Где сходятся миры (джен)

Николас Джозеф Фьюри прибыл в резиденцию Старков в таком настроении, что плохое настроение на его фоне выглядело как безудержный оптимизм. Его вертолет рассекал небо над Малибу с мрачной решимостью металлической птицы, летящей туда, куда она совсем не хочет лететь, и на борту находился человек, который чувствовал себя примерно так же.

Проблема мира, как давно пришел к выводу Фьюри, заключалась в отсутствии должной организации. В нем отсутствовала четкая цель. В нем отсутствовала четкая иерархическая структура, которая позволяла бы человеку точно знать, кто главный и на кого нужно кричать, когда что-то идет не так. Вселенная, в своей бесконечной и, честно говоря, раздражающей сложности, функционировала в основном по принципу "придумаем в процессе".

Тони Старк был живым воплощением этого принципа. Этот человек был хаосом с банковским счетом. Он был анархией в дизайнерском костюме. Он был человеческим эквивалентом взрыва, который каким-то образом научился считать. И все же — Фьюри предпочитал не вникать слишком глубоко в причины, — в нем было что-то странно располагающее к себе. Возможно, дело было в том, что он иногда был так же удивлен собственными действиями, как и все остальные. Или, может быть, это было потому, что его гений постоянно случайно находил решения проблем, которые еще даже не были должным образом определены. А может быть, Фьюри просто так долго работал с тщательно контролируемыми агентами, что наблюдение за тем, как кто-то действует без видимого контроля, было, в каком-то извращенном смысле, освежающим.

Говард Старк, с другой стороны, представлял собой проблему совершенно иного рода.

Говард Старк был воплощением хаоса и порядка в одном флаконе, что было значительно опаснее, чем каждое из этих качеств по отдельности. Он обладал тем же блеском, что и его сын, той же неспособностью оставить все как есть, той же фундаментальной убежденностью в том, что законы физики — это скорее рекомендации. Но у него было то, чего не хватало Тони — чувство цели. Говард воевал на войне. Говард верил в нечто большее, чем он сам. Говард обладал способностью организовывать свой хаос в нечто, что с определенного ракурса подозрительно напоминало план.

И Говарду ни при каких обстоятельствах нельзя было позволять узнать о Стиве Роджерсе.

Инициатива Мстителей была ответом Фьюри на организационные проблемы вселенной. Это была команда, концепция, объединение выдающихся людей, которые, если все пойдет по плану, смогут сражаться в битвах, недоступных обычным людям. Стив Роджерс был неотъемлемой частью этого плана. Он был моральным центром, тактическим гением, человеком, который мог взглянуть на ситуацию и сказать: Нет, мы этого делать не будем, — и это действительно заставляло людей прекратить это делать. Фьюри годами искал его. Он потратил ресурсы, политический капитал и трижды притворялся, что потерял документы, чтобы продолжить поиски. И вот, наконец, этот человек оттаял, дышит и где-то в Нью-Йорке переживает, вероятно, худший день в своей долгой жизни.

Если бы Говард Старк узнал об этом — если бы Говард Старк добрался до него первым — вся инициатива рухнула бы в тот же момент. Стив Роджерс, оказавшись перед выбором между таинственным одноглазым шпионом в неопределенное будущее и возвращением домой с боевым товарищем, сделал бы то, что на его месте сделал бы любой человек с работающей головой. Поэтому Фьюри должен был убедиться, что ему никогда не предоставится такой выбор.

Это был не самый красивый поступок. Фьюри это понимал. Он понимал, что манипулирует человеком, которым уже манипулировали судьба, история и примерно семьдесят лет невольной криогенной заморозки. Он никогда не был в восторге от перспективы стать злодеем в чьей-то истории. Но миру нужны были Мстители, Мстителям нужен был Капитан Америка, и Фьюри должен был быть тем, у кого в руках окажется поводок, когда капитан наконец-то снова научится ходить.

Ему не нравилось, когда его планы нарушались. Особенно ему не нравилось, когда его планы нарушались чем-то вроде пространственно-временной шутки. Вселенная, по-видимому, взглянула на его тщательно составленную организационную схему и решила нарисовать на ней усы.

