Сказание о Неоскверненном (гет)

«Нет, по своей воле он не возьмет его. А если бы все свободные народы мира стали умолять его об этом, он бы не понял, зачем это нужно. И если бы ему все-таки дали Кольцо, он бы скоро забыл про него или, скорее всего, просто выбросил бы. Такие вещи не задерживаются в его мыслях. Он был бы самым ненадежным хранителем — и одного этого ответа достаточно»

Гендальф Серый, Совет Элронда, Братство Кольца.

Сам путь до дома Тома Бомбадила я запомнил смутно. Всё мое внимание и то малое мастерство в чтении мира, коим я на тот момент обладал, было сосредоточено на одном — попытке понять, кем был ведущий меня вперед разумный.

Вариант с эльфом или человеком сразу отметался, ибо оба этих народа еще не пробудились от своего сна и не ступили на земли Средиземья. Меня и Анариэль я не учитывал, ибо мы были аномалиями, удивившими даже такую непрошибаемую личность, как Том.

Он точно не был майа или вала. Их свет я уже видел и хорошенько запомнил, поэтому смог узнать, если бы они намеренно не пытались скрыть его от меня, изменив собственную природу, как это сделали мы недавно. К тому же в оригинале Профессора он единственный не поддался силе Единого кольца, умудрившегося поколебать даже Гэндальфа и Курумо, одних из сильнейших майяр.

Конечно, еще оставался вариант с Валар, вот только я сомневаюсь, что божественный дух стал бы тысячелетия жить в одном теле, один, не обустраивая Арду и не противостоя Мелькору. Да и силы, как таковой, от Тома не чувствуется, в отличии от того же Тулкаса и Нессы.

«Значит, этот вариант отпадает», — подумал я, продолжая шагать по узкой лесной тропинке, краем глаза поглядывая за женой, дабы она не запнулась и не упала. Да, мы эльфы — оживший синоним слова "грация" и "самоконтроль", а наши ноги были в два раза длиннее, чем у нашего проводника, однако Том всё равно умудрялся бежать впереди и постоянно подгонять нас, насвистывая веселые частушки.

— Гей-ро! Свет велик! Ярче двух лучей!

Нет еще ни облаков, ни темных ночей!

Иллуин и Хэлкар — два златых столпа,

К ним ведет по первоцвету Тома стопа!

Они одновременно и отвлекали, и заставляли задаваться вопросом. Например, о темных ночах. Откуда он знает о будущем состоянии Арды, если даже Валар еще не задумывались о создании Древ, а затем о превращении их плодов в Солнце и Луну? Еще один вопрос, рисковавший так и остаться без ответа.

«Может, он гном? Или первый хоббит?» — подумал я, в очередной раз обратив внимание на рост нашего нового знакомого. Очень маленький, едва достающий мне до пояса, вынуждая во время разговора постоянно смотреть вниз. Еще по книгам я помнил, что он едва превышал в росте хоббитов, которые редко вырастали выше одного метра (примерно 3 фута). — «А что? Может, он первый прототип Аулэ, в который тот вложил слишком много сил? Или тайный эксперимент Эру. Его первое дитя, выпущенное в этот мир, от которого в будущем пойдут веселые полурослики с большими ногами и любовью к хорошему табаку?»

— Зеленеет юный лес, не боясь теней,

Мир застыл в сиянии бесконечных дней!

Прыг да скок по берегам, где поет вода, —

Пусть горит в полнеба вечная звезда!

«Нет, глупость какая-то», — весело ухмыльнулся я, на мгновение погрузившись в мир духов и посмотрев на любителя задорных песенок. Картина там открывалась поразительная.

Если я и Анариэль выглядели как огромные костры, сияющие на многие мили вдаль, звери и животные — как туман разной формы и плотности, а Валар и Майар были настоящими звездами, затмевающими всё сущее, то Том был… деревом.

Маленьким, еще молодым деревом, чьи многочисленные и толстые корни уходили в глубь земли, к самому сердцу мира, если такое вообще существовало. С одной стороны, это настораживало, ибо передо мной было существо, природы которого я не осознаю и не понимаю, а с другой — пробуждало истинный интерес.

