Путешествие (джен)

Питер де Врие шёл обратно к точке эвакуации, и мысли его текли с той спокойной точностью, которая бывает после завершённого дела.

Итак, думал Питер, этого ещё никто не понял, но теперь именно Харконнены стали спасителями человечества. Не Атрейдес с его смешными представлениями о чести, не Икс с Ричезом, которых кроме железок ничего не интересует, а дом Харконнен и конкретно он, Питер де Врие, спас человечество, перевербовал машину и будет её использовать в своих целях, когда они наконец вернутся домой. Барон получил безграничное влияние на род Батлер и через него опосредованно на род Коррино, на род самого императора. Это удовлетворит амбиции барона. А джихад, пусть идёт как идёт, ему это не интересно...

* * *

Барон выслушал доклад, не перебивая. Молчание означало, что он слушает по-настоящему. Де Врие это знал и строил доклад соответственно: ровно, факт за фактом, оставляя выводы Барону.

Когда де Врие закончил, Барон долго молчал. Кресло-антиграв медленно развернулось к иллюминатору.

— Робот, — сказал наконец Барон медленно. — Думающая машина, лично обязанная тебе.

— Эразм будет уничтожен в ходе джихада, — ответил де Врие. — Это неизбежно.

— Это меня не интересует. — Барон наконец развернулся от иллюминатора. — Ты сделал хорошую работу, Питер. Я доволен.

— Что вас интересует? — спросил де Врие напрямую.

— Батлеры, — ответил Барон так же прямо. — Ребёнок жив благодаря нам. Серена Батлер будет знать это, или узнает в нужный момент. Батлеры, выжившие и возвысившиеся, принявшие имя Коррино, они будут строить свою власть на этой истории. На героях джихада. На тех, кто помог им выжить. И среди этих героев, если правильно расставить акценты, будет дом, которому они обязаны больше всего. Не Атрейдес с его честью. Не Икс с его железками. — Короткая пауза. — Наш дом.

— Атрейдес, — сказал де Врие. — Герцог также претендует на роль героя этих событий.

— Пусть, — ответил Барон с тем добродушием, которое всегда означало что-то нехорошее. — Пусть претендует. Историю пишут те, кто сделал дело, Питер. А не те, у кого красивые намерения.

* * *

Фейд-Раута сидел в коридоре на узкой скамье у переборки и делал вид, что смотрит в иллюминатор. Он умел делать вид: это было одним из тех навыков, которые он приобрёл достаточно рано, чтобы уже не помнить, как именно научился.

Де Врие прошёл мимо, не остановившись.

Фейд смотрел ему вслед.

Он слышал. Слышал достаточно. Стены харконненского фрегата были толстыми, но акустика в коридоре у каюты Барона была известной слабостью корабля, о которой, судя по всему, ни Барон, ни де Врие не подозревали.

Они не думали о нём вообще. Барон видел в нём инструмент. Де Врие видел в нём переменную. Оба смотрели сквозь него с той снисходительностью, которую взрослые проявляют к детям, полагая, что дети не замечают.

Фейд замечал всё.

Он сидел и думал о том, что только что услышал. О роботе, которого де Врие переубедил логикой. О Батлерах и будущих Коррино. О планах внутри планов.

И о том, что Барон, при всём своём мастерстве, совершил сегодня одну ошибку. Маленькую. Почти незаметную.

Он говорил при открытой двери.

Фейд встал, одёрнул куртку и пошёл по коридору: медленно, с видом человека, которому некуда спешить. Он слушал. Он запоминал. Он ждал.

Терпение — это тоже навык. И Фейд учился ему у лучшего учителя из возможных.