Правило приюта : Жёлтые глаза (гет)

После Рождества Хогвартс ожил — но не тем шумом и смехом, что были в сентябре, а лихорадочным нервным шёпотом. Ученики вернулись, но пустые места за столами не заполнились. Родители по-прежнему боялись за своих детей.

В Большом зале было холодно. Окна покрылись инеем, свечи под потолком дрожали от сквозняка, и их свет падал на столы бледными, неровными пятнами. Пахло утренним кофе, жареным беконом — и страхом. Он висел в воздухе, оседал на камнях, застревал в горле.

За столом Гриффиндора сидели уже знакомые лица — те, кто не уехал, и те, кому некуда было возвращаться.

— Говорят, Наследник только разминался, — услышал я чей-то приглушённый голос у себя за спиной. Слова падали на камни и рассыпались.

— Теперь его ничто не остановит, — ответил другой, ещё тише.

Я сжал вилку так, что пальцы заболели. Потом заставил себя разжать.

Гермиона сидела напротив и хмурилась — так она делала, когда слышала что-то глупое, но не хотела вмешиваться. Она наматывала на палец прядь волос — туго, почти до боли, — и делала вид, что не слышит. Но я заметил, как её нога под столом отбивает быстрый, нервный ритм. Она не притронулась к еде.

Рон ковырял кашу, не поднимая головы. Ложка скребла по дну тарелки с металлическим звуком — раз за разом, будто он хотел провернуть дыру. Невилл сидел тихо, положив палочку на колени. Пальцы его поглаживали дерево, но глаза смотрели на дверь — туда, откуда могли прийти новости.

А Джинни...

Джинни выглядела плохо. Синяки под глазами стали глубже, кожа — бледнее. Волосы, когда-то яркие, как пламя, висели тусклыми прядями. Она сидела в конце стола, отгородившись от всех невидимой стеной, обхватив чашку с остывшим чаем, и смотрела в одну точку. Чашка давно была пуста, но она продолжала держать её, будто это было единственное, что держало её на месте.

Она не разговаривала ни с кем — даже с братьями. Фред и Джордж несколько раз пытались её расшевелить — подходили, говорили что-то, клали руки на плечи, дёргали за рукав — но она только отмахивалась, вяло, без силы, не поднимая головы.

Я смотрел на неё, и внутри закипало что-то тяжёлое — не злость, нет. Беспомощность.

Я заметил, как её пальцы гладили край мантии — там, в кармане, лежало что-то маленькое и чёрное, похожее на тетрадь или книжку.

Я отодвинул тарелку — есть расхотелось совсем. Несколько минут я сидел, сжав под столом кулаки, потом поднялся.

Я встал из-за стола и подошёл к ней. Стулья скрипели, кто-то бросил взгляд мне вслед, но я не оборачивался. Она не подняла головы, пока я не остановился рядом. Тень от меня упала на её тарелку, и только тогда она медленно подняла лицо.

— Джинни, — окликнул я, наклонившись. Голос прозвучал тише, чем я хотел. Я старался, чтобы он не дрожал.

Она подняла голову. Медленно, будто шея болела. Взгляд был пустым. На секунду мне показалось, что она не узнаёт меня.

— А? — переспросила она. Голос севший, безжизненный. Она сглотнула, будто во рту пересохло. — Да. Всё хорошо.

— Ты уверена? Я вглядывался в её лицо, пытался поймать её взгляд, но он ускользал, как вода сквозь пальцы. Искал привычную вспышку — ту, что заставляла её краснеть и отводить глаза. Но не нашёл. Там ничего не было.

— Уверена, — сказала она, даже не глядя на меня. Её пальцы сжали карман так, что побелели костяшки. Она дёрнулась, будто хотела что-то сказать, но передумала. Развернулась и быстро ушла, не оглядываясь. Мантия метнулась за ней, как плащ. Дверь за ней стукнула — негромко, но я вздрогнул.

По залу прокатился приглушённый шёпот. Кто-то повернулся ко мне, кто-то отвернулся. Я не обращал внимания.

Я стоял и смотрел на закрытую дверь. В тишине, которая наступила после стука, я слышал только, как потрескивают свечи и шуршит мантия Гермионы — она подошла ко мне сзади, замерла рядом, ничего не сказала.

