Эхо гранатовой ночи (гет)

Джинни стояла перед высоким трюмо в спальне их дома в Годриковой Впадине и рассматривала своё отражение с холодной отстранённостью, будто чужую фотографию.

Платье было новым — тёмно-синее, в пол, с открытыми плечами. Она купила его две недели назад в Косом переулке, в той маленькой лавке, где торгуют одеждой, на которую дома всё равно не будет случая. Платье сидело идеально. Фигура после трёх родов держалась молодцом — спасибо, что в юности была спортсменкой, а гены Уизли вообще словно не признавали возраста.

Но Джинни смотрела на себя и не понимала, кому принадлежит это отражение.

Тридцать четыре. Трое детей. И через час она шагнёт в камин, чтобы оказаться в отеле «Снежный гранат», затерянном в швейцарских горах. Британская ассоциация квиддича устраивает ежегодный рождественский бал. В прошлом году она отказывалась — Лили была слишком маленькой. В позапрошлом — Гарри был в командировке. В этом году причин для отказа не нашлось. И это пугало её больше, чем она готова была признать.

Она вдруг поймала себя на мысли, что уже не помнит, когда в последний раз куда-то ехала просто так. Не по работе, не с детьми, не в Нору к маме. Просто — для себя.

— Ма-ам!

Голос Лили ворвался в комнату вместе с топотом маленьких ног. Семилетняя дочь влетела в спальню, размахивая листом бумаги.

— Смотри, я нарисовала для тебя! Чтобы ты не скучала!

На рисунке разноцветными мелками была изображена женщина в остроконечной шляпе, стоящая на фоне огромной снежной горы. Женщина улыбалась во весь рот, а над головой у неё парил снитч.

— Это ты! — гордо объявила Лили. — А это, — она ткнула в жёлтую кляксу, — снитч. Чтобы ты помнила, что мы тебя любим. Папа сказал, что ты будешь там работать, а работа — это скучно.

Джинни присела на корточки и обняла дочь, пахнущую яблочным шампунем.

— Это самый лучший рисунок в мире. Я повешу его в номере, обещаю.

— А ты привезёшь мне шоколад? Такой, с орешками?

— Привезу.

— И Альбусу тоже. Он сказал, что ему всё равно, но на самом деле ему не всё равно. Он просто делает вид.

Джинни чмокнула дочь в макушку и поднялась. Лили ещё немного потопталась рядом, разглядывая мамино платье, а потом выпалила:

— Ты красивая. Как принцесса. Но без короны.

Лили выбежала, оставив дверь открытой.

Джинни снова посмотрела в зеркало. «Принцесса без короны, работающая в командировке» — так она назвала себя мысленно и удивилась горечи этой шутки. Бывшая охотница «Гарпий», а теперь спортивный обозреватель, которая последние полгода только и делала, что писала репортажи с трибун, возила детей на тренировки и чувствовала, как внутри неё что-то потихоньку затухает.

Это просто возраст, — сказала она себе, но внутри что-то упрямо возражало: нет, это не возраст. Это ты перестала быть собой.

— Волнуешься?

Гарри появился в дверях неслышно — привычка аврора. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди, и смотрел на неё с той самой тёплой улыбкой. Джинни вдруг отстранённо подумала, что эта улыбка когда-то заставляла её сердце биться чаще. Теперь она просто была — привычная, домашняя, надёжная.

Почему же тогда я чувствую себя такой одинокой? — мелькнула мысль, и она поспешно её отогнала.

— Немного, — призналась она. — Давно не была на таких сборах. Раньше я приезжала туда как игрок. Потом как мать, которая вырвалась в увольнительную. А сейчас... не знаю даже.

— Ты справишься, — Гарри подошёл ближе. — Ты всегда справляешься.

Он встал у неё за спиной. В зеркале они отражались вдвоём — он в домашней рубашке, с растрёпанными чёрными волосами, она в синем платье, которое вдруг показалось ей чужим.

— Ты замечательная, — сказал он мягко и поцеловал её в шею. Привычно. Автоматически.

Джинни поймала себя на том, что ждёт чего-то большего — какого-то толчка, искры. Но ничего не происходило. Она смотрела в зеркало на них обоих и вдруг заметила то, на что обычно не обращала внимания: Гарри, кладя руку ей на плечо, на секунду поморщился и непроизвольно потёр левое предплечье — коротким, почти незаметным движением. Там, под тканью рубашки, старый шрам от зубов Нагайны иногда давал о себе знать, особенно когда он уставал. А он уставал часто, просто не говорил об этом.

— Платье потрясающее, — добавил Гарри, и его лицо снова стало спокойным и улыбчивым.

— Спасибо.

Она повернулась к нему, обняла за талию. Гарри притянул её ближе. На мгновение она уловила его запах — не аврорской мантии, а дома: мыло, немного пепла от камина и что-то ещё, родное. Ей вдруг захотелось прижаться к нему сильнее и сказать что-то важное, но слов не находилось. А может, она просто боялась их произнести.

— Я буду скучать, — сказал он. — Но ты езжай, отдохни. Правда. Ты заслужила.

— Двое суток в горах. Справишься тут?

— Лили обещала меня дисциплинировать, — улыбнулся он. — А Альбус сказал, что если я сожгу ужин, он напишет Джеймсу жалобу.

Джинни улыбнулась в ответ, но улыбка вышла натянутой. Она задержала взгляд на его лице — на шраме в виде молнии, на зелёных глазах за очками, на седине на висках, которая появилась в последний год. Шрам сегодня выглядел темнее обычного — или ей просто казалось. Она любила его. Правда любила. Но в последнее время ей всё чаще казалось, что они существуют параллельно, как две линии на карте, которые идут рядом, но никогда не сходятся.

— Иди уже, — Гарри чмокнул её в нос. — Только без скандалов.

— Какие скандалы? Я журналист. Буду скромно стоять в уголке и записывать.

— Знаю я твои уголки.

Она хотела возразить, но не стала. Потому что он был прав.

 

Они спустились в гостиную. В камине потрескивал огонь, на диване валялись раскраски. Лили смотрела мультик, Альбус сидел рядом с журналом о квиддиче, делая вид, что читает.

— Мама уезжает, — объявил Гарри.

Лили повисла у Джинни на шее. Альбус подошёл степеннее, глядя куда-то в сторону.

— Мам, — сказал он. — Там на этом балу будет Оливер Вуд, да?

— Наверное. — Джинни удивилась. — А что?

— Да ничего. — Альбус пожал плечами. — Он теперь главный скаут «Паддлмир Юнайтед». Ездит по школам, ищет таланты. Я подумал... интересно, как это вообще работает. Он же сам вратарём был, а теперь ищет игроков. Это же другое совсем, да?

Джинни внимательно посмотрела на сына. Альбус редко спрашивал просто так.

— Другое. Но он всегда хорошо видел игру. Думаю, из него получится хороший скаут.

— Ага, — кивнул Альбус, теряя интерес. — Ну, если увидишь, возьми автограф для Джеймса, он же фанат квиддича.

— Попробую.

— Хотя нет, не надо. Ладно, мам, удачно слетать.

Он отвернулся к телевизору. Джинни переглянулась с Гарри. Тот пожал плечами.

— Растёт, — сказал он.

— Растёт.

Гарри подал ей сумку, зачарованную на невесомость. Рядом лежал её старенький фотоаппарат — она всегда брала его на матчи, чтобы ловить моменты, которые не передать словами.

— Там тёплые носки. В горах холодно.

— Ты мой герой.

— Стараюсь.

Они подошли к камину. Гарри протянул ей горсть летучего пороха.

— «Снежный гранат»?

— «Снежный гранат».

Джинни шагнула в камин. Сердце билось быстрее — от предвкушения, от страха, от того, что она сама не знала, чего ждёт от этих двух дней.

Она бросила последний взгляд на свою семью. Лили уже отвернулась к мультику, но её рука всё ещё прижимала к груди старого плюшевого единорога. Альбус сидел, уткнувшись в журнал, но Джинни заметила, что его взгляд на самом деле устремлён не в страницу, а в огонь камина — он думал о чём-то своём. А Гарри стоял чуть поодаль и улыбался ей ободряюще, но она вдруг увидела, что его левая рука снова тянется к правому предплечью, и он одёргивает себя.

Я вернусь другой? — мелькнула мысль, но она тут же отогнала её.

— Пока, — сказала она, глядя на них троих.

— Веселись, — улыбнулся Гарри.

Зелёное пламя взметнулось вверх.

Зелёное пламя выплюнуло Джинни в холле отеля «Снежный гранат», и она на мгновение зажмурилась от света.

Хрустальная люстра переливалась тысячами искр. Мраморные колонны увивали гирлянды. В центре возвышалась ёлка, уходящая под купол, — её украшали серебряные снитчи, трепещущие крыльями. Пахло хвоей, глинтвейном и праздником, от которого Джинни уже отвыкла.

Я здесь чужая, — подумала она, но тут же одёрнула себя. Не чужая. Своя. Просто давно не была.

— Джинни Поттер! Собственной персоной!

Седрик Уоррентон, бывший ловец, а ныне организатор, заключил её в объятия.

— Седрик, ты всё так же громкий, — улыбнулась Джинни, принимая бокал с шампанским.

— Это мой бренд. — Он подхватил её под локоть. — Пойдём, провожу тебя. Твой столик в пресс-секторе, но умоляю — не засиживайся. Вечер для веселья.

— Я именно за этим.

Джинни позволила увести себя в главный зал. Панорамные окна открывали вид на заснеженные вершины. Оркестр играл свинг, несколько пар кружились в танце. Джинни опустила сумку и фотоаппарат у столика с табличкой «Пресса», взяла бокал и огляделась.

Среди мелькающих лиц она узнала Анджелину.

— Джин!

Анджелина Джонсон-Уизли уже пробиралась к ней, расталкивая локтями гостей. Обняла так крепко, что Джинни чуть не расплескала шампанское.

— Мерлин, как я рада тебя видеть! — Анджелина отстранилась, разглядывая её. — Выглядишь потрясающе. Это платье — оружие массового поражения.

— Ты тоже. — Джинни окинула взглядом её наряд. — Как Джордж?

— В магазине, готовится к рождественскому наплыву. Выгнал меня, сказал: «Если ты ещё одну ночь проведёшь над котлами, я наложу на тебя Империус и отправлю танцевать». — Анджелина закатила глаза, но улыбалась. — А Гарри?

— Дежурство. И дети.

— Бедные папочки. — Анджелина взяла у официанта ещё шампанского. — Ну, подруга, сегодня мы отрываемся. Танцуем до упаду. Никаких интервью!

— Я журналист.

— Работа подождёт до завтра. Пошли!

И Джинни, смеясь, позволила себя утащить.

 

Вечер катился своим чередом. Джинни танцевала с Анджелиной, с австралийским охотником, который пытался флиртовать, с Седриком, который наступил ей на ногу. Она брала короткие интервью у тренеров, делала пометки в блокноте, иногда щёлкала фотоаппаратом, но с каждым бокалом заметки становились всё короче, а почерк неразборчивее. И чем больше она пила, тем легче становилось дышать, будто алкоголь растворял тот комок напряжения, который жил в груди последние месяцы.

Около десяти вечера Джинни вышла на террасу подышать. Морозный воздух обжёг лёгкие, но после духоты зала это было приятно. Она оперлась на перила, глядя на огни отеля, отражающиеся в снегу. Мысли текли медленно и лениво — хорошее, расслабленное состояние, когда уже не контролируешь каждый шаг.

— Джинни?

Она обернулась. В дверях террасы стоял Оливер Вуд — в тёмно-сером костюме, с бокалом в руке, чуть взъерошенный. Увидев её, улыбнулся той открытой улыбкой, которую Джинни помнила ещё с постматчевых интервью.

— Оливер? — Она удивилась, но приятно. — Ты тоже здесь?

— Скаутов тоже приглашают. Иногда даже кормят. — Он вышел на террасу и встал рядом, опираясь на перила. — А я терпеть не могу эти сборища. Слишком много народу, слишком много речей. А ты?

— Работа. — Джинни усмехнулась и сделала глоток. — Но пока весело. Анджелина меня затанцевала.

— Анджелина здесь? Передавай ей привет.

— Передам.

Они помолчали, глядя на горы. Тишина была уютной, не напрягающей. Джинни вдруг подумала, что давно не стояла вот так — рядом с мужчиной, в тишине, и не чувствовала необходимости что-то говорить.

— Как Конор? — спросила она. — Джеймс пишет, что они не разлей вода.

— О, эти двое, — Оливер рассмеялся. — Конор только о Джеймсе и говорит. Я рад, что они подружились.

— Джеймс тоже без ума от Конора. Говорит, у него талант к квиддичу.

— У него есть талант. — Оливер кивнул. — Посмотрим, что из этого выйдет. Я стараюсь не давить. Знаешь, как это бывает — когда отец слишком много ждёт.

— Знаю, — тихо сказала Джинни и сама удивилась своей интонации.

Оливер посмотрел на неё внимательнее.

— Проблемы с Джеймсом?

— С Джеймсом? Нет. — Она помолчала, чувствуя, как алкоголь развязывает язык. — С Альбусом. Средний у меня... сложный. Всё переживает, всё анализирует. А я не всегда понимаю, как к нему подойти.

— Тяжело быть родителем, — Оливер кивнул буднично. — Особенно когда дети не такие, как мы ожидали.

Джинни посмотрела на него с благодарностью — он не пытался давать советы, просто слушал.

— Твой Конор не такой, как ты ожидал?

Оливер усмехнулся.

— Он хочет быть охотником, представляешь? Говорит, вратарь — это скучно. А я двадцать лет в воротах отстоял.

— И как ты реагируешь?

— Стараюсь молчать. — Он криво улыбнулся. — Получается плохо. Но стараюсь.

Джинни засмеялась — легко, свободно, как не смеялась давно.

— Мы с тобой звучим как старики, обсуждающие детей.

— А мы и есть старики. — Оливер поднял бокал. — За старость.

— За старость.

Они чокнулись и выпили.

— Знаешь, — вдруг сказал Оливер, глядя на горы, — я иногда скучаю по тем временам, когда всё было проще. Квиддич, тренировки, никакой ответственности.

— Серьёзно? Ты же был капитаном.

— И это было лучшее время. — Он повернулся к ней. — А ты? Я помню твой матч против «Батшитов» в две тысячи втором. Ты тогда сделала тот перехват на глазах у всего стадиона. Я с трибуны смотрел и думал: вот это ловец.

Джинни удивлённо подняла бровь.

— Ты был на том матче?

— «Паддлмир» играл на следующий день. Так что я приехал заранее и попал на вашу игру. — Он улыбнулся. — Ты была великолепна.

Она смутилась и, кажется, покраснела. Комплимент прозвучал искренне, без намёка, но почему-то щёки защипало. Или это шампанское?

— Пойдём внутрь? — предложил Оливер. — А то замёрзнешь.

— Да, наверное.

 

Они вернулись в зал. Там было жарко, оркестр играл что то ритмичное, толпа на танцполе колыхалась.

— Я сейчас, — сказала Джинни, показывая на дамскую комнату. — Поправлю только.

Оливер кивнул:

— Я возьму нам выпить. Встретимся у бара?

— Хорошо.

Джинни направилась в туалетную комнату. Мрамор, зеркала в позолоте, мягкий свет. Она оперлась руками о раковину и посмотрела на себя.

Щёки горели. Глаза блестели. Она вдруг поймала себя на том, что улыбается — глупо, расслабленно, как девчонка.

Что со мной происходит?

Дверь открылась, и вошла Анджелина.

— О, Джин, а я тебя ищу. — Она встала у соседнего зеркала, поправляя причёску. — Ты как? Весело?

— Да, — ответила Джинни автоматически. — Нормально.

Анджелина посмотрела на неё в зеркало. Взгляд был внимательный, изучающий.

— Ты какая-то... не такая, — сказала она осторожно. — Всё хорошо?

Джинни отвела глаза. Взяла помаду, начала красить губы, чтобы чем-то занять руки.

— Устала просто. Дом, дети, работа. Сама знаешь.

— Знаю. — Анджелина помолчала. — Только ты смотри, Джин. Иногда мы так устаём, что перестаём замечать, где выход, а где — ловушка.

Джинни замерла с помадой в руке. Встретила взгляд подруги в зеркале.

— Ты о чём?

— Ни о чём. — Анджелина пожала плечами, но глаза остались серьёзными. — Просто напомнить хотела: ты не одна. Если что — я рядом.

Она коснулась плеча Джинни, улыбнулась и вышла.

Джинни осталась одна. Секунду смотрела на себя в зеркало. Ловушка. О чём она? Я же просто отдыхаю.

Она убрала помаду, поправила платье и вышла.

Оливер ждал у бара с двумя бокалами. Увидел её — улыбнулся той самой открытой улыбкой.

— Джинни, я взял тебе... — Он протянул бокал. — Ты как?

— Хорошо, — ответила она и взяла бокал. — Отлично.

Она сделала глоток и почувствовала, как тепло разливается внутри. И почему-то именно в этот момент, глядя на Оливера, она вдруг поняла, что не хочет, чтобы этот вечер заканчивался.

— Потанцуем? — спросила она первая.

Оливер удивлённо поднял бровь, но улыбнулся шире.

— С удовольствием.

 

Сначала танцевали на расстоянии — двигались в такт, перебрасываясь словами. Джинни поймала себя на том, что ей легко с ним. Не нужно быть матерью, женой, журналисткой. Можно просто двигаться под музыку и ни о чём не думать.

Когда заиграла медленная композиция, Оливер привлёк её ближе, положив руку на талию.

— Ты хорошо танцуешь, — сказал он, склонившись к её уху.

— Для бывшей спортсменки?

— Для кого угодно.

Джинни чувствовала тепло его ладони сквозь ткань. Запах одеколона — свежий, с нотками кедра. И вдруг она осознала, что они очень близко. И что это приятно. И что она не чувствовала этого трепетного волнения очень давно.

Когда Гарри в последний раз смотрел на меня вот так? — мелькнула мысль, и она поспешно её отогнала.

— Как там Кэти? — спросила она, чтобы нарушить паузу.

Оливер чуть напрягся — она почувствовала это рукой, лежащей на его плече. — Хорошо, — сказал он и отвёл взгляд в сторону, словно высматривая кого-то в толпе. — Занята своей молодёжкой. Мы редко видимся в последнее время. Она на тренировках, я в разъездах.

Джинни кивнула. Она понимала это слишком хорошо.

— А ты? — спросил Оливер. — Как Гарри?

— Гарри — замечательный. Работает много.

— Вы счастливы?

Вопрос застал врасплох. Она подняла голову и встретила его взгляд — серьёзный, изучающий. И вдруг поняла, что не знает, как ответить.

— Да, — сказала она. И это было правдой. Но где-то глубоко внутри шевельнулось сомнение. Счастлива ли я так, как раньше? Или просто привыкла быть счастливой?

— Это главное, — кивнул Оливер. — Я тоже счастлив. Просто... иногда хочется чего-то другого. Не знаю, адреналина, что ли.

— В работе скаута мало адреналина?

— Мало. Там всё по расписанию. А в жизни...

Он замолчал, не договорив. Танец закончился, но они не сразу разомкнули объятия.

 

Остаток вечера они провели вместе. Снова танцевали. Потом оказались у барной стойки, и разговор стал более личным.

Джинни уже сбилась со счёта, сколько выпила. Шампанское смешалось с виски, которым угостил Оливер, и теперь в голове было легко и пусто, будто все тревоги растворились в алкоголе. Она говорила о том, как трудно быть матерью и при этом сохранять себя. О том, что иногда хочется сбежать от быта, от вечного «мам, а где», от обязанности быть для всех.

Оливер слушал и кивал. А потом рассказывал о своих страхах — что боится не оправдать ожиданий как скаут, что пропустит талант, который мог бы изменить игру, что его время уходит.

— И ещё эта тишина дома, — добавил он, глядя в бокал. — Конор уехал, и мы с Кэти остались вдвоём. Думали, будет легче, а оказалось... слишком пусто.

Джинни понимающе кивнула.

— Мы даже решили попробовать завести второго, — Оливер усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Думали, может, это заполнит пустоту. А по факту... полгода уже ничего не получается. В молодости, помню, с Конором всё вышло с первой попытки, даже не задумывались. А сейчас — всё по расписанию, по зельям, по циклам. И чем больше стараешься, тем больше чувствуешь себя... не знаю... несостоятельным, что ли.

Джинни слушала молча. Она не знала, что сказать. Слова утешения казались фальшивыми.

— Извини, — Оливер покачал головой. — Не знаю, зачем я тебе это рассказываю. Наверное, выпил лишнего.

— Ничего, — тихо ответила Джинни. — Иногда легче говорить с чужими людьми. Или с теми, кого давно знаешь, но редко видишь.

— Наверное.

Они помолчали. Джинни вдруг подумала, что у них с Гарри тоже всё было легко вначале, а теперь... теперь они просто существуют рядом.

— Ты выглядишь так, будто у тебя всё под контролем, — заметил Оливер, возвращаясь к более безопасной теме.

Джинни усмехнулась. Голоса вокруг звучали приглушённо, оркестр играл где-то далеко, и ей вдруг показалось, что они с Оливером в отдельном мире.

— Это только видимость. На самом деле я часто сомневаюсь. Правильно ли я поступаю? Достаточно ли люблю?

— Думаю, ты замечательная мать, — серьёзно сказал Оливер. — И жена.

— Спасибо.

Они посмотрели друг на друга. Взгляд задержался дольше обычного. Джинни вдруг осознала, что Оливер очень красивый мужчина. Не в привычном смысле, а какой-то внутренней силой. И что она давно не смотрела на мужчин вот так — оценивающе, с интересом.

В баре стало тише — большинство гостей разошлись. Часы показывали без четверти двенадцать.

— Здесь душно, — сказала Джинни. — Пойдём подышим?

— Идём.

Они вышли в коридор, ведущий к лифтам. Там было прохладнее. Стены украшали рождественские венки, под потолком висела омела.

— Смотри, — Оливер указал вверх. — Омела.

Джинни подняла глаза. Действительно, омела. Она рассмеялась — от неловкости, от выпитого, от нервного напряжения, которое вдруг отпустило.

— Мы не обязаны соблюдать традиции, — сказала она.

— А если я хочу? — тихо спросил Оливер.

Он шагнул ближе. Джинни замерла. Сердце забилось где-то в горле.

И в этот момент, вместо всех правильных мыслей, перед глазами вдруг всплыло утро вторника. Гарри пил кофе на кухне, уткнувшись в «Пророк». Она вошла в новом платье — купила в новом магазинчике у магглов, недорогом, но ей так шло. Покрутилась перед ним, спросила: «Ну как?» Он поднял глаза, кивнул и сказал: «Отлично. Ты не видела мой шарф?» Она ответила: «В прихожей». И он ушёл. Даже не заметил, что платье новое. Что она вообще есть.

Ты не одна, — эхом отозвалось где-то на периферии, но голос Анджелины показался далёким, почти неразличимым, заглушённым стуком собственного сердца.

Она знала, что нужно отойти. Сказать «нет». Засмеяться и перевести всё в шутку. Но тело не слушалось.

Оливер медленно наклонился, давая ей время отстраниться. Она не отстранилась.

Их губы встретились.

Поцелуй был мягким, почти робким — сначала. А через секунду Джинни забыла, где находится, кто она, что у неё муж и трое детей. Она прильнула к Оливеру, запустила пальцы в его русые волосы, и поцелуй стал жарким, глубоким, отчаянным.

Где-то на периферии сознания Джинни услышала мягкий звон — двери лифта, в который они так и не зашли, потому что замерли под омелой. Они ввалились в кабину, не разрывая поцелуя. Двери сомкнулись.

 

На балконе второго этажа Эмма Винсент, обозреватель светской хроники «Ведьмополитена», докуривала уже третью сигарету.

Она ненавидела такие мероприятия. Официальные, чопорные, где все только и делают, что пьют шампанское и делают вид, что им ужасно весело. Редактор, правда, напутствовала: «Эмма, детка, „Ведьмополитену“ нужны живые кадры. Не официальные портреты, а жизнь. Найди мне жизнь». Легко сказать. Тут даже целоваться никто не ходит.

Эмма зябко повела плечами, затянулась и рассеянно скользнула взглядом по холлу внизу. Отсюда, с балкона, открывался отличный вид на всю центральную часть отеля: лифты, лестницу, уголок с пальмами и неизменную рождественскую омелу под потолком. И в этот момент она замерла.

У лифтов стояли двое.

Эмма узнала их мгновенно, даже без фотоаппарата. Высокий, русый, спортивный — Оливер Вуд. Легенда «Паддлмир Юнайтед», магический Дэвид Бекхэм, чьи постеры до сих пор висели в каждой второй детской Британии. А рядом с ним — женщина в темно-синем платье, рыжеволосая, с идеальной фигурой. Джинни Поттер. Звезда «Холихедских Гарпий», жена самого Гарри Поттера.

И то, как они смотрели друг на друга, не оставляло сомнений.

Эмма действовала на автомате. Зачарованный фотоаппарат сам прыгнул в руки — старый, надежный, с магической картой памяти, которая синхронизировалась с EyePhone через специальный адаптер. Она даже не думала, просто снимала: вот Оливер наклоняется к Джинни, вот Джинни запускает пальцы в его волосы, вот они исчезают в открывшихся дверях лифта. Серия кадров, четких, безжалостных.

Щелчок. Еще щелчок.

Когда двери лифта сомкнулись, Эмма отняла камеру от глаз и медленно выдохнула дым. Сердце колотилось где-то в горле. Она глянула на экран EyePhone — фотографии уже подгрузились, яркие, сочные, компромат чистой воды.

— Ну надо же, — прошептала она одними губами. — Вот это эксклюзив.

Пальцы уже летали по экрану. Она открыла Магчат и быстро набрала в редакционном чате:

Эмма: «СРОЧНО. Освободите главную полосу на сайте. У меня Поттер и Вуд. СЛИЯНИЕ. Фото есть. Выходим через час».

Через минуту пришел ответ от редактора:

Этель Крэбб: «Юристы говорят — публикуем. Поттеры не магглы, но частная жизнь на публичном мероприятии — не частная. Давай. 🔥🔥🔥 Скидывай в Ведьмограм с задержкой на 15 минут, я запущу продвижение. Совотвит анонсируй сразу».

Эмма затушила сигарету о перила, спрятала окурок в карман — в конце концов, она не маггл, сорить не обязательно — и, чувствуя, как внутри разрастается холодный азарт, направилась к себе в номер. Писать текст, который завтра будет обсуждать вся магическая Британия.

Внизу, в холле, оркестр доигрывал последние аккорды. Никто ничего не заметил.

 

В это же время в Годриковой Впадине Гарри Поттер сидел на кухне и читал Альбусу сказку на ночь. Лили уже спала, прижимая к себе плюшевого единорога. Гарри перевернул страницу и вдруг подумал: «Интересно, как там Джинни. Наверное, танцует». Он улыбнулся и продолжил читать.

 

Через сорок минут на сайте «Ведьмополитена» появилась новость:

«ЭКСКЛЮЗИВ: Джинни Поттер и Оливер Вуд — случайность или начало романа? Фото, которое взорвет магический мир».

В Совотвите новость разлетелась за полчаса. Тысячи репостов, сотни комментариев. В Чарбуке создавались группы «За» и «Против». В Ведьмограме фото набирало лайки быстрее, чем успевали обновляться счетчики.

К утру об этом знали все.

Двери лифта сомкнулись, и Джинни перестала дышать.

Они были вдвоём в тесной кабине, отделанной тёмным деревом и зеркалами. Тишина звенела так громко, что заглушала стук сердца. Джинни смотрела на своё отражение — раскрасневшаяся, с блестящими глазами, чужая женщина в красивом платье. И на долю секунды ей показалось, что за её плечом стоит Гарри — смотрит на неё своими зелёными глазами, спокойно и доверчиво. Она зажмурилась. Когда открыла глаза — в отражении был только Оливер.

Что я делаю? — мелькнуло в голове. — Гарри. Дети. Рождество через неделю.

Она перевела взгляд на Оливера. Он тоже смотрел на неё в зеркало — и в его глазах было то же самое: смятение, желание, страх. И что-то ещё. То, от чего у неё перехватило дыхание.

Лифт остановился. Двери открылись.

Оливер взял её за руку — ладонь была горячей и чуть влажной — и потянул за собой. Она шла по коридору, чувствуя, как каблуки тонут в мягком ковре, и думала: «Ещё не поздно. Скажи "нет". Повернись и уйди».

Но пальцы сами сжимали его руку.

Ключ-карта щёлкнула в замке номера 412. Дверь открылась, и они шагнули внутрь. А в следующую секунду Оливер уже прижимал её к стене, впиваясь в губы жадным, голодным поцелуем.

Джинни застонала и запустила пальцы в его русые волосы, притягивая ближе. Все мысли исчезли. Остались только его губы, его руки на талии, его тело, прижатое к ней так плотно, что она чувствовала, как бешено колотится его сердце.

— Джинни, — выдохнул он, отрываясь от её губ на секунду. — Если хочешь, мы можем...

Она не дала ему договорить. Вместо ответа она сама потянулась к нему и поцеловала — глубоко, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всё, что копилось внутри долгие месяцы.

Он понял.

Дальше была торопливость, граничащая с грубостью, — пальцы, не попадающие в молнию, ткань, рвущаяся не там, где надо, прерывистое дыхание, в котором тонули слова.

— Я хочу тебя, — выдохнул он куда-то в шею, и это прозвучало не как комплимент, а как признание в беспомощности.

— Да, — только и смогла выдохнуть она.

Он подхватил её на руки, и через секунду они уже были на кровати. Джинни не помнила, как слетело бельё, как его руки оказались везде одновременно, — помнила только жар, тяжесть, ритм, от которого мир схлопнулся до размеров этой комнаты. Никаких мыслей. Только тело, которое наконец-то вспомнило, что оно живое.

А потом всё кончилось — резко, как обрыв.

Они лежали, тяжело дыша, переплетённые, мокрые от пота. Джинни смотрела в потолок и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. В ушах шумело. Тело пульсировало. Рядом так же тяжело дышал Оливер.

Тишина длилась, кажется, вечность. А потом он повернулся на бок, подпёр голову рукой и посмотрел на неё. Просто смотрел — долго, изучающе, будто видел впервые.

— Джинни, — сказал он тихо.

— М-м?

Она не могла заставить себя открыть глаза. Боялась, что тогда придётся возвращаться в реальность.

— Я столько лет на тебя смотрел, — сказал он. Негромко, будто сам себе удивляясь. — На сборах, на турнирах. Помню, в две тысячи втором, ты пришла на ужин в красном платье. И все мужики сборной пялились. Я тоже.

Джинни открыла глаза. Повернула голову. Встретила его взгляд.

— А Кэти? — спросила она хрипло. — Вы уже были вместе?

— Уже. — Он усмехнулся краем губ. — Я даже мыслей не допускал. Но запомнил. Запомнил, как ты тогда смеялась. И как это платье сидело.

Она протянула руку и коснулась его лица. Щетина колола пальцы. Под кожей билась горячая кровь.

— Я тоже тебя запомнила, — сказала она. — Ты играл против Франции, отбил три квоффла подряд. Я тогда с трибуны смотрела и думала: «Мерлин, какой же он надёжный».

— Надёжный? — Он улыбнулся, но в глазах осталась серьёзность.

— Глупо, да? Про вратаря так думать.

Он наклонился и поцеловал её — медленно, благодарно. Совсем не так, как в первый раз.

— Не глупо, — прошептал он в её губы. — Совсем не глупо.

А потом всё повторилось. Но теперь — медленнее, глубже, страшнее. Потому что теперь они знали: это не просто ночь. Это что-то, что ждало своего часа пятнадцать лет.

 

Они лежали молча, глядя, как за окном медленно сереет небо. Где-то в отеле уже начали просыпаться первые гости — в коридоре прошуршала тележка, послышались приглушённые голоса.

Джинни пошевелилась первая. Села на кровати, натянула простыню на грудь и посмотрела на свои вещи, разбросанные по полу.

— Мне пора, — сказала она тихо.

Оливер не пытался удержать. Только провёл ладонью по её спине — легко, будто прощаясь.

— Джинни... — начал он и замолчал.

Она обернулась. В полумраке его глаза казались почти чёрными.

— Что?

— Нам нужно решить, — он говорил медленно, будто взвешивал каждое слово, — что делать дальше. Утром.

Джинни кивнула. Она и сама думала об этом, но отгоняла мысль, не готовая к ней.

— Завтрак общий, — сказала она. — Все будут там. Пресса, игроки.

— Знаю.

— Если мы придём вместе или даже просто подойдём друг к другу...

— Я понимаю, — перебил он мягко. — Нам лучше держаться подальше. Делать вид, что ничего не было.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Сможешь?

Оливер усмехнулся — невесело, одними уголками губ.

— Придётся. А ты?

Джинни отвела глаза.

— У нас нет выбора.

Она встала и начала собирать одежду. Платье, бельё, туфли. Каждое движение было тяжёлым, будто под водой.

— Джинни, — окликнул он, когда она уже взялась за ручку двери.

Голос Оливера остановил её. Она обернулась. Он сидел на кровати, простыня сползла с плеч, и в этом утреннем свете он казался совсем другим — не звездой, не скаутом, просто мужчиной, который только что потерял что-то важное.

— Береги себя, — сказал он тихо.

Она кивнула и вышла.

 

В коридоре она прислонилась к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Внизу живота пульсировало, и вдруг перед глазами всплыла картинка: туалетный столик в спальне, в Годриковой Впадине. Маленький флакон из синего стекла — противозачаточное зелье. Она должна была принять его вчера утром, перед тем как шагнуть в камин. Но Лили расплакалась из-за потерянного носка, Альбус не мог найти книгу по зельям, Гарри искал свой шарф... Она просто забыла. Флакон так и остался стоять на столике, поблёскивая в утреннем свете.

— Чёрт, — прошептала она в пустоту коридора.

А потом одёрнула себя. Какова вероятность? Один раз. С одного раза не бывает. Она слишком взрослая для таких глупостей. Слишком опытная.

Она отогнала мысль и пошла к лифту. Где-то далеко, в другом крыле отеля, играла тихая рождественская мелодия — кажется, «Jingle Bells» в маггловской обработке. Джинни пошла на звук, сама не зная зачем. Лишь бы не стоять на месте.

Она вызвала лифт и, пока ждала, поймала себя на мысли, что считает часы до возвращения домой. Не чтобы увидеть Гарри — чтобы спрятаться от того, что сделала. И от этой мысли стало ещё гаже.

 

В номере 412 Оливер лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Рядом на подушке всё ещё пахло её духами.

Когда дверь закрылась, сел на кровати и уставился на свои руки. Этими руками сегодня обнимал чужую жену. Подумал о Кэти — как она сейчас, наверное, проверяет тактические схемы молодёжки, пьёт свой травяной чай и ждёт его звонка. Не позвонит. Не сегодня. Сегодня он предатель.

На тумбочке завибрировал телефон. На экране высветилось: «Кэти. Пропущенный вызов (2)». Смотрел на её имя и не мог заставить себя взять трубку. Рядом с телефоном лежал браслет — кожаный, с выгравированными инициалами «К.Б. + О. В. », подаренный на первую годовщину. Оливер взял его в руки, провёл пальцем по буквам и почувствовал, как что-то внутри обрывается.

Попытался вспомнить, когда в последний раз так же лежал с Кэти после близости. Не просто «исполнял супружеский долг». Не вспомнил. Может, год назад. Может, два. И от этого стало ещё гаже.

Перед глазами всплыло лицо Конора — сына, который верил, что отец — лучший вратарь и честный человек. Оливер представил, как однажды сын узнает. Как посмотрит.

Закрыл лицо ладонями и впервые за много лет почувствовал, как к горлу подступает ком.

— Что же ты наделал, Вуд? — прошептал в тишину.

Ответа не было. Только снег всё падал и падал на горы, укрывая их белым, равнодушным одеялом.

 

Часом позже, когда коридоры отеля ещё были пусты, мимо номера 412 прошла горничная. Она катила тележку с чистыми полотенцами и негромко напевала «Jingle Bells». Слова — про смех, про сани, про веселье — звучали как издёвка в коридоре, где только что прошла та, что разрушила две семьи.

У окна в конце коридора стояла женщина в тёмном пальто. Она не курила, не говорила по телефону — просто смотрела на заснеженные горы. Когда горничная поравнялась с ней, в её руке блеснул край зачарованного фотоаппарата.

Горничная не обратила внимания. Мало ли кто фотографирует рассвет в швейцарских Альпах.

Незнакомка подождала, пока тележка скроется за поворотом, потом подняла камеру и сделала ещё один снимок. Номер на табличке вышел чётким, как улика.

Она опустила камеру и вдруг заметила, что у неё дрожат пальцы. Не от холода — от возбуждения, которое всегда приходило вместе с удачным кадром. Или от чего-то ещё? Она не стала разбираться. Поправила шарф, развернулась и бесшумно пошла к лестнице. На её губах не было улыбки — только холодное, профессиональное спокойствие человека, который знает, что самое интересное ещё впереди.

Джинни шла босиком по коридору, сжимая туфли в руке, и каждый шаг отдавался ватной пустотой в груди. Там, за дверью номера 412, осталась ночь, которую нельзя вернуть. Остался Оливер. Осталась она прежняя — та, которая ещё могла остановиться.

Номер 512. Дверь щёлкнула за спиной, отрезая прошлое от настоящего.

Внутри было темно. Шторы задёрнуты плотно, но сквозь щель пробивался серый предрассветный свет. Джинни прислонилась спиной к двери и закрыла глаза. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, хотя прошло уже минут десять с тех пор, как она выскользнула из его номера.

Время словно остановилось, заперев её в этом сером полумраке. Потом оцепенение спало. Она шагнула в ванную и включила воду в душе.

Горячие струи обжигали кожу, пар заполнил кабинку. Она тёрла себя мочалкой, смывая его запах, его прикосновения, следы ночи. Вода уносила всё, но внутри, под рёбрами, оставалось что-то, что не смыть.

Она выключила воду, закуталась в халат и выпила антипохмельное зелье из отельного набора. Голова сразу прояснилась, мысли стали острыми и колючими. Сделала кофе. Села в кресло у окна, глядя на горы, которые медленно окрашивались розовым светом восходящего солнца.

Телефон, оставленный на тумбочке, завибрировал. Потом ещё раз. И ещё.

Джинни потянулась к нему автоматически — и замерла.

Экран горел уведомлениями. Совотвит: 47. Магчат: 23. Ведьмограм: 112 упоминаний. Пропущенные вызовы от Анджелины, от Джорджа, даже от Чарли.

Сердце ухнуло вниз. Она открыла Магчат. Первым висело сообщение от Гермионы, отправленное полчаса назад.

Гермиона: Джинни! Ты видела «Ведьмополитен»? Они выложили фото с тобой и Вудом. Весь Магчат гудит. Срочно напиши мне. И не выходи из номера — в холле уже репортёры.

Ниже была ссылка. Джинни нажала, затаив дыхание.

Сайт открылся мгновенно. На главной — фото, от которого у неё перехватило горло.

Они с Оливером. В холле. Под омелой. Её рука в его волосах. Он целует её. Фото было чётким, безжалостным, идеально пойманным моментом.

Заголовок: «ЭКСКЛЮЗИВ: Джинни Поттер и Оливер Вуд — случайность или начало романа? ».

Джинни смотрела на фотографию и не могла отвести взгляд. Кофе остывал в руке. Мысли путались: «Как? Кто снял? Откуда?»

Она пролистала вниз. Комментарии исчислялись тысячами.

«Бедный Гарри! Она всегда казалась такой правильной»

«Да это просто омела, традиция, успокойтесь»

«Видели бы вы, как они смотрели друг на друга весь вечер»

Она открыла Совотвит. Хештег #ПоттерВуд был в трендах. Люди спорили, осуждали, защищали. Кто-то писал, что видел их вместе в баре. Кто-то — что они танцевали весь вечер. Кто-то уже «точно знал», что они ушли вместе.

И в этот момент — новый стук в дверь.

Джинни подпрыгнула, едва не выронив телефон.

— Джинни, это я, Анджелина. Открой.

Она перевела дыхание, подошла к двери, отперла. Анджелина влетела в номер — растрёпанная, в накинутом пальто, с телефоном в руке.

— Ты видела? — с порога спросила она.

— Видела.

Они смотрели друг на друга секунду. А потом Анджелина шагнула вперёд и обняла её. Крепко, по-настоящему.

— Джинни, что произошло? — тихо спросила она, отстраняясь. — Только честно.

Джинни встретила её взгляд:

— Мы целовались. Под омелой. Это была дурацкая традиция, мы выпили, и... всё. Ничего больше.

Анджелина смотрела пристально, изучающе. Секунду. Две.

— Ты уверена, что ничего?

— Уверена.

Слова упали в тишину номера, как камень в колодец — глухо, фальшиво. Но Анджелина уже кивнула — то ли поверила, то ли сделала вид.

— Ладно. Неважно. Сейчас главное — вытащить тебя отсюда. В холле уже человек пять журналистов. — Она говорила быстро, деловито. — Я выйду первая, пройду к каминам, посмотрю обстановку. Потом напишу тебе, и ты выходишь. Быстро, не останавливаясь, не глядя по сторонам. Поняла?

— Поняла.

— Собирайся. Я сейчас.

Анджелина вышла. Джинни заметалась по номеру, закидывая вещи в сумку. Платье, в котором она была вчера, всё ещё пахло его одеколоном. Она завязала его в пакет и бросила на дно. Джинсы, водолазку, косметичку, фотоаппарат — всё летело в чемодан.

Через три минуты пришло сообщение:

Анджелина: Чисто. У центральных каминов никого. Иди быстро, я встречу.

Джинни выдохнула, схватила чемодан и вышла.

 

Холл гудел, как растревоженный улей. Джинни шла быстрым шагом, глядя прямо перед собой. Краем глаза видела мелькающие лица, слышала обрывки разговоров, чувствовала взгляды, приклеившиеся к спине.

Анджелина стояла у каминов, делая вид, что поправляет причёску. Когда Джинни поравнялась с ней, шепнула:

— Давай, быстро. Удачи. Позвони, как будешь дома.

— Спасибо.

Джинни шагнула к камину, взяла горсть летучего пороха. И в этот момент, бросив взгляд через плечо, увидела его.

Оливер стоял у выхода на террасу, в толпе тренеров, с дорожной сумкой в руке. Бледный, с тёмными кругами под глазами. Он смотрел прямо на неё.

Их взгляды встретились. Одна секунда — бесконечная, вместившая всё: страх, сожаление, нежность, которую нельзя признать, и вопрос, на который нет ответа.

Джинни почувствовала, как кровь прилила к щекам, а потом так же резко отхлынула, оставив ледяную бледность. Она отвернулась первой, боясь, что её лицо скажет больше, чем она сама.

— Годрикова Впадина! — бросила она в зелёное пламя.

Отель «Снежный гранат» исчез.

Оливер смотрел, как зелёное пламя пожирает её силуэт. Кто-то окликнул его по имени — кажется, Седрик. Он не ответил. Достал телефон. Сообщение от Кэти: «Я всё видела. Не звони». Он убрал телефон в карман и пошёл к каминам, но не домой, а куда глаза глядят. Лишь бы не видеть её лица в каждом отражении.

 

Дом встретил её теплом, запахом дерева и — детьми.

— Мама!

Лили вылетела из гостиной и повисла на шее, едва не сбив с ног. Альбус появился в дверях кухни, с независимым видом, но глаза внимательно ощупывали мать.

— Ты приехала! — Лили отстранилась, заглядывая в сумку. — А шоколад? А магнитик?

— Привезла. — Джинни заставила себя улыбнуться и достала подарки. — Держи. А это тебе, Альбус.

— Спасибо, — буркнул он, принимая коробку с шоколадными снитчами, и добавил, чуть помедлив: — Мам, с тобой всё в порядке?

— Да, конечно. Почему спрашиваешь?

Альбус пожал плечами.

— Просто. Ты какая-то... уставшая.

— Сказывается поездка, — легко ответила Джинни. — Давайте завтракать. Что у нас есть?

Она кормила детей, разговаривала с ними, улыбалась, отвечала на бесконечные вопросы Лили. Внутри был ледяной ком, но внешне она держалась идеально.

— А где папа? — спросила Лили.

— Папа на работе. Вызвали. Придёт вечером.

— А мы можем посмотреть мультики?

— Можете.

После завтрака она включила телевизор, села на диван рядом с детьми и сделала вид, что смотрит. На самом деле думала только об одном: скоро они уйдут к бабушке, и можно будет наконец залезть в телефон и прочитать всё, что там ещё накопилось.

В половине первого она подошла к камину, бросила щепотку пороха и вызвала Молли.

— Мам, можно я отправлю Альбуса и Лили к тебе сегодня? На ночь. Нам с Гарри нужно поговорить.

Пауза. Молли, конечно, читала новости.

— Конечно, дорогая. Присылай. Я их встречу.

— Я тоже зайду на минуту.

— Хорошо. Жду.

Джинни обернулась к детям:

— Собирайтесь. Идём к бабушке.

— Ура! — Лили запрыгала. — А бабушка пирог испекла?

— Наверняка.

 

Через полчаса они втроём шагнули в камин и вышли в гостиной Норы.

Молли встретила их на пороге, обняла внуков, а потом задержала взгляд на дочери. В глазах были вопросы — много вопросов. Но она молчала, пока дети не убежали на кухню за пирогом.

— Мама, — тихо сказала Джинни. — Я потом объясню. Мне нужно домой. Гарри скоро придёт.

Молли кивнула. В её глазах блестели слёзы.

— Иди. Дети будут в порядке. Сколько нужно, столько и будут.

— Спасибо.

Джинни чмокнула её в щёку и шагнула обратно в камин.

 

Дом встретил её тишиной. Часы показывали начало второго.

Проходя через спальню, она наткнулась взглядом на туалетный столик. Маленький флакон из синего стекла — противозачаточное зелье. Она переставила его за зеркало, не глядя. Не сейчас.

Она села на кухне, достала телефон и начала читать.

Комментариев стало ещё больше. Хештег #ПоттерВуд всё ещё висел в трендах. Новостные Маг-каналы растащили новость кто во что горазд.

Канал «Квиддич и Сплетни»: «Джинни Поттер зажигает в Швейцарии! Оливер Вуд не отходил от неё весь вечер».

Канал «Тайная комната»: «Гарри Поттер в дураках? Его жена целуется с легендой квиддича!»

Канал «Ежедневный обозреватель»: «Скандальное фото с бала: Джинни Поттер и Оливер Вуд нарушили традиции?»

В Ведьмограме нарезали мемы, выкладывали её старые фото с Гарри и рядом — с Оливером. Сравнивали, обсуждали, ставили лайки.

Джинни читала и чувствовала, как внутри разрастается ледяная пустота. Потом отложила телефон, заставила себя встать и начать готовить ужин. Курица, овощи, соус — простые движения, которые не требуют мыслей.

Она нарезала овощи вручную — палочка лежала в ящике стола, но сейчас ей нужны были именно эти простые, механические движения. Резать, смотреть, как падает снег за окном, и прокручивать в голове разговор. Главное — не переиграть. Быть спокойной, но не равнодушной. Признать поцелуй, но отрицать всё остальное. Сказать, что это была глупость, алкоголь, омела, традиция. Что она любит только его.

Она почти поверила в эту версию. Почти.

Она представила, как Гарри войдёт, как посмотрит на неё своими зелёными глазами — теми самыми, в которые она смотрела, рожая его детей, — и спросит: «Это правда?» И она скажет: «Только поцелуй». И он поверит. Потому что он всегда ей верит. Потому что он Гарри. И от этого было ещё хуже.

 

В половине шестого ужин был готов. Джинни накрыла на стол, зажгла свечи. Подошла к каминной полке, взяла в руки их свадебную фотографию — Гарри в парадной мантии, она в белом платье, оба смеются. Провела пальцем по стеклу, стирая пыль. Поставила обратно. Отвернулась.

Села в кресло в гостиной и стала ждать.

В восемь хлопнула входная дверь.

— Джинни? — голос Гарри прозвучал напряженно.

— Я в гостиной.

Он вошёл — в мантии аврора, уставший, с тёмными кругами под глазами. В руках сжимал телефон так, будто хотел раздавить его. На секунду замер в дверях гостиной, глядя на неё — накрытый стол, свечи, её бледное лицо, — и что-то дрогнуло в его взгляде. Не гнев. Хуже. Надежда, что всё это неправда.

— Нам нужно поговорить, — сказал он.

— Да, — ответила Джинни. — Нужно.

Камин трещал, за окнами падал снег, и тишина между ними звенела, как натянутая струна.

Он не кричал.

Джинни ожидала крика — она знала Гарри, знала его вспыльчивость, когда задета честь. Но он просто сел в кресло напротив, положил телефон экраном вверх и замолчал. На экране было то самое фото, под омелой.

И это молчание было страшнее любого крика.

— Объясни мне, — сказал он тихо. — Пожалуйста. Потому что я не понимаю, что это такое и почему я узнаю об этом от репортёров.

Джинни выдохнула. Она репетировала этот разговор весь день, прокручивала в голове десятки раз, пока готовила ужин, пока сидела в тишине пустого дома.

— Это правда, — сказала она ровно. — Мы целовались. Под омелой.

Гарри дёрнулся, будто его ударили.