Одна из причин, почему мир, описанный Профессором, был настолько интригующим и захватывающим, — это вот такие слепые пятна. К примеру — природа "безымянных тварей", которых в одной из книг встретил один везучий серый маг. По его словам, они тысячелетиями "грызут мир" и древнее самого Саурона. Или призрачный народ, сохранивший свое сознание даже после смерти и ради высшей цели послуживший своему королю.

Вопросов, а также рождающихся из них споров, догадок и теорий было море, отчего этот мир оставался интересным, ярким, по-настоящему живым.

«И мне подвернулся шанс всё это узнать», — подумал я, не сумев сдержать радостную улыбку. Ведь кто откажется от разгадок тайн, открытия новых земель и сопутствующих им приключений, а, Белетэль? (Да, да, это мой укол на твои вечные попытки сбежать из дому).

Так что мы просто шли вперед, с нетерпением ожидая того самого гостеприимства, которым так славился Том Бомбадил.

То, что мы прибыли, стало понятно сразу. Стоило деревьям расступиться, как перед нами предстала… хоббичья нора. Да, да, та самая хоббичья нора, построенная внутри полого холма, с небольшими круглыми окнами и массивной дверцей, в своем удобстве превосходящая большую часть жилищ людей.

Честно? Я еле сдержался от вопроса — а вы точно не хоббит? А что? Подобные совпадения (думал о хоббитах и оказался перед домом хоббита) трудно по-другому интерпретировать, но, взяв себя в руки, успокоился и продолжил шагать вперед, держа за руку Анариэль. Она тоже смотрела на увиденный домик с горящими глазами. Ведь она видела мои воспоминания, в том числе и о картинах, созданных по произведениям Профессора, и понимала, что предстало перед нашими глазами.

— Гей-ро! Прыг да скок! Прямо к очагу!

Я за стол вас усажу на этом берегу!

Двое эльфов, в дом входите, здесь приют для вас,

С Бомбадилом проведите этот светлый час! — воскликнул Том, прежде чем отпереть незапертую дверь и рыбкой нырнуть внутрь.

Кто мы такие, чтобы отказывать вам? — с помощью осанвэ спросил я, делая шаг вперед… и пригибаясь в три погибели. Да… Забыл уточнить: дом был построен строго под размеры своего хозяина, поэтому нам, гигантам этаким, приходилось вставать на четвереньки, дабы попасть внутрь.

Слава Эру, ни я, ни Анариэль не страдали излишней гордыней и еще не были связаны кучей правил и приличий, поэтому спокойно проползли внутрь, начав беззастенчиво рассматривать чужое жилище, сумевшее поразить нас до самой глубины души.

Ведь стоило переступить порог, как мир снаружи — с его бескрайним сиянием Светильников и шепотом первозданных лесов — вдруг сжался до размеров этой золотистой комнаты. Как сейчас помню: там пахло высушенными травами, парным молоком и старым деревом, которое, казалось, было еще живым и продолжало пускать свои корни глубоко в землю.

Стены дома Бомбадила не были каменными или деревянными. Нет, они словно были вылеплены из самого теплого и веселого (если о нем так можно сказать) света, застывшего в виде мягкой глины. Казалось, что сияние, проникающее сквозь маленькие застекленные окошки, не просто освещало предметы — оно каким-то образом наполняло их жизнью, коей у обычной мебели по определению быть не должно. К примеру, массивный дубовый стол, стоявший в центре комнаты и стремительно заполнявшийся разной снедью, начиная с кувшинами с молоком и мисками с медом, заканчивая свежим, только вытащенным из печи хлебом и мясом, в мире духов сиял как цветущее, полное жизненных сил растение.

И когда я говорю "сиял", то ни капли не преувеличивал. Энергии в нем было даже больше, чем в самых больших меллорнах, которых я видел на своем пути.

«Чудеса, да и только», — подумал я, переводя взгляд вправо, где потрескивал дровами массивный каменный очаг. Его зев был сложен из валунов столь древних, что на их боках я отчетливо заметил следы древних окаменелостей и прожилок пород, подобным которым я не встречал ни до, ни после. Словно Том просто вырвал их для себя, в тот момент, когда горы Арды только поднимались из первых океанов.

