Программа МНЕМО (гет)

Джинни открыла дверь почти машинально, на ходу дотягивая резинку с волос на запястье. Она ждала курьера из аптеки, максимум — кого-то из ординаторов, которые вечно забывали в её кабинете перчатки, папки, собственные головы. Поэтому, увидев на пороге Гермиону, она сначала даже не успела испугаться.

Гермиона стояла очень прямо, слишком прямо для человека, у которого ещё оставались силы. На ней было серое пальто, застёгнутое не на те пуговицы, в руках — сумка и тонкая тетрадь с загнутыми уголками, как будто она и сюда пришла с материалами к очередному докладу. Волосы были собраны кое-как, будто уже на улице, и лицо у неё было таким усталым, что от одного взгляда на него хотелось усадить её, укрыть пледом и заставить хотя бы выпить воды.

Но хуже всего были глаза, какие-то слишком пустые.

— Привет, — сказала Гермиона.

— Привет, — ответила она, не зная, радоваться ли внезапному визиту подруги. Внезапно флешбек с Малфоем, точно так же стоявшим в дверях её кабинета, накрыл её с головой, и ужасная догадка просочилась в её сознание. — Как ты сюда попала?

Гермиона моргнула.

— Мне внизу на ресепшн сказали, у тебя есть свободное окошко...

— Нет.

Она сказала это жёстко и шагнула в дверной проём, перекрывая вход. Несколько секунд Гермиона просто смотрела на неё, как будто сил на удивление у неё тоже больше не было.

— Дай мне войти, — сказала она наконец.

— Нет.

— Я не уйду.

— Прекрасно. Тогда будем разговаривать на лестнице.

Это была грубость, профессиональная и дружеская, и они обе это понимали, но Джинни в эту секунду было всё равно. В груди уже поднималась злость на то, что ей снова придётся видеть этот взгляд, только теперь у неё.

Гермиона медленно прикрыла глаза.

— Я не пришла ссориться, — сказала она тихо. — Я больше не знаю, что ещё делать.

И от этого ровного, беззащитного “не знаю” Джинни стало только хуже. Спорить было бесполезно, она прекрасно знала подругу. Гермиона вошла в кабинет, как будто не в кабинет даже, а в помещение, куда давно собиралась и всё-таки дошла. Поставила сумку на стул, аккуратно положила сверху тетрадь, сняла перчатки. Все движения были привычно собранными, почти педантичными, и именно поэтому в них так ясно чувствовалось напряжение: как будто она держалась на одном только навыке двигаться дальше по пунктам.

Джинни закрыла дверь.

— Даже не начинай, — сказала она. — Сразу нет.

— Ты ещё не знаешь, что я собираюсь сказать.

— Знаю.

Гермиона чуть склонила голову.

— Тогда это сэкономит мне время.

Что-то в том, как спокойно она это произнесла, заставило Джинни стиснуть зубы.

— Нет, — повторила она. — Я уже один раз это сделала и второй раз не собираюсь.

На лице Гермионы ничего не дрогнуло.

— Именно поэтому я пришла к тебе, а не к кому-то другому.

Джинни коротко, неверяще выдохнула.

— О, замечательно. Как трогательно. Ты пришла ко мне, потому что знаешь, что я люблю тебя так сильно, что не смогу тебе отказать?

— Я пришла к тебе, потому что ты знаешь, что это не мимолетная идея, — сказала Гермиона.

Тишина в кабинете стала густой и почти физической. Джинни скрестила руки на груди.

— Не говори так, будто у тебя нет других вариантов.

Гермиона посмотрела на неё долго, почти устало.

— Я пыталась.

— Недостаточно.

— Два года, Джинни.

Эти два слова прозвучали негромко, но почему-то сильнее любого крика. Гермиона медленно села, не спрашивая разрешения, и только тогда Джинни заметила, как осторожно она это делает, будто вот-вот рассыпится.

— Когда я узнала, что он сделал это, — сказала Гермиона, глядя на Джинни невидящим взглядом, — я решила, что справлюсь сама. Что хотя бы кто-то из нас двоих должен справиться правильно. Я ходила к психологу. Регулярно. Я писала дневники. Я делала всё, что должна была делать. Спала по часам. Пила зелья. Ела, когда мне напоминали. Выходила из дома. Разговаривала с людьми. Старалась работать. Старалась жить так, будто это и есть жизнь.

Она на секунду замолчала, собираясь с мыслями.

— И каждую ночь мне снится он. Его глаза. Его руки. Его губы. Иногда мне снилось что-то совсем обыкновенное, настолько обыкновенное, что после пробуждения я не могла дышать: будто он просто стоит на кухне, или читает у окна, или касается меня так, будто я — самое драгоценное существо на планете. И каждое утро мне приходилось просыпаться в мире, где этого больше нет, а я почему-то всё ещё есть.

Джинни опустила взгляд на бумаги, лежащие на столе.

— Худшее даже не в этом. Худшее в том, что я правда пыталась представить себе “дальше”. Новый этап, новую жизнь, всё то, что говорят в таких случаях разумные люди. Я пыталась думать, что однажды смогу быть с кем-то другим.

