Право молчать (гет)

Право молчать — 51-я статья Конституции РФ , которая позволяет гражданам не давать свидетельские показания против самих себя.

Мне одиннадцать. Мы живем в двухкомнатной хрущевке с зеленым линолеумом, который мама натирает до блеска мастикой. Пахнет мастикой и кислыми щами.

Мама на кухне плачет, она разговаривает с тетей Валей и думает, я не слышу. Я сижу в своей комнате, делаю вид, что читаю «Трех мушкетеров». На самом деле слушаю и всё слышу. Стены такие… Отец ушел полгода назад. К тете Зое с третьего этажа. Мама тогда сказала: «Шалава». Я не знала, что значит это слово, но запомнила, как оно прозвучало — как плевок. Тетя Валя курит в форточку, дым тянется ко мне в комнату.

— Я ему, дура, всё отдала, — мама сморкается в бумажную салфетку, та раскисает сразу. — Восемнадцать лет. А она молодая, накрашенная, юбка вон какая. Им лишь бы попроще, понимаешь? Чтоб без мозгов, зато с сиськами.

— Ой, Галь, да все они козлы, — тетя Валя стряхивает пепел прямо в раковину, там шипит. — Баба должна быть загадкой, поняла? А если ты как открытая книга, кому ты нужна? Им интересно, что сложно достается. А наша сестра — дура, разбрасывается по сторонам, а потом — слезы.

Загадка… Не разбрасываться. Доставаться сложно. Я запоминаю. Зарубки делаю в голове. Тогда мне казалось, что они выдают мне карту сокровищ. Через десять лет я сделаю ровно наоборот. И только сейчас понимаю: карта была фальшивкой.

В тамбуре воняет туалетом, а сырость пробирает до костей. Я стою и курю, хотя курить здесь нельзя. Мне восемнадцать. Куртка китайская, пухлая, как скафандр, под ней — майка с блестками. Волосы выпрямлены утюжком, хотя на улице минус пятнадцать. На лбу маленький ожог — промахнулась мимо челки.

Рядом парень. Красивый, в кожанке, пахнет «Кэмелом» и еще чем-то терпким, мужским. Смотрит на меня.

— Ты куда?

— В «Пирамиду».

— О, круто. Диджей Грув сегодня?

— Ага.

— Я тоже туда. Меня Диман зовут.

Я киваю. Диман так Диман.

Он что-то говорит про музыку, про то, как сам пытался сводить на виниле. Я слушаю вполуха. Мне важен не он, а ощущение: меня выбрали.

В клубе тесно, дымно, музыка долбит так, что вибрируют ребра. Мы пьем текилу, потом еще, потом танцуем, потом целуемся в углу, у колонок, и его язык у меня во рту, и мне кажется, что это и есть взрослая жизнь. Настоящая. Не как у мамы, с тетей Валей и линолеумом.

— Поехали ко мне, — шепчет он. Глаза уже мутные, но рука на талии — собственническая, крепкая.

— Поехали.

У него дома — холостяцкая берлога. На стене плакат «2 Unlimited», в раковине гора посуды. Пахнет благовониями, которые должны перебить запах носков. Он быстр, неуклюж и после сразу отворачивается к стене. Я лежу и смотрю в потрескавшийся потолок. Мне не больно, не стыдно, не радостно. Мне ровно.

А утром он провожает меня до метро и покупает в ларьке сосиску в тесте. Мы молчим. Он уже не кажется красивым. У него прыщ на подбородке и уши смешно оттопырены.

— Позвонишь? — спрашиваю я для порядка.

— Ага. — Он уже смотрит поверх моей головы, высматривает кого-то в толпе. Или просто хочет, чтобы я ушла.

Я ухожу. И всю дорогу в электричке прокручиваю это в голове, пытаясь понять: это было хорошо или плохо? Это была любовь или просто так? Ответа я не знаю, но внутри разрастается что-то тяжелое и холодное. Первый камешек.

Дым коромыслом. Барная стойка в липком пиве. Катька пьет «Б-52» и закусывает лимоном, морщится, но лезет за добавкой. Ленка уже танцует на подиуме с каким-то парнем в майке «Rammstein». Я стою в толпе, и чьи-то руки ложатся мне на талию. Я обернулась. Высокий, в белой рубашке, улыбается так, будто мы знакомы сто лет.

— Танцуй, — говорит он, перекрывая музыку.

— Я и так танцую.

— Одна?

— А какая разница?

Ему нравится мой ответ. Он смеется. Его зовут Макс.

В четыре утра мы сидим на лавочке у Катькиного дома. Я, Катька, Ленка. Замерзли, зуб на зуб не попадает, но расходиться нельзя — надо обсудить.