К моменту прибытия Фьюри в мастерскую там прочно обосновалось новое население.

Эрик Селвиг и Джейн Фостер прибыли и уже занимались тем, чем занимаются ученые, столкнувшись с невозможным явлением: исследовали его с помощью приборов. Их оборудование представляло собой удивительную смесь высокотехнологичного оборудования Щита и вещей, которые, судя по их виду, были собраны в гараже. В гараже Джейн Фостер, если быть точнее, проводилось больше нетрадиционных физических экспериментов, чем в большинстве университетов, и следы от ожогов на стенах и крыше это подтверждали.

Тор стоял неподалеку, глядя на портал с выражением лица человека, повидавшего за свои несколько тысяч лет существования множество странных вещей и осознавшего, что единственно разумной реакцией на них является спокойное недоумение. Он все еще был лишен сил, все еще был почти смертным и все еще не разобрался в земной моде. Возможно, он даже не пытался. Его спутники, судя по их собственному виду, были убеждены что одежда нужна исключительно для тепла.

Сам портал вел себя так, будто решил глубоко оскорбить любого, кто когда-либо изучал физику. Он просто... был там. Никакого мерцания. Никакого свечения. Никаких впечатляющих звуковых эффектов. Он выглядел в точности как стена, в которой забыли сделать стену, и сквозь это отсутствие стены можно было увидеть мастерскую в Бруклине 1946 года. Переход был плавным. Тот, кто не знал, что эти две комнаты разделены шестьюдесятью пятью годами и несколькими миллиардами долларов исторических событий, мог бы предположить, что кто-то просто пробил гипсокартон и проводит ремонт.

— Это поразительно, — сказала Джейн Фостер, опустив приветствия, и в её голосе слышалась особая дрожь учёного, только что получившего доказательство того, что всё, что она считала аксиомой, было неправдой. — Абсолютно поразительно. Нет видимой границы. Нет акустических искажений. Нет разницы температур. Изотопный анализ пыли показывает что там действительно 1946 год, но воздух оттуда просто… смешивается с воздухом отсюда. Как будто им всегда было суждено находиться в одной комнате.

— И, судя по всему, так оно и было, — добавил Селвиг, оторвав взгляд от прибора, издававшего звук, похожий на звук счетчика Гейгера, которому поручили измерить нечто, не являющееся радиацией, и который был очень сбит с толку таким поручением. — Я не обнаруживаю никаких аномалий. Нигде. Я провел все возможные сканирования, и, согласно моим приборам, в этой стене нет ничего необычного. Это просто дыра. Совершенно нормальная, подчиняющаяся законам физики дыра, которая случайно соединяет два разных временных периода.

— Это невозможно, — сказал Фьюри. Джейн улыбнулась.

— Если это существует, это возможно. Просто какой-то из основных законов физики опять оказался частным случаем.

Тони Старк наблюдал за всем, возлегая на своём диване с видом человека, осознавшего невозможность происходящего и теперь просто ожидающего, какие новые невозможности принесет этот день. Его лицо было тщательно нейтральным, что для Тони Старка было примерно равносильно лицу обычного человека с неоновой вывеской "Я ЧТО-ТО СКРЫВАЮ". В руках у него был стакан с мерзкой зелёной жидкостью.

— Где твой отец? — спросил Фьюри вместо приветствия.

Тони поднял взгляд с нарочитой непринужденностью человека, который тщательно репетировал именно этот момент. — Он вспомнил, что забыл забрать ключ от квартиры у бывшей любовницы. Побежал забрать его до того, как она придёт сюда и обнаружит проход. Будешь растительный смузи? Там щавель. У меня его ещё много.

Фьюри уставился на него. Тони смотрел в ответ. Этот взгляд был ложью. Оба знали, что это ложь. Но это была такая ложь, которую нельзя было опровергнуть без доступа к личной жизни Говарда Старка, а у Фьюри не его не было. Количество любовниц Говарда не поддавалось исчислению. Он покосился на зелёную жидкость. Его день и без неё оставлял желать лучшего.