И так там было со всем: вазами, шкафами, глиняными черепками, украшениями, свечками, рисунками, стульями. Со стороны они казались простыми предметами быта, коими сейчас обладает любой зажиточный крестьянин, однако стоило взглянуть поглубже, узреть суть той музыки, которая заключалась внутри этих "безделушек", как меня пробирала оторопь. Настолько велика была содержащаяся в них музыка.

Особенно от тяжелого медного чана, скворчащего в углу камина, из которого доносился запах крепкого бульона, пряных специй и молодого сыра.

Это вызывало еще больше вопросов. Откуда у Бомбадила стекло для окон? Откуда медь для таза? Откуда воск и фитили для свечей? Откуда инструменты для строительства подобного дома? И откуда, черт возьми, он знает обо всех этих вещах, если их создатели — люди, эльфы и гномы — еще даже ото сна не очнулись? На пару с Ауле придумывал?

Вопросов было море, и на все я хотел получить немедленные ответы, однако у хозяина дома на нас были другие планы.

— Гей-ро! Прыг да скок! Хватит прятаться в лесах!

Позабудьте о погоне, о тревогах и врагах.

Усаживайтесь за стол, силы нужно подкрепить,

Будем хлеб ломать душистый, медовуху будем пить!

А когда утихнет голод и согреетесь в тепле,

Расскажу я всё, что знаю о деревьях и земле.

Не спешите с разговором, время в доме замерло —

На вопросы Том ответит, пока в небе так светло!

Возражать никто не стал. Недавние прятки от Ильмарэ и применение Ункалимы сильно подточили наши силы, поэтому стоило вначале восстановить их, прежде чем приступать к интересующему меня разговору.

Не хочу хвастаться, Белетэль, но в прошлой жизни, до того как впал в отчаяние, я был одним из лучших кашеваров в своих краях. Я и по сей день знаю толк в огне, мясе, рыбе, специях, сочных овощах и том, как заставить эти продукты натурально петь, отдавая весь свой вкус. Но то, что поставил перед нами Том, заставило меня почувствовать себя недоучкой. Там не было сложной, возвышенной кухни, которую готовят тебе повара, насилуя бедных каплунов, запихивая в них кедровые орехи, или часами томя молодую свинину в пяти сортах вина. Нет, только простые продукты, которые, кажется, еще минуту назад дышали и росли под светом Светильников

Как я уже говорил, первым на столе появился хлеб. Большая, еще дышащая жаром буханка с такой тонкой и хрустящей корочкой, что при каждом разломе она рассыпалась золотистыми искрами. Белоснежный мякиш был пористым, теплым и пах не просто мукой, а чем-то неуловимо цветочным, будто зерно мололи вместе с лепестками солнца. Слегка уязвленный, я даже подумал: "Ага, это мука первого помола. Значит, Том ради нас выбросил половину зерна". Но стоило ощутить вкус, как подобные мысли мгновенно исчезли, сменившись чистым блаженством.

Он был идеален. Без лишней соли, с легкой кислинкой закваски, которая только подчеркивала сладость зерна, отдавшего всё во вкус — и жмых, и внутреннюю, самую вкусную часть семени.

Но на этом наш праздник живота не закончился.

Следующим Том притащил шкворчащее блюдо с мясом, запах которого был просто одуряюще силен. Как повар, я сразу оценил прожарку: корочка была темной, карамелизированной с помощью тонкого слоя меда, а внутри мясо оставалось нежно-розовым, истекая вкуснейшими прозрачными соками. Оно натурально таяло на языке, не требуя усилий, отдавая вкус дикого леса и каких-то терпких ягод, в которых его, должно быть, томили.

Рядом лежали овощи — свежие, сочные, будто их только что вынули из чернозема и сразу подали на стод, перед этим слегка припустив на конопляном масле. Гарнир в виде жаренной моркови был настолько сладок, что превосходил чистый сахар, а зелень сохранила ту хрусткость, которой мы, эльфы, так дорожим.

И ведь вкус был не самой важной частью. Сила, заключенная в каждом ингредиенте, медленно подпитывала наши тела, убирая боль и залечивая раны, оставшиеся после сокрытия. Это было еще одним доказательством мастерства Бомбадила, ведь, как я сам заметил, продукты, давно сорванные и приготовленные, теряли какую-то часть своего света. Но его блюда, наоборот, словно обретали новую жизнь и ставились сильнее.