— Мы много выпили, — продолжила Джинни. — Дурацкая атмосфера, ностальгия по школе, помнишь, как мы все вместе играли? Оливер говорил о Коноре, я о Джеймсе. И как-то само вышло.

— Само вышло? — Гарри усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Джинни, ты моя жена. У нас трое детей. И у тебя «само выходит» с другим мужчиной?

— Это длилось секунд десять. — Джинни подалась вперёд, глядя ему в глаза. — Мы отошли друг от друга и разошлись. Я ушла спать. В свой номер. Одна. А утром проснулась и увидела это фото на каждом сайте.

Гарри молчал. Смотрел на огонь, потом снова на неё.

— Почему именно он? — спросил он наконец. — Почему Вуд?

Джинни почувствовала, как внутри поднимается раздражение — защитная реакция.

— А кто должен был быть? — спросила она с вызовом. — Ты хотел бы, чтобы я целовалась с незнакомцем? Это был глупый порыв, Гарри. Не выбирала же я его специально. Он просто оказался рядом.

Гарри провёл рукой по лицу. Под глазами залегли глубокие тени. Выходные, которые должны были быть спокойными, превратились в сплошной кошмар. Он не присел с самого утра — разбираясь со скандалом, с репортёрами, с Министерством.

— Я знаю, что меня вечно нет, — сказал он тихо. — Знаю, что ты тащишь всё одна. И если я стал для тебя чужим...

— Ты не чужой.

Джинни встала, пересела к нему, взяла его руки. Они были холодными.

— Ты — всё, что у меня есть, — сказала, глядя в его зелёные глаза. — Это была ошибка, глупость, но она ничего не значит. Я люблю тебя. Только тебя.

Гарри смотрел на неё долго, очень долго. Потом перевёл взгляд на камин, на языки пламени, лижущие поленья.

— Я верю тебе, — сказал он наконец. — Но если я ещё раз увижу подобное... или узнаю, что было что-то ещё...

— Не увидишь, — перебила Джинни. — Потому что ничего не было.

Он притянул её к себе, обнял, уткнулся лицом в волосы. Джинни закрыла глаза и чувствовала, как внутри смешиваются облегчение, стыд и холодный страх. Она только что солгала ему в лицо. И он поверил или сделал вид.

 

Ночью Джинни лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок.

Гарри спал рядом, обняв её, дыхание было ровным и глубоким. А она не могла сомкнуть глаз. В голове крутились картинки — его руки, его губы, его шёпот. И рядом — дыхание мужа.

Она осторожно высвободилась из объятий — его рука соскользнула с её талии, и на коже остался холодный след, будто она потеряла что-то важное. Повернулась на другой бок, подтянула колени к груди, закрыла глаза. Но перед глазами всё ещё стоял он — не муж.

«Я в постели с одним, а вспоминаю другого, — подумала она. — Что со мной не так?»

Она снова повернулась, уткнулась в подушку, зажмурилась. Но сон не приходил. Только мысли — липкие, тяжёлые, бесконечные.

 

В понедельник утром Гарри уходил рано.

— Держись, — сказал он, целуя её на прощание. — Если будут журналисты — не открывай, вызывай авроров. Я серьёзно.

— Хорошо.

— Я позвоню.

Дверь захлопнулась. Джинни осталась одна.

Она налила кофе, села на кухне и включила телефон.

Новость не утихла. Она просто мутировала.

В Совотвите всё ещё висел #ПоттерВуд, но теперь обсуждали не столько само фото, сколько реакцию. Кто-то «из источников, близких к отелю» слил, что Оливер уехал из «Снежного граната» рано утром в субботу. Кто-то написал, что Кэти Вуд отменила сегодняшнюю тренировку. В комментариях разделились на два лагеря: #КомандаГарри и #СвободуДжинни, и тролли развлекались вовсю.

Она листала ленту, и внутри разрасталась липкая тошнота.

Пришло сообщение от редактора из «Пророка».

Марта: Джинни, нужен официальный комментарий. Мы на твоей стороне, но дай нам что-то, чтобы перебить эту волну.

Джинни переслала сообщение Гермионе.

Гермиона: Напиши коротко. «Это была рождественская традиция, не более. Мы с Гарри счастливы, просим уважать нашу частную жизнь». И всё. Не вступай в дискуссии.

Джинни так и сделала. Через час заявление опубликовали. Часть комментаторов успокоилась. Часть продолжила копать.

 

Днём она отправилась в Нору за детьми.

Джинни вышла из камина в гостиной Норы. В доме пахло пирогами, мятой и детством — так пахло всегда, сколько она себя помнила.

— Мама?

— На кухне, дорогая.

Молли сидела за столом с вязанием — спицы мелькали в руках с привычной скоростью. Она подняла глаза на дочь, и Джинни поняла: мама знает всё. Или почти всё.

— Дети наверху, — сказала Молли. — Лили уснула час назад, Альбус читает. Не торопись, посиди со мной.

Джинни села напротив. Вязание мерно пощёлкивало, создавая иллюзию спокойствия.

— Ты сегодня ужинала? — спросила Молли, не отрываясь от спиц.

— Не помню.

— Я так и думала. — Молли отложила вязание, встала, поставила перед дочерью тарелку с пирогом и чашку чая. — Ешь. Поговорим потом.

Джинни послушно отломила кусочек. Пирог таял во рту, но вкуса она не чувствовала.

Молли снова села напротив. Смотрела на дочь — не осуждающе, не выпытывающе. Просто смотрела.

— Ты похудела, — сказала она наконец. — Всего за два дня.

— Стресс, мама.

— Знаю. — Молли помолчала. — Я тоже через это проходила. Когда твой отец... когда мы только начинали, и Артур пропадал на работе, а я сидела с детьми... иногда казалось, что я схожу с ума. Хотелось, чтобы кто-то посмотрел на меня не как на мать, а просто как на женщину.

Джинни замерла с чашкой в руке.

— Мама...

— Я ничего не спрашиваю, — мягко сказала Молли. — Я просто говорю. Иногда жизнь заводит нас туда, где мы не планировали оказаться. И важно помнить: что бы ни случилось, ты всегда можешь вернуться. Домой. К себе. К тем, кто тебя любит.

Она протянула руку и накрыла ладонь дочери своей — тёплой, чуть шершавой от бесконечной домашней работы.

— Я люблю тебя, Джинни. Что бы ты ни сделала. Ты моя дочь. И ты справишься.

У Джинни защипало в глазах. Она сжала пальцы матери и не могла вымолвить ни слова.

— Допивай чай, — Молли отпустила её руку и снова взялась за вязание. — Я пойду потороплю детей. Им завтра в школу.

Она встала, уже в дверях обернулась:

— И Джинни... береги себя. Иногда мы так заняты тем, чтобы уберечь других, что забываем про себя. А ты нужна им. Всем троим. И Гарри.

Она вышла. Джинни осталась одна, с остывающим чаем и словами, которые эхом отдавались в голове.

Мама знала. Не факты, не детали. Но знала. И не осуждала.

От этого почему-то стало ещё больнее.

 

Дома Лили щебетала без умолку, показывала рисунки, рассказывала про бабушкины пироги. Альбус сидел тихо и смотрел на мать слишком внимательно.

За ужином он спросил:

— Мам, а почему в интернете пишут, что ты целовалась с мистером Вудом? Это правда?

Джинни замерла с вилкой в руке.

Гарри пришёл на помощь мгновенно:

— Это была шутка, Альбус. Рождественская традиция. Не обращай внимания на то, что пишут в интернете.

Альбус кивнул, но взгляд остался недоверчивым. Он перевёл его на мать — долгий, изучающий. Джинни выдержала, улыбнулась, подложила ему салата.

— Ешь давай.

Он ничего не сказал больше. Но Джинни знала: этот разговор не последний.

 

Вечером того же дня, в доме Вудов, было тихо.

Оливер вернулся домой поздно вечером.

Он задержался в офисе «Паддлмир Юнайтед» — разбирал отчёты, которые мог разобрать за час, но растянул на пять. Лишь бы не идти домой. Лишь бы отсрочить этот разговор.

Но разговор всё равно ждал.

Кэти сидела в гостиной. Не на диване, где они обычно смотрели телевизор по вечерам, а в кресле у окна, поджав ноги и обхватив себя руками. Она не смотрела на него, когда он вошёл. Смотрела в темноту за стеклом.

— Ты вернулся, — сказала она негромко. Не вопрос. Констатация.

Оливер замер в дверях.

— Кэти, я...

— Не начинай с извинений, — перебила она. — Я их не вынесу.

Он прошёл в комнату, сел на диван напротив неё. Расстояние между ними было всего несколько метров, но казалось — пропасть.

— Ты видела новости, — сказал он.

— Весь магический мир видел новости, Оливер. — Она повернула голову и посмотрела на него. В глазах была только усталость и что-то, похожее на холодное любопытство. — Мне коллеги писали весь день. Знакомые. Даже те, с кем я лет десять не общалась. Все хотели знать, как я. Как мы. Каково это — когда твой муж целует другую женщину на глазах у всего отеля.

— Это был просто поцелуй, — сказал Оливер. — Под омелой. Традиция, выпили лишнего, дурацкая атмосфера...

— Остановись.

Голос Кэти резанул, как удар кнута. Оливер замолчал.

— Я знаю тебя двадцать пять лет, — сказала она тихо. — Я знаю, как ты врёшь тренерам, когда скрываешь травму. Как врёшь прессе, когда они лезут не в своё дело. Я знаю все твои интонации, все жесты. И сейчас ты врёшь.

Оливер молчал.

— Скажи мне одну вещь, — Кэти подалась вперёд, впиваясь в него взглядом. — Только одну. Это был только поцелуй? Или что-то ещё?

Пауза затянулась. Оливер смотрел на неё — на женщину, с которой прожил полжизни, которая родила ему сына, которая знала его лучше всех на свете. Он мог бы сказать правду. Мог бы рухнуть на колени, признаться во всём, умолять о прощении.

Но он не мог. Потому что признаться — значило разрушить всё. И себя в том числе.

— Только поцелуй — ответил он.

Кэти смотрела на него долго, очень долго. Потом медленно кивнула.

— Хорошо. Я услышала.

Она встала, прошла к двери. Уже на пороге остановилась, не оборачиваясь.

— Я сегодня буду спать в гостевой. Не потому что сержусь. Просто мне нужно... подумать.

— Кэти...

— Спокойной ночи, Оливер.

Она вышла. Дверь за ней закрылась бесшумно, но Оливеру показалось, что она хлопнула, как удар грома.

Он остался один в тишине. На журнальном столике, там, где сидела Кэти, лежал забытый ею шарф. Оливер взял его в руки, поднёс к лицу. Пахло ею — домом, безопасностью, всем, что он поставил под удар.

Он швырнул шарф обратно на стол, как будто ткань обжигала. Встал. Прошёлся по комнате. Потом ударил кулаком по стене — один раз, резко, от бессилия что-либо изменить.

 

А в гостевой, Кэти лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок.

Она не плакала. Она просто лежала, положив ладонь на низ живота — туда, где в последние дни поселилось странное, едва уловимое тепло. Она не делала тест. Задержки ещё не было. Но тело знало то, чего не знал разум.

«Только поцелуй», — сказал он.

Она ему не поверила.

Но если там, внутри, действительно новая жизнь, она не имеет права сейчас срываться в истерику. Не имеет права требовать правды, которую не выдержит ни она, ни этот крошечный комочек, если он вообще существует.

«Я подожду, — подумала она. — Я просто подожду. И посмотрю, что будет дальше».

За окном падал снег. Тишина давила на уши. А Кэти всё лежала и гладила себя по животу — впервые, почти бессознательно.

 

Ночь с понедельника на вторник. Джинни снова лежала с открытыми глазами.

Гарри спал рядом. За окном тихо падал снег. А она думала.

«Фото под омелой — это плохо. Но если они видели больше? Если кто-то снял, как мы входили в лифт? Как шли по коридору? Как я выходила утром?»

Она зажмурилась, прогоняя картинки. Но они возвращались.

Сердце колотилось где-то в горле. Джинни осторожно высвободилась из объятий мужа, отвернулась.

«Если есть ещё фото — это конец. Гарри не простит. Дети узнают. Все узнают».

 

Утро вторника началось с тишины.

Джинни взяла телефон, затаив дыхание. Но ничего не было. Ни новых статей, ни срочных новостей. Только старые обсуждения, догорающие в ленте.

Она выдохнула. Но легче не стало.

«Почему они молчат? Что они готовят?»

Страх не ушёл. Он просто затаился.

 

Вечером того же дня, на кухне у Гермионы и Рона, пахло жареной картошкой и уютом.

— Я не знаю, что думать, — Рон отправил в рот очередную вилку. — Гарри сказал, они поговорили, она всё объяснила. Поцелуй под омелой, дурацкая традиция, ничего серьёзного.

Гермиона помешивала чай, глядя куда-то в сторону.

— А ты веришь?

— В смысле? — Рон нахмурился. — Ты думаешь, Джинни врёт?

— Я думаю, что дыма без огня не бывает, — осторожно сказала Гермиона. — Эта Винсент — она не Рита Скитер, она умнее. Если она копает, значит, у неё есть что-то серьёзное.

— Гермиона! — Рон отложил вилку. — Это моя сестра. Она не...

— Я не говорю, что она изменяла, — перебила Гермиона. — Я говорю, что, возможно, было что-то ещё. Флирт, может быть. Какая-то химия, которую они оба почувствовали. А поцелуй под омелой стал просто... точкой невозврата.

Рон молчал. Смотрел в тарелку, потом снова на жену.

— Ты серьёзно?

— Я просто рассуждаю логически. — Гермиона вздохнула. — Послушай, я не хочу верить в плохое. Джинни — моя подруга, ты знаешь. Но я видела это фото. И видела их лица. Там было что-то большее, чем просто «дурацкая традиция».

Рон провёл рукой по волосам.

— Не хочу в это лезть, — сказал он глухо. — Если Гарри простил и забыл — значит, так надо. Они сами разберутся.

— А если не разберутся?

— Тогда мы будем рядом. Когда понадобимся.

Гермиона посмотрела на него долгим взглядом, потом кивнула.

— Ты хороший брат, Рон Уизли.

— А ты хорошая жена, которая слишком много думает.

— Кто-то же должен.

Они улыбнулись друг другу, но улыбки вышли напряжёнными. И каждый думал о своём: Рон — о том, что не хочет разочаровываться в сестре, Гермиона — о том, что дым без огня всё-таки бывает редко. Очень редко.

 

За окнами их дома тоже падал снег — тихий, равнодушный, заметающий следы. Он падал на Годрикову Впадину, где Джинни лежала без сна. Падал на дом Вудов, где Кэти гладила себя по животу. Падал на Лондон, где в редакции «Ведьмополитена» Эмма Винсент допивала четвёртую чашку кофе и перебирала фотографии на карте памяти.

Самые интересные она ещё не опубликовала.

Хогвартс-экспресс выдохнул пар, и платформа 9¾ двадцать третьего декабря мгновенно заполнилась криками, смехом и топотом ног. Между людьми ездили багажные тележки, зачарованные следовать за хозяевами; одна, перегруженная клеткой с крикливым совёнком, врезалась в колонну, и чей-то папаша чертыхнулся, выхватывая палочку.

Джеймс вылетел из вагона первым — растрёпанный, с пятном от шоколада на мантии, сияющий. Он повис на Гарри, потом на Джинни, и она на секунду зажмурилась, вдохнув знакомый запах: дым паровоза, школьное мыло, сладости из тележки.

— Пап! Мам! А где Альбус и Лили?

— У бабушки. — Гарри взлохматил его волосы. — Ждут тебя. Как доехал?

— Нормально! — Джеймс уже оглядывался. — О, вон Конор! Я сейчас!

Он рванул обратно к составу, где светловолосый мальчик как раз выгружал чемодан. Рядом с Конором стояла Кэти — в тёмно-зелёном пальто, прямая, с вежливой улыбкой. Чуть поодаль Оливер помогал достать багаж.

Джинни почувствовала, как воздух стал плотным.

Кэти заметила их первой. Подошла, пожала руку Гарри, потом повернулась к Джинни. Короткий взгляд — вежливый, но без обычной теплоты.

— Гарри. Джинни. — Она помедлила ровно на секунду. — Хорошо добрались? Каминная сеть сегодня жутко перегружена.

— Мы пораньше выехали, — ответил Гарри, не чувствуя подтекста. — А вы как? Рады, наверное, Конора увидеть?

— Очень, — Кэти чуть улыбнулась. — Он в последнем письме писал, что скучает по домашней еде. Придётся Молли звать на помощь, а то я на кухне не волшебница.

— Моя тёща с радостью поделится рецептами, — усмехнулся Гарри.

Тем временем Джеймс уже тащил Конора за рукав обратно к родителям.

— Мам, пап, Конор говорит, у них во дворе снега по колено! Можно мы завтра покатаемся на мётлах? Я ему обещал новый трюк показать!

— А ты про этот трюк всю дорогу в поезде рассказывал, — буркнул Конор, но глаза у него горели. — Надеюсь, он стоит того.

— Стоит! — заверил Джеймс.

Подошёл Оливер с чемоданом.

— Гарри. — Он протянул руку, рукопожатие вышло крепким, обычным. Потом повернулся к Джинни. — Джинни.

— Оливер.

Их взгляды встретились. Секунда. Две. В его глазах мелькнуло что-то — вопрос? вина? — но он первым опустил глаза.

— Заходи к нам, Джеймс, — сказал он буднично. — Конору будет без тебя скучно.

— Обязательно! — Джеймс просиял.

— Ну, нам пора, — Кэти взяла Конора за плечо. — Счастливого Рождества.

— И вам, — ответил Гарри.

Семья Вудов направилась к выходу с платформы. Джинни смотрела им вслед: Кэти — прямая спина, Оливер — чуть сутулясь, с чемоданом в руке, Конор — подпрыгивая на ходу.

— Пойдём? — Гарри взял её за локоть. — Джеймс, помоги с сумкой.

Джинни кивнула и позволила увести себя. Но спиной до самого выхода она чувствовала взгляд.

 

Рождество в Норе было шумным, как всегда. Молли наготовила горы еды — ножи сами крошили лук на кухне, а вязальные спицы в углу гостиной мерно пощёлкивали, довязывая шарф для кого-то из внуков. Артур в сотый раз перепутал маггловского Санту с рождественским эльфом, дети носились между этажами, взрослые пили глинтвейн.

После обеда Джинни выскользнула из общей гостиной и села в кресло в углу с чашкой остывающего чая. Ей нужно было пять минут тишины.

Не получилось.

— Ты как? — Анджелина опустилась на подлокотник, протягивая бокал с шампанским. — Выглядишь так, будто тебя прокляли.

— Устала просто. Праздники.

— Ага. — Анджелина прищурилась. — Только устала ты как-то не так, как обычно.

Подошла Гермиона, присаживаясь на диван напротив. В руках у неё был номер «Пророка», но она отложила его в сторону. Покрутила в пальцах бокал, поставила, снова взяла.

— Слушай, я, наверное, лезу не в своё дело... — начала она и замолчала, будто решая, стоит ли продолжать.

— Ты? Никогда, — фыркнула Анджелина.

Гермиона не улыбнулась.

— Эта Винсент. Она ведь не успокоилась. Я слышала, она до сих пор в Швейцарии, что-то копает. — Она посмотрела на Джинни не в глаза, а куда-то в переносицу, как всегда, когда ей было неловко. — Ты уверена, что там нечего искать?

Джинни внутренне похолодела, но лицо осталось спокойным.

— Уверена. Фото под омелой — не повод для скандала. Может, она поняла, что поторопилась.

— Может. — Гермиона отвела взгляд. — Просто... если что, ты знаешь, мы рядом.

— Знаю.

Анджелина, почувствовав напряжение, хлопнула себя по коленям.

— Ладно, давайте о хорошем. Джинни, что дарить Джорджу на годовщину? Я в полной растерянности.

Разговор перетёк в безопасное русло, но Джинни краем глаза видела, как Гермиона всё ещё изучающе на неё смотрит.

«Она что-то подозревает. Или просто перестраховывается. Если эта Винсент действительно копает... если узнает про лифт, про ночь...»

Она заставила себя улыбнуться и вступить в разговор о подарках.

 

Вечером двадцать пятого декабря в гостиной Вудов горел камин. Ёлка, украшенная серебряными снитчами, отражалась в тёмном стекле; снитчи лениво трепыхали крыльями, раз в минуту меняя цвет с серебряного на золотой. За окном падал снег.

После ужина Кэти попросила Конора задержаться.

— Присядь на минуту. — Она указала на кресло напротив дивана, где уже сидел Оливер.

Конор насторожился:

— Я что-то натворил?

— Нет. — Кэти улыбнулась, садясь рядом с мужем и беря его за руку. — Совсем наоборот. У нас с папой для тебя новость.

Она глубоко вздохнула, посмотрела на Оливера, потом снова на сына.

— Ты станешь старшим братом, Конор.

Конор замер. Секунду смотрел на мать непонимающе. Потом до него дошло.

— Правда? — голос сорвался. — У меня будет братик? Или сестричка?

— Пока не знаем. Рано ещё.

Конор вскочил, кинулся обнимать мать, потом отца. Оливер прижал сына к себе, чувствуя, как тот дрожит от возбуждения. Он вдохнул глубже, стараясь запомнить этот запах — снег, детство, невинность. Запомнить на случай, если когда-нибудь всё это исчезнет.

— Это же круто! Я буду помогать! Научу его летать! А когда он родится?

— В конце июля — начале августа, — Кэти погладила себя по животу. — Шесть недель всего.

Оливер смотрел на жену и сына. Они смеялись, строили планы, перебивали друг друга. А он сидел с застывшей улыбкой и чувствовал, как внутри разрастается ледяной ком.

«Ещё один ребёнок. Я должен быть счастлив. Мы же хотели. Мы старались. Почему же я не чувствую ничего, кроме страха?»

— Пап? — Конор дёрнул его за рукав. — Ты чего молчишь?

Оливер моргнул. Сын смотрел на него — счастливый, ждущий.

— Я... просто не ожидал. — Голос сорвался, он прочистил горло. — Это же чудо, Конор.

Он поправил сыну воротник — тот выбился, пока Конор скакал от радости. Шерсть была мягкой, тёплой, как те мнгновения, что он мог потерять.

Позже, когда Конор убежал писать друзьям, Кэти и Оливер остались вдвоём у камина. Кэти положила голову ему на плечо.

— Я знаю, последние недели были непростыми. Это фото, эти дурацкие разговоры. Но этот ребёнок — наш шанс, правда? Начать заново. Забыть всё плохое.

Оливер обнял её, прижал к себе. Над её головой его лицо исказилось.

— Да. Конечно.

Кэти закрыла глаза. А он смотрел на огонь и видел другое: синее платье, рыжие волосы, ночь в отеле «Снежный гранат».

 

Третьего января Джинни проснулась с мыслью: «Задержка».

Она лежала неподвижно, глядя в потолок, и считала. Должны были прийти примерно двадцать девятого — тридцатого. Сегодня третье января.

Четыре дня.

Рядом посапывал Гарри. За стеной возились дети — Лили что-то рассказывала, Альбус бурчал в ответ. Обычное утро.

Джинни заставила себя встать, сварить кофе, накормить всех завтраком. Гарри ушёл на работу — срочный вызов в Министерство. Лили и Альбус отправились к Молли: бабушка попросила помочь разобрать рождественские украшения. Джеймс ещё утром убежал к Вудам — они с Конором планировали покататься на мётлах, несмотря на снег.

К полудню Джинни осталась одна.

Она заперлась в ванной, села на край ванны и прицелилась палочкой в низ живота.

— Status uteri, — прошептала она.

Из палочки вырвался золотистый свет. Он мягко опустился на её живот и замер, пульсируя в ритме сердцебиения. Джинни положила ладонь поверх свечения — и почувствовала тепло, нежное, но настойчивое, как будто кто-то крошечный уже тянулся к ней изнутри. Так же было с Джеймсом, Альбусом и Лили. Она помнила это чувство — момент, когда впервые осознаёшь: ты больше не одна. Но сейчас вместо радости пришёл ужас. Она отдёрнула руку, будто обожглась

Пульс. Ровный, сильный. Жизнь.

Она медленно опустилась на пол, прижимаясь спиной к холодной стене. Золото всё ещё танцевало на её коже.

— Нет, — прошептала она. — Этого не может быть.

Один раз. Всего один раз, она забыла выпить зелье.

— Сукин сын, — выдохнула она в пустоту. — Ещё жаловался, что у них полгода ничего не получается. Что они стараются, по расписанию, по зельям... А сам... А я...

Голос сорвался. Злость схлынула, оставив только страх.

Она посмотрела на свой живот. Золото уже погасло.

— А вдруг? — прошептала она отчаянно. — Вдруг это всё-таки Гарри? Сроки почти совпадают, могло же...

Надежда была глупой, иррациональной, но она цеплялась за неё.

Через силу она заставила себя встать. Подошла к раковине, посмотрела в зеркало. Из зеркала на неё смотрела Джинни Поттер — рыжие волосы, веснушки, карие глаза. Та же, что и всегда.

Но внутри неё росла новая жизнь.

Она достала телефон. Открыла Магчат. Нашла контакт: «Гвен Ллойд».

«Гвен, это Джинни Поттер. Извини, что беспокою в праздники. Мне очень нужно с тобой встретиться. Это срочно и важно. Когда ты сможешь принять?»

Ответ пришёл через несколько минут:

«Джинни, привет. Я только вернулась. Приёмная работает с седьмого января. Приходи утром в девять. Буду ждать. Гвен».

Джинни убрала телефон, вышла из ванной и начала механически наводить порядок в доме. Складывала игрушки, протирала пыль, мыла посуду. Руки двигались сами, голова была пустой.

 

К ужину вернулись Лили и Альбус, уставшие и довольные: бабушка напекла пирожков и разрешила смотреть маггловское телевидение допоздна. Гарри пришёл с работы около семи, на ходу разбирая почту.

— Джеймс ещё не вернулся? — спросил он, целуя Джинни в щёку.

— Нет. Наверное, заигрались.

Они сели ужинать вчетвером. Лили щебетала о том, как они с бабушкой убирали украшения, Альбус молча жевал, уткнувшись в книгу. Гарри рассказывал про новый циркуляр из Отдела магического транспорта. На кухонном столе, рядом с тарелками, лежала палочка Джеймса — забыл после того, как утром пытался заставить тост намазываться маслом сам. Джинни машинально отодвинула её подальше от края.

В половине восьмого хлопнула входная дверь.

— Я дома! — крикнул Джеймс из прихожей.

— Иди есть! — отозвалась Джинни.

Джеймс влетел на кухню, раскрасневшийся с мороза, сбивший шарф набок. Плюхнулся за стол и немедленно набросился на картошку.

— Ну как покатались? — спросил Гарри.

— Классно! Мы с Конором новый трюк придумали, я чуть в дерево не вписался, но ничего!

— Аккуратнее, — машинально сказала Джинни.

— Мам, пап, вы не представляете! — Джеймс говорил с набитым ртом, размахивая вилкой. — У Конора теперь будет мелкий! Миссис Вуд беременна, представляете? Они на Рождество узнали. Конор теперь важный — старший брат!

Лили тут же заинтересовалась:

— А когда родится? Это мальчик или девочка?

— Не знаю, вроде летом. Конор хочет брата.

Джинни замерла с вилкой в руке.

Кэти беременна.

Пятнадцатое декабря было три с половиной недели назад.

Кэти носила ребёнка Оливера уже тогда, когда они встретились на балу. Уже тогда, когда он жаловался ей, что у них ничего не получается. Она была беременна, просто ещё не знала.

Джинни стало холодно. Она опустила вилку и положила руку под столом на живот — туда, где утром пульсировало золотое сияние.

«У неё будет ребёнок от Оливера. Законный, желанный, в браке. А у меня — ребёнок от мужчины, который жаловался мне, что не может зачать с женой. Какая дикая ирония».

— Мам? — Альбус смотрел на неё странно. — Ты чего?

— Всё хорошо. Задумалась. — Джинни заставила себя улыбнуться. — Джеймс, передай Конору поздравления.

— Ага, передам.

Ужин продолжился. Дети спорили, кто лучше: братья или сёстры. Гарри рассказывал, как Рон когда-то мечтал о семи сыновьях. Смеялись.

А Джинни сидела и смотрела, как за окном падает снег.

«Её ребёнок и мой… они будут братом и сестрой. Мысль была такой простой, что сначала не обожгла. А через мгновение перехватило дыхание. Одна кровь на двоих. Одни черты лица, которые через десять лет заметит любой зевака — на платформе, в школе, на стадионе. Джинни положила руку на живот и впервые не почувствовала под ладонью ничего, кроме ужаса.».

— Мам, ты не ешь, — заметила Лили.

— Ем, милая.

Она заставила себя проглотить кусок картошки. Вкуса не было.

«Что же мне теперь делать?»

 

Ночью, когда все уснули, Джинни лежала с открытыми глазами. Рядом тихо дышал Гарри. За окном всё так же падал снег.

Её рука лежала на животе.

— Ты не должен был случиться, — прошептала она беззвучно. — Но ты уже здесь. И я не знаю, смогу ли тебя полюбить. Или буду всю жизнь бояться, что ты выдашь мою тайну.

Снег падал. Тишина давила. А внутри неё пульсировала золотая искра — новая жизнь, которая уже всё изменила.

А где-то в другом доме, под другой крышей, пульсировала другая искра — законная, правильная, от того же мужчины.

Джинни закрыла глаза. Перед ними стояло лицо Оливера — его взгляд на платформе, полный вины. И его слова, сказанные тогда в баре: «Полгода ничего не получается».

А у них получилось. У них всё получилось, просто они ещё не знали.

«Теперь мы связаны навсегда. Ты, я, Кэти, твой ребёнок и мой. Ирония судьбы: ты хотел ребёнка от Кэти, а получил двух от разных женщин. Только один будет носить твою фамилию, а другой — фамилию Поттер. И никто не должен узнать правду».

Альбус задержался в дверях своей комнаты. Он слышал, как мать ворочается в постели — снова не спит. Хотел зайти, спросить, но не стал. Просто запомнил этот звук: скрип пружин, тяжёлые вздохи, тишина. А потом закрыл дверь и лёг, глядя в потолок. Он не знал, что происходит. Но чувствовал: что-то не так. Что-то важное, о чём молчат взрослые. И это «что-то» пахло ложью.

Седьмого января, Джинни проснулась от того, что желудок подкатил к горлу.

Она рывком села на кровати, зажала рот ладонью и перевела дыхание. Рядом развалился Гарри — он вернулся с ночного дежурства под утро и теперь спал, уткнувшись носом в подушку. Часы показывали половину восьмого.

Она осторожно встала и на цыпочках выскользнула в ванную. Едва закрылась дверь, её вырвало.

Джинни стояла на коленях перед унитазом, дрожа всем телом, и пыталась дышать. Тошнота накатывала волнами — не как при обычном отравлении, а глухая, тянущая, отдающая где-то внизу живота. Она знала этот симптом. Три беременности не прошли даром.

— Мам?

Голос Лили за дверью заставил её вздрогнуть.

— Мам, ты там?

— Да, милая, — Джинни постаралась, чтобы голос звучал ровно. — Я сейчас выйду.

Она умылась холодной водой, почистила зубы, проверила лицо в зеркале — бледное, с тёмными кругами под глазами. Глубокий вдох. Выдох. Она открыла дверь.

Лили стояла в пижаме, с растрёпанными рыжими волосами, и смотрела на неё с детской непосредственностью.

— Ты заболела? Тебя вырвало?

— Немного, — Джинни присела на корточки и погладила дочь по голове. — Просто съела что-то вчера. Не переживай.

— А папа знает?

— Папа спит. Ему ночью пришлось работать. Давай не будем его будить, хорошо? Я скоро поправлюсь.

Лили кивнула, но в её глазах читалась — та детская проницательность, которая иногда страшнее взрослой.

— Ты идёшь к врачу? — спросила она. — Когда я болею, ты меня ведёшь к врачу.

— Да, — Джинни замерла. — Да, я как раз собиралась. К тёте Гвен.

— А, к той, которая помогала мне родиться? — Лили оживилась. — Она добрая. Передавай ей привет.

— Обязательно.

Джинни оделась быстро, стараясь не шуметь. Написала Гарри записку: «Уехала по делам в Косой переулок. Вернусь к обеду. Целую. Джинни». Оставила на тумбочке, поцеловала спящего мужа в лоб и выскользнула из дома.

 

Приёмная Гвен находилась на втором этаже неприметного здания между магазинчиком магических растений и лавкой с зельями. Внутри пахло ромашкой и лавандой, на стенах висели схемы магической анатомии, а на столике лежали журналы для будущих родителей — «Магия материнства», «Здоровье ведьмы».

Джинни сидела в кресле и сжимала в руках сумочку так, что побелели костяшки. Она пришла на десять минут раньше и теперь смотрела на дверь кабинета, за которой слышались приглушённые голоса.

«Я решила, — повторяла она про себя. — Я всё решила. Это единственный выход».

Она не спала две ночи. Считала дни, недели, варианты. Гарри, дети, карьера, репутация. Ребёнок, который разрушит всё. Который будет живым напоминанием о предательстве.

«Я не могу. Не могу родить его. Не могу смотреть в глаза Гарри каждый день и знать, что я ношу ребёнка другого мужчины».

Дверь открылась.

Из кабинета выходила Кэти Белл-Вуд. Светлое пальто, румянец, в руке — пергамент с УЗИ. Увидев Джинни, она замерла. Радость на её лице сменилась холодной настороженностью.

— Джинни.

— Кэти. — Джинни встала. — Плановый осмотр?

— Да. — Кэти прижала пергамент к груди, будто защищая. — Всё хорошо. Оливер счастлив.

Пауза. Джинни выдержала взгляд.

— Поздравляю. Конор рассказывал Джеймсу. Это чудесно.

— Спасибо. — Кэти окинула её быстрым взглядом. — А ты чего? Надеюсь, ничего серьёзного?

— Обычная проверка. Гормоны.

— Ну, будь здорова. — Кэти кивнула и пошла к лестнице, цокая каблучками.

Джинни смотрела ей вслед. Пергамент с УЗИ. Законная, желанная беременность. А она пришла убивать.

— Джинни? — Гвен появилась в дверях. — Заходи.

 

Кабинет встретил её привычным запахом трав и уютным беспорядком. Гвен указала на кресло, но Джинни не села.

— Гвен, мне нужно... — начала она.

— Сядь, — мягко перебила Гвен. — Сначала осмотр. Потом разговоры.

Джинни послушно разделась до пояса и легла на кушетку. Гвен водила палочкой над её животом, и в воздухе засветилась проекция — маленький пульсирующий огонёк внизу живота.

— Ну что ж, — Гвен улыбнулась. — Могу поздравить, Джинни. Здоровая беременность, примерно пять-шесть недель. Все показатели в норме.

Джинни смотрела на пульсирующую точку и не могла вымолвить ни слова.

— Хочешь послушать? — спросила Гвен.

— Что?

— Сердце. Оно уже бьётся.

Гвен сделала пасс палочкой, и комнату наполнил звук.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Джинни побледнела так, что Гвен встревоженно склонилась к ней.

— Джинни? Тебе плохо? Принести воды?

— Нет, — Джинни сглотнула. — Нет, всё... всё нормально. Просто...

— Просто это всегда немного шок, даже когда беременность желанная, — Гвен убрала проекцию, но звук ещё секунду висел в воздухе. — Посиди, отдышись. Я рядом.

Джинни села, натягивая свитер. Руки дрожали.

— Гвен, я... — начала она и замолчала.

Гвен ждала. Спокойно, терпеливо, не торопя.

— Это не от Гарри, — выдохнула Джинни. — Ребёнок не от Гарри.

Гвен кивнула без удивления.

— Я догадывалась. После того скандала... — Она взяла пергамент. — Давай посчитаем. Цикл?

— Примерно первого декабря.

— Двадцать восемь дней?

— Да.

Гвен быстро набросала линию, пометила даты.

— Теперь вспоминай. Когда у вас с Гарри была близость?

Джинни прикрыла глаза.

— Шестого. И потом... двадцать седьмого. После бала.

Гвен карандашом ткнула в линию.

— Шестое — слишком рано. Двадцать седьмое — слишком поздно. — Она подняла взгляд. — А пятнадцатое? Бал?

Джинни кивнула, не открывая глаз.

— Я не дам тебе сто процентов — никто не даст. Овуляция может сдвинуться. Но при стандартном цикле... — она развела руками, — отец не Гарри.

Тишина. Где-то в ушах всё ещё стучало сердце.

— Я хочу аборт.

Гвен села на край кушетки.

— Ты уверена?

— Нет. — Джинни открыла глаза. — Но я не знаю, что ещё делать. Гарри не простит. Всё рухнет. Этот ребёнок — живое напоминание...

Она замолчала. Тук-тук. Тук-тук.

— Я слышала его, — прошептала она. — Оно уже бьётся.

— Решение за тобой, — мягко сказала Гвен. — Но после того, как услышала сердце, будет тяжелее. Возьми время. Неделю. Если решишь — я помогу. Если нет — тоже помогу. Не делай этого сгоряча.

Джинни кивнула, вытирая слёзы.

— Спасибо. Я приду.

 

Она вышла из кабинета, пообещав вернуться через несколько дней. В Косом переулке пахло жареными каштанами, люди спешили по делам, смеялись дети. А в ушах всё ещё стучало: тук-тук, тук-тук. Она прижала ладонь к животу, и ей показалось, что стук стал громче — будто ребёнок отвечал ей изнутри. Джинни шла, не замечая ничего вокруг.

Она зашла в маггловский книжный на окраине Лондона — иногда это помогало отвлечься. Бродила между стеллажами, не видя названий, пока взгляд не упал на книгу с синей обложкой. «Оливия». Автор — Дороти Басси.

Джинни взяла книгу в руки, провела пальцем по корешку. Оливия. Женская форма имени Оливер.

Она купила книгу, не думая. Просто сунула в сумку и пошла дальше.

 

Ночью Джинни лежала без сна. Гарри обнимал её во сне, дыхание щекотало шею. Тук-тук. Тук-тук.

Сон пришёл под утро. Она стояла на берегу моря. Рыжеволосая девочка лет пяти бежала к ней по песку, платье путалось в ногах. Она обернулась — и Джинни увидела её глаза. Серо-голубые. Точно, как у...

— Мама, смотри! — Девочка протянула ракушку. — Чтобы ты помнила, что я есть.

Джинни взяла ракушку и проснулась. В комнате было темно. По щекам текли слёзы. В кулаке она сжимала что-то твёрдое — разжала пальцы. Ничего. Но ладонь ещё помнила холодок ракушки.

Она тихо встала и спустилась на кухню. Сварила кофе, села, глядя в окно на падающий снег. Решение почти созрело.

А потом она увидела на столе вчерашний «Пророк», забытый Гарри. На развороте — старая фотография: они с Гарри и детьми на платформе 9¾. Джеймс держит Альбуса за руку, Лили сидит у отца на плечах. Идеальная семья.

Джинни представила, как эта семья смотрит на неё, узнав правду. Как Гарри отворачивается. Как дети спрашивают: «Мам, почему?»

Она достала телефон и набрала сообщение Гвен: «Я решила. Давай сделаем это завтра».

Палец завис над кнопкой «Отправить».

В этот момент на кухню вошла Лили в пижаме, с растрёпанными волосами. Щурясь от света, она молча прошлёпала к столу и забралась к Джинни на колени. Прижалась тёплым боком, уткнулась лицом в плечо — и затихла.

Джинни обняла дочь, чувствуя, как та дышит. Пахло детским шампунем и чем-то неуловимо родным. И в голове всплыла строчка из сна: «Чтобы ты помнила, что я есть».

Девочка с серо-голубыми глазами, будет так же дышать. Тоже заберётся на колени. Тоже будет пахнуть детством.

— Я тебя люблю, — пробормотала Лили, не поднимая головы.

И всё. Этого оказалось достаточно.

Джинни посмотрела на телефон. Сообщение Гвен так и осталось неотправленным. Она стёрла его одним движением и положила телефон на стол экраном вниз. Палец всё ещё дрожал, будто нажал на курок и промахнулся. Она сжала руку в кулак, впиваясь ногтями в ладонь, пока боль не перебила дрожь.

Тук-тук. Тук-тук.

Она прижала ладонь к животу и кивнула — не Лили, а той, другой, что ещё не родилась.

 

Вечером того же дня Гарри вернулся с работы раньше обычного.

Джинни кормила детей ужином, когда он вошёл на кухню, поцеловал ее в щеку и сел за стол.

— Есть разговор, — сказал он, когда Лили и Альбус убежали в гостиную.

Джинни замерла у раковины.

— Какой?

— Садись.

Она села напротив, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Гарри смотрел на неё долго, внимательно.

— Ты в последнее время сама не своя, — сказал он. — Не спишь, почти не ешь, вздрагиваешь от каждого звука. И после того скандала в сети... Джинни, я понимаю, что на тебя вылилось много грязи. Эти комментарии, обсуждения... Ты держишься молодцом, но я же вижу, как тебе тяжело.

Джинни сглотнула.

— Я справляюсь.

— Знаю. — Он взял её руки. — Но ты не должна справляться одна. Если хочешь поговорить — я здесь.

— Спасибо.

Он помолчал, потом улыбнулся — устало, но тепло.

— Знаешь, о чём я иногда думаю? — спросил он. — Среди всего этого безумия, среди сплетен и гадостей, я думаю о нас. О том, как мы всё это переживём. И знаешь, что мне помогает?

— Что?

— Мысль о будущем. — Он сжал её пальцы. — О том, что всё это забудется, а мы останемся. Наши дети вырастут, у нас появятся внуки. И однажды мы будем сидеть у камина и вспоминать эту дурацкую историю как глупый эпизод, который нас только сплотил.

Джинни смотрела на него и чувствовала, как разрывается сердце.

— Ты правда так думаешь?

— Правда. — Он наклонился и поцеловал её в лоб. — Потому что я люблю тебя. И никакие фото в интернете этого не изменят.

Он помолчал, а потом добавил тише:

— Я, наверное, старею, — он усмехнулся. — Раньше меня тошнило от одной мысли о четвёртом. А теперь смотрю на Лили и думаю: может, ещё одного? Знаю, мы не планировали. Но после всего этого... мне кажется, новая жизнь — это лучшее, что может случиться с семьёй. Новый человек, новая любовь. Как думаешь?

Джинни замерла.

— Я... я не знаю, Гарри. Это серьёзное решение.

— Я не тороплю, — он улыбнулся. — Просто думаю вслух. Мы можем обсудить это позже. Когда всё уляжется.

— Да. Позже.

Она встала и подошла к раковине, делая вид, что моет посуду. Руки дрожали. Гарри подошёл сзади, обнял за талию, прижался щекой к её спине.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Ты же знаешь.

— Знаю, — прошептала она. — Я тоже тебя люблю.

Она лгала? Нет. Она действительно любила его. И именно поэтому ложь разрывала её на части.

 

Десятого января в кабинет Гвен Ллойд, Джинни вошла с каменным лицом.

— Я решила. Я оставлю ребёнка.

Гвен кивнула.

— Тогда нужно сдвинуть сроки. Гарри не должен знать правду. У нас была близость в конце декабря. Я скажу, что зачатие произошло тогда.

— Риск есть. При УЗИ срок определяют по размеру плода. Разница в две-три недели может быть заметна, но на ранних сроках погрешность допустима. Я смогу объяснить, что ребёнок крупный или овуляция была поздней.

— Ты прикроешь меня?

— Я твой врач. Я сделаю всё, чтобы сохранить твою тайну. Но если правда выйдет наружу, я не смогу врать под сывороткой.

— Я знаю. Спасибо, Гвен.

Джинни вышла из кабинета, держась за живот. Там, под рёбрами, пульсировала жизнь.

 

Вечером Гарри встретил её у камина.

— Ты сегодня долго. Всё в порядке?

Джинни взяла его руки в свои и посмотрела прямо в зелёные глаза.

— Помнишь, ты вчера говорил, что думал о четвёртом?

Гарри моргнул.

— Я... да. Но я же сказал — просто мысли. Мы можем не...

— Я беременна.

Он замолчал на полуслове. Просто смотрел на неё, будто ждал, что она рассмеётся или скажет «шутка». Потом перевёл взгляд на её живот, снова на лицо.

— Что? — выдохнул он. — Но... когда?

— Примерно две-три недели. Должно быть, после Рождества.

Гарри провёл ладонью по волосам. Открыл рот, закрыл. А потом его лицо расплылось в улыбке — той самой, детской, которую она не видела со времён Хогвартса.

— Джинни... — он подхватил её на руки и закружил по комнате. — Это же чудо!

— Поставь меня! — засмеялась она сквозь слёзы. — Осторожно, я беременная!

Он опустил её, но не выпустил из объятий, целуя лицо, волосы, губы.

На шум прибежали дети. Лили взвизгнула и повисла на матери. Альбус улыбнулся — редкость для него. Но когда все отвернулись, он ещё секунду смотрел на мать. Не на живот — на лицо. Так, будто пытался прочитать что-то, спрятанное под улыбкой.

— А когда? — спросил он наконец.

— В конце лета. Примерно в сентябре.

Джинни смотрела на свою шумную, любящую семью и позволяла себе верить, что всё будет хорошо. Что этот ребёнок — его. Что ложь никогда не выйдет наружу.

 

Ночью, когда все уснули, Джинни достала из сумки книгу. «Оливия». Провела пальцем по корешку. Оливия. Имя для девочки.

Гарри во сне прижался крепче, ища тепло. Джинни положила его руку себе на живот, туда, где пульсировала новая жизнь.

— Это твой ребёнок, — прошептала она, глядя на спящего мужа. — Ты никогда не узнаешь правды. Но для меня... для меня он всегда будет напоминанием. И о той ночи, и о том, что я чуть не сделала.

Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их. В груди впервые за эти дни появилось что-то похожее на покой.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

— Я слышу тебя, — прошептала она одними губами, глядя на свой живот. — Я сохраню тебя. Прости, что сомневалась.

За окном падал снег. В доме было тихо. А внутри неё билось два сердца — её собственное и то, маленькое, которое она решила спасти.

13 февраля 2016.

Дом в Годриковой Впадине гудел так, что, казалось, дрожали стены.

Джинни стояла в дверях гостиной, прислонившись плечом к косяку, и наблюдала за хаосом. Её гостиная, обычно такая аккуратная, теперь напоминала поле битвы после нашествия гоблинов. Повсюду валялись фантики от шоколадных лягушек, несколько берушек для жаб (подарок от дяди Джорджа, который Лили тут же опробовала на Хьюго), разноцветные ленты и как минимум три потерянных носка.

В центре этого бедлама восседала именинница. Лили Поттер, только что официально ставшая восьмилетней, командовала своим маленьким войском с грацией полководца.

— Роксана, ты жульничаешь! Твоя метла на два дюйма выше моей, я видела!

— Ничего подобного! — Роксана Уизли, дочь Джорджа, десятилетняя копия отца с хитринкой в глазах, подняла игрушечную метлу повыше. — Просто я лучше лечу!

— Девочки, не ссорьтесь, — Молли Уизли-младшая, полная противоположность своей тёзки-бабушки, тихая и рассудительная, поправила очки. — Давайте лучше в «взрывной снитч»?

Хьюго, семилетний увалень с копной рыжих волос, тут же оживился:

— Я хочу быть ловцом! Я первый!

— Ты всегда первый, — фыркнула его старшая сестра Роза, девяти лет от роду, и закатила глаза с интонациями, безошибочно выдававшими в ней дочь Гермионы.

Альбус сидел в углу дивана с книгой, делая вид, что его всё это не касается. Люси, восьмилетняя дочь Перси, тихо рисовала что-то на коленке рядом с ним. Дети постарше — Джеймс, Фред, Луи, Виктуар и Доминик — отсутствовали, так как учились в Хогвартсе. Лили, конечно, дулась на это первые полчаса, пока бабушка не пообещала, что на Пасху они устроят «настоящий бал».

Джинни перевела взгляд на кухню. Оттуда доносился гул взрослых голосов, звон посуды и периодические взрывы смеха. Молли-старшая колдовала над пирогами, Артур рассказывал Биллу о новых маггловских технологиях, а Рон уже успел стащить со стола кусок пирога и теперь делал вид, что ни при чём.

— Устала?

Голос Гарри раздался за спиной, и его руки легли ей на плечи.

— Есть немного. — Джинни помедлила, глядя на бегающих детей. — Но это хорошая усталость. Как после матча, знаешь? Когда всё болит, но ты выиграла.

Гарри усмехнулся:

— Я-то знаю. Ты после каждого матча «Гарпий» была невыносима — требовала праздничный ужин и массаж ног.

— И получала, — она слабо улыбнулась.

— И получала, — он поцеловал её в макушку. — Ты замечательная. И дом ещё стоит. Пока.

— Пока, — усмехнулась она. — Дай им ещё час.

Из гостиной донёсся грохот, и Лили завопила: «Хьюго, ты сломал мою метлу!»

— Похоже, час не продержится, — вздохнул Гарри и направился разбираться.

Джинни посмотрела ему вслед. Такой родной, такой привычный. И такой далёкий сейчас, когда она носила в себе тайну, способную разрушить всё это.

Она положила ладонь на живот. Там, под рёбрами, уже почти два месяца жила новая жизнь. Жизнь, которую она решила сохранить. Жизнь, о которой никто не должен был узнать правду.