Спасибо, обойдусь, — сухо сказал Фьюри. — То есть, он ушёл.

— На время. Он вернется. Вероятно. Он оставил турбину.

— Турбину.

— Долгая история. Она связана с элементом. Который, кстати, мы синтезировали. Теперь нам надо добавить Старкониум в периодическую таблицу, а я больше не умираю, хотя ДЖАРВИС все еще настаивает на полезном растительном смузи, так что это две победы для команды Старков. И у нас тут были два агента из прошлого. Пришли навестить Говарда, а попали ко мне. Но уже ушли. Им срочно понадобилось выпить.

У Фьюри не было времени осмыслить последствия появления нового элемента, названного в честь Старков. Он отложил это в ментальную папку, отвечающую за вещи, которые обязательно вызовут проблемы позже. Туда с завидной регулярностью отправлялось все, что касалось Тони. Два агента означали что люди по другую сторону уже были в курсе этой аномалии. Времени становилось все меньше.

Мастерская Говарда была именно такой, какой её описал Тони: мастерская 1946 года, заполненная оборудованием, которое было передовым ещё до того, как родились люди в соседней комнате. Фьюри прошёл сквозь портал — ощущение было точно таким же, как будто он вошёл в дверной проём, что почему-то было более тревожным, чем если бы это было драматично, — и оказался в другом десятилетии.

Воздух был другим. Пахло металлом, маслом и особой затхлостью здания, пережившего войну и всё ещё решавшего, что с ним делать. Через окно Фьюри видел Бруклин. Не Бруклин 2011 года с его авторскими кофейнями и тщательно стилизованными винтажными магазинами, а Бруклин 1946 года, всё ещё носивший свою военную серьёзность, словно пальто.

Фьюри открыл окно. Доносились звуки города: работающие на этилированном бензине автомобильные двигатели, отдаленный грохот трамвая, чьи-то крики с акцентом, почти исчезнувшим из обихода. Он вдохнул воздух 1940-х годов и ему это не понравилось.

Это мнение не пользовалось популярностью. Люди — по крайней мере, некоторые — склонны были романтизировать сороковые годы. Величайшее поколение. Правильная война. Время ясности и целеустремленности, время мужчин в форме, которые знали, за что воюют. Но Фьюри приходилось слышать и другие истории, те, которые редко попадали в кинохронику. Его дед рассказывал ему о сороковых годах, о раздельных питьевых фонтанчиках, и раздельных местах в автобусе, о рабочих местах только для людей с правильным цветом кожи и о районах, где людям с неправильным цветом кожи лучше было не появляться без револьвера. В какой-то степени это тоже была ясность.

Какие-то вещи должны оставаться в прошлом, подумал он. Им нет и не будет места в нашем мире.

Он закрыл окно.

— Как скоро можно будет закрыть проход? — спросил он, возвращаясь в 2011 год.

Джейн Фостер оторвалась от своих приборов.

— В этом-то и проблема. Здесь нечего закрывать.

— В смысле?

— Здесь нет никаких аномалий. Нет радиационного следа. Нет пространственных искажений. Нет временных изменений. Ничего. — Она указала на свое оборудование, которое продолжало настаивать, с тихим отчаянием машин, знающих, что они не справляются со своей работой, что все совершенно нормально.

— Оба взрыва — тот, который произошёл с этой стороны во время работы над элементом и тот, который был вызван вакуумной трубкой с той стороны — не произвели ничего, что могло бы вызвать такое. Что бы не послужило причиной, это были не взрывы. Как будто…

Она замолчала, подбирая слова.

— Как будто так и должно быть, — закончил за нее Селвиг. — Как будто Вселенная спланировала это и просто ждала, когда кто-нибудь снесет стену.

— Это антинаучно, — заявил Фьюри. — Вселенная так не работает.

Джейн вздохнула, готовясь в очередной раз объяснять элементарные вещи.

— Наука описывает реальность, директор. Она не предписывает ей как себя вести. Если произошло что-то невозможное, значит, просто пока ещё никто не описал эту отрасль науки.