— Ну и как он? — спрашиваю я.

— Офигенно, — Катька закуривает, руки трясутся. — Два раза.

— Врешь.

— Ну, почти. Он классный. Зовут Дима. Работает в банке.

— А чего ты трясешься?

— Холодно.

— Не ври.

Катька молчит, потом говорит тихо:

— Страшно.

— Чего?

— Не знаю. Что завтра позвоню — а он не возьмет трубку. Что все это... ну его. Пустое.

Мы молчим. Ленка смотрит в темноту.

— А пошли еще по одной? — предлагает она. — У меня в общаге есть.

— У меня пара в девять, — говорю я.

— Да брось. Один раз живем.

Мы идем к Ленке. Пьем портвейн из горла. Ржем над чем-то глупым. Потом я засыпаю на чужой кровати, и мне снится Макс. Мы с ним уехали из клуба. Мы танцуем медляк у него в комнате под «Eminem — Stan», и это смешно и странно. Он гладит меня по голове и говорит, что у меня красивые глаза. А потом я просыпаюсь и понимаю, что это был просто сон. Макс ушел с другой. Или я ушла с Диманом? Я уже не помню. Главное, что во сне было тепло, а наяву — холодная скамейка и портвейн, от которого изжога.

Катька сидит на подоконнике, курит в форточку. Ленка красит ногти, пахнет ацетоном.

— А вчера Дима звонил, — говорит Катька. — Ну, из банка. Говорит, соскучился.

— И ты?

— А я говорю: приезжай. Он приехал. А утром ушел, и я думаю: а зачем? Ну, приехал, ну, трахнулись, ну, поговорили. А легче не стало.

— Чего не стало?

— Да на душе. Все так же пусто.

Ленка отрывается от ногтей.

— Кать, ты чего? У тебя же все хорошо. Парень, работа...

— Ага. Хорошо. — Катька тушит сигарету о подоконник, прячет бычок в спичечный коробок. — Только я иногда думаю: а если я ему расскажу? Ну, сколько их было. Если честно. Он же смотрит на меня и видит... ну, не знаю… Хорошую такую. А я не хорошая. Я просто...

— И не расскажешь, — говорю я.

— Не-а. Да и зачем? Ему же хуже будет.

Она спрыгивает с подоконника, поправляет майку.

— Ладно, девки, погнала. Завтра увидимся.

Уходит. А я смотрю на дверь и думаю: у нее тоже. Камни.

И у Ленки. И у меня. Мы носим их в себе, как тайные коллекционеры. Только хвастаться нечем.

Ленка плачет в картошку. Размазывает тушь по щекам, и та течет черными дорожками.

— Он сказал: «Ты мне надоела». Просто взял и сказал. А я ему всё отдала. Всё!

Катька жует гамбургер, говорит с набитым ртом:

— А чего ты хотела? Он же козел, я тебе говорила. Помнишь, он на Ольгу с иняза смотрел? Слюни текли.

— Но я же думала, мы вместе...

— Лен, ты с дуба рухнула? — Катька запивает колой, икает. — Какие «вместе» в наше время? Ты чего, хочешь, как твоя мать: в двадцать замуж, в двадцать пять развод, и всю жизнь одна с ребенком? Мы свободные люди.

— А как же чувства? — Ленка шмыгает носом.

Катька закатывает глаза. Я молчу. Потому что знаю, что Катька сама не верит в то, что говорит.

— Чувства — это химия, — говорю я. — Месяц — и все проходит. Не надо привязываться.

Катька кивает. Ленка вытирает нос.

— А у тебя сколько было? — спрашивает она.

— Да я не считаю.

— Врешь.

— Ну, правда.

— А ты, Кать?

Катька жует, смотрит в сторону.

— Много, — говорит тихо. — Сбилась уже.

Мы молчим. Потом Ленка говорит:

— А я считаю. Тринадцать. И каждого помню. Лежат внутри.

Катька резко поворачивается к ней:

— И чего? Тяжело?

— А ты не чувствуешь?

— Чувствую, — Катька отворачивается. — Только что с этим делать — не знаю.

На работе аврал. Мы готовим ивент для «Мегафона», я уже третьи сутки не высыпаюсь, под глазами синева, но это ничего — тональник «Мейбеллин» рулит.

В курилке на лестнице собирается народ. Лена из бухгалтерии, два мальчика из IT, Рома из продаж. Рома — высокий, в очках, с хрипловатым голосом. Когда он смеется, морщинки собираются у глаз. Рома сегодня как-то особенно смотрит. Я чувствую его взгляд, даже когда стою к нему спиной.

— Вер, — говорит он, когда мы остаемся вдвоем, — а чего ты вчера так рано ушла?

— Устала.

