Право молчать (гет)

Он сидит за столом, чинит дочкину игрушку — заводного зайца, который перестал прыгать. Я смотрю на его руки. Спокойные, уверенные. Умелые. Я смотрю и чувствую, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Я не знаю, что это. Может, любовь. Может, страх.

— Сереж, — говорю я. — А ты никогда не хочешь спросить?

— О чём? — Он поднимает глаза. Зайчик замирает в его пальцах.

— Ну… сколько у меня было. До тебя.

Он откладывает зайца. Смотрит внимательно.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это было до меня. И мне не важно это.

— А если бы знал, больно бы стало?

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

— Вер, — он берёт меня за руку. — Я тебя такой взял. Со всей историей. Ты думаешь, я не понимаю, что ты иногда смотришь в окно и не видишь ничего? Или почему ночью не спишь? Я всё вижу. Мне не нужно знать имена и даты. Мне нужно, чтобы ты была здесь. Со мной.

Я молчу. А внутри поднимается злость. На что? На него за то, что он такой понимающий? Или на себя за то, что не могу просто принять это?

— А если я расскажу? — спрашиваю вдруг. Голос срывается. — Если я тебе всё расскажу? Про каждого?

Он смотрит долго. Так долго, что я слышу, как тикают часы на стене.

— Зачем тебе это?

— Не знаю. Может, чтобы ты знал, кто я на самом деле.

— Я знаю, кто ты. — Он улыбается. — Ты — женщина, которую я люблю. И всё.

Я отворачиваюсь. В горле ком. Потому что это слишком. Слишком правильно. Слишком хорошо. Слишком… незнакомо. Я не умею с таким. Я умею с болью, с драмой, с неопределённостью. А с тихим счастьем — нет.

Весь месяц я была сама не своя. Я чувствовала, как отдаляюсь, как между нами вырастает стена. Он спрашивал: «Что случилось? Ты какая-то другая». Я пожимала плечами: «Устала на работе». Он предлагал: «Может, съездим куда-нибудь на выходные?» Я говорила: «Некогда». Он пытался обнять — я не отстранялась, но и не прижималась. Лежала как бревно. Думала: зачем он всё время лезет? Неужели не видит, что мне нужно побыть одной?

Он видел. И однажды вечером сказал:

— Вер, я чувствую, что ты отдаляешься. Я что-то не так делаю?

— Всё так.

— Тогда в чём дело?

— Ни в чём. Просто устала.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Я выдержала его. Но внутри всё дрожало. Он хотел что-то сказать, но раздумал. Встал и ушёл в комнату.

А я… я не могла объяснить. Как объяснить, что его правильность, его забота, его попытки быть рядом — они не греют, а давят? Что я привыкла к другому — к мужчинам, которые исчезают по утрам, к неопределённости, к боли, к сладкому чувству «а что, если он не позвонит». Это было моей нормой. А тут — предсказуемость, тепло, надежность. Мне казалось, что меня накрыли одеялом, под которым нечем дышать.

Недели шли. Я становилась всё холоднее. Перестала спрашивать, как у него прошёл день. Перестала оставлять ему ужин. Иногда, когда он что-то рассказывал, ловила себя на том, что не слушаю. Просто киваю в такт. Я слышала его голос, но не слова.

Однажды он принёс цветы. Просто так, без повода. Я сказала: «Спасибо», поставила в вазу и забыла. Они завяли через три дня. Он их выбросил сам. Ничего не сказал. Я видела, как он выкидывал их в мусорку — сухие, коричневые стебли. И я ничего не сказала.

Дочка спросила:

— Мам, а почему ты на Серёжу сердишься?

— Я не сержусь.

— А чего тогда молчишь всё время?

Я не нашлась, что ответить.