— Согласно всем имеющимся у нас приборам, — добавил Селвиг, — с этой стеной всё в порядке. Она просто находится в двух местах одновременно, или это две стены, которые оказались в одном и том же месте, или… В этот месте язык перестаёт справляться, но суть в том, что мы не можем её закрыть, потому что здесь нет ничего сломанного, что можно было бы починить.

— Оно не похоже на Бифрост, — вставил Тор, до этого момента молча наблюдавший за ними.

— Бифрост, — повторил Фьюри. Он знал о Бифросте. У него было досье на него. Досье было очень толстым и вызывало у него головную боль.

— Бифрост это мост, — пояснил Тор. — Он соединяет два места, которые для этого не предназначались, нарушая порядок мироздания, поэтому для него нужно огромное количество энергии. Убери её — и мост исчезнет. А это… — он указал на портал, который продолжал существовать совершенно ничем не примечательным образом, за исключением того, что это было невозможно, — это другое. Это не мост. Это не нарушение. Это две комнаты в одном доме, между которыми исчезла стена.

— В каком доме?

Тор обдумал этот вопрос с серьезностью бога, который на горьком опыте убедился, что в вопросах смертных часто таятся не сразу очевидные глубины. — В доме бытия, — сказал он наконец. — В доме времени. В дом всего что было, есть и будет. Лучшего слова для этого я не знаю.

Фьюри помассировал виски.

— То есть, вы хотите сказать, что этот портал нельзя закрыть?

— Мы говорим, — ответил Селвиг, — что здесь нечего закрывать. Это не рана. Это не разрыв. Это просто... дверь. Дверь, которая теперь открыта.

— А если мы все же как-нибудь попытаемся её закрыть?

— Теоретические последствия вызывают... беспокойство, — ответила Джейн таким тоном, как будто ей самой очень не нравилось то, что она собиралась сказать. — Мы имеем дело со связью, которая, по-видимому, является фундаментальной. Попытка искусственно разорвать её — насильно разорвать связь там, где она, по мнению Вселенной, должна существовать, — может иметь непредсказуемые последствия.

— Насколько непредсказуемые?

— Обе вселенные могут схлопнуться, — голос Селвига был на удивление спокойным для человека, обсуждавшего потенциальный конец всего сущего. — Попытка разорвать их связь теоретически может привести к тому, что они обе... прекратят своё существование. Вернутся к тому, что существовало до начала существования. К точке сингулярности.

— Представьте себе два мыльных пузыря со сцепленными стенками, — добавила Джейн. — Что произойдёт если вы попытаетесь их разделить?

Фьюри уставился на Селвига. Потом на Джейн. Потом на Тора, который кивнул с медленной серьезностью человека, видевшего гибель миров и не рекомендующего подобный опыт. Потом на Тони, который отсалютовал ему стаканом.

— Если я правильно понял, — сказал он, — у нас теперь есть постоянный, незакрываемый портал, соединяющий 2011 и 1946 годы, и попытка его закрыть может разрушить обе временные линии, и никто ничего не может с этим поделать.

— Это довольно точное описание, — кивнула Джейн.

— Говард Старк может ходить туда-сюда, когда захочет.

— Примерно так.

— И я никак не могу ему помешать.

— Разве что вы будете сидеть здесь и не пускать его.

Фьюри долго молчал. Это было молчание человека, пересчитывающего каждый свой план и обнаруживающего, что каждый из них теперь включает в себя переменную, которую он не может контролировать.

— Мне это не нравится, — сказал он наконец.

— Это никому не нравится, — отозвался Тони с дивана. — Это портал в 1940-е. Тогда даже приличного кофе не было. Но мы адаптируемся. Преодолеваем. Делаем вид, что хоть как-то контролируем ситуацию.

Фьюри посмотрел на него.

— Пей свой смузи, — сказал он мрачно. — Твои проблемы со здоровьем дорого нам обходятся.