— А я хотел тебя пригласить... ну, выпить.

— Сегодня?

— Ну, если получится.

В баре он рассказывает о себе. О разводе, о дочке, которую видит раз в две недели, о том, что купил участок, но никак не соберется строить дом. Я слушаю и чувствую что-то, похожее на нежность. Он не пытается меня «снять». Он просто хочет поговорить.

— Ты красивая, — говорит он вдруг. — Усталая очень, но красивая.

Я улыбаюсь впервые за долгое время.

Потом едем к нему. У него чисто, пахнет кофе. На стене — фотография девочки лет семи. Он ловит мой взгляд.

— Моя, — говорит коротко.

Всё как обычно. Но не как обычно. Он долго целует, гладит по спине, шепчет что-то. А когда всё заканчивается, не отворачивается к стене, а притягивает меня к себе и накрывает одеялом.

Утром я собираюсь, он лежит, смотрит в потолок.

— Ты классная, — говорит. — Я позвоню.

Я киваю. Но впервые за долгое время думаю: «А вдруг?»

Не позвонил.

В метро листаю ленту в телефоне. «Одноклассники». Мама написала: «Доченька, привет, как ты? Когда приедешь? Я соскучилась». Долго смотрю на сообщение. Потом набираю ответ: «Скоро, мам. Я тебя люблю». Отправляю и убираю телефон.

Потом лезу на форум, где девочки обсуждают секс. Никто не пишет про пустоту. Все пишут: «Он у меня такой классный», «А у меня третий за месяц», «Девки, главное — кайфовать». Врут. Или не врут?

Закрываю. Смотрю в окно. Тоннель, огни, чужие лица напротив.

Вдруг вижу его. Антона. Рыжего. Того самого, с днюхи Светы, три года назад. Мы тогда ушли от него почти сразу, даже не выпив шампанское. Я вспомнила его квартиру с книжными стеллажами до потолка и кота, который терся о ноги. Антон читал мне тогда стихи, свои. Ужасные, но такие искренние. Он сидит напротив, читает книгу. Не узнает. Или делает вид.

Я смотрю на него и пытаюсь вспомнить. Имя помню. Квартиру помню. Кота помню. Даже стихи помню. А вот как он целовался — нет. Пусто.

Выхожу на «Речном вокзале». Химки встречают ветром и запахом шаурмы. Дома открываю холодильник — там пусто. Достаю яйца, жарю яичницу. Ем и смотрю в окно. За ним — спальный район, миллион окон, и в каждом — кто-то, кто тоже ищет себя. Или уже нашел. Или забыл.

Две полоски. Такие яркие, будто смеются.

Я смотрю на тест, и мир сужается до размера этой пластиковой штуки. Саша. Абонент «нормальный мужик, инженер, квартира в Митино», сказал: «Если что — женимся». Мы встречались уже полгода. Он возил меня на своей старой «Ниве» за город, показывал, где собирал грибы в детстве. Я думала: он скучный. А он просто был другой. Настоящий.

Вот оно и «что».

Выхожу из кабинки. Мою руки. Смотрю в зеркало. Двадцать шесть лет. Могла бы быть кем-то. А могла бы быть мамой.

Вечером мы сидим на кухне в Митино. Я говорю ему. Он долго молчит. Смотрит в окно, на гаражи.

— Я не готов, — говорит он наконец. И добавляет, словно оправдываясь: — Мы же не так давно...

— Я поняла, — говорю я. И мне почему-то не больно. Даже странно. Пустота — да, но не боль.

Он провожает меня до метро. Молчит.

— Ты звони, — говорит на прощание.

Я киваю. И уезжаю. Всю дорогу держусь за живот. Там, внутри, маленькая точка, которая изменит всё.

Саша позвонил через неделю. Сказал, что надумал, что готов. Было уже поздно. Я не стала говорить, что решила оставить. Просто сказала: «Не надо».

В метро, на «Павелецкой», заходит женщина. Лет пятидесяти, с сумками, с мешками под глазами. Садится напротив, смотрит в одну точку.

Я думаю: а сколько у нее было? Была ли она счастлива? Жалела ли она о чем-то? Может, она сразу замуж вышла, родила, и всё. Или, может, тоже искала, тоже пробовала, тоже просыпалась в чужих постелях. Кто из нас счастливее?

Женщина перехватывает мой взгляд, улыбается устало и отворачивается к окну.

Ответа не будет.

Дочке три месяца. Я сижу на кухне, в одной руке бутылочка со смесью, в другой — сигарета. Окно открыто, на улице ноябрь, холодно, но если закрыть — Саша увидит. А он не знает, что я опять закурила.