В груди кольнуло беспокойство. Что-то было не так с Джинни. Что-то серьёзное. Но я не понимал — что.

Я вернулся к столу. Гермиона подняла на меня вопросительный взгляд, но я только покачал головой. Она не стала спрашивать. Положила руку на стол — рядом с моей — и убрала, когда я сел. Её пальцы были холодными.

—

В тот же вечер Локхарт объявил о создании Дуэльного клуба. Мы сидели за ужином, когда он вскочил с места за профессорским столом и взмахнул палочкой — свечи на секунду погасли, потом вспыхнули с новой силой. Зал затих.

— Никто не должен чувствовать себя беззащитным! — разглагольствовал он, сверкая бирюзовой мантией. Он размахивал руками, улыбался во все зубы, сверкал каждой пуговицей. — Я, ваш любимый профессор, научу вас всем тонкостям магической дуэли!

Студенты зашептались. Кто-то засмеялся — коротко, нервно. Кто-то прошипел: «Он даже змею не победил». Я вслушивался в голоса, но лица не различал — свечи слепили глаза.

Гермиона сидела рядом. Я почувствовал, как она толкает меня локтем в бок.

— Пойдём, — сказала она. Она говорила шёпотом, но в её голосе звучала та самая уверенность, которую я научился не перебивать. — Это может пригодиться.

— Локхарт ничему не научит, — ответил я, отодвигаясь от её локтя. Я скрестил руки на груди и откинулся на спинку лавки.

— Но не он один будет учить. Она наклонилась к самому моему уху, почти касаясь волосами моего плеча. — Я слышала, что Снейп будет ассистировать.

Я задумался. В голове щёлкнуло — как замок, который наконец открыли. Снейп — злой, но толковый. И к тому же, если мы будем видеться в клубе, он не заподозрит ничего лишнего. Пальцы мои перестали сжимать вилку, плечи опустились — я выдохнул.

— Ладно, — сказал я. — Идём. Я кивнул ей, и она кивнула в ответ — быстро, без слов.

-

Дуэльный клуб собрался в Большом зале после ужина. Столы убрали, освободив место посреди огромной комнаты. В ноздри ударил запах воска и нагретого камня. Я чувствовал, как он смешивается с запахом сырой шерсти и старого дерева — душно, тяжело. Стульев не было — ученики стояли плотными рядами, кто-то взволнованный, кто-то испуганный. Где-то слева кто-то громко сглотнул. Справа — девочка из Когтеврана тихо ойкнула, когда её толкнули. Я заметил, как первокурсница в первом ряду теребит край мантии. Пальцы у неё дрожали, но она не плакала. Пока.

Локхарт вышел на середину в своей любимой бирюзовой мантии. Он что-то говорил, жестикулировал, улыбался — но я уже не слушал. Голос его звенел, отскакивал от стен, но слова не имели значения — пустая скорлупа. Я смотрел на Снейпа, который стоял у колонны, скрестив руки на груди. Полы его чёрной мантии свисали почти до пола, неподвижные, как крылья спящей птицы. Чёрные глаза профессора оглядывали зал со скукой и презрением. Он не смотрел на Локхарта. Он смотрел на нас. На каждого — по отдельности, сквозь толпу, сквозь шум.

— Итак, — Локхарт захлопал в ладоши, и звук получился звонким, почти театральным, — начнём с показательной дуэли между мной и профессором Снейпом!

По залу прошёлся приглушённый гул — кто-то засмеялся, кто-то одобрительно зашумел. Я заметил, как слизеринцы переглянулись, ухмыляясь.

Снейп не спеша отлепился от колонны. Он двигался плавно, будто плыл, а не шёл. Сапоги не стучали по камню — только шуршали. Подошёл к середине площадки, поднял палочку. Сделал это лениво, с видом человека, который уже знает исход и скучает заранее. Его лицо не выражало ничего. Ни интереса. Ни страха. Ни надежды.

Я затаил дыхание. Пальцы сами сжались в кулак.

— Раз, два, три! — скомандовал Локхарт.

Снейп сделал одно движение — быстрое, резкое, как удар хлыста:

— Экспеллиармус!