Он перевёл взгляд на портал. Портал продолжал существовать. Он не извинялся за своё существование. Он не предлагал решений. Он просто сидел там, дыра во вселенной, соединяя два времени, которые не должны были соприкасаться, и, казалось, говорил на безмолвном языке невозможностей: Теперь все будет вот так. Смирись с этим.

У Фьюри сложилось отчетливое впечатление, что вселенная над ним издевается. Он всегда подозревал, что этим все и закончится.

* * *

Александр Пирс был в ярости.

Для Александра Пирса это не было чем-то необычным. Он был в ярости большую часть предыдущего вечера, проснулся в ярости, и ярость только усиливалась по ходу дня по мере поступления отчетов, каждый из которых раздражал больше предыдущего, словно парад все более надоедливых матрешек. Но это была ярость особого рода. Это была ярость человека, который заказал греческую трагедию, а получил вместо нее комедию, причем даже не хорошую комедию — фарс, театральное представление, в котором люди врывались в двери в самый неподходящий момент или сбегали из окон, и все оказывались покрыты заварным кремом.

Он заказывал трагедию. Он заслужил получить трагедию. Замысел был изящным и тематически цельным, а сюжет мог бы вызвать мрачное одобрение у самого Софокла. Герой из прошлого, пробудившийся в мире, которого он не понимал, превратился в оружие против всего, во что он верил. Его лучший друг, которого уже постигла та же участь, ждал его в темноте. Это была поэзия. Это была неизбежность. Это была история, которая заставляла зрителей плакать, а профессоров писать длинные эссе о природе судьбы.

Вместо поэзии он увидел вот это. Роджерс, бегающий по Нью-Йорку в одежде своей эпохи. Фальшивая комната, спроектированная психологом, который, по-видимому, не мог отличить 1940 год от тематической вечеринки. Дерево. Дерево, во имя Создателя, посаженное прямо под окном выздоравливающего суперсолдата, потому что оно создавало связь с природой. Пирс трижды перечитал отчет учреждения, надеясь, что слова перестроятся во что-то менее идиотское. Они не перестроились. Он сделал себе пометку на будущее перевести этого психолога туда, где нет ни окон, ни деревьев. Куда-нибудь в подвал.

Он был в ярости, потому что его агенты находились в больнице. Рамлоу и Уорд были одними из его лучших людей, опытными оперативниками, выполнившими десятки миссий. Теперь они находились в больнице с ушибами и сотрясениями и было непонятно когда они смогут вернуться к работе. При условии что они вообще захотят вернуться. Встречи с Капитаном Америкой нередко оказывались роковыми для мотивации. Пирс читал об этом.

Он был в ярости от того, что Стив Роджерс вообще проснулся. Этот человек был заморожен семьдесят лет. Он должен был оставаться замороженным. Он должен был пребывать в своем ледяном сне, пока Гидра не будет готова забрать его, пока не начнется процесс, пока трансформация не будет завершена с соблюдением всех необходимых церемоний и вниманием к деталям. Но нет. Роджерс проснулся слишком рано, что, по-видимому, было у него привычкой, и он убежал, и теперь окно возможностей — это драгоценное, узкое окно, в течение которого человека можно было сломать и переделать — закрывалось со скоростью бегущего суперсолдата.

Не то чтобы оно изначально было очень большим. В разгар своей ярости Пирс наконец-то нашел время, чтобы прочитать всю документацию по программе «Зимний Солдат». Не краткое изложение, не общий обзор, а сам файл — тот, в котором были все подробности, тот, который никто не читал, потому что он был слишком длинным и слишком подробным. Он прочитал о трансформации Джеймса Бьюкенена Барнса, несчастного сержанта, ставшего Активом номер один.

На нее ушло почти десять лет.

Десять лет потребовалось, чтобы его сломать. Десять лет тщательного и терпеливого уничтожения всего, что делало человека человеком. А ведь Барнс был обычным парнем. Хорошим парнем, конечно, с моральными принципами, с преданностью и мужеством, но все таки всего лишь обычным человеком.

И на него ушло десять лет.