Саша — это тот самый инженер из Митино. Тот, кого я считала скучным. Мы сошлись, когда я была на пятом месяце. Он приехал, привез пакет мандаринов, посмотрел на мой живот и сказал: «Выходи за меня». Я спросила: «Ты что, жалеешь?» Он покачал головой: «Я люблю тебя. И её уже люблю».

Тогда я разрыдалась. Впервые за долгие месяцы.

Муж спит. Он устает, приходит с работы и падает. Но по ночам он встает к дочке сам, отмахиваясь от меня: «Спи, ты кормящая».

Я понимаю. Я сама устаю. Но он спит, а я не сплю. Совсем. Кажется, уже никогда не буду. Потому что дочка просыпается каждые два часа, потому что грудь болит — набухшая, тяжелая, соски стерты до крови. Спина затекла. Руки ноют.

Смотрю на нее. Спит в кроватке, смешная, маленькая, пальчики сжаты. Пахнет молоком и теплом. Моя. Ничья больше.

Она вдруг открывает глаза. Смотрит на меня в упор. Взгляд у младенцев — страшный, немигающий, будто они видят тебя насквозь, всю твою суть.

— Что ты там видишь? — шепчу я.

Она молчит. Потом зевает и снова засыпает.

Вдруг понимаю, что плачу. Тихо, чтобы не разбудить. Слезы капают в чашку с остывшим чаем.

Я не знаю, почему плачу. Может, от счастья. Может, от ужаса. Потому что теперь я за нее отвечаю. И я не знаю, как научить ее тому, чего сама не умею.

Как научить быть целой, если я сама разобранная.

В комнате скрипит кровать — Саша встает. Идет на кухню, сонный, взлохмаченный.

— Ты чего не спишь? — спрашивает, зевая.

— Да так, — я быстро вытираю слезы.

Он садится рядом, забирает у меня бутылочку, ставит на стол. Берет мою руку.

— Трудно?

— Нормально.

— Я рядом, — говорит он просто. — Ты помнишь?

Я киваю. И правда помню.

Мы развелись. С Сашей — мирно, тихо, без сцен. Просто однажды он сказал: «Наверное, нам лучше разъехаться», и я кивнула. Потому что не знать, как быть счастливой, — это тоже выбор.

Он платит алименты, приезжает по выходным. Дочка рада. А я смотрю на них в окно и думаю: дура. Какая же я дура.

Я еду с работы. Вагон полупустой, вечер. Напротив садится мужик. Лет сорок, лысоватый, уставший. Смотрит на меня, и вдруг его лицо меняется.

Он узнал.

Я тоже узнала. Мы встретились лет десять назад. Я даже помню его квартиру на «Профсоюзной», с обоями в цветочек. И еще помню, как он утром жарил яичницу и кормил меня с вилки. И как я думала: а ведь с ним можно было бы... А потом он ушел на работу, и я ушла, и больше мы не встретились.

И вот он сидит напротив. Лысый, уставший, с обручальным кольцом.

Он смотрит на меня, я смотрю на него. В глазах у него — вопрос. Я отворачиваюсь к окну. Через две остановки он выходит. Не оборачивается.

Я думаю: а что бы я ему сказала? «Прости, что я не спросила твой телефон тогда»? Или «Спасибо за яичницу»?

В тамбуре стоят двое молодых. Девчонка, лет девятнадцати, в куртке с капюшоном, парень в кожанке. Она смеется, он ее обнимает. Она что-то шепчет ему на ухо.

Я смотрю на них и вижу себя. Двенадцать лет назад. В тамбуре электрички «Москва-Перово».

Тот же смех. Та же легкость.

Я хочу подойти и сказать ей: девочка, не разменивай. Не отдавай себя по кускам. Собирать будет нечего.

Но парень вдруг поворачивается, и я вижу его лицо. Молодое, чистое, восторженное. Он смотрит на неё так, как смотрел на меня когда-то Антон. Или Саша, мой бывший муж. С надеждой.

И я замолкаю.

Потому что, может быть, это и есть жизнь. Разменивать себя, чтобы однажды собрать заново. Или не собирать.

Никто не узнает. Но я сама знаю.

Я тянусь за Ахматовой, и наши руки сталкиваются. Он улыбается.

Сергей. Тихий, спокойный. Руки большие, в мозолях. Пахнет бензином. Чинит машины, а в свободное время пишет стихи. Сначала я думала, что это поза. Потом прочитала. Стихи были хорошие. О войне, о женщинах, о тоске по дому.

Мы начинаем жить вместе. Он возится с дочкой, строит ей деревянных лошадок, читает на ночь. Я смотрю на них и вижу: она его любит. По-настоящему. Не так, как я, с оглядкой, а просто — открыто, как дети умеют.