— Ма-а-ам! — Лили вылетела из гостиной и повисла у неё на шее. — Хьюго говорит, что метла была старая, но она не старая! Она новая! Ты же сама мне её подарила!

— Я разберусь, — Джинни прижала дочь к себе и поцеловала в рыжую макушку. — С днём рождения, моя хорошая.

Лили засопела довольно и тут же переключилась:

— А когда будет торт? Бабушка сказала, что торт с малиной!

— Как только все соберутся.

— А дядя Перси придёт?

— Не сегодня, милая. У них с тётей Одри работа.

— Вечно они работают, — философски заметила Лили и умчалась обратно в гущу событий.

 

Ужин начался, когда детей с трудом удалось загнать за стол и уговорить поесть что-то кроме пирожных.

Длинный стол, составленный из двух, ломился от угощений. Молли поставила в центр огромный пирог с мясом, Артур открыл бутылку эля, а Флёр принесла свои знаменитые французские пирожные, от которых у всех потекли слюнки.

Дети сидели с одного края, быстро поглощая еду и косясь на десерт. Взрослые — с другого, где было чуть тише и можно было разговаривать.

— Ну как ты, Джинни? — спросила Анджелина, сидевшая напротив. — Выглядишь уставшей.

— Всё хорошо, — Джинни улыбнулась, отодвигая тарелку с мясом — от одного запаха её слегка мутило, но она научилась это скрывать. — Праздники, сама знаешь.

— О да, — Анджелина закатила глаза. — Джордж на Новый год устроил такой фейерверк, что мы полдома сожгли. Хорошо, что я вовремя зачаровала огнетушители.

— Это был творческий эксперимент! — возразил Джордж с другого конца стола. — Неудачный, но творческий!

— Творческий, — фыркнула Анджелина. — Соседи до сих пор косятся.

Гарри переглянулся с Джинни и вдруг встал, постучав вилкой по бокалу.

— Можно минуту внимания?

За столом постепенно стихло. Дети на секунду отвлеклись от еды, взрослые повернулись к нему.

— У нас с Джинни есть новость, — Гарри сиял. — Мы ждём ребёнка.

На секунду повисла тишина, а потом грянул шум.

Молли всплеснула руками и бросилась обнимать Джинни, едва не сбив её со стула.

— Джинни! Милая! Ещё один внук! — Глаза Молли блестели от слёз. — Когда? Как ты себя чувствуешь?

— Всё хорошо, мам, — Джинни обняла её в ответ, чувствуя, как сжимается сердце. — Сентябрь, примерно.

— Сентябрь! — Молли уже подсчитывала. — Значит, надо начинать вязать сейчас, чтобы успеть...

Артур подошёл следом, обнял дочь и пожал руку Гарри:

— Поздравляю, сынок. Замечательная новость.

Билл поднял бокал:

— За пополнение! Чтобы рос здоровым!

Флёр изящно чокнулась с соседями:

— О, это прекрасная новость. Но ты должна отдыхать больше, Джинни. Ты выглядишь... как это... утомлённой.

— Спасибо, Флёр, — Джинни улыбнулась. — Постараюсь.

Рон, сидевший рядом с Гермионой, хмыкнул в кружку:

— Ну вы даёте. Гарри, вас с Джинни вообще оставлять одних на праздники нельзя. Ещё пара таких праздников — и догоните маму по количеству.

Гарри посмотрел на него с прищуром, но в глазах плясали смешинки:

— Рон, имей совесть. Мы всего четвёртого ждём.

— А у мамы семеро, — не унимался Рон. — Так что у вас ещё есть время.

— Заткнись, Рон, — беззлобно огрызнулась Джинни, и все засмеялись.

Разговор перетёк в привычное русло семейных шуток. Флёр, поправляя безупречную причёску, заметила:

— Ну, Джеймс у вас явно хеллоуинский сюрприз получился. Наверное, после того костюмированного бала в Министерстве?

— Ой, не напоминай, — Джинни заставила себя рассмеяться. — Гарри тогда надел костюм аврора, хотя он в нём каждый день ходит. Я сказала, что это не считается за маскарад.

— Зато считается за плюс один Поттер, — хмыкнул Джордж.

Гермиона, до этого молчавшая, вдруг подняла бокал и сказала с лёгкой улыбкой:

— А вот Альбус, между прочим, получился, когда кто-то хорошо отдохнул на моём дне рождения. Девятнадцатое сентября, помните? Вы тогда с Гарри танцевали до утра, а наутро... ну, вы поняли.

Джинни встретилась с ней взглядом. Гермиона улыбалась, но глаза оставались внимательными. Слишком внимательными. Её взгляд задержался на Джинни на секунду дольше обычного — острый, изучающий. Джинни отвела глаза.

— Точно, — Гарри рассмеялся. — Гермиона, твой день рождения теперь навсегда в памяти.

— А Лили, — подхватила Анджелина, — это, кажется, сюрприз после майских банковских выходных? Мы тогда вместе в Норе были, помните? Детей спать уложили, а сами...

— Анджелина! — притворно возмутился Джордж. — Не выдавай семейные тайны!

Все снова засмеялись. Шутки про даты зачатия детей были в семье Уизли чем-то вроде ритуала, невинного и тёплого.

Джинни смеялась вместе со всеми, но внутри у неё всё леденело. Каждая фраза, каждое упоминание дат отзывалось эхом в висках. Потому что её ребёнок, тот, что сейчас у неё под сердцем, не вписывался ни в одну из этих весёлых хронологий.

Она опустила глаза в тарелку и сделала глоток воды, чтобы скрыть дрожь в руках.

Гарри, сидевший рядом, накрыл её ладонь своей. Тёплой, родной, доверчивой.

— Всё хорошо? — тихо спросил он. — Ты побледнела, когда Флёр про Хеллоуин вспомнила.

Джинни вздрогнула. Он заметил. Конечно, заметил — он аврор, он обучен читать лица.

— Просто... — она заставила себя посмотреть ему в глаза. — Просто вспомнила тот костюм. Дурацкий был. И метла тогда сломалась.

Гарри улыбнулся:

— А я вспомнил, как ты ругалась на того ремонтника. Он до сих пор, наверное, вздрагивает при слове «Молния».

— Хорошая была метла, — пробормотала она, отводя взгляд.

— Хорошая, — согласился он, не подозревая, что она говорит не о метле.

Он поцеловал её в висок, и это было так интимно, так по-семейному, что Джинни захотелось провалиться сквозь землю.

 

Позже, когда дети доедали торт, а взрослые разбились на маленькие группки, Гермиона подошла к Джинни.

Она встала рядом, делая вид, что поправляет скатерть на пустом конце стола, где уже убрали посуду.

— Джинни, можно тебя на минуту? — голос тихий, ровный.

Джинни внутренне напряглась, но кивнула.

Они отошли к окну, в дальний угол гостиной. Дети носились вокруг ёлки (да, тринадцатое февраля, а ёлка всё ещё стояла — Лили упросила оставить до её дня рождения), взрослые пили чай за столом, никто не обращал на них внимания.

Гермиона говорила, не глядя на подругу, водя пальцем по стеклу:

— До меня дошли слухи. Эмма Винсент из «Ведьмополитена» не успокоилась. Она продолжает готовить материал, копает. Наняла частного детектива, опрашивает персонал отеля.

Джинни молчала, чувствуя, как сердце уходит в пятки.

— Я не знаю, что она ищет, — Гермиона наконец повернулась и посмотрела ей в глаза. Взгляд был тяжёлым, изучающим. — Но если у тебя есть что-то, что может всплыть... Джинни, скажи мне сейчас. Чтобы я понимала, как готовить защиту. Официальные опровержения, встречные материалы, что угодно. Я не хочу, чтобы тебя и Гарри снова таскали по грязным статьям.

Джинни выдержала её взгляд. Внутри всё кричало: «Скажи ей! Она поможет!» Но губы произнесли ровно:

— Гермиона, я тебе уже говорила. Нечего скрывать.

Пауза. Слишком долгая.

Гермиона кивнула, но в глазах мелькнуло что-то — разочарование? недоверие?

— Хорошо. Если передумаешь — ты знаешь, где я.

Она отошла обратно к столу, к Рону, который как раз рассказывал какую-то историю, размахивая руками.

Джинни осталась у окна. За стеклом падал снег — последний снег этой зимы, мягкий и тихий. Она прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.

«Прости, Гермиона. Я не могу тебе сказать. Не здесь. Не сейчас.

 

Гости разошлись около одиннадцати. Молли и Артур ушли первыми — бабушке нужно было рано вставать. Джордж с Анджелиной увели сонную Роксану, которая успела задремать на диване. Билл и Флёр распрощались, обещая зайти на следующей неделе.

Рон, уходя, хлопнул Гарри по плечу:

— Ещё раз поздравляю, старик. Береги её.

— Обязательно.

Гермиона на прощание обняла Джинни чуть крепче обычного и шепнула на ухо:

— Помни, я рядом. Что бы ни случилось.

Джинни кивнула, не в силах говорить.

Наконец дом опустел. Лили, уставшая и счастливая, уже спала в своей комнате, прижимая к себе нового плюшевого дракона — подарок от дяди Чарли (тот не смог приехать, но прислал посылку). Альбус читал в своей комнате, делая вид, что не ждёт, когда родители зайдут пожелать спокойной ночи.

Джинни поднялась к нему, поцеловала в лоб, поправила одеяло.

— Спокойной ночи, Ал.

— Мам, — он поймал её руку. — А этот ребёнок... он точно будет?

Она замерла.

— Что значит «точно»?

— Ну, — Альбус пожал плечами, глядя куда-то в сторону. — Просто иногда дети... не рождаются. Я читал.

Джинни присела на край кровати.

— Всё будет хорошо, — сказала она твёрдо. — Обещаю.

Он кивнул, успокоенный, и закрыл глаза.

Джинни вышла, прикрыла дверь и прислонилась к стене в коридоре.

«Иногда дети не рождаются». Если бы он только знал, как близко это было к правде.

 

Гарри уже лежал в постели, когда она вошла в спальню. Читал какую-то аврорскую сводку, но при её появлении отложил.

— Иди сюда.

Она легла рядом, и он обнял её, притянув к себе.

— Устала?

— Очень.

— День был сумасшедший. — Он поцеловал её в макушку. — Но ты была великолепна. Как всегда.

Джинни молчала, уткнувшись носом ему в плечо.

— Знаешь, — тихо сказал Гарри. — Я сегодня смотрел на всех этих детей, нашу семью, и думал... мы это построили, Джинн. Мы. Из ничего. Из войны и пепла. А теперь у нас такой большой дом, трое детей, скоро будет четвёртый. Иногда мне кажется, что это сон.

— Не сон, — прошептала она.

— Я так тебя люблю, — его голос дрогнул. — Иногда мне страшно, если бы я тебя потерял...

— Не потеряешь, — перебила она слишком быстро.

Он не заметил. Просто прижал её крепче.

— Я знаю. Спокойной ночи, Джинн.

— Спокойной ночи, Гарри.

Он заснул быстро — всегда засыпал быстро, аврорская привычка спать урывками. А она лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и слушала его дыхание.

Слова Гермионы сверлили мозг: «Эмма Винсент копает. Наняла детектива. Опрашивает персонал».

Она представила, как какой-то незнакомый человек ходит по отелю «Снежный гранат», показывает фотографии, задаёт вопросы. Портье. Горничная. Официант, который видел их в баре.

А если кто-то видел, как они вошли в лифт? Если кто-то видел, как она выходила из его номера утром?

В ушах застучало сердце.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Маленькое сердце внутри неё. И большое, которое сейчас билось где-то в груди, готовое разорваться от страха.

Джинни осторожно высвободилась из объятий Гарри, взяла с тумбочки телефон и вышла в ванную.

Села на край ванны, глядя на экран. Пальцы дрожали.

Она открыла Магчат. Нашла контакт Гермионы.

«Ты не спишь?»

Ответ пришёл через минуту.

«Нет».

«Мне нужно приехать. Поговорить. Сейчас».

Пауза. Потом:

«Рон спит. Я выйду через чёрный ход. Аппарируй прямо в сад, я сниму защиту».

Джинни выдохнула. Оделась быстро, почти беззвучно. Спустилась в гостиную, накинула пальто, взяла палочку. На пороге оглянулась на тёмный дом, где спали её дети, на лестницу ведущую в спальню, где спал Гарри.

«Простите меня», — беззвучно шепнула она и шагнула в холодную февральскую ночь.

 

Она аппарировала в сад дома Рона и Гермионы ровно в час ночи.

Дом был тёмным, только на втором этаже горел свет в кабинете Гермионы. Джинни прошла через калитку, обогнула кусты, и чёрная дверь бесшумно открылась.

Гермиона стояла на пороге в халате поверх пижамы, босиком, с растрёпанными волосами. Лицо бледное, глаза встревоженные.

— Заходи. Быстро.

Она провела Джинни наверх, в кабинет. Дверь закрылась, и Гермиона наложила заглушающие чары.

— Садись, — она указала на кресло. — Рассказывай.

Джинни не села. Она стояла посреди кабинета, сжимая руки в карманах пальто, и не могла начать.

Гермиона ждала. Стояла напротив, скрестив руки на груди, и смотрела тяжёлым, немигающим взглядом.

— Джинни, — тихо сказала она. — Я знаю тебя двадцать лет. Я крестная твоих детей. Если ты сейчас мне не скажешь правду, а завтра она выплывет в газетах... я не смогу тебе помочь. Совсем.

Джинни закрыла глаза.

— Это был Оливер, — выдохнула она.

Тишина. Такая плотная, что можно было резать ножом.

— Что? — голос Гермионы сел. Она смотрела на подругу, и в глазах её медленно проступало понимание — страшное, невыносимое.

— В ту ночь. В отеле. Мы... — Джинни сглотнула. — Это не был просто поцелуй под омелой, Гермиона. Я была с ним. Всю ночь.

Гермиона отшатнулась, будто её ударили. Схватилась за край стола, побелевшие пальцы впились в дерево.

— Нет, — прошептала она. — Нет. Ты врёшь. Этого не может быть.

— Гермиона...

Она медленно опустилась в кресло, не глядя, точно зная, что оно там. Тишина стала ледяной. Гермиона не отводила взгляда. Ни жеста, ни всхлипа — только желваки заиграли.

— Ты понимаешь, что ты сделала? — голос ровный, почти чужой. — Ты понимаешь, что ты сделала с Гарри? С детьми? Я верила тебе. Когда ты сказала, что это был просто поцелуй, я хотела верить. Я говорила себе: «Джинни не может обманывать». А ты смотрела мне в глаза и лгала.

Джинни стояла, не смея приблизиться. Слёзы текли по её лицу, но она молчала.

Гермиона отвернулась к окну. Плечи её были напряжены, только каменная неподвижность.

Прошла минута. Две. Она глубоко вздохнула, одёрнула рукав, тем самым как бы поправив его — машинальный жест, словно приводила в порядок не только одежду, но и себя саму. Повернулась. Взгляд был жёстким.

— Ребёнок, он от Вуда? — голос прозвучал глухо.

— Да. — Джинни произнесла это на выдохе, и вместе со звуком из груди будто выпал камень, оставив зияющую пустоту.

Гермиона закрыла глаза. Потом открыла. Села за стол, достала блокнот и перо.

— Рассказывай всё. Каждую деталь. Кто мог вас видеть. Что ты помнишь про отель. Есть ли у тебя подозрения, что кто-то ещё знает.

Джинни смотрела на неё с надеждой и страхом.

— Ты... ты поможешь мне?

Гермиона подняла глаза, голос звучал ровно, почти безжизненно.

— Я не ради тебя, Джинни. Я ради Гарри. Ради твоих детей и моих племянников. Ради того, чтобы эта семья не развалилась. Ты совершила чудовищную вещь. И я, возможно, никогда не смогу смотреть на тебя как прежде. Но если правда выйдет наружу, это уничтожит всех. А я не могу этого допустить.

Она помолчала, потом добавила тише:

— Рассказывай. У нас мало времени.

 

Через два часа, когда за окном начало светлеть, Джинни закончила.

Гермиона исписала несколько страниц мелким почерком, задавала десятки вопросов, уточняла детали. Теперь она сидела, глядя на свои записи, и молчала.

— Что ты думаешь? — тихо спросила Джинни.

Гермиона подняла голову. Под глазами залегли тени, лицо осунулось.

— Я думаю, что Эмма Винсент — не Рита Скитер. Она умнее и опаснее. Если она копает, значит, у неё есть зацепка. Может, кто-то из персонала видел вас в лифте. Может, горничная заметила, что ты вышла из его номера утром. Может, она нашла того, кто продаст информацию.

— И что делать?

— Я попробую выяснить, что именно у неё есть. У меня есть знакомые в «Пророке», они могут осторожно поспрашивать. Если она ещё не опубликовала материал, значит, либо ищет подтверждения, либо ждёт подходящего момента. — Гермиона потёрла виски. — Нужно её опередить. Или отвлечь.

— Как?

— Не знаю пока. Но придумаю.

Она встала, подошла к окну.

— Джинни, ты должна быть готова. Если правда выйдет наружу... я не смогу тебя защитить. Никто не сможет. Гарри не простит. Общественность сожрёт. Детей будут травить в школе. Ты это понимаешь?

— Понимаю.

— И ты всё равно решила оставить ребёнка?

Джинни положила руку на живот.

— Он ни в чём не виноват, Гермиона. Он просто хочет жить. Как любой из наших детей.

Гермиона долго смотрела на неё. Потом медленно кивнула.

— Знаешь... это, наверное, единственное, что я в тебе сейчас понимаю и уважаю.

Она подошла к Джинни и протянула руку.

— Иди домой. Гарри проснётся скоро. Я напишу, как только что-то узнаю. И Джинни... никому ни слова. Даже матери. Никому.

Джинни сжала её руку.

— Спасибо, Гермиона.

— Не благодари. Я делаю это не для тебя.

 

Она аппарировала обратно в сад, когда небо уже начало светлеть.

Дома было тихо. Она разделась в прихожей, повесила пальто, на цыпочках поднялась в спальню.

Гарри спал, раскинувшись на кровати, и во сне улыбался чему-то.

Джинни легла рядом, прижалась к его тёплому боку. От него пахло домом, мылом и чем-то родным. И на мгновение ей показалось, что она — воровка, которая забралась в чужой дом и греется у чужого очага. Она закрыла глаза, прогоняя эту мысль.

В голове пульсировали слова Гермионы: «Если правда выйдет наружу — это уничтожит всех».

И другое: «Он ни в чём не виноват. Он просто хочет жить».

Она положила руку на живот.

Тук-тук. Тук-тук.

— Я тебя защищу, — прошептала она беззвучно. — Любой ценой.

 

А в доме Вудов, за много миль отсюда, Кэти лежала без сна, глядя в потолок, и гладила свой пока ещё плоский живот. Оливер спал рядом, отвернувшись к стене, и его спина казалась ей сейчас чужой и далёкой. В последнее время он стал слишком тихим. Слишком виноватым. Она гнала эти мысли, но они возвращались — липкие, навязчивые.

«Если он мне изменил, — прошептала она в темноту, — я узнаю. И тогда...»

Она не закончила мысль. Просто прижала ладонь к животу и закрыла глаза.

Две женщины. Два ребёнка. Один мужчина.

И одна тайна, которая могла разрушить всё.

Четырнадцатого февраля за окном моросил дождь — холодный, февральский, перемешанный с мокрым снегом. Зима никак не хотела уступать весне, цеплялась за каждую ветку, каждую крышу, но дождь упрямо смывал её остатки.

Джинни сидела за кухонным столом с чашкой остывшего чая и смотрела, как Гарри возится с тостером. Маггловская техника в магическом доме — отдельный вид искусства, и сегодня искусство решило дать сбой.

— Я не понимаю, — бормотал Гарри, тыкая палочкой в нагревательные элементы. — Он работал вчера. А сегодня — молчит. Может, я его перегрел?

— Может, он просто не хочет тостов, — Джинни улыбнулась, хотя улыбка вышла натянутой.

Гарри обернулся, посмотрел на неё с той самой тёплой улыбкой, от которой у неё когда-то перехватывало дыхание.

— Ты как? Выспалась?

— Да, — солгала она.

Гарри наконец оставил тостер в покое, сел напротив и развернул утренний «Пророк».

— О, смотри, — он ткнул пальцем в небольшую заметку на третьей полосе. — Про нас уже пишут.

Джинни похолодела. Протянула руку, взяла газету.

«Семья Поттер ждёт пополнение: четвёртый ребёнок Гарри и Джинни Поттер появится на свет осенью. По словам близких друзей семьи, беременность протекает хорошо, и счастливые родители уже строят планы. Поздравления от читателей принимаются в комментариях на нашем сайте».

Она выдохнула. Всего лишь заметка. Обычная, нейтральная, даже скучная.

— Мило, — сказала она, возвращая газету.

— Ага. — Гарри посмотрел на неё поверх очков. — Кстати об именах. Давай думать?

— Сейчас?

— А почему нет? — он пододвинулся ближе, взял её руки в свои. — Дети скоро проснутся, начнётся суматоха. А я хочу помечтать.

Джинни сглотнула.

— Хорошо. Давай.

Гарри задумался, глядя куда-то в потолок, где плясали тени от дождя на стекле.

— Если мальчик... может, Артур? В честь твоего отца. Или Ремус. Я всегда хотел кого-то назвать в честь Люпина.

— Ремус Второй, — Джинни попыталась улыбнуться. — Звучит как заклинание.

— А что? Нормально. — Гарри улыбнулся в ответ. — А если девочка? У нас уже есть Лили. Может, Молли? Или... я не знаю. Джейн? А если в честь тёти Петуньи? Хотя нет, Петунья вряд ли обрадуется.

Джинни молчала. В голове крутилось другое имя. То, которое она не могла произнести вслух.

Из коридора послышался топот, и в кухню влетела Лили — растрёпанная, в пижаме с дракончиками, счастливая.

— Доброе утро! — она запрыгнула на стул рядом с матерью. — А вы про имена говорите?

— Да, — Гарри подмигнул дочери. — Есть идеи?

Лили задумалась, смешно нахмурив брови.

— Ну... если девочка, то можно Эльза! Как из мультика про холодное сердце. Она такая красивая, вся светлая, и у неё магия, как у нас!

Джинни вздрогнула.

Эльза. Светлая. Русые волосы, как у... она не дала себе договорить.

— Эльза? — Гарри удивился. — Это же маггловская принцесса?

— Ага! — Лили кивнула. — Она моя любимая. И она сильная. И у неё замок ледяной.

Гарри посмотрел на Джинни.

— А что, неплохо. Необычно, но красиво. Эльза Поттер. Звучит?

Джинни заставила себя улыбнуться.

— Звучит.

— Тогда договорились, — Гарри чмокнул её в щёку. — Если будет девочка — Эльза. Если мальчик — решим позже.

Лили захлопала в ладоши и убежала будить Альбуса.

Джинни осталась сидеть, глядя на дождь за окном. Эльза. Светлая. С магией, которая может заморозить всё вокруг. «Подходит», — подумала она с горькой иронией. Она положила руку на живот, где только начали ощущаться первые, едва уловимые толчки, и закрыла глаза.

 

В доме Вудов пахло жареным мясом и уютом. Кэти готовила ужин — в последнее время она старалась чаще бывать дома, брать отпуск от тренировок. Беременность протекала легко, но Гвен Ллойд рекомендовала поберечься.

Оливер вернулся с работы поздно, уставший, но при виде жены, хлопочущей у плиты, улыбнулся.

— Ты сегодня рано.

— Решила, что хватит гонять молодёжь, — Кэти усмехнулась и поставила перед ним тарелку. — Пусть сами учатся. Ешь давай.

Они ужинали в уютной тишине. Такое взаимопонимание бывает у людей, которые знают друг друга двадцать лет и не нуждаются в постоянных разговорах.

— Кстати, — Кэти протянула ему вечерний «Пророк», раскрытый на четвёртой полосе. — Смотри.

Оливер пробежал глазами заметку.

«Семья Вуд готовится к пополнению: легендарный вратарь Оливер Вуд и его жена, тренер Кэти Белл-Вуд, ждут второго ребёнка. Малыш должен появиться на свет в конце лета. Как сообщили источники, близкие к семье, пара очень счастлива и уже готовит детскую».

— Мило, — сказал он. — Хотя могли бы и фотографию получше выбрать.

— Это твоя официальная, с пресс-конференции, — Кэти усмехнулась. — Ты там, правда, похож на удивлённого филина.

— Я и был удивлён. Они спросили, планируем ли мы ещё детей, а я в тот момент вообще про Кубок говорил. Так и замер с открытым ртом.

Они посмеялись. Потом Кэти перевернула страницу и замерла.

— Оливер, — голос её изменился. — Ты видел?

— Что?

Она развернула газету. На третьей полосе, в колонке светских новостей, была ещё одна короткая заметка:

«Семья Поттер ждёт пополнение...».

Оливер прочитал. Лицо оставалось невозмутимым, но внутри что-то неприятно сжалось. Просто совпадение. Он отвёл взгляд от газеты и потянулся за чашкой. Пальцы чуть дрогнули, чашка звякнула о блюдце. Кэти подняла глаза.

— Ты в порядке?

— Да. Чай горячий. — Он сделал глоток и не почувствовал вкуса. Мысль о том, что Кэти смотрит на него слишком пристально, вдруг стала невыносимой.

— Поздравишь Гарри? — спросила она.

— Уже, по Магчату.

Она кивнула и закрыла газету.

Ужин продолжился в гнетущей тишине, при которой слова застревают в горле.

Позже, когда Кэти ушла в спальню, Оливер долго сидел в гостиной, глядя в пустой камин. Он запретил себе думать о сроках. Запретил складывать даты. Есть вещи, которые лучше не знать — ради всех. Он плеснул себе огневиски, выпил залпом и пошёл в спальню. Кэти уже спала, повернувшись к стене. Он лёг рядом, стараясь не думать о том, что она, возможно, видела его взгляд, когда он читал ту заметку.

 

В начале пасхальных каникул Джеймс ворвался в дом как ураган — с чемоданом, клеткой с совой и бесконечными рассказами, которые сыпались из него быстрее, чем он успевал дышать.

— ...а Фред умудрился взорвать котёл на зельях, профессор Слизнорт орал так, что у него парик слетел! Представляете? Парик! А Конор на тренировке поймал снитч быстрее всех, мы теперь в школьном рейтинге вторые! Мадам Трюк сказала, что у него природный талант, только технику надо подтянуть. А я забил три гола из пяти! Три, пап! Из пяти!

Гарри хохотал, обнимая сына. Джинни улыбалась, накрывая на стол. Альбус с независимым видом сидел в углу с книгой, но краем глаза следил за братом. Лили крутилась вокруг Джеймса, дёргая его за мантию.

— А подарок? Ты мне привёз подарок?

— Привёз, привёз! — Джеймс вытащил из кармана шоколадную лягушку. — Держи, мелочь.

— Я не мелочь! Мне уже восемь!

— А мне одиннадцать! Так что ты мелочь по сравнению со мной.

— Дети, не ссорьтесь, — автоматически сказала Джинни. — Джеймс, иди мой руки и садись есть.

За ужином Джеймс продолжил вещать, набивая рот картошкой:

— А у Конора скоро брат родится! Они уже знают. Мистер Вуд так и написал: «Жди брата, Конор». Представляете? Мальчик будет!

Гарри поднял бровь:

— Мальчик? Здорово. Надо будет поздравить Оливера.

— Ага! — Джеймс отправил в рот ещё картошки. — А у нас кто будет? Мы уже знаем?

— Пока нет, — Гарри посмотрел на Джинни. — Мама хочет сюрприз.

— Я хочу девочку! — заявила Лили. — Чтобы Эльза была!

— Эльза? — Джеймс скривился. — Это же из дурацкого маггловского мультика!

— Не дурацкого! Ты ничего не понимаешь!

— Дети, — Джинни подняла руку, — не ссорьтесь. Мы решим, когда придёт время.

Лили надулась, но замолчала. Джеймс фыркнул и уткнулся в тарелку.

Джинни положила руку на живот. Там, под рёбрами, уже чувствовалось лёгкое шевеление. Она знала, что это девочка. Знала с самого начала, с того момента, как услышала сердце. Но никому не говорила. Даже Гарри.

Особенно Гарри.

 

На следующий день Джеймс собрался к Вудам.

Джинни решила выйти вместе с ним — Гарри был на работе, сидеть в четырёх стенах надоело, а прогулка под моросящим дождём обещала хоть какую-то смену картинки. Она думала, что просто доведёт сына до калитки и вернётся. Но судьба распорядилась иначе.

Оливер вышел встретить Джеймса — они договаривались о чём-то. Увидев Джинни, он замер на секунду.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

Джеймс уже нёсся к дому, крича на ходу: «Коно-о-ор! Я пришёл!»

Они остались вдвоём у калитки. Моросил мелкий дождь. Оливер машинально раскрыл большой чёрный зонт, и капли забарабанили по натянутой ткани — гулко, как сердце. Он шагнул к Джинни, прикрывая её, и звук дождя отрезал их от остального мира.

Она не отступила. Просто стояла под зонтом, глядя куда-то мимо него.

— Как ты? — спросил он тихо.

— Нормально. А ты?

— Тоже. — Он перехватил зонт поудобнее. — Кэти на УЗИ ездила. Сказали, мальчик.

— Я слышала. Джеймс рассказывал. Поздравляю.

— Спасибо.

Он смотрел на неё. На её округлившийся живот, который уже не скрыть под лёгким плащом. Внутри шевельнулось странное чувство неловкости. Словно этот живот был молчаливым свидетелем той ночи.

— А у тебя кто? Мальчик? Девочка?

Джинни подняла глаза. В них был холод.

— Какая разница, Оливер?

Он осёкся. Понял, что переступил невидимую черту.

— Прости.

— Мне пора.

Она шагнула из-под зонта, подставляя лицо дождю, и быстро пошла прочь, чувствуя спиной его взгляд. Но не он заставил её ускорить шаг. Из окна второго этажа, на неё смотрела Кэти. Её рука лежала на животе, и пальцы медленно сжимались в кулак, пока костяшки не побелели.

Она видела, как они стояли под одним зонтом, как он смотрел на живот Джинни. А после — как провожал её взглядом, пока та не скрылась.

Внутри Кэти что-то оборвалось.

 

Очередной приём у целителя выпал на апрель. Гвен водила палочкой над животом Джинни, и на проекции в воздухе медленно вращался крошечный силуэт.

— Здоровая девочка, — сказала Гвен. — Все показатели в норме. Двадцать одна неделя примерно. Хочешь послушать сердце?

— Да.

Комнату наполнил знакомый звук.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Джинни закрыла глаза.

— Спасибо, Гвен.

— Ты скажешь Гарри? Про девочку?

— Скажу. Но не сейчас. — Джинни села, натягивая свитер. — Пусть пока будет сюрпризом.

— Как знаешь.

Джинни оделась и вышла в коридор.

И нос к носу столкнулась с Кэти.

Та выходила из соседнего кабинета, держа в руке пергамент с УЗИ. Живот у Кэти был уже большой — двадцать семь недель, не меньше. Увидев Джинни, она замерла.

Секунду они смотрели друг на друга.

— Здравствуй, Кэти, — Джинни заставила себя говорить ровно.

— Джинни. — Голос Кэти был холодным, как лёд. — Тоже на осмотр?

— Да. Плановый.

— Я вижу. — Кэти смотрела на её живот. — Срок уже приличный. Когда рожать?

— В сентябре.

— В сентябре. — повторила Кэти, и на губах её появилась улыбка, тонкая, как лезвие. — Декабрь, значит. Хороший месяц для сюрпризов.

— Разве? — Джинни встретила её взгляд и внутри все похолодело.

— Ну как же. — Кэти коснулась своего живота, жест вышел оберегающим, но голос не смягчился. — Рождество, корпоративы, омела... Иногда один вечер дарит столько всего, что потом не разгрести.

— Тебе ли говорить о неразгребаемом, — ответила Джинни. — У вас ведь, кажется, всё по плану?

— По плану, — согласилась Кэти. — Но даже в плане бывают... неучтённые вечера.

Повисла тишина. Они впились взглядами друг в друга.

— А Гарри? — спросила Кэти почти небрежно. — Он рад?

— Очень.

Кэти холодно улыбнулась и отступила.

— Береги себя. И ребёнка. — сказала Кэти.

— Ты тоже.

Они разошлись. Джинни шла по коридору, чувствуя, как дрожат ноги. А Кэти стояла у окна, сжимая в руке пергамент, и смотрела ей вслед.

В голове Кэти медленно складывался пазл. Сентябрь. Декабрь. Корпоратив. Её муж, который в ту ночь не отвечал на звонки. Тот взгляд у калитки под дождём. И теперь эта встреча здесь.

Она положила руку на живот, где сильно толкнулся сын.

«Я узнаю правду. И если она убьёт нашу семью, ты, Оливер, ответишь за всё».

 

В ту же ночь Кэти не спала.

Она лежала рядом с Оливером, слушая его ровное дыхание, и смотрела в потолок.

Осторожно встала, взяла с тумбочки его палочку, телефон и вышла в гостиную.

Она провела диагностирующее заклинание.

История магических сообщений за последние месяцы. Чисто. Слишком чисто. Она вспомнила, как Оливер в последние месяцы стал удалять сообщения сразу после прочтения — раньше он никогда так не делал. «Он что-то скрывает. И я узнаю что».

Она проверила дневник, календарь, заметки. Ничего.

Но чем чище было всё, тем больше Кэти понимала: если он скрывает, то скрывает хорошо.

Вернулась в спальню, положила всë на место и легла. Ребёнок внутри толкнулся.

— Я не дам тебя в обиду, — прошептала Кэти в темноту. — Никому.

Оливер во сне вздохнул и повернулся к ней. Она отодвинулась.

 

В начале мая Гермиона приехала без предупреждения. Джинни открыла дверь и сразу поняла: что-то случилось. На кухне она отказалась от чая и сразу выложила на стол телефон.

— Смотри.

Джинни взяла телефон. На экране была открыта лента Совотвита. Несколько постов от анонимных аккаунтов:

magic_truth_seeker: «Интересно, почему Поттеры объявили о беременности так рано? Сроки интересные... Если рожать в сентябре, то зачатие в декабре. А корпоратив был 15 декабря. Просто мысли вслух».

daily_prophet_leaks: «Говорят, в отеле "Снежный гранат" кто-то видел Джинни Поттер выходящей из чужого номера утром. Пока только слух, но источники надёжные».

Джинни побледнела.

— Это только начало, — тихо сказала Гермиона. — Винсент сливает информацию по кусочкам, чтобы разогреть аудиторию. Она готовит главный удар.

— Что у неё есть?

— Она нашла горничную из отеля. Ту, что убирала номера на вашем этаже. Горничная готова подтвердить, что видела тебя утром выходящей из номера Оливера. И фото есть. Размытое, но узнаваемое.

Джинни закрыла глаза.

— Я пытаюсь перекрыть ей кислород через Министерство, — продолжала Гермиона. — Но если у неё железобетонные доказательства...

— У неё нет ДНК-теста.

— Ей и не нужен ДНК-тест, Джинни. Магический мир сам додумает остальное.

Джинни молчала. Руки её лежали на животе, где тихо шевелилась девочка.

— Как Кэти? — спросила вдруг Гермиона.

— Все хорошо. Рожать в августе. Если статья выйдет и она узнает...

— Джинни, это может убить её. Сильный стресс на таком сроке...

 

В середине мая Джинни приехала на стадион по заданию редакции — взять интервью у нового тренера молодёжной сборной. Обычная работа

Она шла по коридору. Открылась дверь одного из кабинетов, и вышел Оливер. Вот уж кого она не ожидала встретить. Он заметил её и не удивился. Как будто ждал.

Коридор был пуст.

— Джинни. — Он говорил спокойно, деловито. Как человек, с которым ей нужно уладить дела.

— Оливер. — Она остановилась. В памяти мелькнула встреча у калитки в апреле, тогда он выглядел растерянным. Сейчас — совсем другое. Плечи ровные, взгляд прямой.

— Нам нужно поговорить.

— Мне казалось, мы всё обсудили.

— В декабре, — он чуть прищурился, — не было твоей беременности. А в апреле я не был готов. Теперь — готов.

Она скрестила руки на груди.

— О чём?

— О том, что будет дальше. — Он сунул руки в карманы мантии. Поза расслабленная, но плечи напряжены. — Кэти знает о поцелуе. Весь мир знает. Пока что она верит, что это всё, что было.

— Это всё, что было.

Он едва заметно улыбнулся — не весело, а понимающе.

— Я помню ту ночь. Ты тоже.

Она промолчала.

— Я не прошу признаний и не спрашиваю, чей это ребёнок. Этого мне знать не нужно. Но я должен быть уверен в одном: ты будешь молчать?

— Что?

— Молчать, — повторил он медленно. — Перед Гарри. Перед прессой. Перед кем угодно. И не просто молчать — нам нужно исчезнуть из жизни друг друга. Полностью. Никаких случайных встреч. Никаких разговоров. Если кто-то увидит нас вместе ещё раз — даже просто стоящими рядом — слухи уже не остановить.

Её голос стал ледяным:

— Ты думаешь, я собиралась с тобой встречаться?

— Я думаю, ты не хуже меня понимаешь, что будет, если кто-то свяжет твою беременность с той ночью. И если хоть один человек заподозрит, что он не от Гарри, твоя жизнь рухнет так же, как моя. А я, в отличие от тебя, не могу себе этого позволить. У меня жена беременная. Сын, который верит, что его отец — не конченый мерзавец. У меня контракт на три года.

— И ты пришёл просить меня о молчании? — Она горько усмехнулась. — Я и так молчу с декабря солгала мужу в лицо. Я сплю с ним в одной постели и знаю, что если правда выплывет... он меня не простит. А ты боишься за карьеру?

— Я боюсь за жену, — сказал он тихо. — Гвен Ллойд сказала, что любой стресс может спровоцировать выкидыш. Если Кэти узнает, что между нами было больше, чем просто поцелуй...

Джинни замерла. Впервые за весь разговор в его лице что-то дрогнуло — не слабость, а та самая трещина, которую она видела под зонтом. Внутри неë боролись гнев — и что-то ещё. Может быть, стыд.

— Я буду молчать, — сказала она наконец. — Не ради тебя. А потому что мне есть что терять.

— Спасибо.

— Не благодари. — Она уже развернулась, чтобы уйти, но остановилась. — Тот вопрос. В апреле. Про мальчика или девочку.

— Я помню.

— Никогда больше не спрашивай.

Он выдержал её взгляд.

— Не спрошу.

Она ушла.

Оливер постоял ещё секунду, глядя ей вслед. Потом выдохнул, поправил воротник и направился в противоположную сторону. Деловая встреча. Ничего личного.

Из-за угла вышел молодой стажёр. Он не слышал слов, но видел их лица. И запомнил.

 

В конце мая, в редакции «Ведьмополитена», Эмма Винсент сидела в кабинете и смотрела на разложенные материалы.

Фото Джинни Поттер, выходящая из номера 412. Показания горничной, заверенные магической подписью. Распечатка сроков беременности: предположительная дата зачатия — декабрь, а корпоратив был — 15 декабря.

И новое сообщение от стажёра со стадиона:«Видел их вдвоём в пустом коридоре. Разговаривали тихо, без свидетелей. Лица напряжённые. Когда она ушла, он стоял и смотрел ей вслед. Это не случайная встреча».

Эмма перечитала сообщение редактору. Палец завис над кнопкой «Отправить». Она вспомнила лицо Джинни Поттер там, в отеле, — потерянное, несчастное. Вспомнила, как та прижимала руку к животу в коридоре клиники. «У неё трое детей. Четвёртый на подходе. Если это выйдет...» Она отогнала мысль и нажала «Отправить». Работа есть работа.

«Материал готов. Запускаем в понедельник. Заголовок: "Тайна ребёнка Поттеров: Гарри растит чужого ребёнка?" Фото и свидетельства внутри».

Ответ пришёл через минуту:

«Отлично. Готовь главную полосу».

 

В последние выходные мая солнце наконец пробилось сквозь тучи. Кэти сидела в саду в плетёном кресле. Оливер сидел рядом, делая вид, что читает газету.

— Оливер. — Она смотрела на него, и он видел, как пальцы её сжимаются на подлокотниках.

Он поднял голову.

— Если есть... что-то. Что может ранить нас. Скажи сейчас. — Пауза. — Я прощу. Если от тебя. Но если узнаю от других...

Он замер.

— У меня нет тайн, Кэти.

Она смотрела очень долго. Положила руку на живот, где сильно толкнулся сын. Оливер смотрел на её пальцы — тонкие, знакомые, с обручальным кольцом, которое он надел ей пятнадцать лет назад. Если она узнает, то будет гладить живот уже не здесь. Не с ним. Он отвёл взгляд.

— Хорошо, — сказала Кэти. — Потому что если этот ребёнок пострадает из-за твоей лжи, я никогда тебе этого не прощу. Никогда.

Она встала и ушла в дом. Оливер остался один. Газета лежала на коленях — ровно сложенная. Он просто сидел и смотрел на дверь, за которой скрылась жена. В висках стучало. Он знал, что только что сделал и сделал это намеренно.

 

Заходящее солнце освещало два дома — Поттеров и Вудов. В одном женщина гладила живот и молилась, чтобы ложь не вскрылась. В другом женщина гладила живот и чувствовала, как правда отравляет воздух вокруг.

Где-то в Лондоне Эмма Винсент перечитывала статью и улыбалась.

Пружина сжата до предела.

Остался последний щелчок.

Первые числа июня 2016

07:42, сайт «Ведьмополитена»

Заголовок на главной полосе горел алым, будто написанный кровью:

«НОЧЬ В „СНЕЖНОМ ГРАНАТЕ“: СОВПАДЕНИЕ ИЛИ ИЗМЕНА?»

Подзаголовок помельче: «Эксклюзивное расследование Эммы Винсент: что на самом деле произошло на декабрьском корпоративе и почему сроки вызывают вопросы».

Дальше шли фотографии. Размытая, но узнаваемая — Джинни выходящая из номера 412. Раннее утро, пустой коридор, дверь за её спиной ещё не закрылась. Вторая — они с Оливером под омелой, та самая, что уже гуляла по сети в декабре, но теперь под ней стояла подпись: «Не просто традиция?»

«15 декабря 2015 года в отеле „Снежный гранат“ проходил ежегодный бал Британской ассоциации квиддича. Среди гостей были Джинни Поттер (в девичестве Уизли), спортивный обозреватель „Ежедневного пророка“, и Оливер Вуд, легендарный вратарь, а ныне скаут „Паддлмир Юнайтед“. Оба состоят в браке: Джинни — с Гарри Поттером, героем магической Британии, Оливер — с Кэти Белл-Вуд, известным тренером. У обоих есть дети.

Нашему корреспонденту удалось восстановить события той ночи. Свидетели подтверждают: Джинни Поттер и Оливер Вуд провели вместе несколько часов, после чего женщина была замечена выходящей из номера мистера Вуда ранним утром. Горничная отеля, пожелавшая остаться неизвестной, готова подтвердить это под магической присягой.

Но самый интригующий вопрос — сроки. Джинни Поттер беременна. Роды ожидаются в сентябре 2016 года. Зачатие, таким образом, приходится на декабрь — аккурат на дату корпоратива. Её муж, Гарри Поттер, в это время находился в Лондоне, на дежурстве.

Редакция не делает окончательных выводов, однако факты, изложенные в этом расследовании, заставляют задуматься: чьего ребёнка носит под сердцем миссис Поттер? Совпадение ли то, что даты так красноречиво сходятся? Или мы стали свидетелями тайны, способной разрушить две семьи?

Остаётся только гадать, узнает ли когда-нибудь Гарри Поттер правду. Но одно можно сказать точно: эта история уже оставила глубокие раны…»

Дальше — подробности. Имена свидетелей (изменённые, но убедительные). Анализ сроков. Мнение «независимого целителя» (разумно, без прямых обвинений, но с многозначительными паузами).

 

07:45, Совотвит

Хештег #ПоттерВуд взлетел на первое место за три минуты.

@daily_prophet_news: «ШОК: „Ведьмополитен“ публикует расследование о Джинни Поттер и Оливере Вуде. Читайте по ссылке».

@magic_gossip: «НЕ МОГУ ПОВЕРИТЬ. Гарри Поттер — рогоносец? Это жесть какая-то».

@quidditch_stan: «Вуд, ты @#$%&? У тебя жена беременна, а ты по отелям шляешься?»

@potter_fan_forever: «Это враньё! Джинни никогда бы не предала Гарри!»

@truth_seeker: «Фото не подделаешь. Смотрите сами, она выходит из его номера. Там даже номер видно — 412».

К полудню у постов будут миллионы просмотров. К вечеру — общенациональный скандал. К утру — разрушенные жизни.

 

07:50, дом Рона и Гермионы

Гермиона сидела на краю кровати Розы, гладя дочь по голове. У Розы была температура, и ночь выдалась тяжёлой. Телефон завибрировал — уведомление из «Ведьмограмма».

Она открыла. Прочитала. Побледнела.

— Рон, — позвала она тихо. — Рон, иди сюда.

Рон вошёл, увидел её лицо, взял телефон. Через секунду выругался.

— Это правда?

— Я не знаю, — солгала Гермиона. — Но я должна ехать к Джинни. Сейчас.

— А Роза? А если Гарри…

— Я вызову твою маму, если что. Но сначала — Джинни. Ей сейчас хуже всех.

Она уже набирала сообщение Джинни.

 

07:58, Министерство магии, кабинет Главы Департамента магического правопорядка

Гарри пришёл на работу рано — в семь утра, как обычно. В последние месяцы он старался проводить в Министерстве как можно больше времени. Не потому, что не любил дом. Просто дома было слишком… спокойно. А это спокойствие почему-то тревожило.

Он сидел за столом, просматривал утренние отчёты, когда в кабинет ворвался его заместитель, Уильямсон.

— Гарри… — голос у Уильямсона был странный. — Ты видел?

— Что?

— «Ведьмополитен». Там… Там про твою жену.

Гарри замер на секунду, потом открыл сайт.

Он читал статью медленно, слово за словом, будто погружаясь в ледяную воду. Фотографии. Свидетельства. Сроки.

«Роды ожидаются в сентябре… корпоротив в декабре… её муж находился в Лондоне…»

Он смотрел на фото Джинни, выходящей из чужого номера, и чувствовал, как внутри что-то обрывается. То самое чувство, которое он испытывал несколько раз в жизни — когда стоял над телом Седрика, Сириус исчез за Аркой, и он понял, что должен идти на смерть.

Только сейчас было хуже.

Потому что это была не война. Это была его семья.

— Гарри, — Уильямсон шагнул ближе. — Может, принести воды? Или позвать кого?

— Выйди, — голос Гарри был тихим, почти спокойным. — Пожалуйста.

Уильямсон вышел.

Гарри сидел неподвижно ещё минуту. Потом медленно закрыл сайт, убрал телефон в карман, встал. И аппарировал прямо из кабинета, нарушая все правила техники безопасности.

 

08:03, Годрикова Впадина, дом Поттеров

Джинни кормила детей завтраком.

Лили уплетала овсянку с ягодами, болтая ногами под стулом и рассказывая очередную историю про подружку в школе. Альбус молча жевал, уткнувшись в книгу — он всегда читал за едой, сколько Джинни ни ругалась.

— Мам, а сегодня в школу идти? — спросила Лили.

— Да, милая. Через полчаса.

— А папа придёт сегодня рано?

— Не знаю. — Джинни налила себе чай. — Он на работе.

Телефон на столе завибрировал. Потом ещё раз. И ещё.

Джинни глянула на экран — там уже выстроилась очередь из уведомлений: Гермиона, Рон, Джордж и снова Гермиона.

Она взяла телефон, открыла Магчат. Сообщений было больше пятидесяти.

Первое — от Гермионы, отправленное несколько минут назад: «Джинни. Не открывай сайты. Вообще никакие. Я приеду, как только смогу».

Сердце ухнуло куда-то вниз.

Джинни открыла Совотвит.

Хештег #ПоттерВуд. Фото. Статья.

Она читала, и мир сужался до размеров экрана. Строки прыгали перед глазами. «…заставляют задуматься… чьего ребёнка носит…»

Телефон выпал из рук.

— Мам? — Альбус поднял голову от книги. — Ты чего?

Она не ответила. Просто сидела и смотрела в стену — лицо белое, губы сжаты в тонкую линию. Лили переводила взгляд с матери на упавший телефон и обратно:

— Мам, что случилось?

Джинни моргнула. Один раз. Потом ещё раз, будто возвращаясь в своё тело.

— Ничего, — голос был чужой. — Я… ничего. Просто устала.

В этот момент входная дверь распахнулась.

Гарри стоял на пороге. Лицо белое, как мел, глаза — те самые, что Джинни видела только однажды, когда он рассказывал ей о смерти Сириуса.

— Дети, — сказал он голосом, не терпящим возражений, — идите в свои комнаты. Немедленно.

— Пап? — Лили вскочила. — А почему…

— В КОМНАТЫ!

Лили вздрогнула и побежала наверх. Альбус задержался на секунду, посмотрел на мать, потом на отца — и вышел, плотно закрыв за собой дверь.

Они остались вдвоём.

Гарри шагнул в кухню. Левая рука сжимала телефон с открытой статьёй, правая метнулась к кобуре на поясе — быстро, рефлекторно, как учат в Аврорате. Палочка скользнула в ладонь.