Красная вспышка ударила Локхарта в грудь. Звук был глухим, как удар мяса о камень. Он отлетел к стене, ударился о камень и сполз на пол. Мантия его перекосилась, один рукав задрался, открывая рубашку с пятнами пота. Причёска рассыпалась, волосы упали на глаза, он сдул их, не поднимаясь.

Кто-то в задних рядах хихикнул. Кто-то даже не скрывал смех — звонкий, мальчишеский, почти истеричный. Гермиона прикрыла рот рукой, но я видел, как дрожат её плечи — она сдерживала смех. Её глаза блестели в свете свечей — смех, слёзы, облегчение, что это не она.

— Отработано, — холодно сказал Снейп. Он опустил палочку и отступил на шаг назад, даже не посмотрев туда, где лежал Локхарт. Только стряхнул невидимую пыль с рукава.

Локхарт поднялся. Сначала встал на четвереньки, потом на колени, потом, шатаясь, выпрямился. Отряхнул мантию, поправил волосы, попытался улыбнуться.

— Отлично! Просто отлично! Именно так и надо — неожиданно! Он хотел рассмеяться, но вышло хрипло. Улыбка у него была кривая, как у человека, который только что проглотил что-то очень горькое.

Зал замер. Тишина стояла такая, что я слышал, как тикают часы где-то далеко — или мне показалось. А потом кто-то в первом ряду зааплодировал — робко, одиноко — и остальные подхватили.

Я не аплодировал. Смотрел на Снейпа. Он уже отошёл к колонне, снова скрестил руки и замер, будто ничего не произошло.

— Ну и зрелище, — прошептал Невилл мне в ухо. — Он его просто уничтожил.

Я ничего не ответил. Только кивнул.

-

Потом учеников разбили на пары. Снейп ходил между рядами и тыкал пальцем: «Вы с вами», «Вы с вами». Тон у него был такой, будто он раздавал задания на каторгу. Никто не спорил. Мне достался какой-то слизеринец, чьё имя я забыл. Он был ниже меня, с жирными волосами и испуганными глазами — зыркал по сторонам, будто ждал, что на него нападут. Гермиона дуэлировала с Лавандой Браун. Лаванда хихикала и переступала с ноги на ногу. Гермиона вздыхала, закатывала глаза — но всё равно поправляла ей позу. Невилл стоял в паре с Теодором Ноттом. Нотт выглядел спокойным, почти скучающим. Невилл — сосредоточенным. Палочку держал твёрдо, смотрел на противника в упор. Я почти не узнавал его.

Снейп и Локхарт ходили между рядами, что-то комментировали, поправляли. Локхарт заглядывал через плечо, сыпал советами, хлопал учеников по спинам — его никто не слушал. Снейп молча тыкал палочкой, поправляя стойку. Одно резкое движение — и руки поднимались правильно. Без слов. Без объяснений.

И вдруг…

Я не понял, что произошло. Где-то слева кто-то неудачно взмахнул палочкой — может, Локхарт, может, кто-то из старшекурсников. Раздался звук, похожий на лопнувший воздушный шарик. В воздухе вспыхнула зелёная искра, и на середину зала шлёпнулась змея.

Она упала с глухим стуком — живая, извивающаяся. Я сначала не поверил своим глазам. Кто-то за моей спиной выдохнул: «Мерлин…» Змея извилась на каменном полу, подняла голову. Маленькая, неядовитая — я потом узнал, что это был уж. Но в тот момент никто этого не понял. В зале запахло паникой — остро, как нашатырь. Кто-то ахнул, кто-то вскрикнул. Крик разнёсся по залу, ударился о стены и вернулся эхом.

Люди шарахались в стороны, но деваться было некуда — ряды стояли плотно. Кто-то толкнул меня плечом, кто-то наступил на ногу. Я не чувствовал боли.

Змея зашипела и поползла прямо в сторону Джастина Финч-Флетчли. Он стоял у колонны, бледный, вжавшись в камень спиной. Глаза его были расширены, рот приоткрыт — он пытался что-то сказать, но не мог.

— Стой! — закричал кто-то из задних рядов. — Не двигайся!

Джастин замер. Я видел, как его пальцы вцепились в край мантии — побелели суставы. Змея подняла голову и раскачивалась из стороны в сторону. Язычок её метался между челюстей, быстрый, чёрный.