— Мам, а Сергей останется? — спросила она однажды шепотом, чтобы он не слышал.

— Не знаю, доченька.

— А ты сделай так, чтоб остался.

— Как?

Она пожала плечами: «Ну, не знаю. Ты же взрослая».

Я тогда рассмеялась. Взрослая. Если б она знала.

Но по ночам...

По ночам я закрываю глаза и вижу их. Вереницу лиц. Чужие руки на моем теле. Чужие губы. Чужой шепот. Я пытаюсь прогнать. Думаю: это было до него, это не считается, я люблю его, я здесь. Но тело помнит. Оно двигается так, как научили другие. Оно слишком много знает.

Однажды ночью он взял мою руку и положил себе на сердце.

— Слышишь? — спросил. — Оно стучит для тебя. А ты слышишь?

— Слышу, — прошептала я.

— Нет, — сказал он тихо. — Ты не здесь. Ты где-то там…

Он сидит за столом, чинит дочкину игрушку — заводного зайца, который перестал прыгать. Я смотрю на его руки. Спокойные, уверенные. Умелые.

— Сереж, — говорю я. — А ты никогда не хочешь спросить?

— О чем? — Он поднимает глаза.

— Ну... сколько у меня было. До тебя.

Он откладывает зайца. Смотрит внимательно.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это было до меня. И мне не больно.

— А если бы больно стало?

— Не станет.

— Откуда ты знаешь?

— Вер, — он берет меня за руку. — Я тебя такой взял. Со всей историей. Ты думаешь, я не понимаю, что ты иногда смотришь в окно и не видишь ничего? Или что ночью плачешь? Я всё вижу. Мне не нужно знать имена и даты. Мне нужно, чтобы ты была здесь. Со мной.

Я молчу. А внутри поднимается что-то темное. Злость. На что? На него за то, что он такой понимающий? На себя за то, что не могу просто принять это?

— А если я расскажу? — спрашиваю вдруг. — Если я тебе всё расскажу? Про каждого?

Он смотрит долго. Потом говорит:

— Зачем тебе это?

— Не знаю. Может, чтобы ты знал, кто я на самом деле.

— Я знаю, кто ты. — Он улыбается. — Ты — женщина, которую я люблю. И всё.

Я отворачиваюсь. В горле ком. Потому что это слишком. Слишком правильно. Слишком хорошо. Слишком... незнакомо. Я не умею с таким. Я умею с болью, с драмой, с неопределенностью. А с тихим счастьем — нет.

Весь месяц я была сама не своя. Он спрашивал: «Что случилось? Ты какая-то другая». Я пожимала плечами: «Устала на работе». Он предлагал: «Может, съездим куда-нибудь на выходные?» Я говорила: «Некогда». Он пытался обнять — я не отстранялась, но и не прижималась. Лежала как бревно. Думала: зачем он всё время лезет? Неужели не видит, что мне нужно побыть одной?

Он видел. И однажды вечером сказал:

— Вер, я чувствую, что ты отдаляешься. Я что-то не так делаю?

— Всё так.

— Тогда в чем дело?

— Ни в чем. Просто устала.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Хотел что-то сказать, но раздумал.

А я... я не могла объяснить. Как объяснить, что его правильность, его забота, его попытки быть рядом — они не греют, а давят? Что я привыкла к другому — к мужчинам, которые исчезают по утрам, к неопределенности, к боли, к сладкому чувству «а что, если он не позвонит». Это было моей нормой. А тут — предсказуемость, тепло, надежность. Мне казалось, что меня накрыли одеялом, под которым нечем дышать.

Недели шли. Я становилась всё холоднее. Перестала спрашивать, как у него прошел день. Перестала оставлять ему ужин. Иногда, когда он что-то рассказывал, ловила себя на том, что не слушаю. Просто киваю в такт.

Однажды он принес цветы. Просто так, без повода. Я сказала: «Спасибо», поставила в вазу и забыла. Они завяли через три дня. Он их выбросил сам. Ничего не сказал.

Дочка спросила:

— Мам, а почему ты на Сережу сердишься?

— Я не сержусь.

— А чего тогда молчишь всё время?

Я не нашлась, что ответить.

Мы поссорились из-за ерунды. Из-за того, что я опять задержалась на работе. Он сказал: «Ты могла бы позвонить». Я сказала: «Ты мне не отец». Он замолчал. Ушел в комнату.

Я сижу на кухне, пью вино. В голове шумит. И вдруг всплывает: Костя. Тот самый, из «Одноклассников», с которым я переписывалась еще при Саше. Мы тогда так и не встретились. А может, встретиться сейчас?

Телефон сам набирает сообщение: «Привет. Как жизнь?»

Отправляю. И сразу становится страшно.