Джинни дёрнулась от неожиданности. Но он даже не посмотрел в её сторону. Взмах — и воздух вокруг них поплыл, звуки исчезли, будто кухню накрыли стеклянным куполом. Заглушающие чары. Теперь их никто не услышит.

Он убрал палочку в кобуру — медленнее, чем выхватил, — и положил телефон на стол экраном вверх. На экране было то самое фото: Джинни под омелой, её пальцы в волосах Оливера Вуда.

— Это правда?

Джинни молчала.

— Джинни. — Голос его дрожал. — Я спрашиваю тебя один раз. Это правда?

Она могла бы соврать. Могла бы придумать что-то, сослаться на ошибку, на заговор, на ложь журналистов. Но она смотрела в его глаза — зелёные, любимые, уничтоженные — и понимала: больше никакой лжи.

— Да.

Слова повисли в воздухе, тяжёлое, необратимое.

Гарри покачнулся, будто его ударили.

— Да? — переспросил он. — То есть… всё, что там написано? Ты спала с ним? Ребёнок от него?

— Да.

Тишина. Такая плотная, что можно резать ножом.

— Как долго? — Голос Гарри стал тихим, страшным. — Как долго ты мне врала?

— С декабря. — Джинни смотрела на него и не могла остановить слёзы. — Я хотела сказать. Я пыталась. Но не могла. Я думала, что смогу это скрыть, что всё будет хорошо, что ты никогда не узнаешь…

— Ты думала?! — Гарри вдруг закричал. Ударил кулаком по стене так, что штукатурка треснула. — Ты думала, что я не узнаю, что мой четвёртый ребёнок — от другого мужика? Ты думала, я буду растить его как своего?

— Он ни в чём не виноват, — прошептала Джинни.

— А я виноват? — Гарри шагнул к ней. — Я? Я всю жизнь положил на то, чтобы у моих детей было нормальное детство. Чтобы они не знали того, что знал я. Чтобы у них были мать и отец. А ты… ты просто взяла и переспала с первым встречным на каком-то корпоративе!

— Он не первый встречный. — Джинни встала, защищаясь. — Ты даже не представляешь, каково это — быть одной, пока ты на работе. Вечно одной, Гарри! Ты пропадаешь в Министерстве сутками, а я сижу с детьми, с бытом, с бесконечными «мам, а где», и никто ни разу не спросил, как я себя чувствую!

— И поэтому ты решила раздвинуть ноги перед Вудом?

Пощёчина вышла сама собой. Джинни даже не поняла, как рука взлетела.

Гарри схватился за щеку. Смотрел на неё с неверием.

— Ты… ты ударила меня?

— Не смей так говорить со мной. — Джинни дрожала. — Ты имеешь право ненавидеть меня. Имеешь право уйти. Но не смей унижать.

Гарри отступил на шаг. В глазах его мешались ярость, боль и что-то ещё — может быть, остатки любви.

— Знаешь, — сказал он тихо, — я думал, что после всего, через что мы прошли — война, смерть, страх — у нас есть что-то нерушимое. Я верил тебе. Как дурак, верил.

— Гарри…

— Нет. — Он поднял руку, останавливая её. — Не надо.

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла.

Джинни стояла посреди кухни и смотрела на закрытую дверь. Сверху доносился плач Лили. Альбус молчал — это было страшнее.

А Гарри уже аппарировал из сада, даже не обернувшись.

 

08:10, дом Рона и Гермионы

Гарри появился на пороге через минуту. Рон открыл дверь, увидел его лицо — и молча отступил, впуская.

— Проходи, — только и сказал он.

Гермиона вышла из гостиной, замерла, увидев Гарри. Она всё знала с февраля. И теперь не могла смотреть ему в глаза.

— Гарри… — начала она.

— Не надо, — перебил он. — Пожалуйста. Просто дайте мне посидеть где-нибудь.

Рон кивнул на диван. Гарри рухнул на него, уставился в одну точку и застыл.

— Выпить хочешь? — спросил Рон.

— Хочу. Налей чего покрепче.

Рон принёс бутылку огневиски и стакан. Гарри налил половину, опрокинул одним глотком. Поморщился. Налил ещё.

— Полегче, — осторожно сказал Рон.

— Не лезь.

Гарри пил стакан за стаканом. А алкоголь не брал. Совсем. Голова оставалась кристально ясной, мысли — острыми, как бритва.

— Почему я не могу напиться? — спросил он вдруг, глядя в стакан. — Всю жизнь мечтал иногда забыться, а сейчас, когда нужнее всего, организм решил стать стойким?

— Стресс, — тихо сказала Гермиона, которая вошла и села в кресло напротив. — Адреналин блокирует действие алкоголя. Ты слишком напряжён, чтобы опьянеть.

Гарри горько усмехнулся.

— Даже напиться нормально не могу. И тут облом.

Гермиона смотрела на него и понимала: она нужна здесь, но она нужна и там. Подошла к Рону, шепнула:

— Я поеду к Джинни. Ты побудешь с ним?

— Конечно.

— Я быстро. Туда и обратно. Если что — звони.

Она накинула мантию, бросила последний взгляд на Гарри, который сжимал стакан так, будто хотел раздавить, и аппарировала.

 

08:15, дом Вудов

Кэти проснулась рано — в последнее время сон был чутким, ребёнок толкался по ночам. Она полежала немного, слушая, как Оливер возится в ванной, собираясь на работу.

— Кофе будешь? — крикнула она.

— Уже опаздываю! Вернусь вечером!

Хлопнула входная дверь.

Кэти вздохнула, с трудом поднялась с кровати и побрела на кухню. Налила чай, села за стол, машинально потянулась к телефону.

Экран загорелся уведомлениями. Совотвит: 47 уведомлений. Ведьмограм: 112. Магчат разрывался от сообщений.

— Что за… — пробормотала она и открыла ленту.

Хештег #ПоттерВуд был на первом месте.

А дальше — фото. Джинни, выходящая из номера отеля. Заголовок статьи, разлетевшийся по всем пабликам. И текст, от которого у Кэти остановилось сердце.

«…чьего ребёнка носит… Оливер Вуд…»

— Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет…

Она читала, и строчки плыли перед глазами.

«Оливер Вуд… номер 412… горничная подтверждает… корпоротив в декабре…»

Она перечитала статью трижды. Каждое слово врезалось в мозг, как раскалённое клеймо.

Телефон в руках взрывался новыми уведомлениями. Кэти не смотрела. Она смотрела на фотографию — Джинни, выходящая из номера Оливера. На дверь с номером 412.

И вдруг всё встало на свои места. Взгляд у калитки под дождём. Та встреча в клинике, когда Джинни выходила от Гвен. Его бессонница, вечное «на работе» и отстранённость.

— Тварь, — выдохнула Кэти. — Тварь, тварь, тварь…

Она не знала, кого имеет в виду — Джинни или Оливера. Наверное, обоих.

Ребёнок внутри сильно толкнулся. Кэти схватилась за живот.

— Тише, маленький, — прошептала она. — Всё хорошо. Мама просто…

Она не договорила. Потому что вдруг почувствовала странное напряжение внизу живота. А потом боль. Острая, режущая, схватившая так, что перехватило дыхание.

— Ой, — выдохнула Кэти. — Ой, нет…

Она бросила телефон на стол и опустилась на стул, пытаясь дышать. Боль отпустила так же внезапно, как пришла. Но через минуту вернулась — сильнее.

Кэти посмотрела вниз.

По ногам текла кровь.

— Нет, нет, нет…

Она схватила телефон. Пальцы дрожали, экран расплывался перед глазами. Она набрала Оливера.

— Алло? — Голос его был спокойным, будничным. — Кэти? Я за рулем, что случилось?

— Оливер… — голос сорвался. — Оливер, у меня кровь. Много крови. Ребёнок…

— Что?! — В его голосе мгновенно появилась паника. — Я сейчас! Вызывай целителей! Я еду!

— Ты… — она всхлипнула. — Ты убил нас, Оливер. Ты убил нашего сына.

Связь прервалась. Кэти отбросила телефон, схватилась за живот и закричала — от боли, от страха, от предательства.

 

08:23, дорога в Паддлмир

Он всегда ездил на стадион сам, так как за рулём лучше думалось, чем в каминной пыли. Сейчас он проклинал эту привычку. Спортивный автомобиль, подаренный спонсорами, выжимал максимум, но ему казалось, что он стоит на месте.

— Пожалуйста, — шептал он, сжимая руль. — Пожалуйста, только не это. Только не это.

Он влетел в дом через три минуты.

Кэти сидела на полу в кухне, прислонившись спиной к стене. Вокруг неё было море крови. Лицо белое, как бумага.

— Кэти! — он рухнул рядом на колени. — Кэти, смотри на меня! Целители едут?

— Вызвала, — голос её был слабым. — Оливер… я знаю.

— Что ты знаешь? — Он взял её за руку. — Не говори ничего, сейчас приедут…

— Я знаю про неё. — Кэти смотрела ему в глаза, и взгляд её был страшным. — Про Поттер. Про измену. Я прочитала.

Оливер замер.

— Кэти…

— Не надо. — Она закрыла глаза. — Потом. Если… если у нас будет потом.

Дверь распахнулась. Влетели целители в зелёных мантиях, оттеснили Оливера, подхватили Кэти, начали колдовать.

— Отслойка плаценты! — крикнул кто-то. — Сильное кровотечение, ребёнок в дистрессе! Срочно в Мунго, я аппарирую с ней!

— Я с вами! — Оливер рванул следом.

— Нельзя! Вы только мешать будете! Аппарируйте в приёмное!

Вспышка и Кэти исчезла.

Оливер остался один в кухне, залитой кровью его жены и будущего сына.

 

08:59, отделение неотложной магической медицины

Оливер сидел в приёмном покое, он потерял счёт времени.

Руки были в крови — он не успел их отмыть. Кровь Кэти запеклась и въелась в складки кожи. Он смотрел на свои руки и не мог поверить, что это реальность.

Дверь операционной открылась.

В коридор вышла целительница, лицо её было усталым и пустым.

— Мистер Вуд?

Оливер вскочил.

— Как она? Как ребёнок?

Целительница помолчала секунду.

— Ваша жена в стабильном состоянии. Мы остановили кровотечение, она потеряла много крови, но её жизнь вне опасности. С ней сейчас работает наш лучший специалист по посттравматическому восстановлению.

— А ребёнок? — голос Оливера дрогнул. — Сын?

Целительница опустила глаза.

— Мне очень жаль, мистер Вуд. Мы сделали всё, что могли. Но отслойка была слишком сильной, он родился мёртвым.

Оливер покачнулся. Схватился за стену, чтобы не упасть.

— Мёртвым? — переспросил он. — То есть… его нет?

— Мне очень жаль. — Целительница положила руку ему на плечо. — Вам нужно будет принять решение об оформлении свидетельства и… о прощании. Когда жена придёт в себя, мы сообщим ей. Будьте с ней, мистер Вуд. Сейчас ей будет нужна ваша поддержка.

Она ушла.

Оливер сполз по стене на пол и застыл, глядя в одну точку. «Ты убил нашего сына», слова Кэти звучали в голове снова и снова. Он убил, своей ложью, изменой и трусостью. И теперь сидел в коридоре больницы, сжимая голову руками, и не мог даже плакать.

 

09:00, Годрикова Впадина, дом Поттеров

Гермиона аппарировала прямо в сад. Дверь была не заперта. Она вошла и сразу услышала — тишину. Слишком тихо для дома, где только что рухнул мир.

— Джинни?

Ответа не было. Она прошла на кухню и замерла.

Джинни сидела на полу, привалившись спиной к стене, с телефоном в руке. Экран был разбит, но она всё ещё смотрела на него.

— Она потеряла ребёнка, — сказала Джинни, не поднимая глаз. — Кэти. Я видела в ленте. Её увезли в Мунго. Ребёнок не выжил. Гермиона, я убила его. Я.

— Джинни! — Гермиона рухнула рядом на колени, схватила её за плечи. — Джинни, смотри на меня! Ты слышишь?

Джинни подняла глаза. Пустые, мёртвые. Таким взгляд бывает только у людей, которые уже перешагнули черту и стоят на краю.

— Он ушёл, — прошептала она. Голос сел, сорван криком. — Гермиона, он ушёл. Он сказал… он сказал, что Волдеморт не делал ему так больно.

— Я знаю. — Гермиона сжала её плечи сильнее. — Я знаю, Джинни. Но ты должна держаться. Ради детей, себя и этого ребёнка.

— Этот ребёнок... он как клеймо. Живое доказательство того, что я сделала. — Джинни горько усмехнулась. — Если бы не это... может, он бы и простил. А теперь…

— Прекрати! — Гермиона встряхнула её. — Прекрати себя жалеть! У тебя двое детей наверху. Они видели, как отец ворвался в дом с перекошенным лицом. А потом смотрели, как он хлопнул дверью и исчез. И теперь они сидят там, в тишине, и ждут, что ты придёшь и скажешь, что всё будет хорошо. Но ты не идёшь. Потому что тебе себя жалко. Им сейчас хуже, чем тебе. И ты им нужна. Ты слышишь? НУЖНА!

Джинни смотрела на неё, и в глазах медленно проступало что-то похожее на осознание.

— Лили, — выдохнула она. — Она плакала. Я слышала, как она плакала, а я не могла встать. Ноги не слушались.

— Сейчас ты встанешь. — Гермиона подхватила её, пытаясь поднять. — Давай, Джинни. Надо идти к ним.

Джинни попыталась встать, опираясь на плечо Гермионы, но на полпути замерла, прижав ладони к низу живота. Лицо побелело.

— Ой…

— Что? — Гермиона мгновенно напряглась. — Что случилось?

— Ничего. — Джинни медленно распрямилась, но Гермиона уже подхватила её и усадила на стул. — Просто схватило. Наверное, от нервов.

Гермиона выругалась сквозь зубы, сунула ей в руки стакан воды.

— Пей. Сейчас же. И я вызываю Гвен.

Она достала телефон и набрала номер.

— Гвен? Это Гермиона Грейнджер. Джинни Поттер в тяжёлом состоянии. Сильный стресс, были ложные схватки, она не ела, не пила. Вы можете приехать?

— Буду через десять минут, — ответила Гвен. — Никаких зелий без меня. Пусть лежит и дышит.

 

На часах было 09:20, когда Гвен вошла в дом стремительно, по-целительски. Осмотрела Джинни, провела палочкой над животом, нахмурилась.

— Тонус повышен, но угрозы выкидыша нет. Это ложные схватки на нервной почве. Я введу лёгкое успокоительное — безопасное для плода. И капельницу с питательным раствором.

Гермиона смотрела, как Гвен колдует, и чувствовала благодарность — хоть кто-то здесь знает, что делать.

Через полчаса Гвен закончила. Джинни лежала на диване, цвет лица чуть порозовел.

— Я буду на связи, — сказала Гвен, собираясь. — Если что-то изменится — вызывайте немедленно. И никакого стресса. Ей нужен покой.

Она ушла, оставив после себя запах успокоительных трав и ощущение хрупкого порядка.

Гермиона посмотрела на часы. 10:15. Ей нужно было возвращаться — Роза, Гарри, Рон. Она не могла остаться. И она знала, кто сможет.

— Я вызову Молли, — сказала она.

Джинни дёрнулась.

— Не надо. Она меня возненавидит.

— Она твоя мать, — отрезала Гермиона и набрала номер.

 

В 11:00 Молли Уизли вошла в дом, и воздух вокруг неё будто сгустился.

Она была в простом платье, волосы убраны в пучок — но без привычной аккуратности, будто собиралась в спешке. В руках — большая корзина, накрытая полотенцем. В глазах — буря.

Гермиона встретила её в прихожей.

— Где она?

— В гостиной, на диване. Гвен была, ввела успокоительное, сказала — покой. Лили плачет в своей комнате, Альбус молчит у себя. Я… я должна ехать. Гарри у нас, ему тоже нужна поддержка.

Молли кивнула, сжав губы.

— Иди. Я справлюсь.

Гермиона ушла.

Молли поднялась в гостиную. Увидела Джинни, лежащую на диване с закрытыми глазами. Лицо мокрое от слёз, руки на животе.

Молли остановилась. Секунду смотрела на дочь. Потом опустилась рядом на корточки.

— Джинни.

Джинни открыла глаза. Увидела мать — и всё лицо её исказилось.

— Мама… — голос сорвался. — Мама, прости меня…

— Тихо, тихо. — Молли прижала её к себе, и Джинни разрыдалась — громко, навзрыд, как в детстве, когда разбивала коленку и бежала к матери за утешением.

— Я всё испортила, — всхлипывала она. — Всё! Гарри ушёл, дети меня ненавидят, Кэти потеряла ребёнка из-за меня, мама, я убила чужого сына…

— Ты не убивала, — твёрдо сказала Молли, гладя её по спине. — Ты совершила ошибку. Страшную, глупую. Но ты не убивала.

— Если бы не я…

— Если бы не он, — перебила Молли. — Если бы не твой муж, который вечно пропадал на работе. Если бы не его жена, которая оказалась слишком слабой. Если бы не журналистка, которая решила заработать на чужом горе. — Молли отстранилась, заглянула в глаза дочери. — Ты виновата. Но не одна.

Джинни смотрела на неё с неверием.

— Ты… ты не ненавидишь меня?

— Ненавижу, — просто сказала Молли. — Ненавижу то, что ты сделала. Ненавижу, что ты сделала больно Гарри и дети будут страдать. — Она помолчала. — Но ты моя дочь. И пока я жива, я не дам тебе упасть. Даже если ты этого заслуживаешь.

Джинни снова разрыдалась, уткнувшись матери в плечо.

Молли держала её и смотрела куда-то в стену. В глазах её стояли слёзы, но голос был твёрдым, когда она заговорила:

— Вставай. Надо идти к детям. Лили сейчас нужна мать, даже если она кричит, что не хочет тебя видеть. Альбусу нужна мать, даже если он молчит. И этому ребёнку, — она положила руку на живот Джинни, — нужна мать, которая будет бороться. А не сидеть здесь и рыдать.

— Я не знаю как, — прошептала Джинни. — Я не знаю, как смотреть им в глаза.

— Так же, как я сейчас смотрю в твои, — ответила Молли. — Через боль, стыд и любовь. Пошли.

Она подняла Джинни, поддерживая за плечи, и повела к двери Лили.

— Ты справишься, — сказала она перед тем, как открыть дверь. — Потому что выбора нет.

 

11:30, палата восстановления

Кэти открыла глаза.

В голове был туман — целители влили сильное успокоительное и крововосстанавливающее зелье. Мысли ворочались медленно, как валуны, но боль пробивалась сквозь любые зелья.

Потолок был белым. Где-то капала вода. Пахло зельями и антисептиком. Она повернула голову. Рядом сидел Оливер. Лицо серое, глаза красные, руки всё ещё в крови. Он не отмылся. Не мог.

— Кэти, — прошептал он. — Ты очнулась.

— Где он? — голос Кэти был хриплым, зелья притупляли остроту, но не могли скрыть главного. — Где мой сын?

Оливер молчал. Просто смотрел на неё, и в глазах его было такое отчаяние, что Кэти всё поняла без слов.

— Нет, — выдохнула она. — Нет, только не это.

— Прости меня, — Оливер схватил её руку. — Кэти, прости меня, пожалуйста, я не знал и не думал, что так выйдет, я…

— Убери руки.

Голос Кэти стал ледяным, несмотря на зелья.

— Кэти…

— УБЕРИ РУКИ, Я СКАЗАЛА!

Оливер отшатнулся.

Кэти села на кровати — голова закружилась, но она удержалась. Смотрела на него с такой ненавистью, что ему стало физически холодно.

— Ты, — сказала она тихо. — Ты убил нашего сына. Ты со своей шлюхой. Вы убили его.

— Кэти, она не шлюха, она…

— Она та, с кем ты трахался, пока я ждала тебя дома! — Кэти закричала, и крик этот, даже приглушённый зельями, разорвал тишину палаты. — Та, с кем ты изменил мне в ту самую ночь, когда у нас наконец-то получилось! Ты понимаешь? В ту самую ночь! Я его уже носила, а ты был с ней!

—— Я не знал! — Оливер тоже сорвался. — Я не знал, что ты беременна! Ты мне не сказала!

— Ах, не знал? — Кэти рванула к нему, но силы оставили, и она рухнула обратно на подушку. — Какая разница, знал ты или нет? Ты просто пошёл и переспал с первой встречной!

— Она не первая встречная, она…

— Да плевать мне, кто она! — Кэти разрыдалась. — Моего сына нет. Ты понимаешь? Я носила его шесть месяцев. Я чувствовала, как он толкается. Я разговаривала с ним по ночам. Мы уже имя выбрали. В честь твоего деда.

Оливер закрыл лицо руками.

— А теперь его нет. — Кэти смотрела в потолок, и слёзы текли по вискам. — И никогда не будет. И это ты виноват. Ты и твоя Поттер.

— Кэти, прошу тебя…

— Уходи.

— Что?

— Уходи из моей жизни. — Кэти закрыла глаза. — Я не хочу тебя видеть. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. Ты убил моего ребёнка. Этого не прощают.

Оливер попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Он встал, постоял секунду, глядя на неё, и вышел.

В коридоре было пусто. Он выхватил палочку. Простое режущее — даже не глядя. Автомат с напитками разлетелся пополам. Стекло брызнуло на пол, банки с тыквенным соком покатились по кафелю.

Никто не вышел и не вмешался. В больнице Святого Мунго умеют не замечать чужую боль.

Оливер тяжело дышал, глядя на осколки. Потом медленно убрал палочку в кобуру. Прислонился к стене и закрыл глаза.

За окном больницы шёл дождь — мелкий, серый, бесконечный. Он барабанил по стеклу, и Кэти, в палате за дверью, считала капли, чтобы не думать о пустоте внутри.

 

В Годриковой Впадине, Джинни стояла у двери в комнату Лили. Молли чуть подтолкнула её в спину и отошла.

Она вошла.

Лили сидела на кровати, сжавшись в комок, и плакала — тихо, надрывно, взахлёб.

— Лили…

— Мама! — Лили рванула к ней, вцепилась в живот и прижалась щекой. — Мама, почему папа ушёл? Он больше не придёт? Он нас бросил?

— Нет, милая. — Джинни гладила её по рыжим волосам, и слёзы текли по щекам. — Папа просто… ему нужно время. Он вернётся. Обязательно вернётся.

— Ты врёшь! — Лили подняла заплаканное лицо. — Я видела, как он ворвался! Он так на нас посмотрел... и кричал так страшно, он никогда так не кричал! И палочку выхватил — я думала, он кого-то проклинет! А потом он ушёл, и ты стояла и даже не побежала за ним!

Джинни открыла рот — и не смогла произнести ни слова.

Лили смотрела на неё, и в глазах восьмилетней девочки закипало то, чего Джинни никогда раньше не видела.

— Ты… ты что-то сделала! — она отшатнулась, будто обожглась. — Ты плохая! Уходи! Я хочу к папе!

Она схватила с кровати подушку и швырнула в мать, а потом зарылась лицом в одеяло и закричала:

— УХОДИ! Я НЕ ХОЧУ ТЕБЯ ВИДЕТЬ!

Джинни вышла. Прислонилась к стене в коридоре и замерла, не в силах двинуться дальше.

Из комнаты Альбуса доносилась тишина. Он не вышел. Не позвал. Просто молчал.

 

22:47, дом Рона и Гермионы, гостиная

Гарри сидел на диване, уставившись в одну точку. Рон пристроился рядом, не зная, что сказать. Гермиона ходила по комнате, заламывая руки.

— Гарри, может, поешь? — предложил Рон в сотый раз.

— Не хочу.

— Выпей хотя бы.

— Не хочу.

Рон беспомощно посмотрел на жену. Гермиона остановилась, села напротив Гарри.

— Ты должен что-то решать, — тихо сказала она. — Не сейчас, не сегодня.

— Я ничего не должен. — Гарри поднял на неё глаза. В них была пустота. — Я должен был быть хорошим мужем. Не получилось. Я должен был заметить, что ей плохо. Не заметил. Я должен был…

— Прекрати, — перебил Рон. — Ты не виноват, что она…

— А кто виноват? — Гарри вдруг закричал, вскакивая. — Я? Она? Он? Какая разница! Ребёнок, которого я считал своим, — не мой. Жена, которую я любил, — предала. И теперь весь мир знает, что Гарри Поттер — рогоносец, которого бросила жена ради какого-то вратаря!

— Ты не рогоносец, — тихо сказала Гермиона.

— А кто я? — Гарри снова рухнул на диван. — Гермиона, скажи мне, кто я? Я думал, что после войны всё будет хорошо. Я думал, что заслужил счастье. А оказалось, что ничего я не заслужил. Ничего.

Рон и Гермиона переглянулись. Рон кивнул — иди, я с ним побуду.

Гермиона вышла на кухню и там, прислонившись к стене, закрыла глаза.

 

Тот же день, вечер в Хогвартсе

Джеймс сидел в гостиной Гриффиндора, делая вид, что читает домашнее задание по трансфигурации. На самом деле он просто смотрел в одну точку.

С самого утра школа гудела.

Новости разлетелись мгновенно. Кто-то притащил «Ведьмополитен» из Хогсмида, кто-то переслал ссылки через зачарованные телефоны. К обеду о скандале знали все — от первокурсников до профессоров.

Джеймс пытался не слушать. Но слова врезались в уши, как проклятия.

— …Поттер, слышал? Его мать с Вудом…

— …говорят, ребёнок не от Гарри Поттера…

— …а Вуд-то, Вуд! Легенда квиддича, а сам…

— …Джеймс Поттер, вон он сидит. Смотреть противно…

— Заткнитесь! — заорал Джеймс, вскакивая. — Заткнитесь все!

В гостиной наступила тишина. На него смотрели десятки глаз — кто-то с сочувствием, кто-то с любопытством, кто-то с откровенным злорадством.

Джеймс выбежал.

Он нёсся по коридорам, не разбирая дороги, пока не влетел в пустой класс. Там, в углу, за партами, он наконец дал волю слезам.

— Джеймс?

Он обернулся.

В дверях стоял Конор. Лицо бледное, глаза красные.

— Ты тоже слышал? — спросил Джеймс хрипло.

Конор кивнул.

— Мне сова прилетела от папы. Написал, что мама в больнице. Что ребёнок… — голос его сорвался. — Что брата больше нет.

Джеймс замер.

— Как нет?

— Не знаю. — Конор подошёл ближе. — Он написал, что из-за стресса. Что мама прочитала статью и ей стало плохо.

Они смотрели друг на друга. Два мальчика, одиннадцать лет, лучшие друзья. И их семьи только что разорвало в клочья.

— Это про мою маму написали в той статье, — тихо сказал Джеймс. — Про твоего папу. Про них. Из-за неё твоя мама…

— Я знаю.

— Прости, Конор.

— Ты не виноват.

— Но моя мама…

— Ты не виноват, — повторил Конор. — И я не виноват. А они… я не знаю, как теперь с ними разговаривать.

Джеймс всхлипнул.

Конор подошёл и сел рядом. Они сидели в пустом классе, прижавшись плечами друг к другу, и молчали. Потому что слов не было. Была только боль, слишком огромная для их одиннадцати лет.

 

02:15, Годрикова Впадина, спальня

Дом затих. Лили наконец уснула — Молли просидела с ней час, читая сказки и гладя по голове, пока та не вырубилась от изнеможения. Альбус так и не вышел из комнаты. Молли ушла спать в гостевую, сказав на прощание: «Я рядом. Если что — кричи».

Джинни лежала в кровати и смотрела в потолок. В голове крутились мысли. Чёрные, липкие, страшные.

«Ты всё разрушила. Гарри ушёл. Дети тебя ненавидят. Кэти потеряла сына. Ты убийца».

Она села на кровати. Встала и подошла к аптечке в ванной. Там, на полке, стояли зелья. Успокоительное. Снотворное. Обезболивающее. Обычный набор в любом магическом доме.

Она взяла пузырёк со снотворным. Сильным. Тем, что Гвен выписывала ей когда-то после тяжёлой недели, когда она совсем перестала спать. «Не больше десяти капель», — сказала тогда Гвен.

Джинни смотрела на пузырёк. Если выпить всё сразу… тридцать, сорок капель… Сердце остановится во сне. Тихо. Без боли.

— Один глоток, — прошептала она. — И всё кончится. Боль кончится. Стыд кончится. Всё кончится.

Она открутила крышку. Поднесла пузырёк к губам.

И в этот момент ребёнок внутри толкнулся. Сильно, отчаянно, будто кричал: «МАМА, НЕТ!»

Джинни замерла.

Толчок повторился. Ещё один. Ещё.

Она опустила руку с пузырьком. Положила ладонь на живот.

— Ты там, — прошептала она. — Ты живая. Ты хочешь жить.

Толчок — словно ответ.

Джинни смотрела на пузырёк. Потом медленно, очень медленно, завернула крышку обратно. Поставила на полку. Закрыла аптечку. Прислонилась лбом к холодному зеркалу.

— Прости, — прошептала она. — Прости, что чуть не бросила тебя. Ты ни в чём не виновата. Ты просто хочешь жить. Как и он хотел.

Она вернулась в спальню, легла на кровать, обхватила живот руками и закрыла глаза.

Ребёнок толкался — сильно, ритмично, будто считал удары её сердца.

— Я не брошу тебя, — прошептала Джинни в темноту. — Ты у меня теперь одна. Совсем одна. Но я не брошу.

За окном шумел дождь. Где-то далеко, в доме Рона и Гермионы, не спал Гарри. В больнице Святого Мунго лежала Кэти, потерявшая сына. В Хогвартсе, в пустом классе, сидели два мальчика, прижавшись друг к другу, и пытались согреться в этом внезапном холоде.

А здесь, в этой комнате, женщина на краю пропасти держалась за единственную ниточку, которая у неё осталась. За жизнь внутри себя.

 

Утром следующего дня, Джинни сидела на кухне, глядя в чашку с остывшим чаем, когда в стекло тихо стукнула сова.

Молли открыла окно. Сова — больничная, с нашивкой Святого Мунго — протянула лапку с конвертом и улетела под дождь.

— Тебе, — сказала Молли, протягивая конверт.

Джинни развернула записку. Коротко, по-деловому, без лишних эмоций:

«Джинни, доброе утро. Надеюсь, ночь прошла спокойно. Помни: покой и никаких резких движений. Успокоительное, которое я ввела вчера, должно держать тонус в норме до вечера. Если снова почувствуешь напряжение — сразу сову. Я сегодня на дежурстве до восьми, могу приехать повторно или принять в клинике. Ты справишься.

Гвен»

Джинни перечитала три раза. Сухо. Профессионально. Но почему-то именно эта короткая записка, единственная за всё утро, в которой не было ни осуждения, ни жалости, ни вопросов, заставила её впервые за много часов глубоко вздохнуть.

— От кого? — спросила Молли.

— От целительницы. Которая ведёт мою беременность.

Молли кивнула, не спрашивая больше.

Джинни посмотрела на живот. Девочка толкнулась — слабо, но уверенно.

— О нас кто-то помнит, — прошептала она. — Хоть кто-то.

Она сложила записку и убрала в карман.

Жизнь продолжалась. Как бы больно ни было.

Дождь, начавшийся в тот чёрный понедельник, шёл целую неделю. Он лил над Годриковой Впадиной, над Лондоном, над Хогвартсом, над маленьким кладбищем, где через три дня после выкидыша Кэти Вуд похоронила сына, которого никто никогда не увидит. В магической Британии стихию окрестили «слезами Мерлина». В газетах писали, что такого дождливого июня не было последние пятьдесят лет. В домах Поттеров и Вудов никто не читал газет. Там просто пытались выжить.

 

Десятого июня Кэти выписывали. Анджелина приехала рано, привезла одежду, помогла собрать немногочисленные вещи. Кэти сидела на краю больничной кровати. Джинсы, ещё в апреле сидевшие впору, теперь висели мешком. Свитер, некогда облегающий, казался чужим. Она смотрела в окно, на серую пелену дождя, и молчала.

— Готова? — Анджелина стояла в дверях, сжимая зонт.

— Нет. Но здесь больше нечего делать.

Они вышли в коридор и сразу увидели его. Оливер сидел на скамье напротив отделения, сжимая букет белых лилий. Увидев Кэти, он вскочил. Лицо осунувшееся, небритое, глаза красные — он явно не спал всю ночь.

— Кэти... я приехал забрать тебя. Домой.

Кэти остановилась. Посмотрела на него долгим взглядом и Анджелина увидела в этом взгляде не просто ненависть, а что-то страшнее: пустоту.

— У меня нет дома. Там, где ты, — не дом.

— Я понимаю, что ты злишься...

— Ты ничего не понимаешь. — Голос её дрогнул впервые за весь разговор. — Уже ничего не исправить. Ни словами, ни цветами. Просто уйди.

Она прошла мимо, не оборачиваясь. Оливер стоял с букетом, глядя ей вслед, пока Анджелина не обернулась на пороге лифта.

— Не ходи за нами, — бросила она. — Просто не надо.

Лифт закрылся. Оливер остался один в пустом коридоре. Лилии выпали из рук и рассыпались по кафельному полу белыми осколками. Он смотрел на них и думал только об одном: Конор. Через две с половиной недели Конор вернётся из Хогвартса. И он должен будет посмотреть сыну в глаза.

На следующее утро он собрал чемодан. Старый, с первых сборов — Кэти когда-то смеялась, что он хранит его как талисман. Он покидал вещи не глядя, лишь бы уйти. Положил на журнальный столик ключи, а конверт с короткой запиской отправил совой:

«Кэти, я ухожу. Дом остаётся тебе и Конору. Это самое малое, что я могу сделать. Прости меня. Если сможешь когда-нибудь.

Оливер».

Постоял в дверях, оглядывая гостиную — фотографии на камине, детскую коляску в углу, розовую, которую они купили, когда узнали, что будет мальчик. «Мальчики тоже могут носить розовое, не в Средневековье живём», — сказала тогда Кэти. Теперь коляска стояла пустая. Он закрыл дверь и аппарировал.

Квартира, куда он приехал, находилась в старом доме недалеко от Косого переулка. Две комнаты, маленькая кухня, обшарпанные стены. Здесь они начинали с Кэти, когда только поженились и ещё не было ни славы, ни больших денег. Здесь сын сделал свои первые шаги. Оливер включил свет, сел на пол, прислонился спиной к стене. На стене висела старая фотография: молодые, счастливые, он держит на руках новорождённого Конора, Кэти смеётся рядом. Он смотрел на неё, пока за окном не начало смеркаться. Потом достал перо и лист бумаги.

«Конор, я знаю, что ты злишься. Ты имеешь право. Я предал нас. Предал маму. Я не прошу прощения. Я просто хочу, чтобы ты знал: я люблю тебя. Всегда любил. И если когда-нибудь захочешь увидеться — я буду здесь. Папа».

Он перечитал. Скомкал. Написал снова. Снова скомкал. Он включил автоответчик — там скопилось с десяток сообщений из клуба. «Оливер, ты пропустил две скаутских поездки...» Он выключил звук. Потом снова взял перо. «Конор, я...» — и остановился. Слова казались фальшивыми, как дешёвые предсказания из «Ведьмополитена». Он скомкал лист и бросил в угол, где уже росла гора таких же скомканных попыток. В какой-то момент он просто сидел на полу, окружённый бумажными комками, и не мог написать сыну ни строчки. Потому что слов не существовало для такого разговора.

 

Анджелина вместе с Кэти аппарировала прямо к своему крыльцу. Дом Уизли, над магазином «Всевозможные волшебные вредилки» в Косом переулке, — встретил их запахом корицы, беспорядком в гостиной и звонким голосом Роксаны, которая тут же вылетела в прихожую.

— Мам, ты рано! А тётя Кэти... — девочка осеклась, увидев лицо гостьи. За те несколько секунд, что Роксана смотрела на неё, в глазах ребёнка промелькнуло понимание, от которого Кэти захотелось провалиться сквозь пол.

— Привет, милая, — выдавила Кэти.

Роксана молча подошла и обняла её по-детски неуклюже. Кэти замерла, а потом её плечи задрожали. Она плакала впервые с того дня в больнице.

Джордж появился из кухни с полотенцем через плечо. Увидел их — застывшую Анджелину, всхлипывающую Кэти, дочь, которая не разжимала рук, — и молча кивнул жене. Потом подошёл, положил ладонь Кэти на плечо и сказал только:

— Гостевая в конце коридора. Чай через пять минут. Крепкий, с мятой. Анджелина говорила, ты такой любишь.

И ушёл обратно на кухню, не дожидаясь ответа.

Вечером, когда Роксану уложили, Джордж сидел в гостиной и вертел в руках старое письмо от Фреда из Хогвартса. «Пап, у нас тут всё нормально. Передавай маме, что я скучаю. И Рокси пусть не трогает мои комиксы». Он перечитал и убрал в ящик. Скоро Фред вернётся домой — и придётся объяснять ему, почему тётя Кэти живёт в гостевой.

Джордж не знал, как он это объяснит. А пока он просто сидел и слушал, как наверху Анджелина ходит по коридору — проверяет, спит ли Роксана, заглядывает к Кэти, стоит у двери, не решаясь войти. Потом шаги стихли. Дом затих. Только старые половицы скрипели, а где-то вдалеке, в Косом переулке, затихали последние голоса покупателей.

 

Гарри обустраивался на площади Гриммо. Дом встретил его пылью, запахом плесени и гробовой тишиной. Кикимера давно не было, портреты Блэков косились со стен с привычной злобой. Гарри выбрал спальню на втором этаже, которая была поменьше. Застелил постель свежим бельём, поставил на тумбочку фотографию детей на платформе 9¾. Посмотрел на неё — и убрал в ящик. Смотреть было слишком больно.

Рон приехал на второй день. Привёз коробку с продуктами от Молли и бутылку огневиски от себя. Они молча разобрали вещи, Рон помог наложить согревающие чары на старую ванную, а потом они сидели на кухне, пили огневиски и молчали. Говорить было не о чем — всё главное Рон понимал без слов. Уходя, он хлопнул Гарри по плечу: «Если что — я рядом. Всегда». Гарри кивнул. И впервые за эти дни почувствовал, что не всё потеряно. Что друг — это не только тот, кто говорит правду, но и тот, кто просто приезжает с огневиски и не задаёт вопросов.

Днём Гарри работал. Приносил из Министерства папки, читал отчёты, писал заключения. Работа заполняла время, не давая мыслям разъедать душу. Он спал по три-четыре часа, пил чёрный кофе литрами. Ночами лежал в темноте, слушал, как скрипит старый дом, и думал. О Джинни. О детях. О том, как она могла смотреть ему в глаза все эти месяцы, зная, что носит чужого ребёнка. Иногда ему хотелось закричать. Иногда — разбить что-нибудь. Но сил не было. Только пустота.

На пятый день пришла Гермиона. Принесла продукты, поставила на кухонный стол, села напротив. Гарри смотрел на неё — и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное.

— Ты знала, — сказал он тихо. — С самого начала.

Гермиона побледнела, но глаз не отвела.

— Да.

— И молчала. Четыре месяца молчала.

— Я пыталась спасти семью. — Голос её был ровным, но пальцы, сжимавшие край стола, побелели. — Гарри, я думала, если никто не узнает, вы сможете жить дальше.

— Жить во лжи? — Он вскочил. — Ты хотела, чтобы я жил во лжи? Чтобы я растил чужого ребёнка, не зная правды?

— А что бы ты сделал, если бы узнал в феврале? — Гермиона встала, и теперь в её голосе звенел металл. — Ушёл бы? Оставил беременную Джинни, одну? Детей без отца?

— Да!

Крик повис в воздухе. Гарри отвернулся к окну, сжимая кулаки. А потом заговорил — тише, глухо:

— Хотя нет. Вру. Я не знаю, что бы я сделал. Может, и ушёл бы. А может, и нет. Но я хотя бы мог решить сам. А ты решила за меня. И теперь я ушёл не потому, что выбрал, а потому что правда обрушилась на меня так, что я не могу дышать. Ты этого хотела? Чтобы я узнал не от жены, а из газеты?

Он повернулся к ней. В глазах была пустота.

— Ты думала, что спасаешь семью. А на самом деле ты просто оттянула катастрофу. И теперь я не знаю, кому из вас я могу верить. Тебе, которая покрывала её ложь? Или ей, которая врала в глаза?

— Я хотела как лучше... — Её голос дрогнул, но она тут же выпрямилась, не позволив себе распуститься. — Гарри, я люблю тебя, я люблю Джинни, я люблю ваших детей. Я не хотела, чтобы всё рухнуло.

Гермиона смотрела на него. Только в уголках глаз предательски блестела слезы, которые так и не скатились по щеке

— Ты мне как брат, — сказала она на пороге. — Я всегда буду рядом, даже если ты сейчас меня ненавидишь.

Дверь закрылась. Гарри рухнул обратно на стул. Потом встал, подошёл к ящику, достал фотографию детей. Долго смотрел на неё. Джеймс, Альбус, Лили — его дети. Что бы ни случилось, они останутся его детьми. Он поставил фотографию обратно на тумбочку и впервые за эти дни не убрал.

 

В Годриковой Впадине Молли взяла хозяйство в свои руки. Она готовила, убирала, возилась с Лили, бросая на Джинни короткие взгляды, в которых мешались боль, гнев и что-то ещё — та упрямая материнская любовь, что не гаснет даже тогда, когда дочь разбивает ей сердце.

Джинни сидела за кухонным столом, глядя в окно. Живот уже был большим — семь месяцев, девочка толкалась почти без остановки.

— Поешь, — Молли поставила перед ней тарелку с супом. — Тебе нужны силы.

— Не хочу.

— Надо.

Джинни подняла глаза на мать. За эту неделю они сказали друг другу от силы несколько фраз. Молли не осуждала вслух, но молчание было красноречивее любых слов.

— Ты меня ненавидишь, — тихо сказала Джинни.

Молли замерла с половником в руке. Потом медленно опустилась на стул напротив.

— Не говори глупостей.

— Это не глупости. Я вижу. Ты на меня смотришь и думаешь: «Как я могла родить такую дочь».

— Джинни... — Молли сжала губы. — Я думаю о том, как больно будет моим внукам. Что Гарри сейчас один в каком-то мрачном доме, а Кэти потеряла ребёнка. И да, я думаю, что ты совершила страшную ошибку. Но ненавидеть? Ты моя дочь. Я не умею ненавидеть своих детей.

— А как же Гарри? Он тебе как сын.

— Он мне и есть сын. И я буду любить его всегда. Но это не значит, что я перестану любить тебя.

Джинни закрыла глаза. По щекам текли слёзы.

— Я не знаю, как жить дальше, мама.

Молли встала, обошла стол и обняла её за плечи. Положила руку на большой живот.

— Живи. Ради неё. Ради Лили и Альбуса. Ради Джеймса, когда он вернётся. Просто живи. День за днём.

В дверь позвонили. Молли пошла открывать и вернулась с Гвен Ллойд. Целительница вошла стремительно, по-деловому окинула Джинни взглядом.

— Я подумала, что лучше осмотреть тебя на месте. Ты не в том состоянии, чтобы таскаться в клинику.

Гвен достала палочку, диагностический кристалл. Молли деликатно вышла в гостиную, оставив их вдвоём.

— Как ты себя чувствуешь? Честно.

— Ужасно. Я не сплю, почти не ем, всё время плачу. И она пинается без остановки. Как будто чувствует, что я на грани.

Гвен кивнула, водя палочкой над животом.

— Ребёнок здоров. Активный — это хорошо. А вот ты... Джинни, тебе нужна помощь. Не только моя. Психологическая.

— К кому мне идти? К маглу-психотерапевту, чтобы он записал мои сны и рассказал, какая я ужасная? Я сама знаю.

— Дело не в том, какая ты. — Гвен смотрела спокойно, без осуждения. — Ребёнку, — она кивнула на живот, — всё равно, виновата ты или нет. Ей нужно, чтобы ты ела, спала и не доводила себя до срыва.

Джинни посмотрела на неё с неожиданной благодарностью.

— Ты единственная, кто не говорит мне, что я чудовище.

— Я твой врач. Моё дело — лечить, а не судить. Я буду приходить раз в неделю. И если захочешь поговорить — я умею слушать.

Она собрала инструменты и ушла, оставив после себя запах успокоительных трав и странное, хрупкое чувство — будто кто-то всё ещё верит, что она справится.

 

Двадцать второго июня Альбусу исполнилось десять лет.

Утром Лили влетела к нему с рисунком: Альбус с книгой, а вокруг летают совы с письмами. Он улыбнулся сестре и повесил рисунок над кроватью. Внизу бабушка колдовала над шоколадным тортом, украшенным фигурками книг и перьев. Мать подарила набор редких книг по магии — те самые, что он давно хотел. Альбус поблагодарил вежливо, но без тепла. Джинни отвела глаза.

— Папа придёт? — спросила Лили за завтраком.

Джинни замерла. Альбус молчал.

 

В два часа дня в дверь позвонили. Джинни открыла — и замерла. Гарри стоял на пороге. Один. Похудевший, с тёмными кругами под глазами, в мантии, которая висела на нём мешком.

— Привет. Я к Альбусу. Можно?

— Да, конечно. — Она отступила, впуская его.

Гарри прошёл в гостиную. Молли кивнул сухо, но вежливо. Лили повисла на нём и не отпускала. Потом подошёл к Альбусу.

— С днём рождения, сын. — Он протянул свёрток.

Альбус развернул. Старый альбом в потёртой кожаной обложке. Он открыл и увидел фотографии. Молодые родители Гарри, бабушка и дедушка, которых он никогда не знал. И их с отцом снимки — Альбус на руках у Гарри, с первой книгой, Альбус и Лили в саду.

— Я подумал, что тебе может быть интересно, — сказал Гарри. — Знать, кто ты.

Он долго смотрел на альбом. Потом поднял глаза на отца.

— Спасибо, пап.

Гарри присел на корточки, обнял его. Альбус чувствовал, как дрожат отцовские плечи.

— Я люблю тебя, — прошептал Гарри. — Что бы ни случилось.

— Я знаю...

Гарри выпрямился. И тут его взгляд упал на Джинни. Она стояла в дверях кухни, прижимая руки к животу. Семь с половиной месяцев. Девочка. Не его. Он смотрел на неё — и внутри всё переворачивалось. Женщина, которую он любил больше жизни. Мать его детей. И та, кто предала его, кто разрушила их семью, кто сейчас носила под сердцем плод этой измены. Любовь и ненависть смешались в такой ядовитый коктейль, что у него закружилась голова.

— Мне пора, — сказал он хрипло.

— Ты не останешься на торт? — спросила Джинни, и в её голосе была такая отчаянная надежда, что у Гарри сжалось сердце.

— Не могу. Прости.

Он поцеловал Лили в макушку, кивнул Молли и вышел, не оборачиваясь. Джинни смотрела на закрывшуюся дверь, и слёзы предательски потекли по щекам.

— Он придёт ещё, — тихо сказал Альбус, подходя к ней. — Я знаю.

Джинни посмотрела на сына.

— Ты не уйдёшь к нему?

— Нет. — Альбус покачал головой. — Кому-то же надо присматривать за Лили. И за тобой.

Он взял кусок торта и ушёл к себе. А Джинни стояла в пустой гостиной и впервые за этот бесконечный месяц почувствовала, что не всё потеряно.

 

Ночью она проснулась оттого, что одеяло зашевелилось. Лили забралась к ней под бок, прижалась тёплым тельцем и замерла.

— Мам, а папа больше не придёт?

Джинни проглотила ком в горле.

— Придёт. Он любит тебя. Он просто... ему нужно время.

— Мне тоже грустно, — прошептала Лили. — Я хочу, чтобы всё было как раньше.

— Я знаю, родная. Я тоже хочу.

Они лежали в темноте, прижавшись друг к другу. Девочка в животе толкнулась, будто хотела присоединиться. Лили вдруг положила ладошку на живот.

— Она тоже слышит?

— Да.

— Тогда скажи ей, что я её люблю. И что я её не брошу. Даже если папа не вернётся.

— Скажи сама, — прошептала Джинни. — Она тебя слышит.

Лили замерла на секунду, потом прижалась щекой к животу и выдохнула:

— Я тебя люблю, малышка.

И столько серьёзности было в этом детском шёпоте, что Джинни закрыла глаза, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Она прижала Лили крепче.

Позже, когда Лили уснула, Джинни лежала в темноте и смотрела в потолок. Девочка внутри толкалась сильно, настойчиво, будто требовала: не сдавайся.

— Эльза, — прошептала она впервые вслух. — Тебя будут звать Эльза.

Толчок — словно ответ. Джинни закрыла глаза и вдруг увидела ту девочку из сна — рыжеволосую, с серыми глазами, бегущую по берегу моря. «Ты уже приходила ко мне», — подумала она.

 

Кэти с Анджелиной вернулась в дом Вудов, за день до приезда Конора. Анджелина убрала детскую коляску из гостиной и задвинула её в чулан, не спрашивая. Вместе застелили свежее бельё в комнате Конора и вытерли пыль с фотографий на камине. Оливер смотрел с них — молодой, улыбающийся, чужой. Кэти перевернула его портрет лицом вниз.

— Так лучше, — сказала она.

Анджелина промолчала. Она осталась ночевать — на диване в гостиной, потому что Кэти не хотела оставаться одна в этом доме. А утром они вместе поехали на платформу.