Как? Сам не знаю, ибо за всю жизнь так и не смог раскрыть эту тайну.

На десерт Том просто вывалил перед нами гору фруктов, среди которых были привычные тебе клубника, яблоки и груши, так и совсем экзотика, которую в наше время днем с огнем не сыщешь: мангостин, черимойя, салак, кивано… Перечислять можно долго, но я не буду. Не хочу будить в тебе излишний аппетит и зависть.

Рядом же с ними Бомбадил поставил огромную миску с сотами мёда, с помощью которого ранее карамелизировал мясо. Он был тяжелым, темно-янтарным, почти не стекал с ложки, а лениво наматывался на нее. На вкус мёд оказался концентрированным летом — терпким, немного дерущим горло, с послевкусием пыльцы и смолы. Фрукты же послушно лопались на зубах, заливая рот холодным, освежающим соком, в котором не было и капли приторности — только легкость и тепло, расходящееся от живота по всему телу.

Настоящее блаженство, завернутое в обертку из кожуры и семечек.

Напитками Том нас тоже не обделил. Моей Анариэль он налил крынку молока. Оно было густым, напоминающим сливки, с пышной пенкой, и пахло утренним туманом и сочными травами. Самое то для девушки, вот только истинный смысл его поступка я понял гораздо позже.

Мы же с ним на пару дружно чокнулись домашней медовухой. Поверь мне, это не была тяжелая хмельная хмарь, которой обожают заливаться подданные Орофера. Наоборот, с каждым глотком в голове становилось яснее, а приятная прохлада тонко покалывала язык и оставляла на губах тонкий цветочный налет.

Я ел и понимал: как повару мне до Тома — как Мелькору до мирового господства. Ведь в отличие от меня, относившегося к ингредиентам как к сырью, часть которых можно выбросить, а другую — выгодно продать, он их искренне уважал и любил. Это чувствовалось в том, что выходило из-под его рук. Никаких тяжелых специй, никаких сложных соусов, скрывающих суть, — только первозданный вкус всего, что давал этот юный мир.

Бомбадил прекрасно знал главный секрет любого повара, который даже настоящие мастера своего дела рано или поздно забывали:

Не мешай продукту быть собой.

«Даже стыдно стало», — подумал я, почувствовав, как задергались кончики пальцев. Хотелось схватить инструменты, броситься к плите и сотворить что-то новое, невероятное, доселе невиданное… Это было то самое вдохновение, желание творить, которое я давно потерял, став "профессионалом". Человеком, для которого прибыль, время и цена стояли выше вкуса. Выше собственного желания угодить клиенту… Это было… — «Жалко. Насколько же я был жалок…»

Однако грядущему самокопанию не суждено было сбыться. На плечо мне легла теплая ладошка, а через осанвэ пришло столько поддержки, нежности и доброго смеха, что я мгновенно забыл об этом. Анариэль одним жестом вернула меня обратно, напомнив, что у меня вновь есть та, ради кого стоит стараться и творить.

Ведь она этого по-настоящему заслуживает.

— Кхе-кхе! Гей-ро! Наелись? Пуст теперь медный чан!

Сытый гость не посмотрит в пустой и глубокий карман!

Трапеза славная вышла, крошки смахнем со стола,

Время серьезных бесед и ответов минута пришла!

Прыг да скок! Не стесняйтесь, раз весел и полон живот,

Том Бомбадил ваших первых вопросов и возгласов ждет!

Высветлим тени, что в ваших сердцах затаились с утра,

Спрашивайте же смелее — настала для правды пора!

Еще раз благодарим за вашу помощь и эту трапезу, господин Бомбадил, — сказал я через осанвэ, вместе с женой одновременно склонив головы. — Вы нас очень выручили. Но хотелось бы полюбопытствовать: кто вы такой? Вы ни Вала, ни Майа. Какова ваша природа?

Тот на мгновение задумался, а затем задорно рассмеялся, хлопнув ладонью по столу:

— Гей-ро! Прыг да скок! Глубже смотри, мой друг!

Я не гость в этом мире, я сам его сердце и круг!