Он отвечает через минуту: «О, Вера! Помню тебя. Ты еще в «Пирамиду» ходила? Давай встретимся?»

Я смотрю на экран. Пальцы дрожат.

Из спальни выходит Сергей. Видит меня с телефоном и пустую бутылку.

— Ты пьяна?

— Немного.

Он садится напротив. Берет мой телефон. Я не сопротивляюсь. Он читает переписку. Молча. Кладёт телефон на стол.

— Зачем? — спрашивает тихо.

Я молчу.

— Тебе мало? — голос у него странный, будто чужой. — Я не понимаю. Я тебя люблю. Любашу люблю. Я всё для вас делаю. Чего тебе не хватает?

— Не знаю, — шепчу я. И это правда.

— Ты знаешь. Ты просто не говоришь.

— Может, мне не хватает... — я замолкаю, подбирая слово. — Огня. Драмы. Чтобы сердце колотилось. А с тобой — спокойно. Слишком спокойно. И я не знаю, что с этим делать.

Он смотрит на меня так, будто видит впервые. Потом встаёт.

— Я не умею быть драмой, Вера. Я умею быть домом. Если тебе нужна драма — иди, ищи. Только не возвращайся потом.

Он уходит в спальню. Я остаюсь. С телефоном, на котором светится сообщение от Кости: «Ну что, договорились?»

Я удаляю переписку. Выключаю телефон. Он собирает вещи. Я смотрю и молчу.

— Ты даже не просишь остаться, — говорит он в дверях.

— А надо?

— Если бы ты хотела — попросила бы.

Я молчу.

Он уходит.

Дочка проплакала весь вечер.

— Почему он ушел? Ты его обидела?

— Я не знаю, как тебе объяснить...

— А ты попробуй. Я же не маленькая.

Я смотрю на неё. Девять лет. Глаза серьезные, взрослые.

— Понимаешь, — говорю медленно, — иногда люди любят, но не могут быть вместе. Потому что у каждого внутри есть что-то, что мешает.

— Что мешает?

— Я не знаю. Прошлое. Страхи. Глупость.

Она подумала. Потом сказала:

— А ты это... выкинь. Что мешает.

— Если б это было так просто, доченька.

— А ты попробуй. Я тебе помогу.

Она обняла меня. Крепко, по-детски, изо всех сил. И я заплакала. Впервые за долгое время — навзрыд, как при родах, как в восемнадцать, как никогда.

Она гладила меня по голове и шептала: «Тише, мам, тише. Я с тобой».

Сидим на лавочке, пока дочка катается с горки. Рядом Катька, курит, прикрывая сигарету ладонью, чтобы никто не увидел.

— Слышала, Ленка разводится, — говорит она.

— Да ты что?

— Ага. Застукала своего с какой-то из «ВКонтакте». Переписка, фотки, всё дела. Говорит, жизнь насмарку.

— А дети?

— А что дети? Переживут. Сейчас все так живут. Нормально.

Катька затягивается, выпускает дым в сторону.

— Слушай, Вер, а ты жалеешь?

— О чем?

— Ну, что тогда, в молодости... ну, что много их было. Не жалеешь?

Я смотрю на дочку. Она висит на турнике вниз головой, волосы касаются песка.

— Жалею, Кать.

— Ого. А я думала, ты гордишься.

— Чем гордиться? Тем, что раздала себя по кускам, а теперь собрать не могу?

Катька молчит. Смотрит на свою сигарету.

— А я не знаю, — говорит она наконец. — Я тоже, бывало... А сейчас с Серегой вроде нормально. Иногда думаю: а если б он узнал? Если б я ему рассказала? Страшно.

— Не расскажешь?

— Не-а. Да и зачем? Ему же хуже будет.

— А тебе?

— Что — мне?

— Легче? Что молчишь?

Катька долго смотрит на окурок. Потом поднимает глаза.

— Знаешь, я вчера ночью не спала. Сидела, вспоминала. Всех подряд. Некоторых даже по именам не помню, а лица — вот они, перед глазами. И думаю: а если бы можно было вернуться и сказать той себе, дуре, которая в «Республику» поперлась... Что бы я сказала?

— И что?

— Не знаю. Наверное, ничего. Она бы не послушала. Я бы не послушала.

Тушит сигарету, прячет окурок в карман.

— Ладно, моя орет уже. Погнала.

Уходит, не оборачиваясь.

Звонит редко. Обычно я сама, раз в месяц, по обязанности. А тут она.

— Вер, привет. Не отвлекаю?

— Нет, мам. Что случилось?

— Да ничего не случилось. Просто... сижу вот, думаю. Теть Валя умерла.

— Какая теть Валя?