Я смотрел на неё, и внутри меня что-то щёлкнуло — как замок, который открывается без ключа. Я хотел заорать, оттолкнуть Джастина, сделать хоть что-то. Но тело не слушалось. Вместо этого…

А потом я открыл рот.

Я знал, что я змееуст. Знал с того дня в коридоре, когда Драко услышал. Но я никогда не говорил на змеином нарочно. А сейчас слова вырвались сами. Я даже не понял, что говорю, пока не услышал свой голос — чужой, скользкий, нечеловеческий. Он лился из горла, как вода из прорванной трубы, и я не мог его остановить.

Я хотел сказать: «Уйди, не тронь его». Но из горла полезло шипение — чужое, скользкое, змеиное. Звук был низким, гортанным, он шёл откуда-то из глубины, оттуда, где я даже не знал, что есть голос. Я слышал свой голос — он был не моим. Совсем не моим.

Змея замерла. Её тело перестало извиваться. Голова опустилась низко-низко, почти к самому полу, будто она слушала и понимала. Или боялась.

В зале воцарилась такая тишина, что я слышал, как потрескивают свечи. Как кто-то сглатывает в первом ряду. Как скрипят половицы под ногами Снейпа, который даже не пошевелился. Даже Локхарт перестал дышать — я видел, как его грудь замерла на полвдохе.

А потом все заговорили разом. Тишина разбилась, как стекло. Зал взорвался шумом — голоса накладывались друг на друга, кричали, шептали, смеялись. Голоса сливались в один гулкий шум, из которого вырывались отдельные слова:

— Он говорит на змеином языке!

— Поттер — змееуст!

— Он Наследник!

Я медленно повернулся. Сжимал палочку так, что пальцы онемели. Взгляды сотен глаз впивались в меня — испуганные, злые, любопытные — и каждый был как укол иглой. Снейп смотрел на меня, но его лицо ничего не выражало. Только глаза сузились — на долю секунды, но я заметил. Локхарт глупо хлопал глазами. Он открыл рот, закрыл и снова открыл — как рыба, вытащенная из воды.

Гермиона побелела. Она сжимала палочку так, что побелели костяшки. Рон уставился на меня, как на привидение. Челюсть у него отвисла, глаза были круглыми, как два галлеона.

— Я... я не знал, — выдавил я. Голос прозвучал глухо, даже для меня самого — будто я говорил из-под воды.

— Ты не знал, что ты змееуст? — переспросил чей-то голос из толпы. В этом голосе был смех. Или страх. Я не разобрал. Мне было всё равно.

Я промолчал. Что я мог сказать? Что я сам узнал об этом случайно? Что боялся? Что до сих пор боюсь?

Джастин смотрел на меня с ужасом. Его лицо стало белым, как бумага. Губы дрожали — он пытался что-то сказать, но не мог. Потом развернулся и выбежал из зала. Дверь за ним хлопнула так, что задрожали стены — и в этой дрожи я почувствовал, как дрожу сам.

Гермиона всё ещё стояла на месте, прижав руки ко рту. Глаза у неё были расширены. Она смотрела на дверь, за которой скрылся Джастин, потом перевела взгляд на меня. В её глазах не было страха — только растерянность. И что-то ещё. Что-то, чего я не мог прочитать. Может быть, жалость. Может быть, вопрос. Может быть, ответ.

Я стоял посреди зала, и тишина давила на плечи. Свечи шипели. Кто-то кашлянул. А я не мог пошевелиться.

-

Я не спал почти всю ночь. В гостиной было темно — камин прогорел, только красные угли дышали жаром, отбрасывая багровые тени на стены. Глаза слипались, но стоило закрыть их — и передо мной снова появлялось лицо Джастина. Я ходил кругами — от окна к камину, от камина к двери, — прислушиваясь к каждому шороху. Тени прыгали, и мне казалось, что они следят за мной. Ноги гудели, голова была тяжёлой, будто налитой свинцом.

Рон сидел в кресле, укутавшись в одеяло, и смотрел на меня. Он не ложился спать — ждал. Глаза у него покраснели, волосы торчали в разные стороны. Несколько раз открывал рот, чтобы что-то сказать, но я не слушал. Я отмахивался от него, как Джинни отмахивалась от братьев, — механически, не глядя. Рука двигалась сама, даже не касаясь его — просто отгоняла, как назойливую муху.