Раньше, чем первая искра упала в полночную тьму,

Том уже пел, и неведом был страх ему!

Когда Илуватар промолвил заветное «Да!»,

И в пустоте загорелась живая звезда,

Я пробудился как отзвук великой и чистой мечты —

Раньше, чем реки пролились и встали хребты!

Я — это шепот листвы и теченье стремительных вод,

Я — это Эа, что в каждом мгновенье живет!

Воплощена во мне воля и радость седой старины,

В Томе сливаются вместе все земли и сны!

Был я, когда не дышали еще облака,

Буду я здесь, когда время иссохнет в века!

Сам себе мастер и сам себе вечный причал,

Я — это жизнь, что Эру в начале начал!

Так что не мучай свой разум, пытаясь измерить меня,

Я — это плоть из небесного, вечного в мире огня!

Слушай, как сердце поет под сиянием древних светил —

Всё это в мире и есть ваш старик Бомбадил!

Честно? Я в тот момент даже не удивился. Я уже слышал подобную теорию от нескольких своих друзей, которые раньше увлекались вселенной Профессора, вот только услышать, осознать и принять это — очень совершенно разные вещи.

Одно дело — знать, что сидящий перед тобой веселый мужичок в забавной шляпе является сильным и таинственным сверхъестественным существом, живущим со времен сотворения Арды. Другое — понимать, что перед тобой её аватар, её воля, облекшаяся в плоть и разговаривающая смешными задорными стишками.

Да, это отвечало на многие вопросы. Например — его бессмертие, как он спокойно пережил все катаклизмы, сокрушавшие Арду, почему Единое кольцо на него не подействовало и откуда взялась эта его беззаботность, добродушие и самодостаточность. Когда ты один являешься целым миром, то тебе становятся безразличны все эти войны, интриги и прочие глупости, творимые смертными существами. Ибо что бы они ни творили, они не смогут тебе навредить, как бы ни старались.

Ничего удивительного, что Мелькор, даже будучи на пике своих сил, не лез к Бомбадилу. Может, он и был сильнейшим Вала, но думаю, даже они не смогли бы справиться с мощью целого мира. Поэтому Тома не трогали, сделав его наблюдателем, с чем тот был полностью согласен.

— То есть этот дом, все эти вещи создали вы? — задала вопрос Анариэль, пока я пребывал в собственных думах.

— Гей-ро! Слушай ритм! Слышишь в шепоте стен

Отголоски Мелодии, не знающей плен?

Я был там, когда Айнур сплетали узор,

И в Мысли Единого впился мой взор!

Я эхо, я отзвук, я — росчерк в строке,

Я видел весь мир в Его мощной руке!

И если я слышу, что Эру хотел,

То песня моя — выше слов или дел!

Я выстроил дом, где огонь и покой,

Послушной Мелодии верной рукой.

Хотя Светильники в небе горят,

Я видел в грядущем домашний наряд!

Еще не рожден был строитель и зодчий,

Мир не смыкал свои ясные очи,

А Том из симфонии выкрал секрет,

Чтоб дать вам приют, где не меркнет ваш свет!

Я понял Намеренье — быть здесь теплу,

Стоять здесь камину и крепкому столу!

Так Музыка Эру сквозь пальцы прошла,

Чтоб крыша над вами сегодня была!

«Логично», — подумал я, завороженно слушая рассказ Тома. — «Если он сам часть Великой Музыки, то может видеть её отдельные фрагменты и воплощать их в явь. Вот откуда у него металл для посуды, который я, кроме как на Альмарэне, нигде не видел, и оконное стекло, несмотря на отсутствие подходящей печи».

Я хотел задать еще один вопрос, но теперь пришла наша очередь давать ответы Бомбадилу.

— Гей-ро! Прыг да скок! Расскажите-ка мне,

Что вы за искры в живой тишине?

Альмарен ещё светит, мир юн и велик,

Почему ж я не видел вас в самый тот миг?

Отчего же вы бродите, скрыв свои лики,

Пока на воде пляшут солнечные блики?

Кто вы, Перворожденные в блеске Светил,

Чьих имен Бомбадил до сих пор не учил?

