю. Если когда-нибудь захочешь приехать — я буду здесь. Папа».. Он сложил лист, запечатал конверт, написал адрес. Отправит ли? Он не знал. Но само то, что конверт лежал на столе, а не в мусорной корзине, было крошечным шагом.

Завтра он поедет в клуб. Не потому, что готов. Потому что работа — единственное, что у него осталось.

Дождь наконец перестал. Над Британией всходило бледное июньское солнце. Впереди был июль — зной, летние каникулы, новые встречи и новые раны. Но пока — только эта короткая передышка. Только тишина после бури. Только осколки, из которых когда-нибудь, может быть, удастся что-то собрать.

А пока каждый держался за то, что у него осталось. Молли — за дочь и внуков. Гарри — за Джеймса. Кэти — за Конора. Альбус — за Лили и мать. И даже Оливер, в своей пустой квартире, — за конверт с письмом, которое, возможно, когда-нибудь отправит. Связи рвались, как гнилые нитки, но некоторые держались. И в этом была единственная надежда.