Пирс не хотел думать о том, сколько времени потребовалось бы им для Стива Роджерса. Он действительно не хотел. Эта мысль притаилась на краю его сознания, как особенно неприятный счет, но он отказывался с ней взаимодействовать. Потому что Стив Роджерс не был обычным парнем. Он был выбран из тысяч кандидатов — и именно это не давало Пирсу спать по ночам — потому что у него в резюме было указано что он хороший человек, и это не было преувеличением. У него была вредная привычка слушать свою совесть вместо приказов. Результаты их попытки могли оказаться совершенно непредсказуемыми. К тому же, им пришлось бы проделывать все это под носом у его друга Ника, который уже один раз нашёл Роджерса и несомненно начал бы искать его второй раз.

Эрскин кое-что понимал. Это была неприятная правда, которую Пирс был вынужден признать. Этот человек понял что-то фундаментальное о человечестве. Казалось, Эрскин заглянул в будущее, увидел там Александра Пирса и решил принять меры предосторожности конкретно против него, как раз на такой случай. Это ощущалось как личное оскорбление.

Пирс не верил в судьбу. Он верил в планирование. Но это совпадение было трудно игнорировать.

Телефон на его столе завибрировал. Пирс поднял трубку с выражением лица, свойственным человеку, который ждал очередных плохих новостей и не знал что жизнь его не разочарует.

— Сэр. — Голос принадлежал Джасперу Ситвеллу, одному из его самых надежных подчиненных, человеку, который никогда не сталкивался с полом или стеной в условиях насилия и намеревался сохранить это положение дел. — Наши люди его нашли, но его прикрыли Романофф и Бартон и они уехали вместе.

— Уехали?

— Их вели до Бруклина, где они бросили машину — ее было слишком легко отследить — и теперь передвигаются пешком. Наши люди пытались их найти их, но Романофф и Бартон… непростые люди.

Ярость Пирса, которая до этого тлела на комфортном уровне, пополнилась новым ингредиентом.

Наташа Романофф.

Он прочитал её досье. Он прочитал его несколько раз, потому что ему было трудно поверить в это с первого раза, и со второго, и с третьего. История заключалась в том, что она обучалась в секретной русской школе балерин-киллеров, что больше напоминало сюжет какого-нибудь остросюжетного шпионского романа, чем официальный разведывательный документ. Балет и убийство, по личному мнению Пирса, требовали совершенно разных навыков. Профессия балерины требовала делать очень сложные вещи так, чтобы они выглядели лёгкими. Профессия киллера требовала делать очень сложные вещи так, чтобы они выглядели как несчастный случай.

Балет требовал грации, дисциплины и понимания эстетики. Убийство требовало... убийство требовало других вещей. Пересечений здесь было гораздо меньше, чем предполагалось в документе.

Конечно же, он попытался навести справки сам. Но никакой другой информации просто не было. Он пытался искать. Он использовал все доступные ему ресурсы, каждую базу данных, каждый контакт, каждую теневую сеть, которую Гидра десятилетиями культивировала. И результатом было ничто. Пустота. Как будто Наташа Романофф просто появилась в мире уже сформированной, без прошлого, без происхождения и без объяснения того, как она стала тем, кем является.

Какой бы кошмар её ни породил, Пирс хотел от неё избавиться.

Она просто была слишком хороша в своей работе. В этом и была проблема. В этом всегда была проблема с выдающимися людьми. Взять, к примеру, Мелинду Мэй. Она тоже могла в одиночку убить двадцать врагов, а потом ей требовалось несколько лет вне оперативной работы на восстановление. Ей нужно было посидеть в тихой комнате и осмыслить произошедшее, а психологи давали позитивные прогнозы насчёт её психологического состояния.

Романофф была другой. Если Романофф убивала двадцать врагов, ей требовалось несколько часов. Не на восстановление сил. На стирку. Она патологически не доверяла химчисткам, где работники так и норовили упасть в обморок при виде пятен крови, а удаление крови с дорогой одежды было деликатным процессом, требующим личного внимания. После этого она была готова к следующей миссии, и к следующей, и к следующей. Психологи, которые встречались с Романофф, не давали положительных прогнозов. Они пытались уволиться.