— Гарри… — начал он наконец. Голос у него был хриплым — он не спал так же долго, как я.

— Не сейчас, — ответил я, не оборачиваясь. Слова вышли резче, чем я хотел. Но у меня не было сил извиняться.

Он замолчал. Я слышал, как он вздохнул — тяжело, всей грудью.Больше он не говорил ни слова.

Я думал о лице Джастина. О том, как он смотрел на меня. О том, как он выбежал из зала, будто я был чудовищем, а не змея. Змея, которую я усмирил. Змея, которая слушалась меня. Эта мысль билась в виске, как заноза.

Я не помню, когда уснул. Наверное, под утро. Сел в кресло, прикрыл глаза — и провалился. Мне снились камни. Серые, холодные, живые. Они дышали. Они смотрели.

Разбудил меня Рон. Он тряс меня за плечо и говорил что-то быстро, испуганно. Я не сразу понял слова.

— Джастина нашли, — услышал я сквозь шум в ушах. — Окаменевшего.

Утром его нашли окаменевшим.

Он лежал в коридоре на втором этаже — рядом с ним застыл в воздухе Почти Безголовый Ник. Место уже оцепили — учеников держали на расстоянии, но все равно толпились, заглядывали через плечи, шептались. Я пробирался сквозь толпу, и люди расступались передо мной, как перед заразным. Призрак был не окаменевший, но какой-то мутный, едва заметный. Сквозь него просвечивала стена. Он парил в воздухе бледным пятном, не двигаясь, не шевелясь — как дым, который забыл рассеяться.

— Никогда такого не было, — сказала Плакса Миртл, которая выплыла из своего туалета глазеть. Она парила в воздухе, поджав губы, и смотрела на Ника с каким-то странным любопытством — будто ей было интересно, каково это: быть привидением и не иметь возможности даже испугаться. — Чтобы привидение... того...

— Он не окаменел, — объяснил профессор Флитвик, нервно теребя свою бороду. Он стоял на цыпочках, пытаясь разглядеть Ника поближе. Несколько волосков выпали из его бороды и повисли в воздухе — он не заметил. — Видимо, чудовище не может окаменить призрака. Но Ник был рядом, и его... зацепило.

Я смотрел на Джастина. Он лежал на боку, глаза открыты, руки раскинуты — застыл в том же положении, в каком упал. На губах засохла слюна. На щеке — пыль. Он был живым? Нет. Мёртвым? Тоже нет. Он был камнем. Серым, холодным, неподвижным. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла, возвращала в реальность — в этот серый, холодный, страшный мир.

— Гарри Поттер... — услышал я чей-то шёпот за спиной. Голос был высоким, испуганным — девочка, наверное, первокурсница.

— Он последним его видел, — сказал другой голос ещё тише, почти невидимо.

— Он змееуст. Он Наследник.

Я не обернулся. Стоял и смотрел на Джастина. Я смотрел на Джастина и чувствовал, как взгляды жгут спину. Дышать было трудно — воздух стал густым, как кисель. Я не мог пошевелиться. Не мог уйти. Не мог остаться.

Потом кто-то тронул меня за плечо. Я вздрогнул. Это была профессор Макгонагалл — высокая, строгая, без капли жалости в глазах.

— Мистер Поттер, — сказала она ровно. — Директор ждёт вас в своём кабинете.

Меня вызывали к Дамблдору.

-

Кабинет директора я видел впервые. Лестница всё крутилась и крутилась, ступени скрипели под ногами, будто жаловались на мою тяжесть. Я поднимался медленно — не потому, что уставал, а потому, что не хотел знать, что меня ждёт наверху.

Дверь оказалась тяжёлой, с медной ручкой в виде грифона. Я толкнул её — и вошёл.

Вдоль стен тянулись портреты бывших директоров — они перешёптывались, глядя на меня с любопытством. Их голоса были тихими, шипящими, как старый граммофон. Я не разбирал слов, но чувствовал — говорят обо мне. Один из них, с длинной седой бородой, приложил палец к губам, когда я прошёл мимо. Другой, женщина с острым подбородком, наклонилась к соседу и что-то прошептала, не сводя с меня глаз.