 

Двадцать шестого июня платформа 9¾ наполнилась паром, криками и топотом ног. Хогвартс-экспресс привёз детей домой.

Конор вышел из вагона и сразу увидел мать. Кэти стояла у колонны, бледная, худая, в огромных тёмных очках. Анджелина была рядом, поддерживая под руку. Конор бросил чемодан и побежал к ней.

— Мама! Ты пришла!

— Пришла. — Кэти обняла и прижала его к себе. Конор почувствовал, как она дрожит. — Прости, что не писала. Я не могла.

— Я знаю. Мне папа написал... — он осёкся, увидев её лицо. — Мам, а папа...

— Папа теперь живёт отдельно. Мы поговорим об этом позже. Хорошо?

Конор кивнул. Он оглянулся — и увидел Джеймса. Тот стоял у другого конца платформы, рядом с матерью, бабушкой и Лили. Их взгляды встретились. Секунда. Две. Джеймс отвёл глаза первым. Конор тоже отвернулся. Они не подошли друг к другу, просто разошлись — каждый в свою разрушенную семью.

Джеймс смотрел на мать и чувствовал, как внутри закипает ярость. Всю дорогу в поезде он думал только об одном: что он скажет ей, когда увидит. Но сейчас, глядя на её бледное лицо, на Лили, которая жалась к бабушке, он не мог найти слов. Только злость. Только боль.

— Привет, мам, — выдавил он ледяным голосом и даже приобнял её.

 

Дома за ужином он сидел молча, почти не притрагиваясь к еде. Лили пыталась рассказывать про школу, но быстро замолкла под тяжестью тишины.

— Джеймс, — Джинни положила вилку. — Нам нужно поговорить.

— О чём? — Он поднял глаза. В них была злость и боль.

— О том, что случилось.

— А что тут говорить? — Он отодвинул тарелку. — Ты спала с другим. Папа ушёл. Всё кончено.

— Не всё. У нас есть вы. Ты, Альбус и Лили. Вы мои дети, и я вас люблю.

— Любишь? — Джеймс вскочил, и стул с грохотом опрокинулся. — Если бы ты нас любила, ты бы не сделала этого! Ты думала о нас, когда ложилась под Вуда? Думала, как мне будет в школе? Как меня будут называть сыном шлюхи?

Лили ахнула и зажала рот обеими ладонями, глаза её наполнились слезами. Альбус побелел так, что веснушки проступили на лице, как точки на пергаменте. Молли вскочила.

— Джеймс Сириус Поттер!

— А что? Это правда! — Он уже кричал, и голос его срывался. По щекам текли слёзы, но он их не вытирал. — Меня так и называли! Весь последний месяц! Сын шлюхи! И знаешь что, мама? Они были правы!

Лили всхлипнула. Альбус сжал кулаки под столом, но не проронил ни звука. Джеймс рванулся к двери, плечом задев косяк.

— Я ухожу. Буду жить с папой.

— Джеймс, не надо... — Лили заплакала.

Он остановился в дверях. Обернулся и посмотрел на всех.

— Я люблю вас, — сказал он тихо, и голос его дрогнул. — Но не сейчас. Не могу.

Дверь хлопнула. Лили разрыдалась. Альбус сидел бледный, сжимая кулаки. Джинни опустилась на стул и закрыла лицо руками.

 

Гарри открыл дверь на Гриммо и увидел Джеймса — заплаканного, злого, с рюкзаком за спиной.

— Можно я... можно я поживу у тебя?

Гарри смотрел на сына. Всё внутри перевернулось.

— Заходи, — сказал он, отступая. — Заходи, конечно.

Джеймс вошёл, огляделся.

— Здесь жутко.

— Знаю. — Гарри обнял его, прижал к себе. — Но мы сделаем нормально. Ты как?

— Хреново. Я накричал на неë. При всех. Назвал её... плохими словами.

Гарри молчал, гладя сына по спине.

— Ты злишься на меня?

— Я никогда не знал своей матери. У меня её убили, когда мне был год. Я бы всё отдал, чтобы она была жива. Чтобы я мог с ней поговорить. Даже если бы она сделала что-то плохое.

Джеймс молчал.

— То, что она сделала, — ужасно. Я сам не знаю, смогу ли я её простить. Но она твоя мать, Джеймс. Она родила тебя. Она любит тебя. И ты не имеешь права называть её такими словами.

— Она заслужила, — буркнул Джеймс.

— Может быть. Но это не даёт тебе права на оскорбления. Ты можешь злиться. Можешь уйти. Можешь не разговаривать с ней. Но не опускайся до этого. Ты лучше.

Джеймс смотрел в пол.

— Я просто... я так злюсь, пап.

— Я знаю, сын. Я тоже злюсь. — Гарри снова обнял его. — Но мы справимся. Вместе.

Вечером Гарри и Джеймс сидели за одним столом. Джеймс читал книгу, Гарри просматривал бумаги. Они молчали, но молчание было почти уютным. Перед сном Джеймс спросил:

— Пап, а мы теперь всегда здесь будем жить?

Гарри посмотрел на тёмный коридор, на портрет Вальбурги Блэк, которая злобно косилась из-за пыльной занавески.

— Не знаю, сын. Пока — да.

— Я хочу домой, — прошептал Джеймс. — В наш настоящий дом.

Гарри промолчал. Потому что настоящего дома больше не было.

 

А в это же время, в доме Вудов, Кэти сидела в гостиной, сжимая кружку с остывшим чаем. Конор — напротив, такой же молчаливый, как она сама.

— Мам, я должен спросить. Папа... он правда с ней? С мамой Джеймса?

Кэти закрыла глаза.

— Да.

Конор долго молчал. Потом спросил, глядя в стол:

— И что мне теперь делать? С Джеймсом?

— Я не знаю. Вы дети. Вы не должны были попасть в это. Но вы попали.

Конор кивнул и пошёл к себе. Лёг на кровать, уставился в потолок. На тумбочке стояла фотография — они с Джеймсом после первой тренировки, счастливые, с мётлами в руках. Он взял её в руки, смотрел долго. Потом положил обратно. Уснул он быстро, впервые за долгое время спокойно, так как мама была рядом

Кэти осталась одна. Луна уже поднялась над крышами, и свет её падал на подоконник, где лежал маленький носок — белый, с вышитым снитчем. Она связала его в марте, когда ещё верила, что всё будет хорошо. Теперь он лежал там, ненужный, и она не могла заставить себя ни убрать его, ни выбросить.

Она подошла к окну, взяла и прижала мягкий, теплый носочек к губам и закрыла глаза. За окном серело небо. В доме было тихо. Она думала о сыне, которого потеряла, и о сыне, который остался. И впервые за много дней позволила себе просто дышать.

 

В тесной квартире рядом с Косым переулком Оливер сидел на полу, прислонившись спиной к стене. На автоответчике мигала лампочка — семь новых сообщений. Он знал, не проверяя: из клуба. Сначала звонил главный тренер — участливо, по-отечески. Потом менеджер — уже суше. Потом юрист — с формулировками «сроки» и «условия контракта». Последнее сообщение пришло сегодня утром: «Оливер, мы больше не можем ждать. Либо ты выходишь на работу на следующей неделе, либо мы вынуждены...»

Он выключил автоответчик, не дослушав.

На коленях лежал исписанный лист. Двадцать седьмой вариант. «Конор. Я знаю, что подвёл тебя. Я не прошу прощения. Просто хочу, чтобы ты знал: я тебя люблю. Если когда-нибудь захочешь приехать — я буду здесь. Папа».. Он сложил лист, запечатал конверт, написал адрес. Отправит ли? Он не знал. Но само то, что конверт лежал на столе, а не в мусорной корзине, было крошечным шагом.

Завтра он поедет в клуб. Не потому, что готов. Потому что работа — единственное, что у него осталось.

 

Дождь наконец перестал. Над Британией всходило бледное июньское солнце. Впереди был июль — зной, летние каникулы, новые встречи и новые раны. Но пока — только эта короткая передышка. Только тишина после бури. Только осколки, из которых когда-нибудь, может быть, удастся что-то собрать.

А пока каждый держался за то, что у него осталось. Молли — за дочь и внуков. Гарри — за Джеймса. Кэти — за Конора. Альбус — за Лили и мать. И даже Оливер, в своей пустой квартире, — за конверт с письмом, которое, возможно, когда-нибудь отправит. Связи рвались, как гнилые нитки, но некоторые держались. И в этом была единственная надежда.

Жара пришла внезапно, будто Мерлин решил добить тех, кто ещё держался.

После месяца бесконечного дождя небо вдруг очистилось, и солнце обрушилось на Британию с такой яростью, что камни плавились, а трава желтела на глазах. В Лондоне асфальт размяк, в Косом переулке маги обмахивались зачарованными веерами, а магглы в метро падали в обморок от духоты. В Годриковой Впадине было не легче.

Джинни сидела на кухне в одной лёгкой рубашке, но пот всё равно катился градом. Огромный живот мешал дышать, Эльза толкалась без остановки, будто тоже страдала от жары.

— Ма-ам, ну можно мы пойдём купаться? — Лили канючила уже полчаса, прыгая вокруг стола. — Там, за домом, ручей есть! Мы с Альбусом сходим, ты только разреши!

— Нельзя, — Джинни вытерла лоб тыльной стороной ладони. — Там журналисты могут быть.

— Но мы осторожно!

— Лили, я сказала — нет.

Лили надулась и ушла в гостиную, где Альбус читал книгу, устроившись на полу у вентилятора — Молли притащила маггловский, и он работал лучше любых чар.

Молли вошла с тазиком холодной воды и тряпкой.

— Приложи ко лбу, — сказала она, протягивая Джинни мокрую ткань. — Лёгких чар на тебя не напасёшься, ты вся горишь.

— Спасибо, мам.

Джинни прижала холодную тряпку к лицу и закрыла глаза.

— Такое лето было только в шестьдесят восьмом, — Молли уселась напротив, обмахиваясь газетой. — Мы тогда с Артуром только поженились, жили в той крошечной квартире, и я думала, что мы заживо сваримся. А потом родился Билл, и стало не до жары.

— Мам, — Джинни открыла глаза. — Ты когда-нибудь думала, что не справишься? Что всё слишком тяжело?

Молли посмотрела на неё долгим взглядом.

— Каждый день, — сказала она просто. — Особенно когда вас было семеро, а Артур вечно пропадал на работе. Я сидела на кухне, смотрела на гору немытой посуды и думала: «Я не могу. Это выше моих сил». А потом вставала и мыла.

— И что тебя держало?

— Вы. — Молли улыбнулась грустно. — Мысль о том, что если я упаду, вы упадёте следом. Матери не имеют права падать, Джинни. Мы можем споткнуться, можем ушибиться, но падать — нельзя.

Джинни молчала, глядя в окно на раскалённое небо. Где-то там, в этом пекле, жил Гарри. И Джеймс, который ушёл и не возвращался.

— Я попробую, — сказала она тихо. — Не падать.

Молли кивнула и пошла разливать холодный чай.

 

В старой квартире рядом с Косым переулком, Оливер возвращался домой затемно. Он снова задержался допоздна — разбирал отчёты, которые мог разобрать за час, но растянул на три. Не потому что прятался. Просто дома было тихо, а тишина теперь давила.

На столе в гостиной стояла початая бутылка огневиски. Он плеснул на дно бокала, выпил стоя. Потом ещё. Не для того, чтобы напиться — чтобы снять спазм в груди, который не отпускал весь день. Спать он всё равно не мог — последние недели сон приходил только под утро, тяжёлый, без сновидений. Он ложился на диван, закрывал глаза, и тогда накатывало. Кэти в больничной палате: «Ты убил нашего сына». И Конор. Его молчание. Ни одного письма из Хогвартса. Оливер не знал, что сын думает, — и боялся узнать.

«Я ничтожество, — думал он, лёжа в темноте. — Я всё разрушил. У меня была семья, а теперь — бутылка и пустая квартира». Он лежал, сжимая кулаки, пока мысли не стихали. Иногда это занимало час. Иногда — три.

Ранним утром, когда город ещё спал, он выходил на пробежку, по маггловским улицам, где его никто не узнавал. Пять миль, иногда больше. Возвращался мокрым от пота, принимал ледяной душ и ехал в клуб. Работа держала. Работа была единственным, что не рухнуло.

Телефон он больше не отключал. Отвечал коротко, по делу. «Да, буду на матче». «Отчёт сдам во вторник». «Нет, мне не нужна помощь». Коллеги постепенно перестали звонить с соболезнованиями — и он был рад. Жалость мешала.

Вечером он сидел за столом с блокнотом — сводил заметки по вчерашнему матчу молодёжки. Отчёт был почти готов. Он отложил перо, потёр глаза. И достал чистый лист.

Писать Джинни он не планировал. Они договорились: исчезнуть из жизни друг друга. Но мысль о том, что где-то в Годриковой Впадине она носит ребёнка, и он понятия не имел, чей он. Эта мысль не отпускала. Не потому что он хотел быть отцом. Потому что он хотел знать, что она жива.

«Джинни. Я знаю, что не имею права тебя беспокоить. И всё же — надеюсь, ты в порядке. Я не жду ответа и не прошу о встрече. Если тебе что-то понадобится — ты знаешь, где меня найти. Оливер».

Он перечитал один раз. Не стал править. Позвал сову. Когда птица улетела, он проводил её взглядом, потом закрыл окно и вернулся к отчёту. Завтра был ещё один матч.

 

Пятнадцатого июля Гвен пришла ровно в три, как договаривались. В руках у неё был саквояж с инструментами, на лице — обычное спокойное выражение.

— Жара не спадает, — сказала она вместо приветствия, проходя на кухню. — Как ты переносишь?

— Плохо, — честно ответила Джинни. — Она пинается как бешеная, я не сплю и аппетита нет.

Гвен кивнула, достала палочку и диагностический кристалл.

— Раздевайся до пояса, ложись на диван.

Осмотр длился минут двадцать. Гвен водила палочкой, сверялась с кристаллом, что-то записывала в блокнот.

— Ребёнок здоров, — сказала она наконец. — Сердцебиение отличное, вес в норме. Тридцать третья неделя примерно. Ты молодец, Джинни.

— Я не молодец, — Джинни села, натягивая рубашку. — Я еле жива.

Гвен убрала инструменты, села напротив.

— Рассказывай.

— Что рассказывать?

— То, что не даёт тебе спать. Кроме жары.

Джинни помолчала, глядя в окно. Потом полезла в карман халата и достала скомканный лист пергамента.

— Это пришло вчера, — сказала она, протягивая Гвен. — От него.

Гвен взяла письмо, прочитала. Лицо её не изменилось.

— И что ты думаешь?

— Я думаю, что хочу, чтобы он исчез, — голос Джинни дрогнул. — Чтобы я могла забыть, что это вообще было. Что была та ночь, что был он, что... что всё это случилось.

— Тогда не отвечай, — Гвен протянула письмо обратно. — И уничтожь.

Джинни взяла письмо, посмотрела на него. Потом достала палочку.

— Incendio, — прошептала она.

Пламя лизнуло пергамент, и он вспыхнул мгновенно, словно только того и ждал. Через секунду на столе осталась лишь горстка серого пепла. Джинни смотрела на неё, и в груди было пусто. Она смахнула пепел в ладонь и выбросила в камин. Пусть уносит.

— Знаешь, — сказала она тихо, глядя на огонь, — если бы не она... — она положила руку на живот. — Если бы не Эльза, я бы сейчас не сидела здесь. Я бы уже всё закончила. Выпила бы снотворное побольше — и всё.

Гвен молчала. Смотрела на неё спокойно, без ужаса, без осуждения.

— Ты поэтому мне рассказываешь? Ради неё? — спросила она наконец.

— Не знаю. — Джинни подняла глаза. В них стояли слёзы. — Наверное, чтобы кто-то знал. Чтобы не одна я это носила.

Гвен помолчала, потом сказала:

— Знаешь, что мне помогает, когда совсем невмоготу? Винил. Старые маггловские пластинки. У меня есть проигрыватель, ещё от бабушки. Садишься, ставишь что-нибудь медленное — и мир сужается до одной комнаты. До одной мелодии. Попробуй.

— У нас нет проигрывателя.

— Я принесу, — Гвен чуть улыбнулась. — В следующий раз. И пластинку выберу. Что-нибудь успокаивающее. Договорились?

Джинни кивнула. Впервые за долгое время ей захотелось дожить до «следующего раза».

— Спасибо, что не судишь, — сказала она.

— Я не за тем сюда хожу, — ответила Гвен, собирая инструменты. — Для суда есть «Ведьмополитен». А я смотрю, как ты встаёшь каждое утро, и этого пока достаточно.

Она взяла саквояж и вышла в коридор, где Молли делала вид, что поливает цветы.

— Миссис Уизли, — тихо сказала Гвен. — Можно вас на минуту?

Молли подошла.

— Я не хочу вас пугать, но Джинни сейчас в уязвимом состоянии. У неё были мысли... опасные. Уберите все зелья, особенно снотворное и успокоительное. Пусть лучше вообще ничего под рукой не будет.

Молли побледнела, но кивнула.

— Я поняла. Спасибо.

Гвен ушла. Молли постояла секунду, потом решительно направилась в ванную.

 

К двадцатому июля жара стала невыносимой. На площади Гриммо старый дом раскалился так, что даже портреты Блэков перестали ворчать и просто висели, обессиленно прикрыв глаза.

Гарри стоял у плиты. Яичница пригорала.

Вообще-то он умел готовить, спасибо Дурслям. В одиннадцать лет мог зажарить бекон, настрогать овощей и даже сообразить что-то похожее на пирог. Но то было двадцать лет назад. С тех пор у плиты стояла Джинни. Или Молли. Или кто угодно, только не он. Теперь же, глядя на пригорающую яичницу, Гарри Поттер понимал: разучился даже этому.

— Пап, ты уверен, что это съедобно?

Джеймс сидел за столом, подперев щёку. Растрёпанные тёмные волосы, очки на носу. Вид у него был как у человека, который уже мысленно попрощался с завтраком.

— Вообще-то я умел готовить. Меня в твоём возрасте заставляли жарить бекон каждое утро.

— И как, они выжили?

Гарри хмыкнул, переворачивая яичницу. Она разломилась пополам с мерзким хрустом.

— Как видишь.

Джеймс вздохнул, встал, заглянул в сковородку.

— Дай сюда. Мама научила.

Гарри молча уступил. Джеймс убавил огонь, ловко перевернул остатки, и через минуту на стол встали две тарелки.

Ели молча. Жара не располагала к разговорам. Последние недели Гарри брал дела одно за другим, лишь бы не сидеть без работы. Джеймс тоже прятался — то в парке, то в книжном. Жили вместе, но почти не говорили.

Джеймс отодвинул тарелку. Посмотрел в окно. Сказал, не поворачиваясь:

— Пап. То, что в школе говорили. Про маму. Про мистера Вуда. Это правда?

Гарри замер. Джеймс повернулся. Смотрел прямо.

— Ребёнок, которого она ждёт. Он не твой?

Тишина стала очень плотной. Гарри смотрел на сына. Одиннадцать лет. Вихры дыбом. И взгляд — требовательный, испуганный, взрослый. Он мог бы соврать. Или сказать «это слишком сложно для твоего возраста». Но Джеймс уже потерял дом и веру в то, что его семья — нерушима. Единственное, что Гарри мог дать ему сейчас, — честность.

— Правда, — сказал он. — По словам твоей матери, отец ребенка Оливер Вуд.

Джеймс выдохнул коротко и резко. Отвернулся к окну. Плечи напряглись.

— Я думал, просто сплетни. Как обычно.

— Газеты врут. Но не в этот раз.

Молчание. Потом Джеймс спросил тихо:

— И что теперь?

Гарри отвёл взгляд. Остывшая яичница. Недопитый кофе. За окном — добела раскалённое небо.

— Я не знаю. Правда не знаю

Джеймс снова повернулся. В глазах мелькнуло что-то, чего Гарри не ожидал: не злость, а страх.

— Ты не вернёшься? Из-за этого ребенка?

Гарри хотел ответить. И не смог. Слова застряли где-то в груди. Потому что часть его хотела сказать «нет, никогда». А другая часть молчала — и это молчание было красноречивее всего.

Джеймс смотрел на отца и ждал. В этом ожидании было всё: страх, надежда, что отец скажет что-то правильное, злость на мать, которая всё разрушила. Гарри видел это — и не знал, как защитить сына от правды, которую сам едва выносил.

— Я не знаю, — повторил он наконец. — Но ты… ты мои сын. И я никуда от тебя не уйду. Никогда. Слышишь?

Джеймс кивнул.

— Ладно. Спасибо, что сказал.

Встал, кинул тарелку в раковину. У двери остановился.

— Пап. Если я к Конору пойду… ты не против?

Гарри поднял голову.

— К Вуду?

— Мы дружили. До всей этой фигни. — Джеймс поправил очки. — Хочу попробовать. Понять, могу ли я с ним теперь вообще разговаривать.

Гарри помолчал. Вспомнил себя в одиннадцать.

— Иди. Только будь готов к тому, что он, наверное, тоже зол.

— Знаю. — Джеймс взялся за ручку, обернулся. — А яичница была так себе. В следующий раз готовлю я.

 

Двадцать третьего июля Конору исполнилось двенадцать.

Он проснулся от того, что в окно постучали. Отцовская сова. Конор открыл окно, сова влетела, бросила на подушку небольшой свёрток и улетела. Он смотрел на него, не решаясь развернуть.

— Что там? — Кэти заглянула в комнату.

— От папы, — глухо сказал Конор.

Кэти помолчала. Подошла, села на край кровати.

— Откроешь?

Конор разорвал упаковку. Внутри оказалась старая вратарская перчатка — потёртая, с выцветшими рунами, но явно настоящая, с профессиональных матчей. На манжете была вышита цифра «1» и маленькая метла — эмблема «Паддлмир Юнайтед» тех лет. К перчатке прилагалась короткая записка.

«Конор. С днём рождения. Эту перчатку я надевал в своём первом профессиональном матче. Хранил все годы как талисман. Теперь она твоя. Я знаю, ты хочешь быть ловцом. И это правильно — ты должен идти своим путём. Но если когда-нибудь захочешь узнать, каково это — защищать ворота, я рядом.

Я горжусь тобой, сын. Всегда.

Папа»

Конор вертел перчатку в руках. Кожа была мягкой, разношенной — он представил, как отец надевал её перед сотнями матчей, как отбивал ею бладжеры, как сжимал в кулак, когда «Паддлмир» проигрывал.

— Это с его первого матча, — тихо сказал он. — Он мне рассказывал. «Паддлмир» против «Торнадо», он отбил пять квоффлов подряд, и они выиграли.

— Оставишь? — спросила Кэти.

Конор помолчал. Потом аккуратно положил перчатку на тумбочку.

— Оставлю, — сказал он. — Но носить не буду.

Кэти кивнула и продолжала смотреть на сына. Он сидел, ссутулившись, сжимая в руке старую кожу, пахнущую прошлым.

— Я ненавижу его, — сказал Конор вдруг, и голос его дрогнул. — Каждый день ненавижу. За то, что он сделал с тобой. За то, что брата не стало. За то, что мы теперь...

Он не договорил. Кэти взяла его за руку.

— Не надо, — сказала она тихо. — Не надо ненавидеть. Это ничего не изменит.

— А что изменит?

Кэти посмотрела на перчатку, на старую, потрёпанную кожу.

— Не знаю, — сказала она честно. — Но ненависть — не то, на чём можно построить жизнь. Поверь мне.

Конор поднял на неё глаза. В них было слишком много взрослой боли для двенадцати лет.

— Ты поэтому его не проклинаешь? Даже после всего?

— Я не проклинаю, потому что ты — его сын. И я вижу его в тебе каждый день. — Она коснулась его щеки. — Лучшее, что в нём было, осталось с нами. А худшее... худшее мы отпустим.

Конор долго молчал. Потом кивнул — не то чтобы соглашаясь, но принимая. Он убрал перчатку в ящик стола.

Кэти обняла его, уткнувшись лицом в его растрёпанные волосы. И они сидели так — вдвоём, на краю кровати, в утреннем свете, который становился всё ярче.

Позже, днём он сидел на скамейке в парке и смотрел на новую метлу, которую подарила мама. Хорошая метла, скоростная. Он должен был радоваться. Но он ждал.

В половине четвёртого в конце аллеи показалась знакомая фигура.

Джеймс подошёл, остановился в паре метров. Смотрел настороженно.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — ответил Конор.

Пауза. Джеймс шагнул ближе, протянул что-то маленькое, блестящее.

— С днём рождения, придурок. Держи.

Конор посмотрел на подарок. Снитч-брелок. Маленький, с крыльями, которые слегка трепетали.

— Я не возьму, — сказал он.

— Почему?

— Твоя мать разрушила мою семью.

— А твой отец — мою. — Джеймс вздохнул, устало, по-взрослому. — Мы в расчёте, Конор.

Конор молчал долго. Потом усмехнулся краем губ и взял брелок.

— Сядешь? — кивнул на скамейку.

Джеймс сел.

Некоторое время они молчали, глядя на аллею: гуляющие люди, дети с мыльными пузырями, старушки с голубями. Обычная жизнь, которая шла мимо них.

— В школе меня задолбали, — сказал наконец Конор. — «Сын предателя», «брат мертвеца». — Он сглотнул. — Последнее хуже всего.

— Знаю, — Джеймс кивнул. — Меня «сыном шлюхи» называли. Ты же сам слышал.

— Слышал, — тихо ответил Конор. — У нас одни и те же обзывательства.

— Ага.

Они снова замолчали. Потом Конор повернулся к нему:

— Ты злишься на неё?

— На мать? — Джеймс поморщился. — Злюсь. Очень. Но она... она пытается. Я видел её, когда уходил. Она чуть не умерла на месте. И этот живот... — Он покачал головой. — Не знаю. Я не могу её простить, но и ненавидеть не могу.

— А я вот не знаю, что с ним делать, — сказал Конор. Он смотрел прямо перед собой, в землю. — Ненавижу. Каждый день просыпаюсь — и ненавижу. А потом вспоминаю, как он учил меня летать. И тогда хочется, чтобы он просто вернулся. Как раньше. — Он запнулся, сглотнул. — Но нельзя. Я не могу его простить. И не знаю, смогу ли вообще когда-нибудь. А если нет — это же навсегда...

Он не договорил.

Джеймс посмотрел на него, помолчал, потом сказал, с лёгким напряжением:

— А ещё у нас теперь будет общая сестра. Представляешь?

Конор уставился на него.

— Сестра?

— Ну да. Моя мама рожает от твоего отца. — Джеймс криво усмехнулся. — Так что мы с тобой теперь типа братья.

Пауза. Конор переваривал. Потом медленно кивнул.

— Типа братья, — повторил он. — Звучит дико.

— Ага.

Они посмотрели друг на друга. И вдобавок ко всей боли, злости, в их взглядах мелькнуло что-то новое — странное, неловкое, но настоящее.

— Держись, брат, — сказал Джеймс, и в голосе его уже не было напряжения, только усталая теплота.

— И ты держись, — ответил Конор.

Они сидели на скамейке, два мальчика с разрушенными семьями, и это было единственное, что у них осталось — друг друг.

 

Двадцать седьмого июля Анджелина стояла у калитки дома Поттеров и считала до десяти.

На «десять» толкнула дверь.

Молли открыла сама — будто ждала. Увидев Анджелину, не удивилась. Они стояли на пороге, глядя друг на друга.

— Проходи, — сказала Молли, отступая. — Я думала, ты раньше придёшь.

— Раньше не могла. — Анджелина шагнула в прихожую, и Молли вдруг обняла её, крепко, по-уизлиевски. От неё пахло мукой и сушёными травами. Анджелина замерла на секунду, потом обняла в ответ.

— Ты как, девочка? — спросила Молли, отстраняясь и вглядываясь в её лицо.

— Держусь.

— Врёшь.

— Вру, — согласилась Анджелина.

Молли взяла её за плечи, посмотрела внимательно — и вдруг спросила почти будничным тоном:

— Как Фредди? Первый курс одолел? Я так и не получила от него письма.

— Одолел, — Анджелина чуть улыбнулась. — Сдал всё, даже зелья, хотя профессор говорил, что с его характером это чудо. Теперь носится с метлой и говорит, что осенью будет пробоваться в команду.

— Весь в отца. — Молли покачала головой, но в глазах мелькнула гордость. — А Рокси? Письмо уже получила?

— Ждём со дня на день. Она теперь каждый вечер проверяет, не сидит ли сова на подоконнике. Даже расписание себе составила — какие предметы будет брать.

— Вся в мать, — сказала Молли, и это прозвучало как комплимент.

Она помолчала, потом посерьёзнела и вернулась к прежнему тону:

— Ты пришла не просто так. Я тебя знаю. Зачем?

— Посмотреть ей в глаза. Сказать, что думаю. Не ругаться — просто... расставить.

— Она на зельях Гвен. — Голос Молли стал твёрже. — Они держат её: не дают соскользнуть в истерику. Но сон не приносят. Гвен говорит, на поздних сроках сильные снотворные нельзя, а слабые не берут — слишком много всего. Так что она спит урывками, час-полтора за ночь. Не добивай её, Анджелина.

— Я не добивать.

— Тогда что?

Анджелина выдержала паузу.

— Я люблю её и ненавижу — сказала она тихо. —Если я сейчас не скажу это в лицо, я потеряю её навсегда. А я не хочу терять.

Молли долго смотрела на неё. В глазах стояли слёзы, но голос был ровным:

— Ты моя дочь, по сердцу. Я тебя приняла, когда Джордж привёл тебя в Нору. И я не хочу потерять ни одну из вас. Поэтому иди. Только помни: она уже сама себя наказала так, как никто из нас не смог бы.

Анджелина кивнула. Сжала руку Молли и прошла на кухню.

На кухне было душно. Джинни сидела за столом, обеими руками обхватив кружку. Живот огромный, лицо серое. Под глазами тени. Она подняла голову, когда Анджелина вошла.

— Ты.

— Я.

Анджелина села напротив, не спрашивая разрешения.

— Долго ты собиралась.

— Три недели.

— И что решила?

— Для начала решила, что не буду тебя добивать. Ты сама справляешься.

Джинни коротко выдохнула — не смех, но близко.

— Справляюсь. По утрам встаю, детей кормлю, на вопросы Лили отвечаю. Подвиг.

— С твоим животом — да.

Повисла пауза.

— Я помню, — сказала Анджелина. — Наш разговор около зеркала, на корпоративе.

— Я знаю, что ты помнишь.

— Ты сказала, что поняла.

— Я поняла. — Джинни поставила кружку. Голос был ровным. — Я всё поняла. Ты была права. Ловушка. Я её видела. И всё равно вошла. Не потому, что не услышала тебя. Потому что решила: это не про меня. Я — исключение. Понимаешь?

Анджелина медленно кивнула.

— Понимаю. Мы все так думаем. Пока не ломаемся.

— Вот именно.

Тишина. За окном проплыло облако, накрыло тенью сад — и ушло.

— Ты ей помогаешь— сказала Джинни, озвучив это как факт.

— Да.

— И правильно. Я не имею права просить тебя выбирать. Это было бы нечестно.

— Я и не выбираю, — Анджелина откинулась на спинку стула. — Я не умею выбирать между вами. Поэтому я разрываюсь. Каждый день. И буду разрываться дальше.

— Спасибо. За честность.

— Это единственное, что у меня осталось.

Джинни посмотрела на неё долгим взглядом.

— Я думала, ты пришла сказать, что я тварь.

— Ты поступила как тварь, — сказала Анджелина, в голосе не было яда, только горечь — Но я все равно тебя люблю.

Джинни моргнула. Единственный раз за весь разговор.

— Я не заслужила.

— Не заслужила. Но я здесь. Потому что ты — сестра моего мужа, а он по ночам не спит. Сидит на кухне, крутит старую фотографию и молчит. Я спрашиваю: «Что?» — он говорит: «Всё нормально». А сам... ты бы видела его лицо.

Джинни закрыла глаза.

— Передай ему, что я жива. И что я... — она запнулась. — Передай просто, что я жива.

— Передам.

Анджелина встала. Подошла к двери, обернулась.

— Когда родишь — напиши ему сама. Не мне. Ему. Он боится, что ты умрёшь.

— Я не умру.

— Вот и скажи ему это сама.

Джинни осталась одна за столом. Чай остыл. Она сделала глоток — и почувствовала, как Эльза толкнулась внутри. Сильно, требовательно.

— Знаю, — сказала она вслух. — Я тоже по ним скучаю.

Вошла Молли, села рядом и взяла за руку.

 

Когда Джинни очнулась от дрёмы, в комнате было темно. Жара чуть спала, за окном стрекотали сверчки. Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как Эльза вела себя на удивление спокойно — будто тоже задремала.

Дверь скрипнула. Альбус стоял на пороге с книгой в руке.

— Я тебе почитаю? — спросил он тихо. — Бабушка сказала, тебе нельзя волноваться.

Джинни кивнула, не в силах говорить. Альбус сел на край кровати, открыл книгу — старый сборник маггловских сказок, который она читала ему в детстве, — и начал негромко, размеренно:

— «Жил-был однажды...»

Она закрыла глаза и слушала. Голос ровный, спокойный, как якорь в этом безумном июле. Где-то на середине второй сказки она уснула по-настоящему — впервые за много ночей без зелий.

Альбус закрыл книгу. Мать спала, дыхание стало ровным. Он посидел ещё минуту, потом осторожно лёг рядом, поверх одеяла, и прижался к её тёплому боку. Она не проснулась, но рука её сама легла ему на плечо — машинально, по-матерински. Альбус закрыл глаза. Ему показалось, что мама дышит ровнее, чем все эти недели, — и этого было достаточно.

Полчаса спустя, Молли заглянула в спальню. Увидела Джинни, спящую глубоким сном и Альбуса, прижавшегося к ней. Она опустилась в кресло у кровати, взяла вязание. Спицы мерно защёлкали, отсчитывая ряды, как дни, которые тянулись в этой тягостной тишине. Она думала о том, как всего год назад в Норе собирались все — дети, внуки, смех, шум, вечные споры из-за добавки пирога. А теперь всё разбито. Она вздохнула и продолжила вязать. Матери не имеют права падать. Где-то глубокой ночью она задремала, уронив вязание на колени.

Джинни проснулась от того, что Эльза толкалась особенно сильно — не просто шевелилась, а будто требовала внимания. Она лежала в темноте, положив руку на живот, и чувствовала ритмичные движения.

— Ты там готовишься? — прошептала она. — Скоро уже. Совсем скоро.

Эльза толкнулась в ответ — сильно, будто соглашаясь.

Джинни повернула голову. Альбус спал рядом, родной и такой беззащитный во сне. А в кресле дремала Молли. Она так и не ушла в гостевую — осталась здесь, охраняя сон дочери.

Джинни смотрела на мать — на седые волосы, выбившиеся из пучка, на морщины, которые стали глубже за этот месяц, на руки, которые даже во сне держали спицы. Потом перевела взгляд на Альбуса — на его спокойное лицо, на книгу, оставленную на тумбочке.

И вдруг остро, до боли в груди, поняла: она не одна. Она никогда не была одна.

— Мам, — позвала она тихо.

Молли вздрогнула, открыла глаза.

— Что? Что случилось? Ты в порядке?

— В порядке, — сказала Джинни. — Просто... спасибо. Что ты здесь. Что ты не уходишь.

Молли помолчала, потом наклонилась и поцеловала её в лоб, как в детстве.

— Спи, доченька. Я никуда не уйду.

Джинни закрыла глаза. Одной рукой она обнимала Альбуса, другую положила на живот, где затихала Эльза, — и впервые за много недель чувствовала не пустоту, не стыд, не страх. А что-то другое. Хрупкое, едва тлеющее, но живое. Она уснула без снов, без страха, без одиночества. А спицы в руках Молли снова защёлкали — мерно, уверенно, как обещание.

 

Тридцать первого июля Гарри сидел за столом на площади Гриммо.

Магчат гудел с самого утра — друзья, коллеги, знакомые, журналисты. Он пролистал ленту, не отвечая, и перевернул телефон экраном вниз.

Перед ним лежали открытки. От Молли — в конверте, с вышивкой. От Лили — нарисованная от руки: папа, солнце и надпись кривыми буквами «С днём рожденя». От Альбуса — короткое, аккуратное: «Пап, поздравляю. Надеюсь, у тебя всё хорошо. Мы скучаем. Альбус».

И ещё одна — «Звёздная ночь» Ван Гога. Он сразу узнал эти завитки, это небо. А внизу, на обороте, — «С днём рождения» её почерком. Он держал её дольше всех.

На столе стояла початая бутылка огневиски. Гарри смотрел на неё и не пил. Почему-то сегодня не хотелось. Может, потому что Джеймс утром сказал: «Пап, постарайся сегодня не пить. Ладно?»

Он обещал.

В дверь постучали. Гарри открыл. На пороге стояла Гермиона. В руках — коробка, перевязанная лентой.

— С днём рождения, — сказала она.

Гарри смотрел на неё долго. Потом отступил, пропуская.

— Заходи.

Она вошла, огляделась. Дом по-прежнему был мрачным, но стало чище — Джеймс, видимо, заставил отца прибраться.

— Джеймс где? — спросила Гермиона, ставя коробку на стол.

— У Конора. Помирились вроде.

— Это хорошо. — Она развязала ленту. — Я купила торт. Шоколадный. Ты же любишь.

Гарри посмотрел на торт, украшенный смешными фигурками — маленький Гарри на метле, рядом Рон и она сама.

— Садись, — сказал он.

Они сели за стол. Гермиона разрезала торт, положила ему кусок.

— Ешь, — сказала она. — Ты опять похудел.

— Я в порядке.

Она ничего не ответила, только посмотрела на него тем самым взглядом — терпеливым, всё понимающим, от которого невозможно спрятаться.

— Ладно, — сдался он. — Не в порядке. Но держусь.

— Расскажи.

Гарри откусил торт, прожевал, не чувствуя вкуса.

— Джеймс спрашивает, вернусь ли я к Джинни.

Гермиона замерла с чашкой в руке.

— И что ты ответил?

— Что не знаю. — Он отложил вилку. — И это правда. Часть меня хочет, чтобы всё было как раньше. Чтобы проснуться и понять, что это был дурной сон. А другая часть... другая часть не может даже смотреть на неё.

— Это пройдёт, — тихо сказала Гермиона. — Не сразу. Но пройдёт.

— Ты так уверена?

— Я знаю тебя, Гарри. Ты не умеешь ненавидеть тех, кого любил. Ты можешь злиться, можешь отдалиться, но ненавидеть — нет. Не в твоём характере.

Он горько усмехнулся.

— Иногда я жалею, что ты так хорошо меня знаешь.

— А я — никогда.

Они замолчали. Слышно было только, как за окном стрекочут сверчки — жара наконец начала спадать.

— Как она? — спросил Гарри, не глядя на Гермиону.

— Джинни?

— Нет, королева Англии. Конечно, Джинни.

Гермиона помолчала, взвешивая слова.

— Плохо, Гарри. Очень плохо. Молли живёт у неё, не оставляет одну. Альбус читает ей сказки на ночь. Лили то плачет, то злится. Джеймса она потеряла — он ушёл к тебе и не возвращается.

— Он сам так решил.

— Знаю. Но ей от этого не легче. — Гермиона посмотрела ему прямо в глаза. — И ещё... Молли сказала, у неё были мысли о... о том, чтобы всё закончить. Серьёзные мысли.

Гарри сжал вилку так, что она хрустнула. Он разжал пальцы, уставился на погнутый металл.

— Она бы не...

— Молли убрала все зелья из дома. Снотворное, даже успокоительное.

Гарри долго молчал. Потом встал, подошёл к окну. За мутным стеклом угасал закат.

— Я всё ещё люблю её, — голос его дрогнул. — После всего. После лжи, предательства, и этого ребёнка. Я всё ещё люблю. И ненавижу себя за это.

Гермиона подошла и встала рядом.

— Не ненавидь. Любовь — это не слабость. Даже сейчас.

— А что же это?

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Может, просто факт. Как погода. Идёт дождь — ты мокнешь. Светит солнце — ты жмуришься. Ты любишь её — ты страдаешь. Это не хорошо и не плохо. Это просто есть.

Гарри повернулся к ней.

— И что мне с этим делать?

— Ничего. Живи. Дыши. Дай себе время. Ей время. Детям время. А там видно будет.

Она обняла его — коротко, по-сестрински — и пошла к двери.

— С днём рождения, Гарри. Я всегда буду рядом.

— Я знаю, — сказал он. — Спасибо.

Дверь закрылась. Гарри остался один. Смотрел на недоеденный торт, на открытки от детей, на бутылку огневиски, к которой так и не притронулся. Потом взял открытку Альбуса, перечитал. «Надеюсь, у тебя всё хорошо». Аккуратный почерк, без помарок — Альбус всегда старался писать красиво, даже когда спешил.

Гарри поднялся в спальню. Там было тихо, только половицы скрипнули под ногами. Он сел за старый письменный стол, зажёг лампу. Перо легло в руку не сразу — он долго вертел его, подбирая слова. Потом написал — коротко, почти сухо:

«Альбус. Спасибо за открытку. У меня всё в порядке. Я скучаю по вам всем. Увидимся скоро. Папа».

Перечитал, сложил лист, запечатал конверт, надписал адрес. Вызвал сову, стараясь не разбудить Джеймса. Сова бесшумно скользнула в ночь — только крылья мелькнули и пропали.

Он остался стоять у открытого окна. Ночной воздух наконец-то пах не пылью, а приближающейся грозой. Джеймс спал в соседней комнате — завтра ему исполнится двенадцать. Гарри думал о подарке, который ещё не купил, и об Альбусе с Лили, которых не видел почти месяц. Надо было что-то придумать. Может, позвать всех троих в парк — просто погулять, без разговоров о том, что случилось. Без Джинни. Он не знал, согласится ли она отпустить детей с ним. Но завтра он хотя бы попробует. И от этой мысли стало чуть легче дышать — впервые за долгое время.

 

В старой квартире рядом с Косым переулком Оливер заварил кофе в третьем часу ночи. Спать всё равно не хотелось. Он думал о Коноре — о том, как учил его летать на старой метле за домом. «Руки мягче, Конор. Метлу чувствуй, а не сжимай». И о перчатке, которую сын, может быть, выбросил. А может, оставил. Он поставил чашку на стол и вдруг поймал себя на том, что улыбается. Криво, горько, но улыбается.

В доме Вудов Кэти и Конор сидели на кухне. Горячее молоко, две кружки, ночь за окном. Он пришёл полчаса назад — не мог уснуть. Они не говорили о важном. Просто сидели. Потом Конор спросил: — Мам, а мы теперь всегда будем так? Вдвоём? Кэти помолчала. — Не знаю. Но ты и я — мы никуда друг от друга не денемся. Это точно. Конор кивнул. Август наступал. Впереди был ещё месяц лета. А потом — сентябрь, школа, новая жизнь. Или хотя бы попытка её начать.

Жара наконец начинала спадать. Где-то далеко, над холмами, собирались тучи — первые за много недель. Они ещё не пролились дождём, но уже обещали: скоро станет легче. И в этой духоте, в этом изнеможении каждый держался за своё. За детей. За едва тлеющую надежду. За будущее, которое, возможно, ещё не было разрушено до конца.

Август вступил в свои права, даже не спросив разрешения.

После недель бесконечной жары небо наконец-то налилось свинцом, но дождь так и не пошёл. Воздух стоял плотный, тяжёлый, липкий — дышать было нечем. В Годриковой Впадине листья на деревьях пожухли и свернулись, трава пожелтела, а магглы в соседней деревне молились о грозе, которая никак не приходила.

Сегодня Джеймсу исполнялось двенадцать.

Джинни проснулась в четыре утра, как просыпалась каждое утро последние два месяца. Ровно в четыре — ни минутой раньше, ни позже. Тело привыкло просыпаться в самый чёрный час, но сегодня даже тишина не давила. Сегодня был день, когда она впервые стала матерью. Жаркий день 2004 года, Гарри обмахивал её зачарованной газетой в родзале, и у него тряслись руки, и он чуть не уронил фотоаппарат, когда акушерка сказала: „Мальчик, здоровый, красивый“».

Эльза толкнулась внутри — сильно, будто спрашивая, о чём она думает.

— О твоём брате. Ты с ним скоро познакомишься, — прошептала Джинни, погладив живот. — Только не торопись, ладно? Дай мне ещё немного времени.

За стеной завозилась Молли. Через минуту она вошла с подносом — чай, кусок пирога.

— Не спишь?

— Не сплю.

— Пей. Сегодня день рождения Джеймса. Надо силы беречь.

— Я помню.

— Он придёт.

— Ты не знаешь.

— Знаю. — Молли села на край кровати. — Он твой сын. Уизли. Мы своих не бросаем. Может, не сразу, но придёт.

Джинни посмотрела на мать. За эти два месяца Молли постарела лет на десять: седина в волосах, новые морщины вокруг глаз, вечная усталость в движениях. Но спина оставалась прямой, а взгляд — твёрдым.

— Ты бы отдохнула, мам. Я сама справлюсь.

— Врёшь, — спокойно ответила Молли. — Не справишься. И не надо. Я здесь не для того, чтобы ты справлялась. Я здесь, чтобы ты жила.

Она встала, поправила одеяло и пошла ставить пирог в духовку.

 

К полудню дом наполнился запахом шоколадного пирога — Джеймс любил шоколад с детства. Лили нарисовала открытку: на ней был брат в форме Гриффиндора, с метлой и огромным снитчем над головой. Альбус молча помогал накрывать на стол — расставлял тарелки, раскладывал салфетки, стараясь не встречаться взглядом с матерью. Сегодня ему было особенно тяжело — он помнил свой день рождения два месяца назад, как ждал отца и как тот пришёл лишь на полчаса.

Джинни сидела в кресле у окна, сжимая в руках подарок. Книга по квиддичу, которую она заказала ещё в мае, с автографом самого Гвенога Джонса. Книга пришла за день до скандала и так и пролежала в шкафу все эти месяцы.

В половине первого в дверь позвонили.

Молли пошла открывать. Вернулась с Джеймсом.

Он стоял в дверях кухни, загорелый, чуть выше ростом, чем в июне, в новой мантии. Смотрел на мать, на её огромный живот, на подарок в её руках.

— Привет.

— Привет, сынок.

Джеймс переступил с ноги на ногу.

— Я не за ним, — он кивнул на торт. — Просто... поздравиться.

— Конечно. — Джинни протянула подарок. — С днём рождения, сынок. Пусть вдохновляет. Ты тоже так сможешь.

Джеймс взял книгу, посмотрел на обложку. Глаза его расширились.

— Это же... с автографом Гвенога Джонса? Настоящим?

— Настоящим.

Он долго молчал, вертя книгу в руках. Потом поднял глаза на мать.

— Спасибо, — сказал тихо. — Правда, спасибо.

— Сядешь? — Молли уже ставила тарелку на стол. — Попробуй пирог. Я по твоему любимому рецепту делала.

Джеймс сел. Лили тут же пристроилась рядом, забрасывая его вопросами: как там Гриммо, правда ли там страшно, видел ли он портреты злых Блэков. Джеймс отвечал односложно, но не грубил.

Альбус молча положил перед Джеймсом маленький свёрток. Внутри оказался брелок — крошечная серебряная метла.

— У меня такой же, — тихо сказал Альбус и показал свой. — Бабушка помогла зачаровать. Если сожмёшь в руке, мой нагреется. И я буду знать, что ты думаешь обо мне.

Джеймс сжал брелок в кулаке. В тот же миг Альбус, сидевший напротив, чуть заметно вздрогнул и опустил руку в карман — туда, где лежал его собственный. Он ничего не сказал, только посмотрел на брата. Джеймс кивнул ему — едва заметно. И убрал брелок в карман, поближе к сердцу.

Он просидел час. Съел кусок пирога, выпил тыквенного сока, рассказал пару историй из Хогвартса. Потом встал.

— Мне пора. Папа ждёт.

— Мне пора. Папа ждёт. — Он помялся. — Мам, можно Лили и Альбуса со мной? Папа хотел, чтобы мы все вместе отметили. Я за ними присмотрю.

Джинни на секунду замерла, потом кивнула.

— Конечно. Пусть едут.

Лили, услышав это, взвизгнула и кинулась наверх — собираться. Альбус молча поднялся, бросил взгляд на мать и пошёл за сестрой.

В дверях он остановился. Обернулся к матери.

— Ты как? — спросил он, и в голосе его впервые за весь разговор появилось что-то живое.

— Держусь.

— Она там как? — он кивнул на живот. — Толкается?

— Толкается. Сильно.

— Значит, всё-таки Эльза? — спросил он, и губы его дрогнули в намёке на улыбку.

— Да. — Джинни улыбнулась в ответ. — Эльза.

Джеймс кивнул. Помолчал. Потом подошёл, наклонился и быстро чмокнул её в щёку.

— Я не простил, — сказал он тихо. — Но я рад, что с тобой всё в порядке.

И вышел, не оборачиваясь. Альбус встретился взглядом с матерью, кивнул — и вышел вслед за братом.

Лили подбежала к матери, обняла её за плечи.

— Мамочка, ты чего? Он же пришёл! Он тебя поцеловал!

— Я знаю, милая. — Джинни смотрела на дверь, а по щеке потекла слеза. — Я знаю.

Лили кивнула, прижалась к ней всем телом — осторожно, чтобы не задеть живот.