В ответ мы переглянулись, обменялись парой мыслеобразов и решили ничего не скрывать. Во-первых, это было бесполезно перед сущностью подобного масштаба, а во-вторых, была надежда, что, выслушав нас, он сможет предложить помощь, как преодолеть грядущий кризис и не сгореть в пламени обрушившихся Светильников.

Я рассказал всё. О том, откуда я, как жил, как умер, как очнулся посреди бескрайней равнины под светом Ормала, как понял, куда я попал, как своими глазами увидел Альмарен, встретил Скрипа и Топа (которые, кстати, всё это время торчали снаружи, пируя той горой фруктов и овощей, вытащенных для них Томом), почувствовал пробуждение Анариэль, а затем отправился сюда, последовав совету одного носорога.

Однако ответ Бомбадила чуть не заставил меня удариться головой о стену:

— Гей-ро! Прыг да скок! Вижу искру в глазах!

Ты знаешь о судьбах и знаешь о днях,

Что в будущем дальнем еще не пришли,

Но тенью ложатся на травы земли!

Я слышал в Мелодии странный мотив,

Узор твоего бытия ощутив.

Ты странник из времени, где всё не так,

Где свет поугас и сгущается мрак!

Не диво для Тома, что смертный один,

Средь книжных полок и древних руин,

Узнал эту быль и в тетрадь записал,

Как я у Светильников в чаще плясал!

Наверно, Профессор услышал мой зов

Сквозь тысячи зим и десятки веков!

Ведь я собирался однажды, в тиши,

Открыть эти тайны для чьей-то души.

Чтоб память о свете и первых цветах

Не сгинула в пепле, не стёрлась в летах,

Я думал поведать достойному всё —

Пусть слово его эту правду спасёт!

Так значит, мы свидимся, друг мой, опять,

Когда ты начнешь эти строки читать?

Пей мед, не грусти! Раз Профессор узнал —

Том зря ничего никому не шептал!

Знаешь, Белетэль, в тот момент у меня даже сил не осталось удивляться. Я просто кивнул, хлебнув еще один глоток холодного меда, и отложил полученное откровение на полку, пообещав себе, что в будущем всё хорошенько обдумаю и осмыслю. Даже если это выкрутит мне мозг.

И что теперь? — спросил я у Тома, отложив кружку в сторону. — Мы шли сюда, надеясь на помощь. Грядущий катаклизм полностью перекроит карту Средиземья, и нам в нем не выжить.

На что этот неунывающий и беззаботный коротышка лишь привычно улыбнулся и завел новый заразительный мотив:

— Гей-ро! Прыг да скок! Путь лежит впереди,

Раз тяжесть судьбы затаилась в груди.

Поможет вам Том — не мечом и щитом,

А верным указом в краю обжитом!

Возьмите мой компас — он ловит мотив,

Сквозь горы и реки, сквозь бурный разлив.

Он выведет к дому, что ждет вас века,

Где будет земля под защитой крепка!

Я Музыку мира чуть-чуть подгоню,

Добавлю мажора к грядущему дню!

Чтоб легче дышалось, чтоб спорилось всё,

Пока вас теченье событий несёт!

Хоть время готовит вам холод и сталь,

И пробовать будет на прочность печаль,

Но Том подсобил — и аккорд зазвучал,

Чтоб каждый из вас испытанье венчал!

И бухнул на стол толстый, кажущийся в его руках несуразно огромным компас. Тяжелый, вырезанный из цельного куска дерева, он постоянно крутился и подрагивал, словно ему не терпелось рвануть вдаль, за горизонт, открывать новые края и земли. Настолько, что мне на мгновение показалось, словно от него натурально идет дым, отчего брать его в руки не сильно хотелось.

— Спасибо вам! — Слава Эру, моя жена не обладала подобной подозрительностью, поэтому сразу приняла сей дар и крепко прижала к груди, одарив Тома радостной, сияющей улыбкой. И судя по довольно блеснувшим глазам и радостному смеху, ему подобное пришлось по душе, раз в следующем стихе он даже забыл свое фирменное "гей-ро":

— Ступайте же с миром! Пусть Песня сияет в пути,

Поможет вам светлую долю сквозь бури найти!

Верю я: эхо имен ваших Том еще встретит в лесах,

Когда отзвук славных деяний застынет в веках!