На столе серебрились какие-то приборы, назначения которых я не понимал. Маленькие, хрупкие, они дышали паром и светом. Они дёргались, плевались паром, издавали тихие звонкие звуки. Один из них испустил тонкий, жалобный писк, когда я прошёл мимо.

На жёрдочке сидела огромная алая птица — феникс, кажется. Я слышал о них. Она смотрела на меня блестящими чёрными глазами — спокойно, без страха, без любопытства. Просто смотрела. И я почему-то почувствовал себя спокойнее. Будто она знала всё наперёд и говорила мне: «Не бойся».

Распределяющая шляпа стояла на полке за стеклом. Сложенная, неподвижная, она напоминала сморщенный фрукт. Я узнал её по прошлогоднему распределению.

Дамблдор сидел в кресле за столом. Он не поднялся, когда я вошёл. Только поднял глаза поверх очков — и я замер на пороге. Его пальцы были сложены домиком, хрустальная ваза с лимонными дольками блестела на столе. Запах лимона смешивался с запахом старых книг и дров, которые потрескивали в камине.

— Гарри, — сказал он тихо, — что случилось вчера на дуэльном клубе? Голос его был спокойным, как вода в закрытом пруду. Ни капли осуждения. Ни тени любопытства. Я не знал, радоваться этому или бояться ещё больше.

— Я... — я запнулся. Слова застревали в горле — колючие, горячие, я сглотнул, но они не проходили. — Я не знаю. Я просто хотел, чтобы змея не тронула Джастина. И слова вышли сами. Я смотрел на свои руки. Они не дрожали. Я заставил их не дрожать.

— Ты знал, что ты змееуст? — спросил он прямо. Без обвинения. Без страха. Просто вопрос.

Я молчал. Долго. Смотрел на свои ботинки, на полированный пол под ногами, на трещину между плитами — тонкую, как паутина. В голове было пусто и шумно одновременно. Потом я поднял глаза и сказал:

— Да. Знал.

Я поднял глаза. Встретил его взгляд — тёплый, чуть усталый, без капли удивления. Я ждал, что он спросит: «Почему скрывал?» Ждал этого вопроса, сжимался внутри, готовясь защищаться или оправдываться. Готовил сотню слов — но они рассыпались, как песок.

Он не спросил.

Я моргнул. Не понял сначала. Потом до меня дошло — он не будет спрашивать. Вообще. Просто примет как факт. И пойдёт дальше.

Я был благодарен за это. Так сильно, что слова застряли в горле уже по другой причине.

Дамблдор кивнул. Спокойно, без осуждения.

— Это редкий дар, Гарри. Он не делает человека злым. Он взял со стола лимонную дольку, положил её в рот. Жевал медленно, задумчиво, глядя куда-то в сторону — на феникса, на шляпу, на пустоту.

— Все считают иначе, — сказал я. Голос прозвучал глуше, чем я хотел. Внутри поднималось что-то горькое, тяжёлое — я не знал, что это. Злость? Обида? Усталость? Я чувствовал, как внутри поднимается горечь.

— Все часто ошибаются, — ответил он. И улыбнулся. Не широко, не весело — просто чуть заметно, одними глазами, будто мы делили с ним какой-то секрет, который никто больше не знал. — Ты можешь идти, Гарри.

Я постоял ещё секунду. Хотел спросить: «И что мне теперь делать?» Или «Вы мне верите?» Или просто «Почему всё так?»

Но не спросил. Ничего.

Развернулся и пошёл к двери, чувствуя на себе его взгляд — лёгкий, невесомый, но я знал, что он смотрит. За дверью кабинета я вдохнул холодный воздух полной грудью — так, что заболело в груди, прижался спиной к стене и постоял так минуту, собираясь с силами. Потом спустился в гостиную.

Гермиона ждала меня. Она сидела в кресле у камина, ноги поджаты под себя, на коленях — закрытая книга. Она не читала — я видел, как её пальцы гладят корешок, но глаза смотрят на дверь, и в них нет ни страха, ни скуки, только ожидание. Она ждала. Её пальцы гладили корешок, но глаза смотрели на дверь.

Когда я вошёл, она встала. Медленно, будто боялась спугнуть.

— Гарри... — начала она. Голос у неё был тихим, но не робким. Она подошла ближе, замерла в шаге.