— Я скоро вернусь. Завтра. Ты не скучай, ладно?

— Не буду. Иди.

Лили чмокнула её в щёку, схватила со стола один лист — тот, где вся семья вместе, — и побежала догонять братьев.

Джинни осталась сидеть неподвижно, прижимая ладонь к щеке, которой коснулись губы сына. Молли, стоявшая у плиты, отвернулась и молча уткнулась в фартук.

 

К вечеру на площади Гриммо Гарри накрывал на стол. Жареные куриные ножки, картошка, салат — Рон принёс, когда заходил утром. Джеймс должен был вернуться с минуты на минуту.

Камин вспыхнул зелёным. Первым вышел Джеймс, за ним — Лили и Альбус с сумкой.

— Мы тут! — объявила Лили и тут же кинулась исследовать Гриммо, заглядывая в каждый тёмный угол. Альбус сел на диван с книгой, но Гарри видел — он не читает, а прислушивается.

— Ты их привёл, — сказал Гарри Джеймсу.

— Ага. Мама отпустила до завтра.

Гарри кивнул и ничего не добавил — но в груди что-то чуть отпустило.

— Пап, ты чего суетишься? — Джеймс появился на кухне. — Как будто министр магии в гости идёт.

— Меньше болтай и помоги.

Они расставляли тарелки, когда в камин влетела зелёная вспышка и из неё вышел Рон, а за ним — Гермиона с большим тортом в руках.

— Мы не опоздали? — Гермиона огляделась и вдруг увидела Альбуса и Лили. — О! Какие люди! А я думала, вы дома.

— Папа нас забрал, — гордо сообщила Лили. — До завтра.

— Это здорово, — Гермиона переглянулась с Гарри, и в её взгляде мелькнуло что-то тёплое. — Очень здорово.

— А где именинник? — Рон повернулся к Джеймсу, который как раз вышел из кухни, вытирая руки о джинсы. — Держи, это от нас с Гермионой. И от Розы с Хьюго, они сами выбирали.

В свёртке оказался новенький набор для игры в взрывной снитч — настольная игра, которую Джеймс давно хотел.

— Круто! — Джеймс тут же начал рассматривать коробку. — Спасибо!

Из камина снова вылетела зелёная вспышка. На этот раз — Конор. Один.

Он шагнул в гостиную и на секунду замер. Его взгляд скользнул по комнате: Рон с широкой улыбкой, Гермиона с тортом, Джеймс у стола… и двое детей, которых он не ожидал увидеть. Лили, с рыжими хвостиками, как у её матери. Альбус, с такими же зелёными глазами, как у Гарри. Дети женщины, из-за которой его семья развалилась. Конор отвёл глаза быстрее, чем успел подумать.

Гарри шагнул навстречу, протянул руку.

— Здравствуй, Конор. Рад, что ты смог прийти.

Конор пожал её, глядя Гарри прямо в глаза. И Гарри на мгновение увидел в этом мальчике Оливера — тот же разворот плеч, та же цепкость во взгляде. Только моложе и испуганнее.

— Спасибо, что пригласили, сэр.

За ужином было шумно. Рон травил байки из аврорской молодости, Гермиона пыталась его перебивать и уточнять детали, Джеймс с Конором обсуждали Хогвартс и предстоящий сезон квиддича. Лили щебетала без умолку, и даже Альбус пару раз улыбнулся, когда Рон изобразил, как однажды перепутал заклинания и приклеил собственный ботинок к голове стажёра.

В разгар веселья Конор протянул Джеймсу маленькую коробочку.

— Это тебе. С днём рождения.

Джеймс открыл. Внутри оказался зачарованный значок — он мягко переливался, меняя цвет.

— Значок настроения, — пояснил Конор. — Меняет цвет в зависимости от того, что ты чувствуешь. Красный — злость, синий — грусть, жёлтый — спокойствие, зелёный — радость. Чтобы я знал, когда к тебе можно подходить в школе, а когда лучше не надо.

Джеймс усмехнулся и приколол значок к мантии. Тот загорелся жёлтым — спокойствие.

— Работает, — сказал он. — Спасибо, придурок.

— Всегда пожалуйста, придурок.

Гермиона, наблюдавшая за ними, переглянулась с Гарри. В глазах её была грусть и надежда — дети умудрялись сохранять то, что взрослые разрушили.

После ужина, когда Рон с Конором увлеклись разговором о квиддиче, а Джеймс показывал Альбусу свой новый значок, Лили развернула перед отцом большой лист. На рисунке были все: папа, мама, Джеймс, Альбус, она сама и маленькая точка с подписью «Эльза».

— Смотри, это я нарисовала для Эльзы! Чтобы она знала, какая у неё семья. А ты придёшь, когда она родится? Мама сказала, скоро уже.

Гарри замер. Джеймс и Альбус, убиравшие со стола, тоже замерли, ожидая. Он смотрел на дочь — на её рыжие волосы, на веснушки, на доверчивые глаза, — и не мог солгать.

— Приду, — сказал он наконец. — Обязательно приду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Лили удовлетворённо кивнула и убежала показывать рисунок Конору. Тот посмотрел на точку с подписью «Эльза» и ничего не сказал — только кивнул.

Позже, когда гости разошлись, а уставшая Лили уснула в одной из спален, Альбус подошёл к отцу. Стоял молча, потом спросил:

— Пап, ты вернёшься к маме?

Гарри долго молчал, глядя в стену.

— Не знаю, сын. Правда не знаю.

— А если она попросит?

— Тогда подумаю.

 

В тот же вечер в Годриковой Впадине, когда Джинни уже собиралась ложиться, в дверь позвонили.

— Кого ещё принесло? — проворчала Молли, но пошла открывать.

На пороге стояли Билл и Флёр. Билл — с коробкой пирожных, Флёр — с букетом цветов.

— Мы не поздно? — Билл чмокнул мать в щёку. — Решили заехать, проведать.

— Проходите, — Молли посторонилась. — Джинни ещё не спит.

Они прошли на кухню. Джинни сидела за столом, пила чай. Увидев гостей, попыталась улыбнуться.

— Вы чего?

— Соскучились, — Флёр села напротив, положила цветы на стол. — И пирожные привезли. Настоящие французские. Ты должна есть, Джинни.

— Я пытаюсь.

Разговор потёк неспешно, с особенной теплотой, которая бывает только между близкими людьми. Билл рассказывал о работе в банке — смешную историю про гоблина, который пытался обсчитать клиента. Флёр слушала и смеялась, и смех её был лёгким, как звон колокольчиков.

— А мы недавно отмечали день рождения Луи, — сказала Флёр, поворачиваясь к Джинни. — Двадцать первое июня. Он так радовался, когда вернулся из Хогвартса! Мы собрались все — мои родители прилетали из Франции, Виктуар и Доминик, конечно, были. Даже Тедди заходил.

— Тедди Люпин? — переспросила Молли, оживляясь.

— Да. Они с Виктуар очень подружились в этом году. Всё время вместе, не разлей вода. Андромеда говорит, он только о ней и говорит. — Флёр улыбнулась. — Такие милые.

— Это чудесно, — тихо сказала Молли. В глазах её блеснули слёзы светлой памяти.

— А Доминик, — продолжала Флёр, — у неё день рождения девятнадцатого августа. Я очень хочу собрать всех. Всю семью. Чтобы все были вместе. — Она посмотрела на Молли, потом на Джинни. — Вы придёте? Все?

Молли замерла с чашкой в руках.

— Все? — переспросила она шёпотом.

— Да. Я знаю, сейчас трудно. Но мы семья и должны быть вместе. Хотя бы на один день. Ради Доминик.

Молли опустила глаза. По щеке скатилась слеза, которую она не успела смахнуть.

— Я... я не знаю, Флёр. Я бы очень хотела. Очень.

— Никаких «но», — Флёр накрыла её руку своей. — Мы будем ждать вас. Всех. Джеймса, Альбуса, Лили. И тебя, Джинни, если сможешь. И Гарри, если захочет. Двери нашего дома открыты.

— Спасибо, Флёр. Правда, спасибо.

Когда они ушли, Молли долго сидела молча, глядя в одну точку. Потом тихо сказала:

— Она права. Семья должна быть вместе. А мы... мы все разбежались. Джеймс у Гарри, Альбус молчит, Лили плачет по ночам... А ведь есть ещё твои братья и все внуки... Я так мечтала, что мы будем собираться по воскресеньям, как раньше.

— Мам, не надо.

— Надо, Джинни. — Молли посмотрела на неё, и голос её дрогнул. — Я не виню тебя. Но мне очень больно.

Она встала и ушла в свою комнату. Джинни слышала, как за стеной она тихо плачет.

 

На следующий день Кэти стояла на краю тренировочного поля, сжимая в руке свисток.

Солнце палило нещадно, но она почти не замечала жары. Впервые за два месяца она надела форму тренера — старую, с эмблемой «Паддлмир Юнайтед» на груди. Ткань пахла домом и прошлой жизнью.

Она поднесла свисток к губам и дунула — резко, требовательно. Мальчишки на поле замерли на секунду, потом выстроились в линию, ожидая команд. И в этой секунде Кэти почувствовала, как что-то внутри, перестало кровоточить.

Тренировка пошла своим чередом. Отработка виражей, перехват квоффла, учебный бой за снитч. Один мальчишка — мелкий, вихрастый, с вечно сбитыми наколенниками — выделывал такие пируэты, что Кэти невольно залюбовалась. В нём было то, чего не купишь за деньги: инстинкт полёта.

— Тренер Вуд! — заорал он, подлетая к ней после свистка. — Вы видели? Чистый захват! Мы в субботу играем?

Кэти вздрогнула от слова «Вуд». Но лишь на секунду.

— Играем, — сказала она. — Если не переломаешься до субботы.

Он засмеялся и умчался обратно к команде.

— Тяжело? — Анджелина подошла сзади, встала рядом.

— Тяжело, — призналась Кэти.

— Я к ней ходила. К Джинни.

Кэти кивнула, не удивившись.

— И как?

— Не знаю. Я думала, скажу ей всё, что думаю, и станет легче. А легче не стало. Ни ей, ни мне.

Кэти помолчала, глядя, как мальчишка снова рвётся за снитчем.

— Знаешь, что я поняла за эти месяцы? Ненависть — это тоже связь. Пока ты её ненавидишь, она всё ещё часть твоей жизни. А я устала. Я просто хочу, чтобы она перестала быть частью моей жизни.

— И что будешь делать?

— Не знаю. — Кэти помолчала, глядя на поле. — Наверное, пора начать жить свою жизнь. А не ту, которую у меня отняли.

Она снова поднесла свисток к губам.

Вечером, когда тренировка закончилась, Кэти вернулась домой. Конор ждал её на кухне — сам разогрел ужин, накрыл на стол.

— Ты сегодня поздно, — сказал он.

— Первый день. Много дел.

— Нормально прошло?

Кэти посмотрела на сына. Такой взрослый уже. Такой понимающий.

— Нормально, — сказала она. — Кажется, я ещё на что-то гожусь.

Конор подошёл и обнял её. Просто обнял, уткнувшись носом в плечо.

— Я рядом, мам.

— Я знаю, сынок. Я знаю.

 

В Годриковой Впадине Молли разбирала старые вещи.

Это была её терапия — когда становилось совсем невмоготу, она брала какую-нибудь комнату и начинала перебирать, складывать, выбрасывать. Порядок снаружи помогал навести порядок внутри.

Сегодня очередь дошла до шкафа в спальне Джинни. Старые свитера, мантии, коробки с детскими вещами — всё это лежало нетронутым с тех пор, как Джинни переехала сюда с Гарри.

В углу, под ворохом одежды, Молли наткнулась на сумку. Старую, дорожную, ещё с той поездки в Швейцарию.

Она открыла её.

Внутри лежало платье — тёмно-синее, в котором Джинни была на том корпоративе. Молли сжала губы и отложила в сторону. А под платьем — книга. Синяя обложка, название «Оливия». Маггловская, судя по виду.

Молли вышла в гостиную, где Джинни сидела с чаем.

— Что это? — спросила она, протягивая книгу.

Джинни взяла её в руки, и лицо её изменилось.

— Я купила её в тот день, — тихо сказала она. — Когда была у Гвен. После первого УЗИ.

— После того, как...

— Да. После того, как услышала сердце.

Она открыла книгу, перелистнула несколько страниц.

— Я тогда хотела сделать аборт. Пришла к Гвен с этим. А она включила сердце. И я услышала... — голос её дрогнул. — Тук-тук. Тук-тук. Быстрое такое, живое. И поняла: не могу.

Молли села рядом, молча.

— Потом я пошла в маггловский книжный. Просто бродила. И увидела это. «Оливия». Женская форма имени...

— Оливер, — закончила Молли.

— Да. — Джинни посмотрела на обложку. — Я купила, не думая. Просто чтобы было. Чтобы помнить.

Она взяла ручку, лежавшую на столе, и на форзаце вывела:

«Эльза Оливия. Сентябрь 2016»

— Ты хочешь так её назвать? — тихо спросила Молли.

— Она будет Эльзой. — Джинни закрыла книгу. — А это... чтобы помнить не его, а тот день, когда я выбрала жизнь дочери.

Молли обняла её. Они сидели так долго, пока за окном не начало темнеть.

 

Десятого августа Гвен пришла ровно в три, как договаривались. В руках — саквояж с инструментами, на лице — обычное спокойное выражение.

— Жара спадает, — сказала она, проходя на кухню. — Скоро дожди пойдут. Как самочувствие?

— Нормально. — Джинни села на диван, задрала рубашку.

Гвен водила палочкой, смотрела на кристалл, что-то записывала в блокнот.

— Тридцать пять недель, — сказала она наконец. — Ребёнок здоров, в правильном положении. Но ты на пределе, Джинни. Организм истощён. Роды могут начаться раньше срока.

— Я готова, — сказала Джинни. — Пусть начинается.

Гвен посмотрела на неё долгим взглядом, потом перевела глаза на проигрыватель, стоящий на комоде в углу. Рядом лежала стопка пластинок — она принесла их в прошлый раз, как и обещала.

— Слушаешь?

— Каждый вечер, — Джинни чуть улыбнулась. — Альбус теперь тоже. Приходит, садится рядом и просит поставить что-нибудь. Говорит, под винил лучше читается.

— Умный мальчик. — Гвен встала, подошла к проигрывателю, провела пальцем по краю пластинки. — Моя бабушка говорила: «Винил — это не музыка. Это время, застывшее в бороздках. Поставь пластинку — и ты снова там, где был, когда слушал её впервые».

Джинни закрыла глаза. Вспомнила, как вчера Альбус сидел на полу у её кресла, прижавшись плечом к её колену, и они вместе слушали старую маггловскую балладу. Эльза внутри затихла, будто тоже слушала.

— Спасибо, Гвен. За это. И за всё.

Гвен кивнула и направилась к выходу. В коридоре она столкнулась с Альбусом. Он стоял, прислонившись к стене, с книгой в руке — видимо, ждал, когда она закончит.

— Здравствуй, Альбус.

— Здравствуйте, миссис Ллойд. — Он помялся. — Можно спросить?

— Конечно.

— Та пластинка, которую вы принесли маме. С маггловской музыкой. Вы сказали, это называется «джаз». — Он говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Я раньше не слушал такого. А теперь... не могу остановиться. Почему так?

Гвен улыбнулась — одной из тех редких улыбок, что пробивались сквозь её профессиональную сдержанность.

— Потому что джаз — это честная музыка, Альбус. В ней нет правильных нот. Есть только те, которые ты выбираешь сам. И если ошибаешься — играешь дальше, и ошибка становится частью мелодии.

Альбус кивнул, будто понял что-то важное.

— У меня есть ещё одна пластинка, — сказала Гвен. — Маггловская. Называется «Kind of Blue». Если хочешь, в следующий раз принесу.

— Хочу, — сказал Альбус. И добавил, чуть тише: — Спасибо.

Он ушёл в свою комнату, прижимая книгу к груди. Гвен проводила его взглядом. Этот мальчик напоминал ей кого-то — может, её саму в детстве, когда мир казался слишком громким, а единственным убежищем были книги и тихая музыка.

 

На следующий день Джинни исполнялось тридцать пять лет.

Утро началось с сов. Они прилетали одна за другой — большие и маленькие, коричневые и белые, каждая с конвертом в лапках. Лили бегала открывать окно и собирала почту, визжа от восторга.

— Мама! Смотри! Это от тёти Гермионы!

— А это от дяди Джорджа! Там картинка двигается!

— Ой, а это от дяди Чарли! Из Румынии! Тут след драконий вместо подписи!

К полудню на подоконнике собралась целая коллекция. Открытка от Билла и Флёр — с французскими поздравлениями и нарисованным Эйфелевой башней. Открытка от Перси и Одри — официальная, но вежливая, с красивым шрифтом. И ещё десятка полтора — от коллег, знакомых и старых друзей. Все они слали сов, потому что её телефон так и лежал разбитый со дня скандала. Кто-то писал «С днём рождения, держись», кто-то — просто «Поздравляю», и за каждой открыткой, за каждым коротким словом стояло одно: её помнят и ждут обратно.

А потом Лили притащила небольшой свёрток, что-то завёрнутое в простую коричневую бумагу.

— Это без подписи! — объявила она.

Джинни развернула. Внутри оказалась стеклянная баночка с чаем. Липовый цвет, кусочки сушёного апельсина, тонкий аромат мёда. Никакой записки — только чай. Тот самый, который она покупала себе в маггловском магазинчике у вокзала. Она сразу поняла от кого. Лили уже потеряла интерес к свёртку и убежала за новыми конвертами. Джинни ещё секунду смотрела на баночку и убрала в тумбочку.

А потом настал черёд подарков от детей

Альбус подошёл, держа в руках небольшую книгу в мягкой обложке. «Джаз: история и легенды» — гласило название. Маггловская, судя по виду. К первой странице была приколота записка: «Мам, я помню, как ты улыбалась, когда слушала винил. Захотел, чтобы ты улыбнулась ещё раз. Альбус».

Джинни прочитала, подняла глаза на сына — на его серьёзное лицо, на пальцы, которые всё ещё теребили край футболки, — и вдруг поняла: он не просто слушал джаз. Он слушал её.

— Иди сюда, — сказала она и притянула его к себе. Он обнял её крепко, уткнувшись лицом в плечо, как в детстве, когда ему снились кошмары. Только теперь кошмары снились ей.

Лили, приплясывавшая рядом, не выдержала и развернула свой подарок — огромный плакат: «С днём рождения, мамочка!» — и портрет семьи, где все улыбаются, даже Эльза в животе. Пока Джинни рассматривала каждую фигурку, Лили спросила:

— А Джеймс придёт?

— Не знаю, милая.

Он пришёл в полдень, просто открыл дверь, как делал сотни раз до того. В руках — маленькая коробочка.

— С днём рождения, мам, — сказал он и протянул подарок.

В коробочке лежал серебряный кулон в форме сердца. Самый простой, без магии, на тонкой цепочке.

— Это мне? — Джинни смотрела на него с неверием.

— Тебе. — Джеймс мялся, глядя куда-то в сторону. — Я копил. Это недорогое, но... в общем, чтобы ты знала, что я всё равно тебя люблю.

Джинни порывисто обняла его, прижала к себе. Джеймс обнял её в ответ, крепко, как в детстве, когда она была для него всем миром. Он и сейчас не хотел её отпускать.

— Прости меня, — шептала она. — Прости, сыночек.

— Я знаю, мам, — пробормотал он ей в плечо. — Я тоже по тебе скучал.

Артур, пришедший с утра помочь, стоял у окна. Он снял очки и долго их протирал, хотя они были чистыми.

Позже, за обедом, они сидели все вместе: Джинни, Молли, Артур, Джеймс, Альбус, Лили. Ели пирог, смеялись, говорили о пустяках, и на полчаса всем стало легче. Почти как раньше. Почти.

 

Ночью с одиннадцатого на двенадцатое августа Джинни не спала. Лежала в темноте, глядя в потолок, и перебирала в памяти этот день. Открытки. Джеймс, который обнял. Лили, которая нарисовала семью. Альбус, подаривший книгу.

И чай. Тот самый, липовый, с апельсиновой цедрой и мёдом. Он помнил. Даже сейчас, когда между ними легла пропасть из лжи и боли, он помнил, какой чай она пьёт. Захотелось заварить немедленно, но она заставила себя дотерпеть до вечера, когда дом наконец затих. Теперь чашка стояла на тумбочке, почти пустая.

Эльза толкалась сильно, будто торопилась. Тридцать пять недель. Уже можно. Уже скоро.

Джинни вспоминала.

Как рожала Джеймса. Первого августа — на следующий день после дня рождения Гарри. Он тогда сказал: «Лучший подарок, какой только можно придумать, даже если опоздал на сутки». А сам сидел и плакал, прижимая к груди крошечный свёрток, и руки у него дрожали. Держал её за руку всю ночь, смотрел с такой любовью, что боль отступала.

Как рожала Альбуса. Двадцать второго июня, в день летнего солнцестояния. За окном был самый длинный день в году, и он будто специально выбрал себе самую короткую ночь. Гарри тоже держал за руку, не спал и плакал, когда увидел сына.

Как рожала Лили. Тринадцатого февраля. Вместо дня рождения Луны, к которой они собирались в гости, они поехали в Мунго. Самые лёгкие роды. Гарри смеялся и плакал одновременно, и Лили, услышав его смех, открыла глаза и посмотрела на него.

А сейчас... никого не будет. Пустая палата. Чужие целители. И ребёнок, который станет вечным напоминанием о том, что она разрушила.

Джинни закрыла глаза. В груди заныло.

Она протянула руку к тумбочке, где рядом с чашкой лежала книга. «Оливия». Та самая, которую она подписала именем дочери.

И в этот момент — резкая, рвущая боль внизу живота. Книга выпала из рук и с глухим стуком упала на пол.

Джинни замерла, не дыша. Считала секунды.

Боль отпустила так же внезапно, как пришла.

Она ждала.

Через пятнадцать минут — новая схватка. Сильнее первой.

Джинни села на кровати, обхватила живот руками. Сердце колотилось где-то в горле.

— Началось, — прошептала она. — Началось...

Ранним утром Молли проснулась сама. Материнское чутьё, не обманывавшее её сорок лет.

Она вскочила, накинула халат и побежала в комнату Джинни.

Джинни сидела на кровати, бледная, в поту, сжимая живот руками. На полу, у кровати, лежала раскрытая книга. «Оливия». Страница, на которой она остановилась, была залита утренним светом.

— Джинни? — Молли шагнула к ней.

— Началось, мама. — Голос хриплый, но спокойный. — Кажется, началось.

Молли не тратила время на вопросы. Схватила заранее собранную сумку, накинула мантию на плечи Джинни, подхватив под руку.

— Я вызову Гвен. Мы аппарируем в Мунго. Всё будет хорошо. Слышишь? Всё будет хорошо.

— Я знаю, мама. — Джинни сжала её руку в ответ. — Я знаю.

 

Августовское небо начинало светлеть на востоке, разгоняя ночную мглу. Воздух наконец посвежел — пахло дождём и травой.

Где-то на Гриммо Гарри ворочался без сна, думая о ней. О данном Лили обещании. О том, что он не знает, хватит ли у него сил его сдержать. В доме Вудов, Кэти обнимала Конора и училась жить заново.

А здесь, на пороге дома, Эльза Оливия торопилась появиться на свет.

Джинни шагнула в зелёное пламя камина и прошептала:

— Больница Святого Мунго.

Пламя взметнулось вверх и поглотило их.

12 августа

03:47

Зелёное пламя выплюнуло их в пустой приёмный покой.

Джинни стояла, держась за живот, чувствуя, как схватка отпускает — чтобы через несколько минут вернуться снова. Молли была рядом, прижимала к себе заранее собранную сумку и старалась не показывать, как у неё самой трясутся руки.

— Сюда, — медсестра в зелёной мантии уже вела их по коридору. — Миссис Поттер, мы вас ждали. Гвен Ллойд сейчас подойдёт.

Джинни кивнула, не в силах говорить.

Палата оказалась светлой, чистой, пахло зельями и стерильностью. Джинни опустилась на кровать, и в этот момент новая схватка скрутила её так, что перехватило дыхание.

— Дыши, доченька, дыши, — Молли села рядом, взяла за руку. — Я здесь.

Дверь открылась, и вошла Гвен. Спокойная, собранная, в идеально чистой мантии целителя. Увидев Джинни, она чуть улыбнулась — не широко, а так, как умела только она: профессионально, но с теплотой.

— Ну, показывай, что у нас.

Она водила палочкой над животом, смотрела на кристалл, что-то записывала. Потом убрала инструменты и села напротив.

— Раскрытие два сантиметра. Роды только начинаются. — Она посмотрела Джинни прямо в глаза. — Будь готова: это надолго. Ты истощена, организм устал. Может занять сутки, может больше. Я буду рядом всё время.

— Сутки? — Джинни закрыла глаза. — Я не выдержу.

— Выдержишь. — Голос Гвен был твёрдым, но мягким одновременно. — Я не дам тебе упасть. Но ты должна мне доверять.

— Я доверяю, — прошептала Джинни.

Молли сжала её руку.

— Я тоже здесь. Мы справимся.

Ночь тянулась медленно. Схватки накатывали волнами, Джинни дышала, считала, пыталась не думать о том, что впереди. Гвен сидела рядом, иногда выходила, возвращалась, снова проверяла показатели. Молли то дремала в кресле, то просыпалась и гладила дочь по руке.

За окном было темно. Город спал.

 

Утром Лили проснулась первой, на часах было 07:23. Она всегда просыпалась первой — лёгкая, как птичка, готовая ворваться в новый день с вопросами и требованиями.

— Бабушка? — позвала она, выбегая в коридор. — Бабушка, а что на завтрак?

Тишина.

— Мама?

Снова тишина.

Лили заглянула в комнаты — пусто. На кухне горел свет, за столом сидел дедушка Артур с кружкой чая и странным выражением лица.

— Деда? А где мама? Где бабушка?

Артур поставил кружку, погладил её по голове.

— Мама в больнице, солнышко. Эльза решила появиться на свет.

— Прямо сейчас? — глаза Лили расширились. — А почему нас не взяли?! Я хочу видеть!

— Роды — дело серьёзное, туда детей не пускают. — Артур вздохнул. — Но мы будем ждать новостей. Хорошо?

Лили надулась, но спорить не стала. Вместо этого она рванула в комнату Альбуса, распахнула дверь и закричала:

— Альбус! Мама рожает! А нас не взяли!

Альбус сел на кровати, протирая глаза. Секунду переваривал информацию. Потом молча потянулся к телефону.

Он открыл семейный Магчат. Группа называлась «Уизли-Поттер и К⁰» — Гермиона создала её много лет назад, чтобы координировать семейные сборы.

Альбус напечатал:

«Мама с бабушкой уехали в больницу. Рожают».

Отправил. И мир взорвался.

 

Гермиона как раз наливала кофе, когда телефон на столе завибрировал. Она глянула на экран, замерла на секунду, потом схватила трубку.

— Рон! — крикнула в сторону спальни. — Джинни рожает!

Из спальни донёсся глухой звук — Рон, кажется, упал с кровати. Через минуту он выбежал в трусах и майке, с взлохмаченными волосами.

— Чего? Уже? А Гарри знает?

— Сейчас все узнают. — Гермиона уже строчила ответ Молли: «Как она? Чем помочь? Держитесь, мы рядом».

 

Джордж читал сообщение, и кружка с чаем застыла на полпути ко рту.

— Анджелина, — тихо сказал он.

— Что? — отозвалась она из спальни.

— Джинни рожает.

Тишина. Потом шаги. Анджелина появилась в дверях кухни, заспанная, в халате. Посмотрела на экран, который Джордж протягивал ей.

— Понятно, — сказала она ровно.

— Я поеду вечером, — сказал Джордж, ставя кружку. — После закрытия магазина. Не могу бросить мать и сестру.

— Конечно. — Анджелина отвернулась к окну. — Поезжай.

Он подошёл, поцеловал её в макушку.

— Я скоро вернусь.

 

Флёр прочитала сообщение и тут же начала собираться.

— Мы едем? — спросил Билл, наблюдая, как жена мечется по комнате.

— Нет, мы не будем мешать. — Она остановилась. — Но я хочу быть рядом. На случай, если понадоблюсь. Молли может устать, дети одни... Я позвоню, предложу помощь.

— Хорошо. — Билл улыбнулся. — Ты у меня замечательная.

— Я знаю, — ответила Флёр, и впервые за долгое время в её голосе не было кокетства, только тёплая усталость.

 

Гарри спал плохо. Он вообще плохо спал последние месяцы. Ворочался, просыпался, думал, снова проваливался в тяжёлый, липкий сон без сновидений.

Телефон завибрировал на тумбочке. Он потянулся, глянул на экран — и сел на кровати мгновенно, будто током ударило.

Он смотрел на сообщение и не мог пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле. Мысли метались: «Началось. Она там. Одна? С Молли. Не одна. Но я обещал. Я обещал Лили. Я обещал себе. Могу ли я? Как я войду? Что скажу?»

Телефон снова завибрировал. Гермиона: «Ты видел? Мы с Роном будем в больнице вечером, после работы. Ты как?»

Он не ответил. Просто сидел, глядя в стену.

Дверь распахнулась.

— Пап!

Джеймс влетел в комнату, как ураган, с телефоном в руке. Видно, тоже забыл поставить на беззвучный и проснулся от уведомления.

— Пап, ты видел? Мама рожает! Мы поедем? Прямо сейчас?

Гарри поднял на него глаза. Взгляд был тяжёлый, потерянный.

— Я не знаю, Джеймс.

— Как это не знаешь? — Джеймс на секунду растерялся, потом в его глазах вспыхнула злость. — Ты обещал! Лили сказала, ты обещал прийти! И я слышал, как ты ей обещал!

— Я помню, что обещал. — Гарри провёл рукой по лицу. — Я просто... мне нужно собраться с мыслями.

— Собирайся быстро! — Джеймс топнул ногой. — Она там одна, пап! Ну, с бабушкой, но бабушка не ты! Она тебя любит, она всегда тебя любила, даже после всего! А ты сидишь тут и думаешь!

Гарри смотрел на сына. На его горящие глаза, на сжатые кулаки, на всю эту детскую, но такую взрослую ярость.

И вдруг понял: если он сейчас не поедет, он потеряет не только Джинни. Он потеряет сына.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Я поеду. Но сначала ты поедешь к Альбусу и Лили. Они одни с дедушкой, им нужна поддержка.

— А ты?

— Я приеду в больницу. Обещаю.

Джеймс посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул.

— Ладно. Но если ты не приедешь, я тебя убью. Честно.

— Приеду.

Джеймс выскочил из комнаты, через минуту хлопок в камине, и зелёное пламя поглотило его.

Гарри остался один. Посидел ещё минуту, глядя в стену. Потом встал и начал одеваться.

 

В доме Поттеров, Джеймс вывалился из камина, отряхивая сажу с мантии.

— Я здесь! — объявил он.

Лили тут же повисла у него на шее.

— Джеймс! А папа приедет?

— Сказал, приедет в больницу. А к нам — потом. — Он огляделся. — А где Альбус?

Альбус сидел в углу гостиной с книгой. Книга была открыта на одной странице уже полчаса, но он не читал. Просто держал её перед собой, как щит.

Джеймс подошёл, сел рядом.

— Ты как?

— Нормально. — Альбус не поднял глаз. — Ты к маме поедешь?

— Потом. Когда папа скажет. А пока мы тут.

— Хорошо.

Они помолчали. Артур на кухне гремел посудой, пытаясь приготовить завтрак.

— Она справится, — вдруг сказал Альбус, глядя в книгу. — Мама сильная.

— Знаю, — ответил Джеймс. — Она же Уизли.

Альбус чуть улыбнулся.

Лили притащила очередной рисунок — на этот раз больницу, маму в кровати и маленькую точку рядом с подписью «Эльза».

— Когда она родится, мы поедем её встречать? — спросила она.

— Когда родится, тогда и поедем, — ответил Джеймс. — А пока сидим и ждём.

— Я не люблю ждать.

— Я тоже, мелкая. Я тоже.

 

14:30

Джинни потеряла счёт времени. Схватки шли одна за другой, но раскрытие всё ещё было маленьким. Гвен решила стимулировать.

— Я введу зелье, которое усилит схватки, — объяснила она, готовя пузырёк. — Будет больнее, но быстрее. Ты готова?

— Делай что хочешь, — выдохнула Джинни. — Лишь бы это кончилось.

Гвен ввела зелье. Через несколько минут боль стала невыносимой.

Джинни кричала. Не сдерживаясь, не стесняясь, просто кричала, потому что сил терпеть не осталось. Молли держала её за руку, гладила по голове, вытирала пот со лба.

— Дыши, доченька, дыши. Я здесь. Я рядом.

— Не могу! — Джинни выгибалась на кровати. — Мама, я не могу!

— Можешь! — Голос Гвен был твёрдым, как камень. — Ты уже троих родила. Этот ничем не отличается. Дыши!

— Отличается! — Джинни закричала в голос. — Этого не должно было быть! Он не должен был родиться! Я не должна была... — она захлебнулась криком.

Гвен наклонилась к самому её лицу.

— Слушай меня, Джинни. Этот ребёнок уже есть. Она хочет жить. Она борется. И ты будешь бороться. Потому что ты мать. Потому что она твоя. Дыши!

Джинни зажмурилась, пытаясь дышать, как учили. Схватка отпустила — всего на минуту, но это была минута передышки.

— Гвен, — прошептала она. — Если я умру...

— Не умрёшь. Я не дам.

— Но если... скажи Гарри... что я...

— Сама скажешь. — Гвен сжала её руку. — После родов. Сама. А сейчас дыши. Очередная идёт.

 

Гарри приехал в Мунго в начале пятого. Он шёл по коридору, и каждый шаг давался с трудом. Ноги будто налились свинцом. В груди было пусто и холодно одновременно.

У дверей отделения он остановился. Прислонился к стене, закрыл глаза. Из палаты доносились крики — приглушённые, но от этого не менее страшные. Он сел на скамью и сжал кулаки.

Через несколько часов Рон и Гермиона появились вместе. Рон — в мантии, которую не успел снять после работы, Гермиона — с пакетом еды и термосом. В термосе был горячий чай, но Гермиона не решалась предложить — боялась нарушить тишину, боялась, что любые слова сейчас будут лишними.

— Гарри! — Гермиона подошла, села рядом. — Ты давно здесь?

— С пяти. — Голос хриплый. — Молли пока не выходила. Говорит, тяжело идёт.

Рон опустился на скамью с другой стороны. Хотел что-то сказать, открыл рот — и закрыл. Что тут скажешь? Он просто положил руку Гарри на плечо и сжал.

Гарри кивнул, не глядя.

Они сидели втроём. Из палаты слышались крики. Гермиона машинально крутила в руках термос. Рон смотрел в пол.

 

Джордж появился в конце коридора, в районе восьми — уставший после рабочего дня, в мантии, которая ещё пахла магазином «Всевозможные волшебные вредилки». В руках он машинально перебирал бусины старого самодельного браслета — Анджелина сплела его ещё в Хогвартсе, когда они были просто друзьями. «На удачу», — сказала она тогда, завязывая узелок. С тех пор он носил его в кармане и в минуты тревоги доставал, что бы чувствовать, как бусины скользят под пальцами.

Он подошёл, молча кивнул Гарри, Рону и Гермионе, и сел на свободную скамью. Никто не спросил, зачем он пришёл. Это была его сестра. Его мать за этой дверью. Он имел право быть здесь.

Гарри посмотрел на него, кивнул в ответ. Джордж кивнул тоже, продолжая перебирать бусины.

Вчетвером они ждали.

 

22:30

Гвен боролась.

Она боролась с кровотечением, со слабостью пациентки, со временем, которое утекало сквозь пальцы. Рядом суетились другие целители, подавали зелья, инструменты, накладывали чары. Джинни была на грани. Она теряла сознание, приходила в себя, снова теряла.

— Джинни! — Гвен хлопала её по щекам. — Не смей отключаться! Слышишь? Джинни!

— Гарри... — прошептала Джинни. — Передайте Гарри...

— Сама передашь! — рявкнула Гвен. — Ещё раз — и я тебя прокляну! Дыши!

Дверь палаты приоткрылась, и вошёл целитель с пакетом крови.

— Нужна ещë кровь, — бросила Гвен. — Потеря большая, своя не справляется.

— Какая группа?

— Универсальная, но лучше совместимая.

— Мы проверили по базе — у мужа та же группа. Он в коридоре.

Гвен выдохнула.

— Зовите. Быстро.

 

Гарри завели в маленькую процедурную, усадили на кушетку.

— Вы Гарри Поттер? — медсестра уже готовила иглу.

— Да.

— Ваша группа совместима. Жена потеряла много крови, нужно переливание. Вы согласны?

— Да, — сказал он, не думая. — Сколько нужно, столько берите.

Игла вошла в вену. Гарри смотрел, как его кровь наполняет пакет, и думал о том, что где-то там, за стеной, Джинни борется за жизнь. Его кровь сейчас потечёт в неё. Часть его будет в ней. Странное, почти мистическое чувство.

Через пятнадцать минут пакет был полон.

— Спасибо, мистер Поттер, — медсестра улыбнулась. — Вы спасли ей жизнь.

Гарри кивнул и вышел обратно в коридор.

Рон, Гермиона и Джордж смотрели на него.

— Сдал? — спросил Рон.

— Сдал.

— Молодец, старик.

Гарри сел на скамью и закрыл глаза. Рука в месте укола слегка ныла, но это была приятная боль. Боль, которая значила, что он сделал хоть что-то.

В коридор вышла Молли — уставшая, с красными глазами, но с прямой спиной. Она увидела Гарри с закатанным рукавом и ваткой на сгибе локтя. Остановилась. Посмотрела на него долгим взглядом — и вдруг, ничего не говоря, обняла. Крепко, по-матерински. Гарри замер, потом обнял в ответ.

— Спасибо, — прошептала она. — Ты спас мою дочь.

Гарри не ответил — слов не было. Просто прижал её к себе и закрыл глаза.

 

Тринадцатого августа в 02:15 — девочка появилась на свет с криком. Громким, требовательным, живым. Гвен подхватила её, обтерла, показала Джинни.

— Девочка. Здоровая. Кричит как надо.

Джинни посмотрела на крошечное тельце, на русый пушок на голове, на сморщенное личико — и вдруг разрыдалась.

— Она живая, — шептала она. — Живая...

— Живая, — подтвердила Гвен, передавая ребёнка ассистентке. — А ты молодец. Ты справилась.

— Спасибо, Гвен. — Джинни закрыла глаза. — Спасибо.

Она провалилась в сон.

Гвен вышла в коридор — уставшая, с тёмными кругами под глазами, в мантии, испачканной кровью, но улыбающаяся.

— Девочка, — сказала она. — 2800 граммов, 48 сантиметров. Здоровая, лёгкие работают отлично. Джинни... Джинни жива. Очень устала, спит.

Гарри вскочил.

— А кровь? Ей помогло?

— Твоя кровь спасла ей жизнь, — Гвен посмотрела на него прямо. — Если бы не ты, мы могли не успеть.

Гарри покачнулся. Рон поддержал его за плечо.

— Можно... можно увидеть?

— Подожди немного. Дай ей отдохнуть. А малышку сейчас принесут.

Гвен ушла. Гарри стоял, не веря.

— Слышал? — Рон хлопнул его по плечу. — Ты спас её. Твоя кровь. Вы теперь навсегда связаны.

Гарри кивнул, не в силах говорить.

Джордж подошёл, молча пожал Гарри руку. В другой руке он всё ещё сжимал браслет. Когда Гвен сказала, что всё хорошо, Джордж разжал кулак. На ладони остался глубокий след от бусин. Он посмотрел на них, усмехнулся краем губ и убрал в карман.

— Поздравляю, брат.

Гарри посмотрел на него. Кивнул.

— Спасибо, что пришёл.

— Это моя сестра, я не мог не прийти. — ответил Джордж

Медсестра вынесла крошечный свёрток.

— Хотите подержать? — спросила она, глядя на Гарри.

Гарри замер. Смотрел на этот свёрток, на русый пушок, торчащий из-под одеяльца, на крошечный носик и закрытые глаза.

— Я... я не знаю...

— Подержи, — сказала Молли, появляясь из палаты. Она выглядела измученной, но счастливой. — Она твоя... Если ты захочешь.

Гарри взял свёрток. Эльза была лёгкой. Пугающе лёгкой. Он боялся дышать, боялся пошевелиться, чтобы не разбудить, не уронить, не сделать больно. Она открыла глаза. Карие. Тёплые, как у Джинни.

Гарри смотрел в эти глаза, и внутри всё переворачивалось. Боль, обида, ревность — всё смешалось в один комок. Но сквозь этот комок пробивалось что-то другое. Что-то тёплое.

— Здравствуй, Эльза, — прошептал он. — Я... я Гарри. Я буду рядом. Обещаю.

Эльза чмокнула губами во сне и снова закрыла глаза. Гарри стоял с ней на руках, и впервые за много месяцев ему показалось, что он дышит.

 

Утром Джеймс, Альбус и Лили завтракали, когда Артур вошёл с телефоном в руке. Лицо у него было мокрое от слёз.

— Звонила бабушка. Всё хорошо. У вас появилась сестрёнка.

Лили взвизгнула и запрыгала по кухне.

— Эльза! Эльза! У нас Эльза!

Альбус улыбнулся. Потом встал, подошёл к окну и долго смотрел на улицу. Лили дёргала его за рукав, но он не отвечал.

— Альбус, ты чего? — спросил Джеймс.

— Ничего, — сказал он. — Просто... теперь нас четверо.

Джеймс достал телефон. Нашёл контакт Конора. Пальцы чуть дрожали, когда он набирал сообщение.

«Поздравляю, придурок. У нас сестра».

Отправил. И замер в ожидании. Через минуту пришёл ответ. Джеймс улыбнулся и убрал телефон.

— А когда мы поедем её смотреть? — спросила Лили.

— Скоро, — ответил Артур. — Скоро. А пока — завтракаем. И ждём.

— Опять ждать, — вздохнула Лили. — Я не люблю ждать.

— Я знаю, милая. Но иногда ждать — это единственное, что остаётся.

 

Конор сидел в своей комнате, когда телефон завибрировал. Сообщение от Джеймса. Он перечитал три раза. Потом улыбнулся краем губ и набрал ответ.

«Поздравляю. Передавай привет мелкой».

За дверью послышались шаги — мама встала. Конор быстро убрал телефон в ящик тумбочки. Не хватало ещё, чтобы она увидела. Не сейчас. Позже. Но в груди странно ёкнуло. Сестра. У него теперь есть сестра. Наполовину от его отца. Наполовину от той женщины, из-за которой мама попала в больницу. Сложно. Он лёг на кровать и уставился в потолок, прислушиваясь, не войдёт ли мама.

 

В полдень Джинни открыла глаза. В палате было тихо. За окном светило солнце. Рядом в кресле спал Гарри, уронив голову на грудь. Она смотрела на него долго. На его осунувшееся лицо, на тёмные круги под глазами, на руки, которые даже во сне были сжаты в кулаки. Потом перевела взгляд — рядом стояла маленькая кроватка, в которой сопела дочь.

Джинни протянула руку. Коснулась крошечной ручки. Эльза во сне сжала её палец.

— Привет, — прошептала Джинни. — Я твоя мама.

Гарри пошевелился, открыл глаза. Увидел её, смотрящую на дочь, и замер.

— Ты как? — тихо спросил он.

— Жива. — Она перевела взгляд на него. — Ты... ты был здесь всю ночь?

— Да. И не только. — Он помолчал. — Я кровь сдавал. Говорят, твою жизнь спасло.

Джинни уставилась на него. В глазах — сложная смесь эмоций.

— Ты... сдал кровь? Для меня?

— Да.

— Зачем? — В голосе прорезалась горечь. — Два месяца тебя не было, Гарри. Мама со мной ночами сидела, когда я хотела умереть. Мама уговаривала меня есть. Мама прятала зелья, чтобы я не выпила лишнего. А ты где был?

— Я... не мог. — Он опустил глаза. — Было слишком больно.

— А сейчас перестало быть больно? — Она говорила тихо, но в тишине палаты каждое слово звучало как удар. — Или ты просто решил, что геройский поступок — сдать кровь и посидеть в коридоре — всё исправит?

— Я не пытаюсь исправить. — Гарри поднял глаза, встретил её взгляд. — Я просто... я не мог не прийти. Когда я узнал, что ты рожаешь, я полдня просидел на Гриммо и не мог заставить себя двинуться. Джеймс прибежал, орал на меня. Сказал, что если я не приду, то потеряю не только тебя, но и его. И он был прав.

Джинни молчала.

— Я люблю тебя, Джинни, — сказал он тихо. — Как бы больно ни было. Как бы я ни злился. Я люблю. И если бы ты умерла, я бы не простил себе.

Джинни смотрела на него, и в глазах её мешались слёзы, обида и что-то ещё — может быть, та самая надежда.

— Ты не должен был оставлять меня одну, — сказала она наконец. — Эти два месяца... я чуть не сошла с ума. Я думала, что ты никогда не вернёшься.

— Я знаю. — Голос его дрогнул. — Прости. Прости меня, Джинни.

Она посмотрела на Эльзу, потом снова на него.

— Эльза — моя дочь, — сказала она твёрдо. — Ты понимаешь? Моя. Я выносила её под градом осуждения. Я чуть не умерла, рожая её. Я решила оставить её, когда все вокруг говорили, что я должна была сделать аборт. Она моя. Не твоя. Не его. Моя.

— Я понимаю.

— Если ты не готов её принимать — лучше уйди сейчас. Сразу. Потому что я не позволю, чтобы она чувствовала себя чужой в собственном доме.

Гарри посмотрел на Эльзу. На её русый пушок, на карие глаза, которые сейчас были закрыты.

— Я готов, — сказал он. — Не знаю, как. Не знаю, получится ли сразу. Но я готов попробовать. Ради тебя. Ради неё. Ради нас.

Джинни долго молчала. Потом протянула руку и сжала его пальцы.

— Останься, — прошептала она. — Я не прошу прощать или забывать. Просто... не уходи.

— Я никуда не уйду, — ответил он. — Обещаю.

 

По всей Британии просыпались люди и узнавали новость, даже если не хотели.

В доме Вудов Конор вышел к завтраку и молча сел за стол. Кэти посмотрела на него, но ничего не спросила. Она ещё не была готова. Конор тоже молчал — прятал телефон подальше и ждал, когда придёт время рассказать.

В доме Анджелины Джордж вернулся под утро, лёг рядом, обнял жену. Она не спросила, как прошло. Просто прижалась к нему и закрыла глаза. Браслет лежал на тумбочке — Анджелина заметила его и чуть улыбнулась в темноте.

В доме Грейнджер-Уизли Рон и Гермиона пили чай и молчали. Рон всё порывался что-то сказать, но Гермиона качала головой — не надо. Иногда молчание было красноречивее любых слов.

А в больничной палате Джинни держала на руках Эльзу и смотрела, как Гарри сидит рядом, положив голову на край её кровати. Он заснул — сдал окончательно, после бессонной ночи и потери крови.

Эльза открыла глаза. Карие, тёплые, мамины. Посмотрела на Гарри, потом на Джинни.

— Он остался, — прошептала Джинни дочери. — Ты видишь? Он остался.

Эльза чмокнула губами и снова закрыла глаза.

За окном светило солнце.

Солнце пробивалось сквозь больничные жалюзи, ложилось полосами на кафельный пол.

Гарри не спал. Он сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на кроватку, где посапывала Эльза. Очки лежали на тумбочке — он снял их ещё ночью, когда пытался устроиться поудобнее, подложив мантию под голову, но сон так и не пришёл. Джинни лежала, глядя в потолок, и слушала дыхание дочери. Ровное, тихое, живое.

Вчерашний день был как в тумане. Крики, боль, кровь, лицо Гвен над ней, потом — темнота. А потом — Гарри. С пакетом крови. С глазами, в которых было столько всего, что она не могла разобрать

Он остался. Он был здесь всю ночь.

Джинни перевела взгляд на кресло. Похудевший, осунувшийся. Два месяца без него — и два месяца ада для них обоих.

Эльза пошевелилась, сморщила носик и снова затихла

Джинни смотрела на них двоих — и не знала, что чувствовать. Облегчение? Боль? Надежду? Страх? Гарри заметил, что она не спит, встретился с ней взглядом. Кивнул — коротко, без слов. Она кивнула в ответ. И в этом обмене кивками было больше, чем в иных разговорах. Телефон завибрировал. Гарри надел очки и глянул на экран. Лицо его напряглось.

— Что там? — Джинни уже смотрела на него.

— Ничего.

— Гарри. Дай сюда.

Он помедлил, потом отдал.

@witchweekly_news: «Джинни Поттер родила девочку! Инсайды утверждают, что ребёнок названа Эльзой. Интересно, чьи глаза будут у малышки?»

@daily_prophet_feed: «В семье Поттер пополнение. Подробности пока не раскрываются, но магический мир бурлит».

Комментарии:

«Бедный Гарри, растит чужого ребёнка»

«А вдруг она всё-таки от него? Сроки же почти совпадают»

«Совпадают? Ты считать умеешь?»

«Девочка, говорят, похожа на Вуда»

«Заткнитесь, дайте семье покой»

«Она предательница, но ребёнок не виноват»

«Посмотрим, как быстро Гарри сбежит теперь»

«Интересно, Кэти Вуд читает это?»

