Право молчать (гет)

Он сидит за столом, чинит дочкину игрушку — заводного зайца, который перестал прыгать. Я смотрю на его руки. Спокойные, уверенные. Умелые.

— Сереж, — говорю я. — А ты никогда не хочешь спросить?

— О чем? — Он поднимает глаза.

— Ну... сколько у меня было. До тебя.

Он откладывает зайца. Смотрит внимательно.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это было до меня. И мне не больно.

— А если бы больно стало?

— Не станет.

— Откуда ты знаешь?

— Вер, — он берет меня за руку. — Я тебя такой взял. Со всей историей. Ты думаешь, я не понимаю, что ты иногда смотришь в окно и не видишь ничего? Или что ночью плачешь? Я всё вижу. Мне не нужно знать имена и даты. Мне нужно, чтобы ты была здесь. Со мной.

Я молчу. А внутри поднимается что-то темное. Злость. На что? На него за то, что он такой понимающий? На себя за то, что не могу просто принять это?

— А если я расскажу? — спрашиваю вдруг. — Если я тебе всё расскажу? Про каждого?

Он смотрит долго. Потом говорит:

— Зачем тебе это?

— Не знаю. Может, чтобы ты знал, кто я на самом деле.

— Я знаю, кто ты. — Он улыбается. — Ты — женщина, которую я люблю. И всё.

Я отворачиваюсь. В горле ком. Потому что это слишком. Слишком правильно. Слишком хорошо. Слишком... незнакомо. Я не умею с таким. Я умею с болью, с драмой, с неопределенностью. А с тихим счастьем — нет.

Весь месяц я была сама не своя. Он спрашивал: «Что случилось? Ты какая-то другая». Я пожимала плечами: «Устала на работе». Он предлагал: «Может, съездим куда-нибудь на выходные?» Я говорила: «Некогда». Он пытался обнять — я не отстранялась, но и не прижималась. Лежала как бревно. Думала: зачем он всё время лезет? Неужели не видит, что мне нужно побыть одной?

Он видел. И однажды вечером сказал:

— Вер, я чувствую, что ты отдаляешься. Я что-то не так делаю?

— Всё так.

— Тогда в чем дело?

— Ни в чем. Просто устала.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Хотел что-то сказать, но раздумал.

А я... я не могла объяснить. Как объяснить, что его правильность, его забота, его попытки быть рядом — они не греют, а давят? Что я привыкла к другому — к мужчинам, которые исчезают по утрам, к неопределенности, к боли, к сладкому чувству «а что, если он не позвонит». Это было моей нормой. А тут — предсказуемость, тепло, надежность. Мне казалось, что меня накрыли одеялом, под которым нечем дышать.

Недели шли. Я становилась всё холоднее. Перестала спрашивать, как у него прошел день. Перестала оставлять ему ужин. Иногда, когда он что-то рассказывал, ловила себя на том, что не слушаю. Просто киваю в такт.

Однажды он принес цветы. Просто так, без повода. Я сказала: «Спасибо», поставила в вазу и забыла. Они завяли через три дня. Он их выбросил сам. Ничего не сказал.

Дочка спросила:

— Мам, а почему ты на Сережу сердишься?

— Я не сержусь.

— А чего тогда молчишь всё время?

Я не нашлась, что ответить.