— Теперь ты знаешь, — сказал я. Я не смотрел на неё. Смотрел на огонь, на тени, на свои руки — на них ещё была пыль из коридора, где лежал Джастин. — Что я скрывал.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Я чувствовал его на себе — тяжёлый, изучающий, но не злой. Мне показалось, что она сейчас развернётся и уйдёт. Скажет, что я дурак. Или просто промолчит и выйдет. Может быть, даже хлопнет дверью. Но она не ушла.

— Я догадывалась, — тихо сказала она. Она говорила спокойно, будто рассказывала, как решать уравнение. — Ты слишком нервно молчал каждый раз, когда заходила речь о Тайной комнате. Будто боялся, что слова вырвутся сами.

Она подошла ближе, положила ладонь мне на плечо. Ладонь была холодной, но я не отодвинулся.

Я опустил глаза. Смотрел на её руку. Тонкие пальцы, следы чернил под ногтями, царапина на костяшке — наверное, зацепилась обо что-то в библиотеке.

— Ты злишься? Голос дрогнул — я ненавидел себя за эту дрожь. Я ненавидел себя за эту дрожь.

— Нет, — ответила она. — Но мог бы сказать раньше. В её голосе не было злости. Только усталость. Только какая-то странная, простая правда.

— Боялся. Я всё ещё не смотрел на неё. Смотрел на её пальцы, на чернила, на царапину.

— Чего? Она убрала руку с плеча, но не отошла. Просто стояла рядом, ждала.

— Что ты посмотришь на меня как все. Я наконец поднял глаза. Встретил её взгляд. В нём не было страха. Не было жалости. Только бесконечная, усталая серьёзность.

Она взяла меня за руку. Сжала пальцы — твёрдо, как когда-то в поезде, когда мы ехали в Хогвартс. Тогда я ещё не знал, что такое дружба. Теперь — кажется, начинал понимать.

— Я не все, — сказала она. Просто, без пафоса. Будто говорила, что дважды два — четыре.

И я поверил.

В гостиной было тихо. Только камин трещал — красные угли дышали жаром, отбрасывая на стены дрожащие тени.

-

В гостиной было тихо. Только камин трещал — редкими, одинокими хлопками, будто дрова сдавались последними силами. Красные угли дышали жаром, отбрасывая на стены дрожащие тени. Я лёг в кресло, но не спал. Глаза закрывались, но стоило им сомкнуться — передо мной снова возникали лица. Джастина. Снейпа. Рона с отвисшей челюстью. Я смотрел на тени от камина. Они извивались, как та змея в Большом зале — медленно, лениво, будто никуда не спешили. Я хотел, чтобы и я никуда не спешил. Хотел, чтобы завтра не наступало. Завтра все будут смотреть на меня. Я знал это. Знал каждым вздохом, каждой дрожью в пальцах. И никто не поверит, что я не хотел этого. Что я вообще ничего не хотел. Что я просто открыл рот, и из него полезло чужое, шипящее, злое.

Рядом сопел во сне Невилл — он свернулся на диване, укрывшись мантией, и даже не пошевелился, когда я вернулся. Его палочка лежала на полу рядом с диваном — он выронил её во сне. Я смотрел на неё какое-то время. Потом перевёл взгляд на свои руки — пустые, без палочки, без защиты. Те самые руки, из которых вырвалось шипение.

Я не знал, сколько времени прошло. Может, минута. Может, час. Я сидел в кресле, и тишина давила на плечи, и мысли кружились, как мёртвые листья.

А наверху, в спальне девочек, о которой я ничего не знал и не хотел знать, Джинни Уизли сидела на кровати и сжимала в руках чёрную тетрадь. Её пальцы — тонкие, бледные — лежали на обложке, как на крышке гроба. Она не читала. Она слушала.

— Всё идёт по плану, — прошептал голос из дневника. Тихий, шипящий, как тот, что я слышал в стенах. Как тот, что теперь жил во мне и ждал своего часа.

Она не ответила.

Она уже не могла отвечать.

А я ничего не знал. Сидел в гостиной у погасшего камина и смотрел на свои руки.

Где-то в замке часы пробили час ночи. Я услышал бой — глухой, далёкий, будто из другого мира. Закрыл глаза. И провалился в темноту. Без снов. Только тьма. Холодная, тяжёлая, как камень.