Она впервые подняла глаза на Джинни.

— И мне физически плохо от одной этой мысли.

— Гермиона...

— Нет, дай договорить. Потому что я знаю, как это звучит. Как одержимость. Как нездоровая фиксация. Как ещё один аргумент, почему мне нельзя делать то, за чем я пришла. Но я уже это слышала. От себя самой, в основном.

Она сложила руки на коленях, пальцы были тонкими и неподвижными.

— Я сказала Рону и Гарри, что у меня посттравматическое расстройство и депрессия, сказала это всем вокруг столько раз, что уже почти поверила сама. Все приняли это без вопросов, с пониманием, наверное, потому что часть этого правда. После войны я месяцами жила у вас, потому что сама не могла о себе позаботиться. Ты это помнишь лучше меня.

Джинни закрыла глаза на секунду. Конечно, она помнила. Помнила Гермиону в старой футболке Рона, сидящую на кухне в Норе посреди ночи и не реагирующую на обращения к ней по имени. Помнила, как мама почти силой укладывала её спать. Помнила дни, когда та могла по инерции отвечать на вопросы, читать газету, даже что-то писать, а потом вдруг застывала посреди комнаты так неподвижно, будто забыла, что нужно делать дальше. Тогда это и правда выглядело как война, как затянувшийся шок, как депрессия, которой никто бы не удивился.

Но Джинни слишком хорошо знала разницу между человеком, который страдает, и человеком, у которого изнутри вынули что-то жизненно важное.

— Ты поэтому пришла? — спросила она хрипло. — Потому что решила, будто это поможет тебе начать сначала?

— Нет, — сказала Гермиона. Потом помолчала и исправилась: — Не только поэтому.

Она выпрямилась чуть сильнее, и на миг в ней мелькнуло что-то от прежней Гермионы — той, которая однажды могла решить что угодно и потом идти до конца, даже если это решение убивало её по дороге.

— Я пришла, потому что хочу жить дальше, — сказала она. — По-настоящему. Не существовать от встречи к встрече с терапевтом. Не вести дневники о том, что сегодня мне снова удалось поесть и не расплакаться в ванной. Не просыпаться каждую ночь с ощущением, что у меня из груди только что вырвали что-то живое. Я хочу новый этап. Новую жизнь. Но у меня не получится войти в неё, пока старая всё ещё держит меня за горло.

Джинни смотрела на неё не мигая.

— И ты решила, что лучший способ начать новую жизнь — стереть всё, что делало тебя собой?

— Нет. Я решила, что это единственный способ не провести остаток жизни рядом с призраком человека, которого больше нет.

— Ты понимаешь, что просишь?

— Да.

— Нет, не понимаешь. Потому что если бы понимала...

— Я понимаю лучше, чем ты думаешь, — сказала Гермиона, и впервые в её голосе появилась твёрдость. — Именно поэтому я пришла не сразу. Именно поэтому пыталась обойтись без этого. Именно поэтому я сижу здесь сейчас и всё ещё могу перечислить тебе по пунктам, почему это ужасная идея, почему это нарушение, почему ты не должна соглашаться и почему я всё равно прошу тебя это сделать.

— Ты хочешь, чтобы я нарушила регламент.

— Да.

— Прекрасно.

— Мне не нужен ключ.

Джинни замерла.

— Что?

— Мне не нужен открытый след. Не нужен публичный реестр. Не нужна запись, которую однажды сможет поднять кто угодно, у кого будет достаточно полномочий или любопытства. Я не хочу оставлять себе дорожку обратно.

— Гермиона?

— Нет, послушай. Я знаю, что по правилам полное вмешательство без маркеров восстановления почти не проводится. Я знаю, что должен быть путь назад. Я знаю всё это. И я всё равно прошу тебя не делать никаких публичных записей.

— Никаких публичных записей не будет в любом случае, если я вообще соглашусь, — жёстко сказала Джинни. — Но хотя бы одна служебная запись останется. В реестре лицензированных мнемовмешательств. Иначе это будет не нарушение, а преступление.

Гермиона кивнула сразу, как будто ждала именно этого.

— Хорошо. Одна служебная запись — пусть. Закрытая. Только для людей с доступом. Но ничего, что можно будет найти без внутреннего допуска. Никаких внешних пометок. Никаких личных флажков. Ничего, что однажды подтолкнёт меня искать то, что я сама решила забыть.

Джинни смотрела на неё так долго, что Гермиона в какой-то момент опустила глаза.

— Ты правда этого хочешь? — спросила Джинни тихо.

Гермиона ответила не сразу, а когда она заговорила, голос у неё был очень ровным. Почти мягким.

— Нет, — сказала она. — Я хочу, чтобы этого никогда не случалось. Хочу, чтобы война не была войной. Хочу, чтобы мы не были теми, кем стали. Хочу, чтобы он не сделал это первым. Хочу очень много вещей, которых у меня нет.

Она подняла взгляд.

— Но из того, что у меня есть, я выбираю это. Я выбираю жизнь.