Комментарии ползли один за другим, но Джинни читала их уже без того паралича, что сковал её три месяца назад. Она дочитала до конца, аккуратно положила телефон экраном вниз на тумбочку и посмотрела на Гарри.

— Пусть говорят. Я знаю правду. Она моя дочь. И я её не отдам ни сплетникам, никому.

— Не надо было читать, — тихо сказал он.

— Надо. Я три месяца пряталась. Теперь у меня есть она, — Джинни перевела взгляд на кроватку. — И прятаться я больше не буду.

Эльза заплакала — требовательно, громко. Джинни потянулась к кроватке, взяла дочь на руки. И сразу лицо её изменилось — напряжение ушло, осталась только сосредоточенная нежность.

Гарри смотрел, как она прижимает девочку к груди, как шепчет что-то успокаивающее. И впервые за долгое время в его взгляде не было боли — только усталое тепло.

 

После обеда в палату вошёл чиновник Министерства — сухой, официальный, с папкой и зачарованным пером. С ним — Молли, которая всё это время была где-то рядом.

— Миссис Поттер, мне нужно заполнить свидетельство о рождении. Имя?

— Эльза.

Чиновник записал. Перо заскрипело по пергаменту.

— Второе имя?

— Оливия.

Молли, стоявшая у стены, чуть подалась вперёд.

— Джинни... может, выберешь другое второе имя? В честь бабушки, например? Или просто красивое, без... ну, ты понимаешь.

— Я понимаю, мама. — Джинни посмотрела на неё твёрдо. — Но я уже всё решила. Это имя было с ней с тех пор, как я впервые услышала её сердце. Оно часть нашей истории.

Молли замолчала. В глазах её блеснули слёзы.

Чиновник ждал, занеся перо. За долгую службу он повидал всякое: и тех, кто сутками спорил об именах, и тех, кто не мог выдавить ни слова. Эта женщина знала, чего хочет. Он уважал это, хотя и не подал виду.

— Эльза Оливия, — твёрдо сказала Джинни. — Пишите.

— Записывайте, — добавил Гарри, и голос его прозвучал глухо, но твёрдо. — Эльза Оливия Поттер.

Он не смотрел на Джинни, когда говорил это. Смотрел на девочку в кроватке. На её русый пушок. На сжатые кулачки. И думал о том, что имя — это всего лишь слово. А жизнь, которая сейчас тихо сопела в двух шагах от него, — это то, что он выбрал.

Чиновник кивнул и вывел последние буквы. Перо замерло, документ засветился магической печатью.

— Поздравляю, — сухо сказал он и вышел.

Молли подошла к дочери, обняла.

— Ты сильная, — прошептала она. — Сильнее, чем я думала.

— Пришлось, — ответила Джинни.

 

Вечером дверь в палату распахнулась, и Лили влетела первой. За ней вошли Альбус, Джеймс и Артур, который нёс огромный пакет с гостинцами.

— Мама! Где она? Где Эльза?

— Тихо, Лили, — придержал её Артур. — Здесь больница, тут нельзя шуметь.

Лили замерла у кроватки, глядя на спящую девочку.

— Ой... — выдохнула она. — Какая маленькая... А можно подержать?

Медсестра, зашедшая следом, улыбнулась и разрешила. Лили уселась на стул, приняла свёрток на руки с таким благоговением, будто держала хрустальную вазу.

— Она тёплая, — прошептала она. — И пахнет вкусно.

Альбус подошёл ближе. Осторожно, кончиком пальца, коснулся ручки Эльзы. Девочка во сне сжала его палец. Альбус улыбнулся — редкость для него.

— Она меня узнала, — тихо сказал он.

— Конечно, узнала, — ответила Джинни. — Ты же ей читал. Каждый вечер. Она твой голос знает.

Джеймс стоял в стороне, смотрел на эту картину. Потом подошёл к матери, сел на край кровати.

— Мам, я тут подумал... когда я родился, сильно орал?

Джинни усмехнулась:

— Громче всех. Ты всегда был громким.

Джеймс фыркнул, но в глазах у него стояло что-то тёплое.

— Ты молодец, мам, — сказал он и крепко обнял её. — Я рад, что ты в порядке.

Джинни обняла его, прижала к себе и прошептала:

— Спасибо сынок.

Гарри смотрел на них из угла. Молча. Но в душе было тепло.

 

В доме Вудов Кэти сидела на диване, листая Ведьмограм. Она не искала эту новость. Она просто попалась — в ленте, между рекламой мётел и фотографиями знакомых.

«Джинни Поттер родила девочку. Эльза Оливия».

Кэти замерла. Пальцы сами нажали на пост, развернули комментарии. В них уже спорили, на кого похож ребёнок, случайно ли имя Оливия, — и мелькало: «Кэти сейчас небось читает и плачет».

Она выключила телефон. Сидела неподвижно, глядя в стену. В комнату заглянул Конор.

— Мам?

Кэти не ответила сразу. Она смотрела в стену, и Конор видел, как её пальцы сжимают край диванной подушки — так сильно, что побелели костяшки.

— Всё в порядке.

— Ты не хочешь поговорить?

Она покачала головой, не оборачиваясь. Конор постоял ещё секунду, потом вышел, тихо прикрыв дверь.

 

В обед Гвен зашла на плановый осмотр.

— Ну, показывай, как вы тут, — сказала она, подходя к кроватке. — Привет, Эльза. Растёшь?

Осмотр прошёл быстро. Гвен проверила показатели, записала что-то в карту, потом села рядом с Джинни.

— Ты молодец, — сказала она просто. — Я знаю, как тебе было тяжело эти месяцы. Я видела. Но ты справилась. И теперь главное — не останавливаться.

— Спасибо, Гвен. — Джинни сжала её руку. — Если бы не ты...

— Если бы не ты сама. — Гвен улыбнулась краем губ. — Я только помогала.

Они помолчали.

— Ты будешь приходить? — спросила Джинни.

— Если позовёшь — приду. А так — ты знаешь, где меня найти.

Перед уходом Гвен столкнулась в коридоре с Гарри.

— Гвен, можно вас на минуту? Как её самочувствие?

— Физически — идёт на поправку. А психологически... ей сейчас нужна опора. Не давите, не требуйте, просто будьте рядом. И присматривайте за ней. Послеродовая депрессия может накрыть в любой момент. Первые недели самые опасные.

— Я понял. Спасибо.

— Мистер Поттер. Я знаю, что между вами было. Но сейчас она слаба. Если вы снова уйдёте, она может не выдержать.

— Я не уйду.

 

В течение дня приходили Уизли. Флёр с букетом и французскими пирожными — «О, какая прелесть! Совершенство!» Билл — молча обнял сестру и пожал руку Гарри. Гермиона с книгой сказок и автографами всех известных маггловских и магических писателей, которые она собирала полгода. Рон, заглянувший в кроватку: «Ну и мелкая. Прям как Роза в детстве. Четверо, Джинни. Четверо! Вы с Гарри даёте». Джинни улыбалась, принимала подарки, кивала — и чувствовала, как усталость смешивается с теплом.

Ближе к вечеру пришёл Джордж. Один. В руках — коробка из магазина «Всевозможные волшебные вредилки». Он поставил её на тумбочку, достал прорезыватель с магическим охлаждением и игрушку, которая сама летала по комнате, если за ней не следить.

— Для малышки. Чтоб росла с чувством юмора. Собственное изобретение. Фред бы оценил.

— Оценил бы, — тихо сказала Джинни. — Он всегда любил твои штуки.

Джордж кивнул. Помолчал секунду. Потом сел рядом, взял её за руку.

— Анджелина передаёт привет. Она пока не может прийти. Ты же знаешь её характер: если уж встала на чью-то сторону, стоит насмерть.

— Я знаю, — тихо ответила Джинни. — Передай ей... что я понимаю.

— Передам. — Джордж сжал её руку. — Мы же Уизли. Мы своих не бросаем.

К вечеру прилетели совы. От Перси и Одри — официальный конверт, плотная бумага, аккуратный почерк: «Поздравляем с рождением дочери. Желаем здоровья и благополучия. Перси и Одри». От Чарли — кривоватое письмо из Румынии, с пятнами от драконьего жира: «Джинни! Поздравляю! Как выберусь — сразу прилечу понянчить племянницу. Обещаю. Чарли».

Джинни улыбнулась, читая.

— Он приедет, — сказала она Гарри. — Чарли всегда держит слово.

 

В другом конце Лондона, в старой квартире рядом с Косым переулком, Оливер Вуд сидел за столом, заваленным отчётами. Кофе давно остыл, телефон лежал экраном вниз — он прочитал новость полчаса назад и с тех пор пытался начать работать. Получалось плохо.

«Джинни Поттер родила девочку. Эльза Оливия».

Оливия. Случайность. Не его дело. Он — донор, ошибка, никто. Так правильно. Безопасно. Потёр переносицу, взял перо и заставил себя вернуться к отчётам.

Вечером того же дня Конор пришёл без предупреждения. Оливер открыл дверь и замер. Сын стоял на пороге — вытянулся за лето, плечи развернулись, и в лице появилось что-то новое, взрослое.

— Можно?

— Заходи.

Конор вошёл, огляделся. Оливер вдруг понял, как выглядит эта квартира: грязные кружки и посуда, пепельница на столе, хотя он не курил уже месяц — просто не выбросил. Запустение. Ему стало неловко.

— Миссис Поттер родила девочку, — сказал Конор. Он не смотрел на отца, смотрел в стену, на пустой подоконник, куда угодно. — Назвали Эльзой. Все сети гудят.

— Я читал, — ответил Оливер.

Конор кивнул, будто и не сомневался. Повисла пауза — долгая, неловкая. Оливер стоял у стола, не зная, куда деть руки. Конор не садился.

— Я не за этим пришёл, — сказал он наконец. — Не из-за неё.

— А из-за чего?

Конор поднял глаза. В них была взрослая, тяжёлая усталость двенадцатилетнего мальчика, который прожил слишком много за одно лето.

— Просто проверить. Жив ли ты вообще.

Оливер выдохнул резко, будто пропустил удар.

— Жив.

— Вижу. — Конор обвёл взглядом кухню. — Не очень-то, но жив.

Стыд подкатил к горлу — липкий, горячий. Оливеру захотелось оправдаться: сказать про работу, про отчёты, про то, что он встаёт каждое утро и едет в клуб. Но перед сыном это звучало бы жалко. Поэтому он просто молчал.

— Я не знаю, что тебе сказать, — произнёс он наконец. — Я пишу тебе уже два месяца. В голове. Каждый день. А на бумагу не ложится.

Конор смотрел на него, а потом отвёл глаза.

— Мама сказала… — он запнулся. — Что однажды мы отпустим худшее. Не сейчас. Но однажды. — Он сглотнул. — Я пока не умею.

— Я тоже, — тихо ответил Оливер.

Они замолчали. Но теперь молчание не давило. В нём было то, что не требовало слов.

— Ладно, — сказал Конор. — Я пойду.

— Конор, спасибо, что зашёл.

Конор на секунду замер у двери. Не обернулся, но плечи чуть опустились — будто он отпустил камень, который держал весь разговор.

— Ты это… — он мотнул головой куда-то в сторону стола. — Приберись тут, что ли. А то в следующий раз не зайду.

Дверь закрылась. Оливер постоял минуту, потом взял мусорный мешок и начал сгребать весь мусор.

 

Утром пятнадцатого августа Гарри принёс в палату свежий номер «Ежедневного пророка». Развернул на третьей полосе.

«В семье Гарри и Джинни Поттер произошло пополнение: 13 августа родилась дочь Эльза Оливия. Мать и ребёнок чувствуют себя хорошо. Поздравления принимаются по совиной почте».

Ни слова о скандале. Ни намёка на сплетни. Просто факт.

— Официально, — сказал Гарри.

— Официально. Теперь всё по-настоящему. —Джинни посмотрела на Эльзу, которая мирно спала в кроватке. — Гарри, ты не обязан делать вид, что всё хорошо.

— Я и не делаю.

— Ты видел, что пишут. Про неё. Про нас.

— Видел.

— И что ты думаешь?

Гарри долго молчал. Потом заговорил:

— Когда я держал её в первый раз, я думал: «Этот ребёнок — не мой». И мне было больно. А потом она открыла глаза. Твои глаза, Джинни. — Он покачал головой. — Она твоя. И этого достаточно.

— Неужели ты простил меня?

— Нет, не простил. И не знаю, смогу ли. Но я здесь. Я пытаюсь.

Джинни кивнула. Медленно, принимая.

Эльза во сне пошевелилась и они оба посмотрели на неё.

— Она вырастет, — тихо сказал Гарри. — И однажды увидит все эти старые статьи. Сплетни, комментарии. И спросит тебя: «Мам, почему про меня так писали?»

— Я много думала об этом. В те ночи, когда не могла уснуть.

— И что ты ей скажешь?

— Правду. Что она была желанной. С первого удара сердца.

Гарри молчал.

— Ты сможешь? — спросил он наконец. — Когда придёт время — рассказать так, чтобы она не возненавидела тебя? Или меня? Или его?

Джинни подняла глаза. Посмотрела на Гарри долгим взглядом.

— Я не знаю, смогу ли. Но я попробую. Я не хочу, чтобы она узнала это из газет. Или от чужих людей. Лучше от меня. — Она провела пальцем по щеке Эльзы. — А потом я подарю ей «Оливию». И скажу: «Это твоя история. Не та, что пишут в газетах. А та, что мы прожили вместе».

— Это хороший ответ. Лучше, чем что-либо ещё.

Он замолчал, но Джинни видела — он что-то додумывает.

— Я тоже попробую, — произнёс он наконец. — Когда она спросит меня. Если спросит.

— Ты не обязан.

— Я знаю. Но я дал ей фамилию. Это уже ответ. На один из вопросов.

— Спасибо, — сказала она одними губами.

Он кивнул. Эльза во сне причмокнула и затихла.

 

Гарри собрал вещи, пока Джинни в последний раз кормила Эльзу на больничной кровати. К обеду они уже стояли в дверях палаты — он с сумками, она с дочерью на руках. В коридоре их ждала Гвен.

— Ну, — сказала она, — счастливого пути домой.

Джинни шагнула к ней, и они обнялись. Гвен даже позволила себе задержать ладонь на плече Джинни на секунду дольше, чем позволял профессиональный этикет.

— Спасибо, Гвен. За всё.

Гвен кивнула.

— Теперь ты сама. Но если что — мой личный номер у тебя есть.

Она перевела взгляд на Эльзу, и в глазах её мелькнуло что-то мягкое, редкость для неё.

— Красивая. В маму.

Джинни улыбнулась, но улыбка вышла задумчивой. Она посмотрела на Гвен — на её спокойное лицо, на руки, которые приняли Эльзу в мир, на мантию, которая пахла зельями и уверенностью.

— Гвен... — начала она и замолчала на секунду, подбирая слова. — Ты была со мной в самые чёрные дни. Ты не осуждала, когда осуждали все. Ты просто делала свою работу — и ещё чуть-чуть больше. — Она перевела дыхание. — Я хочу, чтобы ты была её крёстной. Если согласишься.

Гвен замерла на секунду. Потом усмехнулась — той самой сдержанной усмешкой, которую Джинни уже знала. Опустила глаза на Эльзу. Протянула палец и крошечная ручка на секунду сжала его, будто здороваясь.

— Я... — Гвен запнулась. Впервые за всё время их знакомства она выглядела растерянной. — Я не умею нянчиться, Джинни. Я только умею лечить. И слушать.

— Этого больше, чем достаточно, — тихо сказала Джинни.

Гвен подняла глаза. В них стояло что-то, чего Джинни никогда раньше не видела, — не профессиональная сдержанность, а живое, тёплое, почти испуганное удивление.

— Тогда — да, — сказала она наконец, и голос её чуть дрогнул. — Соглашусь. У меня теперь будет повод таскать с собой шоколад не только для себя.

Джинни рассмеялась. Они обнялись ещё раз, крепче.

— Береги себя, Джинни.

— Ты тоже.

Гвен кивнула Гарри — коротко, по-деловому:

— Мистер Поттер. Присматривайте.

— Обязательно.

Она развернулась и пошла по коридору — прямая спина, чёткий шаг, ни капли сантиментов. Только на углу чуть замедлилась, обернулась на секунду, посмотрела на Эльзу — и скрылась за поворотом

 

Дом встретил их тишиной и запахом дерева. Молли уже хлопотала на кухне, готовя ужин. Наверху возились дети — Лили уговаривала Альбуса помочь ей развесить рисунки для Эльзы. Джеймс смотрел трансляцию квиддича.

Джинни села в кресло с Эльзой на руках и замерла, глядя в огонь. Дочь спала, утомлённая дорогой.

Гарри занёс последние сумки, постоял в дверях гостиной.

— Я... — он запнулся. — Я могу остаться. На ночь. Если нужно.

Она не обернулась. Молчала долго, а когда заговорила, голос её был тихим и ровным:

— Езжай на Гриммо, Гарри. Ты сделал достаточно. Кровь сдал, ночь просидел, детей повидал. Дальше я сама.

Он стоял, не зная, что ответить.

— Я не могу просто взять и уйти, — сказал он наконец. — Я обещал Лили.

— Ты обещал прийти, когда она родится. Ты пришёл. — Джинни обернулась и посмотрела на него. В глазах не было обиды, только усталость. — Ты сдержал слово. Этого хватит. А жить здесь, как раньше... я пока не могу. И ты не можешь. Давай не будем врать друг другу.

Эльза во сне вздохнула.

— Я приеду завтра, — сказал Гарри. — Если можно.

— Можно, — ответила Джинни. — Завтра — можно.

Он кивнул. Подошёл, наклонился и осторожно коснулся губами макушки Эльзы. Потом выпрямился, встретился взглядом с Джинни. Она не отвела глаз. Он — тоже. Секунда. Другая. И он вышел в прихожую.

В этот момент с лестницы сбежала Лили, прижимая к груди лист, с которого ещё капала краска.

— Мам! Я нарисовала! Тут все-все-все! И Эльза! — Она развернула лист. — Смотри: это папа, у него очки кривые получились, но я не виновата, Альбус толкнул! А это Эльза, она маленькая, потому что она же малышка!

Джинни посмотрела на рисунок. На нём была вся семья: мама, папа, Джеймс, Альбус, она сама и маленькая точка в центре с подписью «Эльза».

— Очень красиво, — сказала она, и голос её чуть дрогнул. — Правда, очень.

Лили огляделась.

— А где папа? Он же был тут. Он останется?

Джинни помолчала, глядя на дочь.

— Сегодня — нет, милая. Папе нужно домой. Но он приедет завтра.

— Точно приедет?

— Точно. Он обещал.

Лили кивнула, но в глазах мелькнула тень — слишком взрослая для восьми лет.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда я оставлю рисунок здесь. Чтобы он завтра увидел.

Она положила лист на столик у камина, разгладила уголок, измазанный краской, и убежала наверх.

Джинни смотрела на рисунок. На кривые очки, на надпись «папа», выведенное печатными буквами. На маленькую точку в центре.

Эльза завозилась, захныкала. Джинни прижала её к себе и стала укачивать, глядя в огонь.

За окном садилось солнце. Август продолжался. Впереди был сентябрь, новая жизнь, школа, работа.

Но сегодня они были дома. Не все вместе — пока нет. Но на рисунке Лили они уже были вместе. И этого было достаточно.

Джинни проснулась не от плача — от тишины.

Она открыла глаза и несколько секунд просто лежала, прислушиваясь. За окном шумел ветер, в доме было спокойно. Эльза спала в кроватке у её постели — тихо, без всхлипов, сжав кулачки у лица. Джинни повернулась на бок и долго смотрела на дочь. Русый пушок на голове, карие глаза — сейчас закрытые. Прошло всего два дня с тех пор, как они вернулись из больницы. Два дня, которые она прожила как в тумане: кормление, сон урывками, снова кормление. Но сегодня утром, впервые за долгое время, она не чувствовала себя полностью разбитой.

Она села, стараясь не разбудить Эльзу, и подошла к окну. Августовское солнце заливало сад — яркое, щедрое, почти осязаемое. На старой яблоне желтели первые листья. Где-то вдалеке лаяла собака, и этот звук, обычный, мирный, вдруг показался ей странно успокаивающим.

Джинни стояла у окна, обхватив себя руками, и впервые за много недель не чувствовала внутри льда. Не тепло — до тепла было ещё далеко. Но и не холод. Что-то среднее. Может быть, покой.

Она не знала, сколько это продлится. Но решила, пока длится — дышать.

В дверь тихо постучали.

— Джинни? — голос Молли, осторожный, как прикосновение к больному месту. — Я завтрак принесла.

— Войди, мам.

Молли вошла с подносом — овсянка, чай, тост с маслом. Поставила на тумбочку, окинула дочь быстрым взглядом.

— Ты сегодня по-другому выглядишь.

— Я поспала, — ответила Джинни, и сама удивилась: ведь правда поспала. Эльза просыпалась всего дважды за ночь. Может, ей повезло и это временно. Но сегодня она чувствовала себя почти человеком.

Молли улыбнулась — той редкой улыбкой, которая появлялась у неё теперь только в минуты передышки.

— Вот и хорошо. Ешь. И Эльзу скоро кормить.

Джинни кивнула, взяла тост. Молли села в кресло напротив, и несколько минут они молчали — просто были рядом, и этого хватало.

— День рождения Доминик послезавтра, — сказала Молли осторожно, когда Джинни допила чай. — Флёр очень ждёт тебя. Всех ждёт.

Джинни замерла с пустой чашкой в руке. Послезавтра. Уже девятнадцатое августа. Она так погрузилась в этот кокон из кормлений и короткого сна, что совсем потеряла счёт дням. Казалось, только вчера она родила, а уже конец месяца подбирается, а за ним — сентябрь, школа, новая жизнь.

— Уже девятнадцатое? — переспросила она. — Я думала, ещё только середина месяца.

— Время летит, когда в заботах, — мягко сказала Молли. — Ты не заметила, а уже август к концу. Так что с днём рождения? Пойдёшь?

Джинни посмотрела на Эльзу. Девочка пошевелилась во сне и снова затихла.

— Пойду, — сказала она. — Надо. Хватит прятаться.

Молли просияла, но ничего не добавила — только сжала её руку, коротко и крепко.

Днём зашёл Гарри. Он вернулся с работы раньше обычного — заглянул проведать, принести кое-что из вещей, которые ещё оставались на Гриммо. В последние дни он то ночевал на диване в гостиной, то возвращался на площадь — Джинни не спрашивала, а он не объяснял. Так было проще обоим.

Сегодня он принёс коробочку, перевязанную простой бечёвкой.

— Это тебе.

— Что это?

— Открой.

Она развязала бечёвку. Новый телефон. EyePhone 7 Plus, последняя модель.

— Гарри… зачем?

— Твой старый разбился, — сказал он осторожно. — А без связи нельзя. Дети, школа, мало ли.

Джинни взяла телефон в руки. Холодный, гладкий, чужой. Три месяца она жила без внешнего мира, и это было почти облегчением. Теперь этот серебристый прямоугольник обещал вернуть её в реальность, от которой она пряталась.

— Если не хочешь — можешь не пользоваться, — добавил Гарри. — Но пусть будет.

Он вышел в гостиную, оставив её одну. Джинни включила телефон. Экран загорелся, загрузились иконки. Она открыла ленту — почти против воли, как открывают дверь в комнату, где, знаешь, лежит что-то страшное.

Комментарии всё ещё были там. Хештег #ПоттерВуд не умер. «Бедный Гарри», «интересно, чья дочка», «а имя-то с намёком». Она читала — и чувствовала, как внутри что-то сжимается, но уже не так сильно, как раньше. Может, потому что она ждала этого. Может, потому что за эти месяцы кожа стала толще. А может — потому что сегодня она спала, и у неё были силы держать удар.

Она выключила телефон и убрала в ящик стола. Не сейчас. Сейчас у неё есть дела поважнее.

Вечером, пока Гарри укачивал Эльзу, Джинни открыла шкаф.

Платья висели рядами — красивые, яркие, совсем из другой жизни. Она перебирала вешалки, и каждое платье казалось чужим. Красное, в котором она была на последнем матче «Гарпий». Синее — то самое, из отеля, она так и не смогла его выбросить, просто задвинула в дальний угол. Зелёное, подарок Флёр на прошлое Рождество, даже не надеванное.

Она достала зелёное, приложила к себе, посмотрела в зеркало. Женщина в зеркале была бледной, с тёмными кругами под глазами, но платье сидело хорошо. Почти как раньше.

— Ты чего?

Молли стояла в дверях.

— Не знаю, что надеть, мама. Всё кажется… не моим.

Молли подошла, окинула взглядом вешалки, потом посмотрела на Джинни.

— Зелёное. Ты в нём хорошо выглядишь. И цвет подходит.

— Оно слишком… заметное.

— И что? Ты красивая женщина, Джинни. Имеешь право.

— Мама, на меня будут смотреть. Осуждать. Шептаться.

— Будут, — спокойно сказала Молли. — Некоторые точно будут. А ты плюнь. Ты Уизли, дочка. Мы сквозь такое проходили, что эти пересуды — пыль. Надень зелёное, возьми нашу девочку и иди с высоко поднятой головой. Остальное — не твоё дело.

Джинни смотрела на мать. В груди дрожало, но она кивнула.

— Попробую.

В дверях возник Гарри. Он держал Эльзу, та спала у него на плече, маленькая и беззащитная, но в его руках в безопасности. Джинни на секунду замерла, проследив, как он придерживает головку дочери, как осторожно переступает порог.

— Я буду рядом, — сказал он. — Если что — дёргай.

Джинни выдохнула. Может быть, и правда — справится.

 

Камин выплюнул Джинни в гостиную «Ракушки», полную солнечного света и запаха моря. На секунду она зажмурилась — не от яркости, а от количества лиц, повернувшихся к ней. Родные лица. Любимые. И в то же время — чужие, будто она смотрела на них сквозь запотевшее стекло.

Эльза в слинге пошевелилась, почувствовав перемену температуры. Джинни машинально прижала её крепче.

— Джинни! Ma chérie! [Моя дорогая! ]

Флёр возникла перед ней, как видение — лёгкое платье, запах жасмина, сияющие глаза. Она расцеловала Джинни в обе щеки, не дав опомниться, и сразу заглянула в слинг.

— О-о-о, какая крошка! Regarde-moi ça! [Ты только посмотри!] Она совершенна, Джинни. — Флёр подняла глаза, и в них мелькнуло что-то понимающее. — Идём. Я покажу тебе, где можно посидеть в тишине, если захочешь. Но сначала — все хотят тебя видеть.

Она взяла Джинни под руку и повела в сад. По пути наклонилась к самому уху:

— Не бойся. Тут все свои. А если кто косо посмотрит — я его покусаю.

Джинни фыркнула — неожиданно для себя.

Сад «Ракушки» гудел, как улей. На лужайке носилась детвора: Луи с диким воплем удирал от Фреда, который размахивал игрушечной метлой. Роксана пыталась поймать младшую дочь Перси, но та ловко уворачивалась. Роза и Хьюго оккупировали качели у старого дуба и отчаянно спорили, кто выше взлетит. Виктуар, по обыкновению, сидела на пледе с книгой, но то и дело поглядывала в сторону Тедди Люпина, который о чём-то болтал с Джорджем.

Доминик, именинница, в венке из полевых цветов, крутилась в центре внимания, разбирая подарки. Завидев Джинни, она помахала рукой и крикнула:

— Тётя Джинни! Я сейчас подойду!

— Не торопись, — улыбнулась Джинни.

Флёр усадила её в плетёное кресло в тени старой яблони.

— Вот. Здесь тебя никто не дёрнет. Если что — кричи.

Она упорхнула к столам, проверяя угощения. Джинни выдохнула. Огляделась.

Билл у мангала переворачивал сосиски, Артур рядом с ним что-то увлечённо рассказывал про маггловские грили — по жестам было ясно, что он в полном восторге. Молли и Гермиона накрывали на стол. Рон, как верный пёс, топтался рядом с женой, но его рука то и дело тянулась к блюду с сыром. Гермиона, не оборачиваясь, шлёпала его по пальцам. Рон делал оскорблённое лицо и снова тянулся.

Джинни улыбнулась.

Лили, заметив мать, рванула было к ней, но на полпути её перехватила Роксана:

— Лили! Идём венки плести! Флёр принесла живые цветы!

Лили задумалась, оглянулась на мать. Джинни махнула рукой:

— Иди. Я здесь.

Лили просияла и умчалась.

Альбус вышел из дома с книгой под мышкой. Он осмотрел лужайку, задержал взгляд на шумной компании кузенов, на Джеймсе, который уже стоял с Фредом и Луи, что-то горячо обсуждая. Альбус помедлил секунду, потом заметил мать под яблоней и направился к ней. Не подошёл вплотную — сел на траву в паре метров, открыл книгу. Но Джинни видела: он не читает. Смотрит по сторонам, впитывает.

— Не хочешь к остальным? — тихо спросила она.

— Позже, — ответил он, не поднимая глаз. — Тут тоже нормально.

Джинни кивнула. Она понимала.

Гермиона подошла с двумя стаканами лимонада. Опустилась на соседнее кресло, протянула один Джинни.

— Пей. Там мята и лимон. И, клянусь, никакого алкоголя. Я лично проверяла — Рон хотел добавить огневиски «для вкуса», пришлось отобрать.

— Спасибо, что спасла, — Джинни приняла стакан, сделала глоток. Холодно, кисло, свежо.

Гермиона откинулась в кресле, вытянула ноги.

— Знаешь, о чём я мечтаю? Чтобы следующий семейный праздник прошёл без драм. Без скандалов, без статей в «Ведьмополитене», без Рона, который поджигает занавески.

— Это утопия, — хмыкнула Джинни.

— Знаю. Но помечтать-то можно. — Гермиона покосилась на неё. — Как ты? Только не говори «нормально». Я вижу, что не нормально.

Джинни помолчала, глядя на море. Чайки кричали, дети смеялись.

— Сегодня — странно. Я смотрю на всех, и мне кажется, что я — как экспонат в музее. Все смотрят, но никто не знает, что со мной делать.

— Ну, я знаю, — Гермиона пожала плечами. — Поить тебя лимонадом и следить, чтобы Рон не спалил дом. Большего от меня не жди.

Джинни фыркнула.

— Серьёзно, Джинни. — Гермиона повернулась к ней, и в голосе исчезла шутливость. — Ты не обязана быть удобной и делать вид, что всё хорошо. Если хочешь — сиди и молчи. Я просто буду рядом. Без вопросов, без советов. Просто буду.

Джинни почувствовала, как защипало в глазах.

— Ты всегда так делаешь, — сказала она тихо.

— Что именно?

— Говоришь правильные вещи. Даже когда я этого не заслуживаю.

— О, заслуживаешь, — Гермиона усмехнулась. — Просто я великодушная. И потом, кто ещё будет напоминать тебе, что ты — Уизли, а Уизли не сдаются? Рон? Он сейчас занят — сыр ворует.

Джинни посмотрела туда, где Рон с невинным видом стоял у стола, прижимая к груди тарелку с чеддером. Гермиона вздохнула.

— Видишь? Вот с кем мне жить.

— Сама выбрала, — напомнила Джинни.

— Сама, — согласилась Гермиона с улыбкой. — И ни разу не пожалела.

Они рассмеялись — тихо, но искренне. Гермиона протянула руку и сжала пальцы Джинни — коротко, крепко.

— Ты справишься, — сказала она. — Не потому что сильная. А потому что я тебе не позволю не справиться. Поняла?

— Поняла, — ответила Джинни, и впервые за день улыбнулась по-настоящему.

Рон, проходя мимо с тарелкой сыра, остановился.

— Чего это вы тут? Секретничаете?

— Обсуждаем, как ты поджёг занавеску, — ответила Гермиона.

— Это был кулинарный эксперимент! — возмутился Рон. — И вообще, занавеска сама виновата — висела слишком близко к плите.

Джинни фыркнула. Гермиона закатила глаза. Рон, довольный произведённым эффектом, уселся рядом с ними прямо на траву и принялся за сыр.

— Знаешь, Джинни, — сказал он с набитым ртом, — я тут подумал. Ты у нас теперь рекордсмен.

— В каком смысле?

— Четверо детей. Мы с Гермионой отстаём. Надо догонять.

Гермиона поперхнулась лимонадом.

— Рон!

— А что такого? — он сделал невинное лицо. — Я просто планирую будущее. Стратегически.

— Стратег из тебя, как из меня — драконолог, — проворчала Гермиона, но уголки её губ дрогнули.

— Вот видишь? — Рон подмигнул Джинни. — Она меня всё ещё любит. Даже когда ворчу.

Джинни покачала головой, но улыбалась.

— Ты неисправим, Рон Уизли.

— Знаю. В этом моя прелесть.

Гермиона вздохнула, но придвинулась ближе, положив голову ему на плечо. Рон, не переставая жевать, свободной рукой приобнял её.

— А если серьёзно, Джинни, — сказал он, уже тише, — я рад, что ты здесь. Мы все рады.

Джинни встретилась с ним взглядом. В его глазах — простых, голубых, уизлиевских — не было ни осуждения, ни неловкости. Только тепло.

— Спасибо, Рон.

Он кивнул и вернулся к сыру.

Гарри, стоявший у мангала с Биллом, обернулся на их смех. Их взгляды встретились. Он чуть улыбнулся — не широко, но тепло.

Джордж возник перед Джинни, присел на корточки.

— Дай глянуть на племянницу. А то всё бегаю, не добегу.

Джинни откинула край слинга. Джордж заглянул, и его лицо смягчилось.

— Хорошенькая. Глаза твои. А нос... — он прищурился. — Нос пока непонятно чей. Но в нашу породу, это точно.

— Спасибо, Джордж.

Он помолчал, потом сказал тише:

— Анджелина подойдёт. Она хочет. Просто... ей нужно время.

— Я понимаю.

— Она передаёт, что рада, что ты здесь.

Джинни кивнула. Этого было достаточно.

Джордж поднялся и ушёл к мангалу, по пути хлопнув Гарри по плечу.

Анджелина подошла, когда Джинни уже допивала лимонад. Гермиона, заметив её, тактично встала и отошла к столу — поправить и без того ровные салфетки. Рон, хмыкнув, последовал за женой, унося с собой тарелку.

Анджелина села на край соседнего кресла. Смотрела на море.

— Красиво тут, — сказала она.

— Очень.

Чайки кричали над водой, где-то смеялись дети. Анджелина вертела в пальцах травинку.

— Я хотела прийти раньше, — сказала она наконец. — Когда ты ещё в больнице лежала. Джордж говорил — поезжай. А я не могла.

— Я понимаю, — тихо ответила Джинни. — Правда, понимаю.

Анджелина кивнула, всё ещё не глядя на неё.

— Помнишь, как мы в прошлом октябре сидели у вас на кухне? Лили уснула на диване, Альбус читал, а мы с тобой пили вино и обсуждали, как трудно быть матерями и жёнами и не сойти с ума. Ты тогда сказала: «Иногда мне кажется, что я исчезаю. Что меня видят только как мать, жену, но не как Джинни».

Джинни вздрогнула. Она помнила тот вечер.

— Я часто вспоминала этот разговор, — продолжала Анджелина. — Когда всё случилось... я злилась. На тебя. На Оливера. На себя — что не заметила, как тебе было плохо. А потом, когда Кэти... — она замолчала, подбирая слова. — Когда я видела, через что она проходит, я думала: «Как я могу быть рядом с Джинни, если Кэти потеряла сына? Это же предательство».

Джинни молчала. Эльза во сне пошевелилась.

— Но потом я поняла, — Анджелина наконец повернулась к ней. — Я не обязана выбирать. Я могу быть рядом с Кэти — и я буду. Она моя подруга, она сейчас нуждается во мне. Но и ты — моя семья. Ты сестра Джорджа. Ты часть моей жизни уже столько лет. И я скучаю по тебе, Джин. Не по той Джинни, что была в школе на метле. А по той, с кем мы пили вино на кухне и жаловались на жизнь.

У Джинни защипало в глазах.

— Я тоже скучаю, — сказала она хрипло. — Очень.

Анджелина перевела взгляд на Эльзу.

— Можно?

Джинни кивнула. Анджелина осторожно коснулась пальцем крошечной ручки, торчащей из слинга. Эльза во сне сжала её палец.

Анджелина улыбнулась — грустно, но искренне.

— Крепкая хватка. Будет ловцом.

— Или вратарём.

Их взгляды встретились. Никто не рассмеялся. Но что-то треснуло — не вражда, а та стена, что стояла между ними.

— Я не могу делать вид, что ничего не было, — сказала Анджелина, убирая руку. — И не могу обещать, что завтра будет, как раньше. Но я хочу попробовать. Ради нас. Ради того, что у нас было — и, может быть, ещё будет.

— Я тоже хочу, — тихо ответила Джинни. — И я не тороплю. Я просто... благодарна, что ты подошла.

Анджелина кивнула, встала. Потом вдруг наклонилась и быстро, почти невесомо, поцеловала Джинни в макушку.

— Береги себя. И её.

Она пошла к Джорджу, который ждал её у стола с двумя бокалами. Он ничего не спросил — просто протянул ей бокал и поцеловал в висок. Анджелина прижалась к нему на секунду, закрыв глаза.

Когда начало темнеть, зажгли волшебные фонарики. Флёр поднялась с бокалом, и все затихли.

— Mes amis, ma famille. [Друзья мои, семья моя.] Сегодня мы празднуем день рождения нашей Доминик. Она становится старше, мудрее и ещё красивее — вся в меня. — Флёр улыбнулась, и все рассмеялись. — Но ещё сегодня мы празднуем то, что мы все здесь. Вместе. La famille — это не только кровь. Это те, кто остаётся рядом, даже когда трудно. Я хочу выпить за нас. За то, что мы есть друг у друга. Santé! [Ваше здоровье!]

— Santé! — отозвались все.

Джинни подняла свой стакан с лимонадом. Встретилась глазами с Флёр. Кивнула — с благодарностью, которую не могла выразить словами.

Лили прибежала, раскрасневшаяся, с венком на голове.

— Мам! Смотри, что мне Роксана сплела! — Она вдруг остановилась, глядя на Эльзу. — А можно я её подержу? Чуть-чуть?

— Садись.

Лили уселась на скамью, и Джинни осторожно переложила ей на колени спящую сестру. Лили замерла, боясь дышать. Потом начала тихонько покачивать, напевая что-то себе под нос — мелодию без слов.

Альбус подошёл и сел рядом с ней, глядя, как сестра баюкает сестру.

Джеймс, проходя с Фредом, на секунду остановился. Посмотрел на эту картину. Ничего не сказал — только кивнул матери и пошёл дальше.

Гарри сел на скамью с другой стороны от Джинни. Их плечи почти соприкасались.

— Хороший день, — сказал он негромко.

— Да, — ответила она. — Хороший.

Они замолчали, глядя, как солнце садится в море, как фонарики отражаются в глазах детей, как Эльза спит, не зная, сколько боли и любви привело её в этот мир.

И в этом молчании было что-то похожее на мир.

Ночью, когда они вернулись домой и Эльза наконец уснула после вечернего кормления, Джинни стояла у окна в спальне и смотрела на звёзды. В голове крутились обрывки дня: смех Рона, серьёзный взгляд Анджелины, пальцы Эльзы, сжимающие её руку, плечо Гарри, почти касающееся её плеча.

Она вдруг поняла, что сегодня — впервые за долгое время — она не чувствовала себя невидимкой. На неё смотрели. Кто-то с любопытством, кто-то с осторожностью. Но никто не отвернулся.

«Может быть, — подумала она, — может быть, я ещё не совсем исчезла».

 

Утром двадцатого августа Молли собрала вещи. Джинни стояла в дверях спальни, прижимая к себе Эльзу.

— Ты уверена, мам? Может, ещё побудешь?

— Нет, доченька. — Молли обернулась. — Вам с Гарри нужно учиться жить самим. А я рядом, если что — пять минут аппарирую.

— Я боюсь.

— Знаю. — Молли подошла, обняла их обеих. — Но ты справишься. Ты сильная. И он рядом. Я вижу, как он на тебя смотрит.

— Он не простил меня.

— И ты не простила себя. — Молли погладила её по спине. — Это не за один месяц делается. Но вы рядом. Это уже много.

Джинни уткнулась лицом в мамино плечо.

— Спасибо, мама. За всё.

Молли гладила её по голове, и в этом жесте было всё, что невозможно сказать словами. Потом она взяла чемодан, подошла к камину, бросила порох и исчезла в зелёном пламени.

Джинни осталась одна. Эльза заплакала. Джинни вздохнула, прижала её к себе и пошла кормить.

 

Дни после отъезда Молли потекли медленно, но ровно. Джинни училась жить без маминого плеча за спиной: кормила, меняла подгузники, укладывала, снова кормила. Гарри возвращался с работы, помогал с Эльзой, иногда просто сидел рядом, пока она пила остывший чай. Лили и Альбус скучали по школе, считали дни до первого сентября. Вечера становились длиннее, тени — холоднее.

Так пролетело больше недели. И вот наступил последний вечер августа. Канун отъезда в Хогвартс.

В гостиной горел камин — скорее для уюта, чем для тепла. Джинни сидела на диване, поджав ноги, и смотрела, как за окном догорает закат. Эльза спала в плетёной кроватке рядом. Дом дышал — наверху возились дети, Гарри гремел посудой на кухне, где-то тихо играло маггловское радио.

Лили спустилась первой. Она всегда спускалась первой — лёгкая, как мотылёк, в пижаме с дракончиками, с мокрыми после душа волосами.

— Можно? — прошептала она, не оборачиваясь. — Просто посмотреть? Я не разбужу.

— Конечно, — так же тихо ответила Джинни.

Лили не шевелилась. Она разглядывала крошечное лицо — русые реснички, приоткрытые губы, кулачок, прижатый к щеке. Потом осторожно, коснулась края одеяльца и поправила его — совсем чуть-чуть, просто чтобы прикоснуться.

— Привет, — прошептала она. — Я Лили.

Эльза не проснулась. Лили выдохнула, будто ждала ответа.

— Она как котёнок, — сказала она, не отрывая глаз от сестры. — Тёплый котёнок. Только не мяукает.

Джинни улыбнулась. Лили ещё долго стояла, глядя на сестру, потом подняла глаза на мать:

— А она знает?

— Что — знает?

— Что я Лили. Что я её сестра. — Голос упал до едва слышного. — Я просто хочу, чтобы она знала.

Джинни встала с дивана, подошла к кроватке, опустилась рядом с дочерью — так, что их лица оказались на одном уровне. Обняла Лили за плечи.

— Знает, — сказала она. — Ты с ней говорила каждое утро. Ты ей рисовала. Она слышала тебя. Она знает своего самого главного защитника.

Лили выдохнула — длинно, облегчённо. Положила голову маме на плечо, не отрывая глаз от кроватки.

Эльза приоткрыла глаза — карие, — посмотрела на Лили мутным, ещё не фокусирующимся взглядом. Лили просияла.

— Видишь? Узнала.

В гостиную вошёл Альбус. Он всегда появлялся тихо, будто боялся помешать, но в этот раз его выдала зажатая под мышкой увесистая папка. Увидев у кроватки сестру, он на мгновение замер.

— Я могу... — начал он и осёкся, заметив, что Лили вот-вот начнёт ворчать.

— Только не книгу, — тут же предсказуемо зашептала она, опережая его просьбу. — Ты опять со своим чтением. Сейчас начнёшь бубнить, и даже я засну.

Альбус лишь снисходительно хмыкнул и перевёл взгляд на мать.

— Я вообще-то не читать. А поставить кое-что. Учёные доказали, что младенцам полезно слушать классическую музыку для развития, — тоном университетского профессора заявил он. — Это называется «эффект Моцарта».

— И что, прям умнее станет? — с сомнением протянула Лили.

— Ага, — Альбус уже направился к старому проигрывателю, который теперь гордо стоял на комоде, и начал перебирать принесённые пластинки. — У неё будет супермозг, и она быстрее тебя научится считать.

Пока Лили надувала губы, Альбус осторожно поставил иглу на виниловую пластинку. Комнату наполнила тихая, умиротворяющая мелодия. Звуки фортепиано, чистые и немного старомодные, поплыли по гостиной. В этот момент из кухни вышел Гарри, вытирая руки полотенцем. Он замер на пороге, прислушиваясь к музыке, и удивлённо посмотрел на проигрыватель.

— Это что у нас, филиал консерватории? — негромко спросил он, подходя к Джинни и протягивая ей кружку с чаем.

— Это у нас Альбус растит гения, — улыбнулась Джинни, принимая чай. — Говорит, для развития мозга.

Гарри опустился в кресло у камина. Он смотрел на детей — на Альбуса, застывшего у проигрывателя, на Лили, которая, позабыв о споре, легонько покачивала кроватку в такт музыке, — и лицо его было спокойным. Не счастливым — до счастья было ещё далеко. Но спокойным.

Джеймс спустился последним. Джинни заметила, как он мнётся в дверях, как избегает смотреть на неё слишком долго.

— Я спать, — буркнул он, проходя мимо.

— Джеймс. — Джинни остановила его. — Я зайду через пять минут. Хорошо?

Он кивнул, не оборачиваясь, и ушёл наверх.

Гарри перевёл на неё взгляд. Она покачала головой: «Я сама». Он кивнул.

Джинни посидела ещё минуту, допила чай. Потом поднялась, поправила одеяльце, в которое Лили уже заботливо укутала Эльзу.

— Я скоро вернусь. Присмотришь? — спросила она Гарри.

— Конечно.

Она поднялась наверх. Перед дверью Джеймса остановилась, прислушалась. Тишина. Ни шороха, ни скрипа кровати. Она постучала костяшками пальцев — негромко, но отчётливо.

— Можно?

Молчание. Потом:

— Заходи.

Он лежал на кровати, уставившись в потолок. Джинни вошла, села на край.

— Подвинься, — сказала она мягко.

Он подвинулся, давая ей место. Она легла рядом, опершись на локоть, и положила руку ему на голову. Провела ладонью по волосам — таким же чёрным и непослушным, как у Гарри.

— Ты сегодня молчал весь вечер, — сказала она.

— Устал.

— Это не всё.

Он молчал. Она продолжала гладить его по голове, медленно, размеренно, как в детстве, когда он не мог уснуть.

— Я не знаю, как с тобой говорить, — сказал он наконец. Голос был глухим, будто из-под одеяла. — Не знаю, как смотреть. Ты вроде та же, но... я помню, как орал на тебя. Как называл... — он запнулся. — И ты это слышала. И я это помню. И теперь не знаю, что с этим делать.

Джинни перестала гладить. Положила ладонь ему на плечо.

— А что ты чувствуешь сейчас?

— Не знаю. — Он пожал плечами, всё ещё глядя в потолок. — Злость прошла. Осталось что-то... стыдное. Как будто я что-то разбил и не могу склеить.

— Ты ничего не разбил, Джеймс. Ты имел право злиться. Ты имел право кричать. То, что я сделала, — это было неправильно. И тебе было больно. Это нормально — злиться, когда больно.

— Но я же назвал тебя... — он осёкся.

— Ты назвал меня плохим словом. Да. И мне было больно. Но я знаю, что ты сказал это не потому, что ненавидишь меня. А потому что тебе было очень, очень больно. И ты не знал, куда эту боль деть.

— Когда я дарил тебе кулон... — Джеймс наконец повернул голову, посмотрел на неё. В глазах стояло то, что он никогда бы не произнёс вслух. — Я боялся, что ты не возьмёшь. Что ты уже не считаешь меня сыном. После того, что я наговорил.

— Глупый ты, — сказала Джинни, и голос её дрогнул. — Ты мой сын. Я носила тебя под сердцем. Я смотрела, как ты делаешь первые шаги. Ты назвал меня плохим словом — и что? Это был один день. А я люблю тебя двенадцать лет. Один день этого не перечеркнёт. Понял?

— Понял.

Он выдохнул — длинно, с облегчением, будто держал этот воздух в груди много недель. Потом подвинулся, положил голову ей на плечо, как в детстве. Она снова начала гладить его по волосам.

— Завтра соберём твой чемодан, — сказала она. — Ты мантию в порядок привёл?

— Ага. И перья новые купил.

— А книгу по трансфигурации не забыл?

— Ма-ам...

— Что? Я просто проверяю.

Он фыркнул. И в этом звуке было что-то прежнее — тот самый Джеймс, который вечно спорил и смеялся.

Они лежали так ещё несколько минут. Потом Джинни поцеловала его в макушку и встала.

— Спи. Завтра тяжёлый день — надо успеть всё до отъезда.

— Мам, — окликнул он, когда она уже была в дверях.

— Что?

— Спасибо. Что пришла.

Она улыбнулась и вышла, прикрыв дверь.

В коридоре она остановилась, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось, но это было хорошее сердцебиение. Живое.

Снизу доносились звуки фортепиано — пластинка ещё играла.

Джинни спустилась. Лили, утомлённая, свернулась калачиком на диване, прижавшись к Альбусу. Он слушал музыку, закрыв глаза. В кроватке у камина Эльза захныкала тихо, но настойчиво.

— Так, — сказала Джинни негромко, подходя к кроватке. — Давайте-ка спать. Оба.

Альбус открыл глаза, кивнул. Поднялся, бережно снял иглу с пластинки — музыка затихла. Лили, зевая, потянулась к матери.