— Ну, с нашего подъезда. Ты помнишь… Она еще курила всё, в форточку.

Я помню. Конечно, помню.

— Царствие небесное.

— Ага. Одна совсем была. Сын в Москву уехал, не приезжал. Так и лежала три дня, пока соседи не забили тревогу.

— Жёстко.

— Жёстко, — мама вздыхает. — Я вот думаю, Вер. Я тогда, после отца... много глупостей говорила. И про загадки эти, и про то, что разбрасываться нельзя. А теперь смотрю на тебя, на Любочку... Вы другие. Вы по-своему живете.

— Мам, ты о чем?

— Не знаю. Может, о том, что нет одного правильного рецепта. Я боялась, что ты, как я, останешься одна. И ты осталась... И я осталась. Только у меня хоть воспоминания есть, что я любила. А у тебя?

Я молчу. И вдруг понимаю, что она ошибается.

— Было, мам. — Голос срывается. — Я любила. Сергея. Правда любила. Я просто не умела.

Мама молчит. Долго. Потом говорит:

— Ладно, прости. Старая, глупая. Ты там береги себя.

— Мам...

— Да всё, всё. Пока.

Кладёт трубку.

Я сижу, смотрю в стену. Вспоминаю тетю Валю, её сигарету в форточке, её слова про «загадку».

Загадка. Не разбрасываться. Доставаться сложно.

Я думаю: кто из нас прав? Мать, которая берегла себя и осталась одна с воспоминаниями о любви? Или я, которая не берегла и осталась одна с воспоминаниями о чужих телах?

Ответа нет.

Но я вдруг отчетливо понимаю: я хочу, чтобы у моей дочки был другой вопрос. Не «сколько у тебя было», а «кого ты любила».

Случайно столкнулись в метро. Она выходила, я заходила. Узнали друг друга почти одновременно.

— Вер! Ты?

— Лена! Господи...

Стоим, разглядываем. Она похудела, под глазами синева, но улыбается.

— Как ты? — спрашиваю.

— Нормально. Развелась окончательно. Живу одна.

— Тяжело?

— Привыкла. Знаешь, иногда даже хорошо. Никого не надо ждать, не надо врать.

— А камни? — вырывается у меня.

Она смотрит внимательно.

— Помнишь? — улыбается грустно. — Лежат. Никуда не делись. Я их ношу. Но уже привыкла. Как с костылями — ходить можно, только быстро не побежишь.

Поезд тормозит, двери открываются.

— Мне выходить, — говорит она. — Ты это... звони, если что.

— Позвоню.

Она выходит, оборачивается на прощание, машет рукой. Я смотрю на нее через стекло, пока поезд не трогается.

Костыли. Хорошее слово.

Но я думаю о другом. Она сказала «не надо врать». А я врала всю жизнь. Сначала себе. Потом другим. Может, хватит?

Фонарь за окном мигает, качается. Тени ходят по стене. Я сижу с чаем, смотрю в темноту.

Сегодня дочка спросила:

— Мам, а у тебя сколько было парней до папы?

Я поперхнулась.

— А что?

— Да мы с девчонками спорили. Катька говорит, что у неё мама была огонь, штук двадцать. А Ленка говорит, что её мама — монашка, только папа и был. А у тебя сколько?

Я смотрела на неё и думала: зачем тебе это знать? Зачем вам всем это знать? Вы меряете нас количеством. Как будто в этом счастье.

— Неважно, доченька.

— А мне интересно.

— Важно не сколько, а кто. И как.

Она скривилась.

— Ой, мам, ты как бабушка. Сейчас другие времена.

— Другие, — согласилась я. — Но люди те же.

Она помолчала. Потом спросила вдруг:

— Мам, а ты жалеешь?

— О чем?

— Ну... что их было много. Что ты не с папой. Что Сергей ушел.

Я долго молчу. Потом говорю:

— Жалею, что не умела быть счастливой, когда мне давали счастье в руки.

— А сейчас умеешь?

Вот тут вопрос.

— Учусь, — говорю я. — У тебя.

Она улыбается. По-взрослому, снисходительно, как улыбаются любимым, но глупым детям.

— Ну, учись, — говорит. — Я подожду.

Убежала в комнату, воткнула наушники.

Я осталась.

Я сижу и думаю: а если бы она спросила по-другому? Если бы спросила: «Мам, ты была счастлива?» Что бы я ответила?

Я не знаю.

Но я знаю другое: я хочу, чтобы у нее было меньше камней. Чтобы она не врала. Чтобы она умела быть здесь, с тем, кто рядом. Чтобы не боялась любви.

И может быть, для этого ей не нужны мои слова. Может быть, ей нужен мой пример.

А значит, мне нужно меняться. Прямо сейчас. Пока не поздно.