Однажды он устроил ей встречу со своим психологом, умным и опытным человеком, всецело преданным Гидре. Он сел за стол с Романофф для того, что выглядело обычным психологическим оцениванием, а через час вышел оттуда с лицом человека, увидевшего нечто, что он очень хочет развидеть. На следующей неделе он подал в отставку. Он сослался на непримиримые противоречия с реальностью, что подразумевало под собой "Я заглядывал в бездну, а бездна заглянула в меня, и я не хочу пережить это еще раз.

Наверное, думал Пирс, она сказала что-то, что было правдой. Правда была такой. Она не обязательно должна быть грандиозной. Она просто должна быть правдой.

Два года назад Пирс осознанно, взвешенно и прагматично решил организовать исход Романофф из бытия. Миссия в Одессе была для этого идеальной. Она должна была сопровождать ценного агента через враждебную территорию, а Зимний Солдат находился в этом районе, и с ними должны были непредвиденные обстоятельства. Это был тот тип планов, в которых Пирс был очень хорош, план с девяностопятипроцентной вероятностью успеха и встроенной возможностью правдоподобного отрицания.

Она выжила.

Она пережила прямое столкновение с Зимним Солдатом, активом, который никогда не подводил в устранении целей, оружием, которое десятилетиями убивало людей с надежностью исправных швейцарских часов. И она не просто выжила — она сбежала, поправилась и вернулась к работе без видимых последствий, за исключением шрама и жажды реванша.

Тогда Пирс тоже был в ярости. Он начал замечать определённую закономерность. Он пытался выяснить каким образом она сумела выжить, но Романофф патологически не доверяла врачам Щита и, как неохотно признавал Пирс, правильно делала. Она начала методично искать информацию о Зимнем Солдате и это причиняло Пирсу дискомфорт.

— Отправьте всех, — сказал он в телефон очень спокойным голосом. Именно так знаюшие его люди понимали, что он сейчас наиболее опасен. — Отправьте ударную группу. Отправьте эвакуационный отряд. Отправьте самого Зимнего Солдата. Я хочу, чтобы Роджерса, Романофф и Бартона нашли, и я хочу, чтобы их нашли до того, как Фьюри вернётся из Малибу. Мне не нравится этот альянс.

— Это масштабное развертывание, сэр. Это привлечет внимание.

— Внимание — это наименьшая из моих забот сейчас. Они в Бруклине. Они пешком. Им некуда идти и некому помочь. Используйте ресурсы, пока они доступны.

— На ком должен концентрироваться Солдат? Вы же знаете, он путается когда у него больше одной цели.

— Скажите ему, чтобы он уделил первоочередное внимание Роджерсу, — сказал Пирс после обдумывания. — Роджерс — наша цель. Романофф и Бартон — второстепенны. Если они вмешаются, у него есть право вступить в бой. Но Роджерс — это тот, кто нам нужен.

— Да, сэр.

Связь оборвалась. Пирс сидел в своем кабинете, уставившись в стену, и размышлял о греческой трагедии и о том, как сложно правильно ее поставить. Древним грекам было проще, размышлял он. Их герои были обречены судьбой и пророчествами, а не бездарными психологами и неудачно посаженными деревьями. Их злодеи были побеждены высокомерием и волей богов, а не женщиной, выжившей после того, что должно было убить любого нормального человека.

Он всё ещё хотел свою трагедию. Он очень этого хотел. Он хотел, чтобы история закончилась так, как и должна была закончиться: падение героя, слёзы зрителей и катарсис, захлестнувший всех, словно волна неизбежности. Он снова потянулся к телефону. Нужно было сделать звонки. Скорректировать планы. Перераспределить ресурсы. День еще не закончился, как и борьба, и если он не мог получить свою трагедию, то должен был получить хотя бы победу.

Вселенная, наблюдая со своего удобного места, сделала пометку. Комедия, как она поняла уже давно, зачастую оказывается эффективнее трагедии. Люди лучше запоминают смех.