— Я сама, — пробормотала она сонно. — Я уже большая.

— Конечно, большая. Иди, я сейчас проверю.

Лили побрела наверх, Альбус за ней. Джинни проводила их взглядом, потом взяла Эльзу на руки и обернулась к Гарри.

— Я уложу Эльзу и приду, — сказала она. — Чай ещё не остыл?

— Сделаю свежий.

Она кивнула, взяла кроватку и понесла наверх.

Через полчаса в доме стало тихо. Только холодильник гудел на кухне да сверчки за окном.

Гарри сидел за столом, перед ним стояли две кружки с дымящимся чаем. Джинни вошла, устало опустилась на стул напротив, обхватила кружку ладонями.

— Уснула, — сказала она. — Все уснули.

— Хорошо.

Они молчали, пили чай. Тишина была не тяжёлой — просто тишиной людей, которым не нужно заполнять каждую паузу.

— Я подумал, — начал Гарри осторожно, глядя в свою кружку. — Может, мне переехать обратно?

Джинни замерла.

— Ты серьёзно?

— Не знаю. — Он поднял глаза, встретил её взгляд. — Честно, не знаю. Но мотаться туда-сюда тяжело. И детям лучше, когда мы оба рядом. И тебе, наверное, легче.

Она смотрела на него — на его осунувшееся лицо, на тёмные круги под глазами, на пальцы, сжимающие кружку.

— Ты... ты этого хочешь? — спросила она тихо.

— Я хочу попробовать. — Он не отвёл взгляд. — Не прошлое воскресить. Не делать вид, что ничего не было. А сейчас. Детей растить. Быть рядом. Узнать... что из этого выйдет.

Джинни долго молчала, глядя в свою кружку. Чай остывал.

— Я не знаю, Гарри. Правда не знаю. — Она подняла глаза. — Я не боюсь, что ты снова уйдёшь. Я боюсь, что ты останешься и будешь каждый день смотреть на Эльзу и видеть... его. Что однажды ты не выдержишь.

— Я уже смотрю на неё каждый день, — сказал он тихо. — И вижу тебя. Твои глаза. Твою... — он запнулся, подбирая слово, — твою упёртость. Она твоя дочь, Джинни. И если ты позволишь, я хочу быть рядом. Не вместо него. Просто рядом.

У Джинни защипало в глазах. Она сморгнула.

— Мне нужно время, — сказала она. — Я не могу вот так, сразу. Слишком много всего... случилось. И я не готова делать вид, что мы — прежние. Потому что мы не прежние.

— Я знаю, — ответил он. — Я и не прошу быть прежними. Я прошу... попробовать быть… новыми. Медленно.

Она смотрела на него. Он смотрел на неё. Между ними лежал стол, две кружки, и месяцы боли.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Давай попробуем. Но медленно. Очень медленно. Я не обещаю, что получится.

— Я тоже не обещаю.

Она кивнула, отпила остывший чай.

— Оставайся сегодня, — сказала она. — В гостевой. Не уезжай на Гриммо.

— Хорошо.

Она встала, отнесла кружку в раковину. Он поднялся следом, поставил свою.

— Спокойной ночи, Гарри.

— Спокойной ночи, Джинни.

Он постоял секунду, будто хотел что-то добавить, но не стал. Просто кивнул и пошёл в гостевую.

Джинни выключила свет и поднялась к себе. Эльза спала в кроватке у её постели. Джинни легла, повернулась на бок, глядя на дочь.

 

Утро первого сентября началось с крика Джеймса, разнёсшегося по всему дому:

— Где моя мантия?!

— На крючке в ванной, где ты её вчера бросил! — отозвалась Джинни с кухни, одной рукой помешивая кашу, другой прижимая к плечу телефон — Молли уточняла, во сколько они будут на платформе.

Лили носилась между комнатами, как заведённый волчок, и каждые три минуты дёргала брата за рукав:

— Ты мне подарок привезёшь? Из Хогсмида? Шоколадную лягушку? Большую?

— Привезу, привезу, — отмахивался Джеймс, пытаясь запихнуть в чемодан учебник по трансфигурации, который упорно не лез.

— И Альбусу! — добавила Лили. — Он тоже хочет, только молчит.

Альбус, сидевший в углу гостиной с книгой, поднял глаза, но ничего не сказал. Только кончики ушей покраснели.

Джинни оставила кашу и пошла проверять чемодан Джеймса — в десятый раз за утро.

— Мантию взял? Перья? Сову? Деньги?

— Ма-ам, я не первокурсник. — Джеймс закатил глаза.

— Проверь ещё раз.

Эльза, разбуженная шумом, заплакала в кроватке. Джинни дёрнулась к ней, но Гарри, спускавшийся с лестницы, опередил.

— Я сам.

Он подошёл к кроватке, взял Эльзу на руки — осторожно, но уже уверенно, прижал к груди и начал ходить по комнате, тихо покачивая. Эльза всхлипнула ещё раз и затихла, уткнувшись носом в его плечо.

Джинни замерла на полпути. Смотрела, как он держит дочь — не свою по крови, но уже свою по этому простому, будничному жесту. Плечи, которые она не замечала, что держит напряжёнными, опустились.

— Спасибо, — сказала она, уже отворачиваясь к чемодану.

— Пожалуйста, — ответил Гарри.

И всё. Больше ничего не нужно было.

 

Красный «Хогвартс-экспресс» дышал паром, и платформа 9¾ гудела, как растревоженный улей. Смех, крики, прощания, клетки с совами, чемоданы, которые то и дело норовили укатиться под ноги.

Джинни стояла у края платформы, прижимая к себе Эльзу в слинге, и чувствовала спиной взгляды. Они кололи, как мелкие льдинки, — любопытные, осуждающие, сочувствующие. Она знала, о чём шепчутся за её спиной. Знала, что обсуждают. И не оборачивалась.

«Я Уизли. Я пережила войну. Переживу и это».

Гарри стоял рядом. Она не смотрела на него, но чувствовала его плечо — близко, но не касаясь. Иногда его рука почти дотрагивалась до её локтя, будто проверяя, здесь ли она ещё. И от этого «почти» было странно спокойно.

Вокруг кипела привычная суета большого семейства Уизли. Билл и Флёр прощались с Виктуар, Доминик и Луи. Джордж и Анджелина обнимали Фреда и Роксану. Перси и Одри стояли с Молли-младшей, чинные и официальные. Молли-старшая и Артур переходили от одной группы к другой, обнимали внуков, совали в руки свёртки с едой.

Джинни перевела взгляд и замерла. В толпе, у колонны, стояла Кэти. Прямая, напряжённая, с каменным лицом. Рядом — Конор с чемоданом. Он смотрел в их сторону. Не на Джеймса — на Эльзу.

Их взгляды встретились. Джинни чуть заметно кивнула — сама не зная, зачем. Просто признание: «Я вижу тебя». Конор кивнул в ответ и тут же отвернулся к матери, что-то сказал. Кэти даже не посмотрела в их сторону. Взяла сына за плечо, развернула и повела к другому концу платформы.

Где-то далеко, у самого выхода, Джинни почудилась тень. Высокий мужчина в плаще с капюшоном, стоящий слишком неподвижно в этой толпе. Сердце на секунду сбилось с ритма. Она прищурилась, вглядываясь, но тень уже растворилась в потоке людей. Показалось.

Джеймс подошёл прощаться. Лили тут же повисла у него на шее.

— Ты пиши! Каждую неделю! И подарок не забудь!

— Отстань, мелкая, — буркнул он, но обнял её крепко.

Потом подошёл к Альбусу. Они постояли секунду, глядя друг на друга. Джеймс хлопнул брата по плечу — коротко, по-мужски. Альбус кивнул.

— Присмотри за ними, — сказал Джеймс тихо.

— Присмотрю.

Джеймс повернулся к матери.

— Мам, не плачь. Я на каникулы приеду.

— Я не плачу. — Джинни вытирала глаза рукавом. — Береги себя. Пиши. Ешь нормально.

— Буду.

Он обнял её — быстро, но крепко, уткнувшись носом в плечо. Потом отстранился и подошёл к Гарри.

— Пап, смотри там за ними.

— Обязательно.

Они обнялись. Джеймс заглянул в слинг к Эльзе. Та спала, не подозревая о суете вокруг.

— Пока, мелкая. Расти большой. — Он чмокнул её в лоб, подхватил чемодан и побежал к поезду.

Поезд набирал ход. Лили махала, пока красные вагоны не скрылись за поворотом. Альбус стоял молча, но Джинни видела, как он сжимает край мантии.

Платформа пустела. Кэти ушла одной из первых, не оглядываясь. Другие родители постепенно расходились, уводя младших детей. Носильщики катили последние тележки.

Гарри и Джинни остались вдвоём у края платформы. Эльза спала. Где-то далеко гудел уходящий поезд.

— Пойдём домой? — тихо спросил Гарри.

Джинни смотрела на пустые рельсы, на дым, тающий в сентябрьском небе. Первое сентября. Новый учебный год. Новая жизнь — какая-то, ещё непонятная.

Она перевела взгляд на Гарри. Он стоял рядом — уставший, с тёмными кругами под глазами, но здесь. Просто здесь.

Она молча протянула ему руку.

Он взял её — осторожно, будто боясь спугнуть. Она не отняла.

Они пошли к выходу — медленно, вместе.

Впервые за долгое время ей показалось, что она сделала шаг не в пропасть.

Крестины Эльзы прошли в первую субботу сентября, и Джинни почти их не запомнила.

Церковь Годриковой Впадины, запах ладана и мокрой шерсти, Гвен в строгой светлой мантии, берущая ребёнка на руки. Настоятель что-то говорил, она отвечала, Гарри стоял рядом — чуть позади, как всегда в последнее время. Потом все поехали к ним, ели пироги, говорили тосты. Молли плакала, Артур улыбался, Джордж притащил коробку игрушек, от которых у Лили загорелись глаза.

Джинни сидела в кресле, держа Эльзу, и улыбалась гостям. Она помнила, как растягивать губы в нужный момент, как кивать, как говорить «спасибо». Этому она научилась за последние месяцы — быть пустой внутри и нормальной снаружи.

Эльза спала, вцепившись крошечными пальцами в ворот её блузки. Джинни попыталась разжать их — не смогла. Пальцы держали крепко, как будто дочь знала: отпустит — и мама уйдёт.

Гермиона задержалась дольше всех. Они сидели на кухне, пили чай. Эльза спала в кроватке, но даже во сне её пальцы были сжаты в кулачки, будто она всё ещё держалась за что-то.

— Как ты на самом деле? — спросила Гермиона.

— Устала.

— Я не про усталость.

Джинни посмотрела в свою чашку. Чай остыл, но она не замечала.

— Иногда мне кажется, что я уже умерла, — сказала она тихо. — А то, что ходит, говорит, кормит ребёнка — это просто оболочка. Как у инферналов. Помнишь, на шестом курсе? Тела двигаются, а внутри ничего нет.

Гермиона взяла её за руку. Джинни не отдёрнула, но и не ответила на пожатие.

— Я скажу Гарри, — начала Гермиона.

— Не надо. Он спит в гостевой. Думает, мне так легче. Пусть думает.

— Джинни...

— Я справлюсь, Гермиона. Я всегда справлялась.

Гермиона ушла, но в глазах её осталась тревога. Джинни видела эту тревогу и ничего не чувствовала.

 

Дальше дни потекли одинаковые, как капли дождя за окном.

Эльза кричала по ночам. Колики начались на второй неделе сентября и не отступали. Джинни вставала в час, в три, в пять — кормила, качала, носила по комнате, снова кормила. Гарри пытался помогать, но она отмахивалась.

— Я сама. Иди спи.

Он уходил в гостевую, и она оставалась одна с орущим ребёнком. Ходила по тёмной комнате, прижимала Эльзу к груди и шептала: «Ну пожалуйста. Ну перестань. Ну что тебе нужно?»

Эльза не отвечала. Только кричала, и крик этот въедался в мозг, становясь частью её самой.

Под утро, когда девочка наконец засыпала, Джинни сидела в кресле и смотрела в стену. Спать не хотелось. Хотелось просто сидеть и чтобы ничего не было.

 

Днём было не легче.

Лили прибегала из школы, размахивая рисунками. «Мам, смотри! Это радуга, а это котёнок с крыльями! Он волшебный! Тебе нравится??» Джинни смотрела на яркие каракули и заставляла себя улыбнуться.

— Красиво, милая. Очень красиво.

Лили убегала, довольная, а Джинни оставалась с чувством, что она только что совершила ещё одно преступление — соврала дочери, не смогла почувствовать радость от её рисунка.

Альбус заходил вечером с книгой. Садился рядом, открывал страницу, где остановился в прошлый раз, и начинал читать. Его голос был ровным, успокаивающим, но Джинни не слышала слов. Она смотрела на его макушку, на тонкую шею, на пальцы, переворачивающие страницы, и думала: «Он вырастет без меня. Он справится. Он сильный».

Однажды Альбус замолчал посреди абзаца и посмотрел на неё.

— Ты врёшь, — сказал он тихо. Не обвиняя — просто констатируя факт. — Ты всё время говоришь, что всё хорошо. А я вижу, что ты плачешь, когда думаешь, что никто не смотрит.

Джинни встретила его взгляд. В его глазах — тех самых, унаследованных от отца, зелёных и внимательных — стояла не детская обида, а что-то взрослое. Понимание.

— Я устала, Ал, — сказала она. Это была единственная правда, которую она могла ему дать.

Он кивнул, встал и вышел. Дверь за ним закрылась. Джинни осталась одна. И вдруг, без всякой причины, по щекам потекли слёзы. Она даже не сразу поняла, что плачет, — просто почувствовала влагу на лице, поднесла руку, посмотрела на мокрые пальцы. Слёзы катились беззвучно, без всхлипов, будто тело само решило, что пора. Через минуту они так же внезапно остановились. Джинни вытерла лицо рукавом и продолжила сидеть, глядя в стену. Ничего не изменилось.

 

Гвен заходила каждые несколько дней. Приносила зелья, осматривала Эльзу, задавала вопросы. Джинни отвечала ровно, глядя куда-то мимо.

— Ты принимаешь успокоительное?

— Да. Утром и вечером.

Гвен смотрела на неё долгим взглядом. Что-то в этом взгляде было — недоверие? тревога? — но Джинни уже научилась смотреть сквозь людей.

Однажды Гвен принесла пластинку. Поставила на проигрыватель — тот самый, что появился в доме в июле. Комнату наполнил джаз — медленный, тягучий, с хрипловатым саксофоном.

— Помнишь? — спросила Гвен. — «Kind of Blue». Альбус просил.

Джинни слушала. Музыка плыла мимо, не задевая. Раньше, в другой жизни, она, может быть, почувствовала бы что-то. Теперь — ничего.

— Красиво, — сказала она, потому что так было положено.

Гвен ушла, но в дверях обернулась.

— Джинни. Если станет совсем плохо — звони. В любое время.

— Хорошо.

Дверь закрылась. Джинни осталась одна. Пластинка доиграла, и в доме стало тихо — только дождь стучал по стеклу.

 

Где-то в середине месяца она начала писать письма.

Сначала одно — Гарри, потом Лили, Альбусу, Джеймсу. Затем матери, отцу, братьям, Гермионе, Анджелине и Флёр. Гвен. Кэти. Оливеру — это письмо она переписывала трижды и в итоге оставила незаконченным, не в силах подобрать слова.

Каждое она перевязала ленточкой, подписала имя и убрала в ящик тумбочки.

Последним было письмо Эльзе. Она писала его дольше всех — не потому, что не знала, что сказать, а потому, что хотела, чтобы дочь, когда вырастет, поняла.

«Эльза Оливия Поттер.

Когда ты прочтёшь это, надеюсь, ты уже будешь счастлива. И сможешь просто выбросить этот листок в камин, зная, что это слова больной женщины, а не твоей матери. Потому что твоя мать — это забота, которую даст тебе бабушка Молли. И твой папа.

Сегодня ты спала в колыбельке, а я смотрела на тебя два часа. Ты смешно дёргаешь бровями во сне. У тебя мягкие русые волосики. И у тебя мои глаза, Эльза. Карие, тёплые, как осенние каштаны. Я смотрю в них и вижу себя — ту Джинни, которая когда-то воровала мётлы из сарая. Это единственное, что заставляет меня плакать сейчас.

Я пишу это, потому что устала быть храброй. Вся моя храбрость ушла на то, чтобы не закричать, когда я впервые услышала, как стучит твоё сердечко в кабинете у Гвен. Я лежала там и хотела, чтобы этой проблемы не было. Прости меня за эту мысль. Твоё сердце оказалось громче моей трусости. Оно стучало: «Я есть, мама. Я есть».

Я не справилась. Дело не в тебе. Ты — цветок, выросший на пепелище. Но я — само пепелище. И я не хочу, чтобы ты дышала этим пеплом. Лучше пусть меня не будет, а тебе расскажут сказку о маме, которая летала быстрее ветра.

Гарри Поттер — твой отец. Не потому, что так написано в документах. А потому, что это он сидел с тобой ночью, когда у тебя болел животик. Плевать, какого цвета у тебя волосы. Он выбрал тебя. Он выбрал остаться.

У меня есть одна просьба. Когда ты впервые сядешь на метлу, не бойся высоты. Там, наверху, очень тихо. Там нет ни чужого мнения, ни шума. Только ветер. В тот день я буду этим ветром. Я заставлю твои русые пряди развеваться. Обещаю.

Подари Гарри свою улыбку. У тебя мои глаза, а ямочки на щеках — уизлиевские. Улыбайся почаще. Он заслужил свет.

Прощай, моя звонкая Оливия.

Твоя мама,

Джиневра

P.S. В кармане моего старого тренировочного плаща лежит галлеон. Он зачарован. Купи себе самую вкусную шоколадную лягушку, когда будешь первый раз в Хогвартс-экспрессе. И не верь никому, кто скажет, что Поттеры не любят квиддич.»

Она сложила письмо, перевязала голубой ленточкой — той самой, что осталась от подарка Флёр, — и убрала в ящик, к остальным. Закрыла на ключ. Ключ положила в карман халата.

И стала ждать.

 

Гарри заметил, что она перестала есть.

Не сразу. Сначала он думал, что она ест, пока он на работе. Но однажды, вернувшись раньше, застал нетронутую тарелку с завтраком на столе. И вчерашний ужин, к которому она не притронулась.

— Джинни, ты ела сегодня?

— Да. Немного.

Он посмотрел на тарелку. Она проследила его взгляд.

— Я поем позже. Сейчас не хочется.

Гарри промолчал. Но в тот вечер он не ушёл в гостевую. Принёс матрас и лёг на полу у её кровати.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Буду спать здесь.

— Зачем?

— Затем, что ты не ешь. Затем, что ты не спишь. Затем, что ты смотришь сквозь меня, когда я с тобой говорю. — Он сел, посмотрел на неё в темноте. — Я не знаю, что с тобой, Джинни. Но я не уйду.

Она ничего не ответила. Повернулась к стене и закрыла глаза.

Ночью Эльза плакала трижды. Гарри вставал, приносил её, забирал после кормления. Джинни молчала, но однажды, когда он в очередной раз вернулся с девочкой на руках, она вдруг прошептала:

— Зря ты это делаешь.

— Почему?

— Потому что я всё равно уже ушла.

Гарри замер. В темноте она не видела его лица, но слышала, как изменилось дыхание.

— Куда ушла? — спросил он тихо.

— Не знаю. Просто ушла. Меня здесь нет.

Он долго молчал. Потом лёг на свой матрас и сказал в потолок:

— А я буду ждать, пока ты вернёшься.

Она не ответила.

Прошло несколько дней. Гарри продолжал спать на полу, вставать к Эльзе, молча быть рядом. А Джинни продолжала угасать. И однажды ночью, когда он снова потянулся к плачущей девочке, она вдруг взорвалась.

— Дай мне её! — Гарри протянул руки, и Джинни отдёрнула Эльзу, прижав к груди.

— Я сам покачаю, ты поспи хоть час!

— Не трогай! — Её голос сорвался на крик. — Ты всё равно не поможешь! Никто не поможет! Полгода тебя не было! А теперь ты спишь в гостевой, смотришь на меня как на больную и ждёшь, когда я «вернусь», — а меня НЕТ! Я пустая, Гарри! Пустая!

Эльза зашлась плачем громче. Джинни прижала её к груди, качая. Через минуту она поняла, что Гарри не ушёл. Он стоял там же, где и стоял.

— Убирайся. Иди в свою грёбаную гостевую. Ты без меня прекрасно обходился — обойдёшься и сейчас.

Он не двинулся. Тогда она замолчала — так же резко, как начала. Принялась качать дочь механическими движениями, уставившись в стену. Гарри медленно опустился на пол у её ног и просто сидел там, прислонившись спиной к кровати.

 

Гвен пришла двадцать восьмого сентября.

Джинни сидела на полу в детской и перебирала вещи Эльзы — распашонки, пинетки, одеяльца. Складывала в две стопки. Она поднесла к лицу крошечную кофточку, в которой Эльза была вчера. Пахло молоком и детским теплом. Джинни прижала её к щеке и закрыла глаза. На секунду ей показалось, что она чувствует, как маленькие пальцы снова тянутся к ней — даже через ткань.

— Что ты делаешь? — спросила Гвен, останавливаясь в дверях.

— Разбираю. Это — на вырост, это — уже мало.

Гвен смотрела на неё. На две аккуратные стопки. На лицо Джинни — спокойное, отрешённое.

— Джинни, когда ты ела в последний раз?

— Не помню. Сегодня, кажется.

— Что именно?

Джинни помолчала.

— Чай. Утром.

Гвен подошла, села рядом на пол. Взяла её за руку — холодную, безжизненную.

— Ты мне врёшь. Ты всем врёшь. Ты не принимаешь зелья. Ты не ешь. Ты не спишь. — Голос Гвен был тихим, но твёрдым. — Ты готовишься уйти.

Джинни подняла глаза. В них не было ни страха, ни слёз — только бесконечная, выжженная пустота.

— Я уже ушла, Гвен. Просто тело ещё здесь.

Гвен сжала её руку сильнее.

— Я вызову Молли. И Гарри. И мы будем дежурить круглосуточно. Я не оставлю тебя одну.

— Как хочешь. — Джинни высвободила руку и вернулась к своим стопкам. — Это не поможет.

Гвен встала. Вышла в коридор, достала палочку. Патронус сорвался серебристой вспышкой — зимородок, стремительный и безмолвный, умчался сквозь стену к Молли. Потом набрала номер Гарри.

— Гарри, это Гвен Ллойд. Возвращайся домой. Срочно.

В трубке повисла тишина. Гвен слышала только его дыхание — частое, рваное. Потом глухой стук — он, кажется, выронил телефон, поднял.

— Что случилось?

— Твоя жена умирает. И если мы не вмешаемся прямо сейчас, завтра может быть поздно.

— Я еду. Держи её. Держи, слышишь?

Гвен повесила трубку и вернулась в детскую. Джинни сидела на полу, перебирая крошечные носочки, и лицо её было спокойным, как у человека, который уже всё решил.

 

Молли примчалась через десять минут после патронуса Гвен — раскрасневшаяся, запыхавшаяся. Обняла дочь, прижала к себе, гладила по волосам, что-то шептала. Джинни сидела в её объятиях, как кукла, — не отстраняясь, но и не отвечая.

Гарри приехал через полчаса. Бледный, с безумными глазами. Увидел Джинни в кресле, Молли рядом, Гвен у окна.

— Что? — выдохнул он. — Что случилось?

Гвен отозвала его в сторону.

— Она планирует самоубийство. Я уверена. Она разбирала вещи — не просто так. Она прощается.

Гарри покачнулся.

— Что делать?

— Не оставлять одну. Ни на минуту. Я останусь сегодня. Завтра — Молли. Потом — Гермиона. Кто угодно. Но она не должна быть одна.

Гарри кивнул и пошёл к Джинни. Опустился на корточки перед ней, взял её руки.

— Я здесь. Я не уйду.

Она посмотрела на него. Впервые за долгое время в её глазах что-то мелькнуло — странная, горькая усмешка.

— Ты не понимаешь, — сказала она тихо. — Дело не в тебе. Дело во мне. Меня нет. Я кончилась.

Он сжал её руки крепче.

— Ты не кончилась. Ты разбилась... На тысячу кусков. Я буду собирать. По одному. Даже если порежусь. Даже если ты сама не помнишь, как выглядела целая. Я помню.

Она закрыла глаза и откинулась на спинку кресла. Разговор был окончен.

 

Ночью Гвен дежурила в кресле у её кровати. После двадцатичасовой смены в Мунго — двое сложных родов, экстренное кесарево, кровотечение — у неё не было сил даже аппарировать домой. Но она и не думала уходить. Джинни нуждалась в ней здесь и сейчас, и Гвен осталась, не раздумывая. Она выпила уже второе бодрящее зелье — первое перестало действовать час назад, — но даже это не спасло. Тело, измотанное в ноль, отказывалось подчиняться. В четвёртом часу утра Гвен провалилась в сон — всего на несколько минут, как ей показалось.

Джинни лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Она услышала, как изменилось дыхание Гвен — стало ровным, глубоким. Гарри посапывал на матрасе у её кровати, Эльза тихо чмокала губами в кроватке. Дом спал.

Телефон на тумбочке завибрировал — едва слышно, но в ночной тишине звук показался оглушительным. Джинни не шевельнулась. Через минуту — снова. И ещё раз. Медленно протянула руку, взяла телефон. На экране — несколько сообщений.

Молли: «Доченька, как ты? Я завтра приеду с утра. Держись».

Джордж: «Джин, я тут вспомнил, как мы в детстве хотели сбежать из дома и жить на чердаке. Глупость, конечно. Но знай — чердак всё ещё свободен. Шучу. Люблю тебя».

Гермиона: «Я нашла хорошего специалиста по послеродовой депрессии. Он принимает в Мунго. Давай съездим вместе? Просто попробовать».

Не ответила. Пролистнула дальше. И вдруг замерла. Какой то анонимный аккаунт в Магчате, прислал ссылку. Открыла. Старая статья из «Ведьмополитена». Та самая. Кто-то сделал репост с комментарием: «А помните этот скандал? Интересно, как там дети Поттеров теперь?»

Джинни смотрела на заголовок. «ТАЙНА РЕБЁНКА ПОТТЕРОВ?» Сердце пропустило удар — не от волнения, а от странного, холодного узнавания. Она пролистнула вниз, в комментарии.

«Бедный Гарри, растить чужого ребёнка».

«Она всё равно шлюха».

«Ребёнок Вуда, что тут думать».

«Интересно, Кэти Вуд тоже это видит?»

«Сама виновата, зачем ноги раздвигала».

«Ироды».

«Если бы не было её, всем было бы легче».

Последняя фраза впечаталась в сетчатку. Экран погас, но она всё ещё видела её перед глазами. Она просто кивнула — едва заметно, самой себе — будто получила недостающую деталь пазла. Подтверждение тому, что и так знала. Отложила телефон. Полежала ещё немного. В темноте дыхание Гвен мешалось с посапыванием Гарри и тихим причмокиванием Эльзы — три нити, которые ещё держали её здесь. Она закрыла глаза, запомнила этот звук.

Очень медленно и осторожно откинула одеяло, села. Матрас не скрипнул. Встала, и босые ноги коснулись холодного пола, не почувствовав холода. Она знала каждую половицу в этом доме, знала, куда наступать, чтобы не разбудить.

В кармане халата, висевшего на спинке кресла, лежал флакон. Переложила его туда ещё неделю назад, когда поняла, что Гвен может обыскать ящики. Старое снотворное Гарри — он держал его после войны, когда ночами мучили кошмары. Почти полный флакон. Она нашла его в глубине аптечного шкафчика месяц назад и с тех пор носила с собой. Ждала.

Накинула халат, сунула флакон в карман и вышла из спальни.

В коридоре было темно. Она шла на ощупь, касаясь пальцами стены. Мимо комнаты Лили, откуда доносилось спокойное дыхание. Мимо комнаты Альбуса, где горел ночник, без которого не мог уснуть. Она не заглянула к ним. Боялась, что если увидит их лица, то не сможет.

Кухня встретила её тишиной. На столе стояла чашка с остывшим чаем, лежала раскрытая книга — Гермиона принесла, сказала, что это должно отвлечь. Не отвлекло.

Джинни взялась за ручку задней двери, когда из детской донёсся короткий всхлип, как будто Эльза во сне почувствовала, что мать уходит. Замерла. Сердце пропустило удар — впервые за много дней она что-то почувствовала. Не боль. Скорее, эхо боли. Постояла секунду, прижав ладонь к груди, где раньше что-то жило. Разжала пальцы, отодвинула щеколду и вышла во двор.

Моросил холодный, сентябрьский дождь. Она не чувствовала его. Прошла по мокрой траве, где у старого кострища стояло плетёное кресло-качалка. То самое, в котором она сидела беременная, наблюдая, как Гарри учит Лили летать на детской метле. В другой жизни.

Села в кресло, оно качнулось и скрипнуло. Закуталась в мамин вязаный плед, оставленный здесь ещё с лета. Пахло сыростью и прелой листвой.

Достала флакон. Тёмное стекло, холодное на ощупь. Открутила крышку. На секунду замерла, глядя на звёзды. Их было мало — дождь почти скрыл, но несколько пробивались сквозь тучи. Холодные, далёкие, равнодушные.

— Простите...— прошептала она.

И выпила.

Зелье было горьким, но она не почувствовала вкуса. Глоток, ещё глоток и ещё, пока флакон не опустел. Поставила его на землю у ног. Откинулась на спинку кресла, завернулась плотнее в плед. Подняла лицо к небу.

Мысли путались. Стало тепло — сначала в груди, потом разлилось по всему телу, унося боль, усталость, пустоту. Она смотрела на звёзды, и они плыли перед глазами, сливаясь в одну светящуюся дорожку.

Лили. Рисуй. Всегда рисуй.

Альбус. Читай. Не прячь себя.

Джеймс. Ты справишься. Я знаю.

Эльза. Ты не была ошибкой. Ты была моим спасением. Прости, что не смогла удержаться за твои пальцы.

Гарри. Я любила тебя. Правда любила.

Звёзды становились ярче, ближе. Холод отступал. Она перестала чувствовать дождь, перестала чувствовать кресло под собой — только тепло, только свет.

Джини закрыла глаза.

Где-то в доме, в детской кроватке, Эльза во сне сжала кулачки — так, будто всё ещё держалась за мать. Дождь падал. Ночь укрыла сад тишиной.

Гвен проснулась от холода. Она вздрогнула, выпрямилась в кресле, и одеяло сползло на пол. В комнате было тихо и серо — занимался ранний сентябрьский рассвет. Она провела ладонью по лицу, прогоняя остатки сна, и первым делом посмотрела на кровать.

Кровать была пуста. Одеяло откинуто, подушка смята, но Джинни не было.

— Джинни? — позвала Гвен, ещё не тревожась, просто удивляясь. Может, вышла в ванную. Может к детям.

Она встала, разминая затёкшую шею, и подошла к детской кроватке. Эльза спала, и ресницы её чуть подрагивали во сне. Одна. В ванной — пусто. В коридоре — тихо.

Гвен спустилась на кухню. На столе стояла нетронутая коробка с успокоительными зельями, которую она принесла неделю назад. Рядом — чашка с остывшим чаем. Задняя дверь была приоткрыта, и в щель тянуло холодным утренним воздухом.

Она вышла в сад.

И увидела.

Плетёное кресло-качалка у старого кострища. В нём — Джинни. Укрытая вязаным пледом, с откинутой на спинку головой. С закрытыми глазами. Такая спокойная, будто спит. Только слишком бледная. Слишком неподвижная.

У её ног, на мокрой от росы траве, лежал пустой флакон из тёмного стекла.

Гвен подошла. Опустилась на корточки. Коснулась руки — холодная. Прижала пальцы к шее — ничего. Попыталась нащупать магический след жизни — палочка показала серую, глухую пустоту.

Она застыла. Так застывает целитель, когда пациент уходит, — не двигаясь, не дыша, давая случившемуся стать фактом. А потом факт обрёл имя: Джинни. Девочка, которую она вела четыре беременности подряд. Которая сделала её крёстной. И Гвен осталась стоять на коленях в мокрой от росы траве, чувствуя, как что-то внутри обрывается — тихо, беззвучно...

— Прости, — прошептала она. — Прости, Джинни. Я не успела.

Сзади послышались шаги. Гарри.

Он проснулся оттого, что Гвен не было в кресле, а кровать жены пустовала. Вышел в сад, ещё не понимая, просто чувствуя — что-то не так. Увидел Гвен на коленях. Увидел Джинни.

— Что? — Голос сорвался.

Гвен не обернулась.

— Она ушла, Гарри. Ночью. Я не услышала.

Гарри замер на секунду, а потом рванул к креслу. Упал на колени с другой стороны, схватил жену за плечи, заглянул в лицо. Бледное, спокойное, с полуоткрытыми глазами. Чужое.

— Джинни. Джинни, открой глаза. — Он тряс её, будто мог разбудить. — Пожалуйста. Пожалуйста, открой глаза.

Гвен положила руку ему на плечо.

— Гарри. Она умерла. Несколько часов назад. Ты ничего не мог сделать.

Он не слышал. Продолжал трясти, шептать, звать. Потом затих. Прижался лбом к её холодной руке и замер.

— Я должен был почувствовать, — сказал он глухо. — Я спал в метре от неё. И ничего не почувствовал.

— Ты устал. Мы все устали. Она ждала, когда мы отключимся.

Гарри поднял голову, посмотрел на Гвен. В его глазах не было слёз, только страшная, выжженная пустота.

— Ты говорила, что будешь дежурить. Что ночи самые опасные.

— Я заснула. — Гвен не отвела взгляд. — Впервые за двадцать лет отключилась на посту.

В доме заплакала Эльза — громко, требовательно. Гарри вздрогнул, обернулся на звук, но не двинулся с места. Он смотрел на дом, откуда доносился крик дочери, и не мог заставить себя встать.

— Я не могу, — прошептал он. — Я не могу к ней подойти. Она пахнет Джинни. Она... она её дочь. А я не уберёг.

Гвен поднялась. Колени промокли от росы, но она не замечала.

— Я схожу. А ты... побудь с ней. Пока.

Она ушла в дом, а Гарри остался в саду, на коленях перед мёртвой женой, и слушал, как кричит их дочь.

 

Лили проснулась от плача Эльзы, но не пошла к маме — мама всегда справлялась сама. Она лежала, прислушиваясь, и ждала, когда всё стихнет. Но вместо привычного маминого голоса услышала чужие шаги, голос Гвен, а потом — тишину. Слишком долгую.

Она встала и вышла в коридор.

У лестницы стоял Альбус и смотрел вниз, в гостиную, где Гвен укачивала Эльзу, прижимая к плечу. Лицо у Альбуса было странное — не сонное, а какое-то слишком взрослое.

— Что случилось? — спросила Лили. — Почему тётя Гвен с Эльзой? А где мама?

Альбус молчал. Он смотрел в окно, выходящее в сад. Лили проследила его взгляд и увидела папу. Он стоял на коленях перед маминым креслом и не двигался.

— Я хочу к маме, — сказала Лили и шагнула к лестнице.

Альбус схватил её за руку.

— Не ходи.

— Почему?

— Потому что мама умерла.

Лили выдернула руку.

— Врёшь! Мама не могла умереть! Она в саду, я видела!

Она побежала вниз, через кухню, к задней двери. Альбус бросился за ней, но не успел. Лили вылетела в сад и остановилась.

Мама сидела в кресле — бледная, с закрытыми глазами. Не шевелилась. А папа стоял рядом на коленях и не двигался.

— Мама? — позвала Лили тихо. — Мама, проснись.

Мама не отвечала.

— МАМА!

Лили закричала. Пронзительно, страшно, взахлёб. Гарри вскочил, подхватил её на руки, прижал к груди, унося в дом. Она билась в его руках, кричала, звала маму, а он нёс её, не зная, что сказать.

Альбус остался в саду. Он подошёл к креслу, остановился в нескольких шагах. Смотрел на мать — на её спокойное лицо, на руки, безвольно лежащие на коленях. Он не плакал. Просто стоял и смотрел.

Потом развернулся и пошёл в дом.

 

Гвен позвонила Молли.

— Миссис Уизли, приезжайте. Джинни... Джинни больше нет.

Она не стала ждать ответа. Просто положила трубку и продолжила укачивать Эльзу. Девочка наконец затихла, прижавшись к её плечу, и Гвен чувствовала, как крошечное сердечко бьётся рядом с её собственным. Живое. Тёплое. Всё, что осталось от Джинни.

Молли появилась через несколько минут, аппарировала прямо к порогу. Ворвалась в дом, пробежала через кухню, вылетела в сад. Артур — следом.

Она увидела дочь в кресле и рухнула на колени.

— Доченька... девочка моя... зачем? Зачем ты это сделала?

Она обнимала холодное тело, гладила по волосам, целовала в лоб. Артур стоял рядом, положив руку ей на плечо, и по его щекам текли слёзы.

Из дома вышел Гарри. Лили он оставил в комнате, поручив Альбусу побыть с ней. Он подошёл к Молли, опустился рядом.

— Прости, — сказал он. — Я не уберёг.

Молли подняла на него глаза — красные, опухшие, полные боли. На секунду показалось, что она сейчас обнимет его, как обнимала всегда — своего приёмного сына, мужа своей дочери. Но вместо этого она вскочила. Глаза её вспыхнули тем самым огнём, который Гарри видел только раз — когда она сражалась с Беллатрисой.

— Где ты был? — закричала она. — Ты спал в другой комнате? Ты оставил её одну?

— Молли, я был в той же спальне. На полу. Я...

— ТЫ ДОЛЖЕН БЫЛ ЧУВСТВОВАТЬ! — Она ударила его кулаками в грудь — не сильно, но отчаянно. — Я тебе доверила её! Ты — её муж! Ты должен был знать, что она умирает!

Гарри не двигался. Стоял и принимал удары, каждый из которых был легче того, что он сам себе наносил изнутри.

— Я знал, — сказал он тихо. — Знал, что ей плохо. Знал, что она не ест, не спит. Знал, что она врёт про зелья. И всё равно заснул. Я думал, что просто быть рядом — достаточно.

Молли замерла с занесённой рукой. Смотрела на него — и ярость в её глазах медленно гасла, сменяясь чем-то более страшным: пониманием, что виноватых нет. Есть только мёртвая дочь и живые, которые должны как-то с этим жить.

Она опустила руку. Потом развернулась и снова рухнула на колени перед Джинни, обхватив её ноги.

— Прости, — прошептала она, и Гарри не понял, кому это адресовано — дочери или ему. — Прости, что не уберегла.

Артур подошёл к Гарри, положил руку на плечо.

— Она не тебя винит, сынок. Она винит себя. Просто на тебя легче кричать.

— Я знаю, — ответил Гарри. — Пусть кричит.

 

Гермиона и Рон приехали через полчаса.

Гермиона вошла в сад, увидела Джинни — и остановилась как вкопанная. Рон обнял её за плечи, но она вырвалась, подошла к креслу, опустилась на корточки. Взяла холодную руку подруги в свою.

— Ты же обещала, — прошептала она. — Ты говорила, что справишься. Я верила тебе. Я думала, у нас есть время.

Рон стоял рядом, не зная, куда деть руки. Он смотрел на сестру — на её бледное лицо, на мокрые от росы волосы, — и не мог поверить. Джинни, которая гоняла с ним на мётлах, которая смеялась громче всех, которая всегда была самой сильной. Лежит. Мёртвая.

— Она оставила письма, — глухо сказал Гарри, подходя. — В ящике тумбочки. Всем.

Он протянул Гермионе, Рону и родителям, конверты с их именеми.

Гермиона развернула письмо дрожащими руками. Читала, и слёзы капали на бумагу. Рон прочитал своё, смял в кулаке, отвернулся к стене.

— «Ты — мой самый верный друг», — прочитала Гермиона вслух, и голос её сорвался. — «Присмотри за ними. Ты всегда знаешь, что делать».

Она прижала письмо к груди и закрыла глаза.

 

Джордж приехал сразу после Рона с Гермионой. Он вошёл в сад — быстрый, взъерошенный, непохожий на себя — и остановился перед креслом.

— Джинни... — голос сорвался. Он опустился на корточки. — Помнишь, как мы хотели сбежать из дома и жить на чердаке? Ты сказала, что станешь знаменитым ловцом, а я открою лавку приколов. Ты стала ловцом. Я открыл лавку. Только тебя теперь нет.

Он замолчал. По щеке скатилась слеза.

— Я буду скучать, сестрёнка. Каждый день.

Он поцеловал её в лоб, встал и пошёл в дом.

В гостиной было тихо. Молли сидела на диване, сжимая в кулаке бесполезный платок. Казалось, она не замечает никого вокруг. Джордж опустился рядом, и она, не глядя, подалась к нему как к единственной оставшейся опоре. Плечи её затряслись беззвучно — ни всхлипа, ни плача, только крупная дрожь, которую Джордж почувствовал всем телом. Он прижал её крепче и упёрся подбородком в макушку.

 

Флёр и Билл приехали ближе к полудню.

Флёр, не говоря ни слова, прошла в дом, взяла у Гвен Эльзу и прижала к себе. Девочка захныкала, но быстро успокоилась, почувствовав тепло.

— Я забираю её в «Ракушку», — сказала Флёр тихо. — На несколько дней. Вам сейчас не до неё.

Гарри кивнул, не глядя. Он сидел на кухне, сжимая в руках пустую кружку, и смотрел в одну точку.

Флёр укутала Эльзу в одеяльце, взяла сумку с вещами и аппарировала.

Билл остался. Он подошёл к Гарри, сел рядом.

— Я съезжу в Хогвартс. За Джеймсом. Он должен узнать от семьи.

Гарри кивнул.

— Спасибо.

 

В доме собрались почти все. В гостиной было тихо. Гермиона сидела с Лили на коленях, гладила её по голове и что-то тихо шептала. Рон стоял у окна, сжимая в руке так и не зажжённую сигарету — маггловская привычка, от которой он так и не избавился. На ступеньке лестницы застыл Альбус, сжимая мамину палочку. Молли сидела на диване, привалившись к Джорджу. Артур держал её за руку.

Входная дверь открылась, и вошёл Чарли. Он был в той же драконьей куртке, в которой вылетел из Румынии, — прожжённой в нескольких местах, с пятнами сажи. Он узнал новость от Билла, бросил всё и аппарировал через пол-Европы. Лицо его было серым, под глазами — тени. Он обвёл взглядом гостиную — мать, отца, братьев — и молча прошёл через кухню к задней двери.

В саду он остановился перед пустым креслом. Долго смотрел на примятый плед, на флакон, который так и остался лежать на траве. Протянул руку и коснулся подлокотника, дерево было холодным. Он сел на землю рядом, положив ладонь на сиденье и закрыл глаза. Прошло много времени, прежде чем он встал и ушёл в дом.

 

В гостиную вошёл Перси. Он был в идеально выглаженной мантии — даже в такой день он не мог позволить себе выглядеть иначе. За ним — Одри, тихая, с заплаканными глазами. Перси подошёл к Гарри, который сидел в углу, сжимая в руках пустую кружку.

— Гарри, я возьму на себя документы, — сказал он негромко. — Свидетельство о смерти, разрешение на захоронение, уведомления в Министерство. Тебе не нужно этим заниматься.

Гарри поднял на него глаза — пустые, невидящие.

— Спасибо, Перси.

— Это самое малое, что я могу сделать. — Перси помолчал. — Она была хорошей сестрой. Я редко это говорил...

Он развернулся и пошёл на кухню, где уже сидела Гермиона. Она подвинулась, освобождая место за столом. Перси достал пергамент и перо. Одри молча поставила перед ними чайник и села рядом, готовая помочь, если понадобится.

К вечеру все документы были готовы. Перси сложил их в аккуратную папку, перевязал лентой и оставил на столе. Он не стал прощаться — просто кивнул Гарри и вышел, уводя Одри.

 

Анджелина приехала к вечеру. Просто стояла на кухне, сжимая в руках письмо, которое передал ей Гарри.

— Она... она написала всем, — сказала Анджелина Джорджу. — Кэти, Оливеру, мне. Слова, которые не успела сказать.

— Ты передашь? — спросил Джордж.

— Передам. — Анджелина сунула конверты в карман. — Когда придёт время.

Она посмотрела в окно, где за пустым креслом догорал закат.

— Я не успела, — прошептала она. — Я хотела прийти. По-настоящему. Но всё ждала, когда будет легче. А легче не стало. И теперь уже не станет.

Джордж обнял её. Она уткнулась лицом ему в плечо и заплакала.

 

Билл аппарировал в Хогсмид и поднялся к замку.

Профессор Макгонагалл встретила его в вестибюле. Увидела его лицо — и всё поняла без слов.

— Я приведу Джеймса, — сказала она.

Через несколько минут Джеймс появился в вестибюле. Увидел дядю — и побледнел.

— Что случилось? Мама?

Билл взял его за плечо.

— Пойдём, Джеймс. Сядем.

Они сели на скамью у стены.

— Твоя мама сегодня ночью ушла. Она очень долго болела, Джеймс. Не телом — душой. И не выдержала.

Джеймс смотрел на него, не понимая.

— Умерла?

— Да.

Он вскочил.

— Нет! Я с ней говорил перед отъездом! Она улыбалась! Она сказала, что будет ждать меня на каникулы!

— Она улыбалась, потому что любила тебя. Но внутри ей было очень больно. Она скрывала это. От всех.

Джеймс сел обратно. Плечи его затряслись.

— Она же обещала… — прошептал он. — Обещала, что дождётся.

Он замолчал. В горле стоял ком. Билл обнял племянника.

— Она написала тебе письмо, Джеймс. Хочешь поехать домой и прочитать его?

Джеймс кивнул, не поднимая головы.

Конор ждал у выхода из замка. Он увидел Джеймса с дядей, увидел его лицо — и всё понял. Подошёл, молча сжал его руку.

— Я буду писать, — сказал Джеймс.

— Пиши. — Конор не отпускал его руку. — Я здесь.

Они обнялись. Коротко, по-мужски, но крепко. Потом Джеймс пошёл за дядей, а Конор остался стоять, глядя им вслед.

 

К ночи дом опустел.

Молли и Артур остались — Молли не могла уехать, Артур не мог оставить её. Гарри сидел на кухне, перед ним лежало письмо Джинни, что она написала ему. Он перечитывал его снова и снова.

«Гарри,

Я люблю тебя. Любила с той минуты, как десятилетняя девчонка увидела тебя на платформе и не смогла вымолвить ни слова.

Ты спасал меня, даже когда я отталкивала. Каждую ночь, когда ложился на полу у моей кровати и когда брал Эльзу на руки, чтобы я могла просто дышать. Спасибо, что был рядом в последние недели. Я знаю, как тебе было больно. Но ты всё равно остался. Ты выбрал её. Ты выбрал меня — даже когда от меня уже ничего не осталось.

Прости, что ухожу вот так. Я пыталась. Но я сломалась, Гарри. Там, где раньше был огонь, теперь только пепел.

Расти детей. Джеймса — он сильный, весь в тебя. Альбуса — не дай ему закрыться. Лили — пусть рисует, это её щит. И Эльзу. Она не виновата. Она просто хочет жить.

Эльза — твоя дочь не по крови, а по сердцу. Ты держал её, когда она плакала. Ты сдал для меня кровь и теперь она течёт в ней. Она твоя. Не отдавай её никому.

Я люлю тебя. С первой минуты и до последней.

Твоя Джинни»

— Я не спас, — прошептал он. — Я был рядом, но не спас.

Гвен сидела напротив и молчала.

— Ты винишь меня? — спросила она.

Гарри поднял на неё глаза.

— Я виню себя. Ты сделала всё, что могла. А я... я спал в метре от неё и ничего не почувствовал.

— Она ждала, когда мы оба отключимся. — Гвен смотрела в свою кружку. — Она спланировала это. Разобрала вещи. Написала письма. Спрятала флакон. Она хотела уйти, Гарри. И мы не могли её остановить. Потому что она уже ушла. Задолго до этой ночи.

Гарри долго молчал. Потом встал, подошёл к окну. За стеклом была та же ночь, что и вчера. Те же звёзды. Та же луна.

Только Джинни больше не было.

— Я не знаю, как жить дальше, — сказал он.

— Никто не знает. — Гвен тоже встала. — Но дети проснутся утром. И им нужен будет отец. А Эльзе — крёстная. Так что мы будем жить. Просто потому, что больше некому.

Она взяла свою мантию.

— Я приду завтра. И послезавтра. И столько, сколько нужно.

Она ушла. Гарри остался один.

Он поднялся в спальню, где ещё вчера спала Джинни. Лёг на её половину кровати, уткнулся лицом в подушку. Подушка ещё пахла еë шампунем, молоком и чем-то родным.

Он закрыл глаза и впервые за этот бесконечный день заплакал.

 

В «Ракушке» Флёр сидела в кресле с Эльзой на руках. Девочка спала, сытая, согретая, не зная, что её мир рухнул.

— Твоя мама любила тебя, — прошептала Флёр по-французски. — Очень любила. Я расскажу тебе о ней. Всё, что знаю. Обещаю.

Эльза во сне сжала кулачки, будто всё ещё держалась за мать.

За окном шумело море. Ночь укрывала землю.

А где-то далеко, в Годриковой Впадине, горел свет в окне дома, где больше не было Джинни Поттер.