Катька позвонила в одиннадцать.

— Вер, вылазь. Девчонки собрались.

На экране — Света в халате, с бокалом, Ленка с сигаретой, Катька без косметики, с мешками под глазами.

— Девки, я в ахере, — Света пододвигает к себе чипсы. — Нашла у сына в телефоне переписку. Он девушке пишет: «Если ты меня любишь, докажи». А она: «Как?» Он: «Приезжай». Ей пятнадцать, прикиньте?

— А она? — Ленка подается вперед.

— Приехала, конечно. Дура.

— А ты в пятнадцать не приезжала? — Катька щурится. — Мы все приезжали. Помнишь, Вер, как мы на «Речном» тусовались? Кто кого поймает, тот и принц.

— То было другое, — говорю я.

— Чё другое? — Света хрустит чипсами. — Всё то же. Секс, любовь, сопли. Только раньше мы в «Одноклассниках» знакомились, а теперь они в тиктоке.

— А помнишь, как мы утром из этих принцев выползали? — говорю я. — Носки искали под диваном. Я вот вчера думала... Иногда кажется, что мы не жили, а дегустировали. Как в магазине «всё по 39». Набрали кучу, а домой принесли — жрать нельзя.

Катька молчит. Потом говорит тихо:

— А чего? Жрать-то хотелось?

— Думали, наедимся — и станет хорошо.

— И как? Наелась?

Я смотрю в экран. Катька смотрит на меня. Света перестала жевать. Ленка замерла с сигаретой.

— Не очень, — говорю. — Пусто как-то.

— А у меня тоже пусто, — вдруг говорит Ленка. — Я думала, если замуж выйду, всё пройдет. А оно никуда не делось. Лежит.

— Что лежит? — не понимает Света.

— Да всё. Каждый, кто был. Лежат внутри, как камни. И не выкинешь.

Мы молчим. Долго. Слышно, как у Катьки муж на фоне телевизор переключает.

— А я своего жалею, — говорит вдруг Катька. — Не за то, что было. А за то, что я ему вру. Каждый день. Он думает, что я — одна. А я — другая. И не могу рассказать. Потому что если расскажу — он рассыплется. А он хороший. Не заслужил.

— А ты заслужила? — спрашивает Ленка.

Катька смотрит в камеру. Долго.

— Не знаю, Лен. Правда не знаю.

— Ладно, девки, — Света вздыхает. — Мне сорок один. Я теперь только философствовать и могу. В кровати уже не то.

Мы смеемся. Невесело, но смеемся.

— Давайте спать, — говорит Света. — Завтра на работу.

— Давайте.

— Пока.

Экран гаснет.

Я сижу в темноте и думаю: а ведь мы всё ещё вместе. Мы, девчонки с камнями внутри. Мы прошли через всё это — и остались. Может, это и есть счастье? Просто быть, просто иметь кого-то, кто помнит тебя молодой, дурной, потерянной. И не осуждает.

Телефон пиликает. СМС от Катьки: «Ты как?»

Набираю: «Нормально. Спокойной ночи».

Она: «Спокойной».

Смайлик. Сердечко.

Как в двадцать лет, только теперь по-настоящему.

Фонарь за окном мигает в последний раз и гаснет. Провода, наверное, замкнуло. Становится совсем темно, только свет из коридора падает полоской на пол.

Я допиваю чай. Мою чашку. Иду в спальню.

Дочка спит, раскинув руки, одеяло на полу. Пахнет шампунем с клубникой, детским, своим. Я укрываю ее, поправляю подушку, целую в теплую щеку.

— Спи, моя хорошая.

Она что-то бормочет во сне, поворачивается на бок.

Я стою, смотрю на нее. И вспомнила, как она тогда сказала: «Я тебе помогу». И как гладила меня по голове. Маленькими руками. Которые уже выросли.

— Ты помогаешь, — шепчу я. — Просто тем, что есть.

Думаю о том, что скажу ей завтра. Или через год. Или никогда.

Может быть, я напишу ей письмо. Длинное, как эта ночь. Про все мои камни, про все ошибки, про всех мужчин, которых я так и не смогла полюбить по-настоящему. И про одного, которого любила, но потеряла. Про то, что целостность не в том, чтобы уберечь себя от падений, а в том, чтобы суметь подняться.

А может, и не надо писать.

Может, она сама поймет. Когда будет сидеть на своей кухне, смотреть на свой фонарь и вспоминать этот вечер.

Или когда будет гладить по голове свою дочку. И шептать: «Тише, я с тобой».

Или не поймет. И слава богу.

Закрываю дверь. Иду к себе.

За окном темно.

Завтра понедельник.

Новая неделя.

Новая я.

Надо спать.