Где сходятся миры (джен)

Проблема с постройкой миниатюрного ускорителя частиц в подвале — а в случае Тони в многоуровневом гараже-лаборатории где хранились его коллекция дорогих машин, новые костюмы и робот-пожарник — заключалась в том, что в инструкции по эксплуатации раздел "Что делать если существование нового элемента нарушает фундаментальные законы вселенной" был довольно скудным. Тони, стоит отметить, не ставил перед собой цель нарушить законы вселенной. Он просто пытался не умереть в ближайшем будущем.

Палладиум в реакторе у него в груди был занят тем, что прилежно отравлял его, и этот факт мешал Тони спать по ночам, что было не слишком удобно, так как те же ночи он пытался использовать для поиска замены. Замкнутая система приоритетов привела к тому, что теперь он стоял посреди мастерской, небритый, заляпанный маслом, и в чёрной майке, видавшей гораздо лучшие десятилетия, пытаясь направить когерентный пучок ускоренных частиц в крошечную треугольную мишень.

— Я наблюдаю значительные энергетические колебания, сэр, — прозвучал с потолка спокойный голос Джарвиса. — Я бы посоветовал вам отойти подальше и надеть шлем.

— Шлем для дилетантов, Джарвис. Дамми, стой рядом с огнетушителем. Так и быть, давай сюда шлем. Начинаю активацию.

Ускоритель издал звук, одновременно напоминающий жужжание комара и скрежет бормашины. Чистый белый луч вырвался из него и поразил цель. На несколько мгновений треугольник засветился ярким синим светом. Сердце Тони наполнилось чистой, ничем не омраченной гордостью человека, который только что послал законы термодинамики куда подальше.

И тут законы вернулись и с возмущением подали официальную жалобу в виде взрыва. Целевой атом не просто дестабилизировался — он устроил впечатляющую истерику. Свет изменился с синего на яростно пурпурный и из эпицентра хлынула волна силы, звука и чего-то, подозрительно похожего на злость.

Взрыв ударил Тони прямо в грудь, отбросив его через рабочий стол прямо в кучу бракованных бронепластин. Мир сжался до звона в ушах и запаха озона. Когда пыль осела и тысячи крошечных аварийных спринклеров заплакали от горя, он сумел наконец оторвать голову от пола и увидел что дальняя стена его мастерской, это чудо современной инженерии, рассчитанное на то, чтобы выдержать небольшой ракетный удар, претерпела некоторые архитектурные изменения — она попросту исчезла. Вместо живописного вида побережья Тихого океана за стеной оказалась другая мастерская, весьма старомодного вида.

* * *

В 1946 году от Рождества Христова у Говарда Старка выдался весьма насыщенный вторник. Утром ему удалось успешно восстановить процесс конструирования трофейного ракетного двигателя V-2. Затем он подробно расписал Комитету безопасности Сената куда они могут засунуть свои опасения по поводу безопасности его работ, которые они посмели выдвинуть ему вместо благодарности. Преодолев все препятствия, он все же сумел добраться до главного — до эксперимента, включающего в себя прототип репульсорного узла, вакуумные лампы и теорию о стабильном микротермоядерном синтезе. Эта теория потенциально могла бы принести ему либо Нобелевскую премию, либо очень строгое письмо от президента, при условии, конечно, что он переживёт первые пять минут. Говард решил что оно того стоит.

Проблема, насколько её понимал Говард, заключалась не в физике. Физика была прекрасна. Проблема была в капризном характере вакуумных ламп, которые регулярно отказывались делать то, к чему их не приспособили Бог и природа. Одна конкретная лампа, внезапно засветившаяся весёлым фиолетовым светом, решила, по видимому, что с неё хватит Говарда и его амбиций.

— Ради всего святого, только не опять! — воскликнул он, ныряя за тяжёлый дубовый стол, уже не раз служивший ему щитом, как раз в том момент, когда узел твердо вознамерился сменить свою физическую форму на короткую но значимую карьеру в качестве чистой кинетической энергии. Взрыв оказался не таким уж сильным, всего лишь вежливый бах вместо громкого рёва. В ушах у Говарда зазвенела раздражающая мысль в тональности "ты просчитался".

А затем, как будто желая усугубить нанесенную обиду, над ним разверзлись небеса. Густая пена с химическим запахом хлынула на него откуда-то сверху, заливая его тщательно расставленные стулья, бесценную коллекцию радиоприемников и любимый твидовый пиджак.

— Черт возьми! — пробормотал Говард, вытирая пену с усов. Он поднял глаза и увидел источник пены: странное гусеничное устройство с металлической рукой, направленной на него. Единственный светящийся глаз устройства, казалось, излучал самодовольное, бюрократическое чувство долга. Он только что потушил Говарда и теперь явно составлял об этом мысленный отчёт.

С трудом оторвавшись от разглядывания робота, Говард наконец заметил что в его квартире отсутствует одна стена. Но вместо серого Нью Йоркского дождя в образовавшемся проходе виднелось другое помещение, что физически не могло быть правдой, так как стена была наружной. Прежде чем Говард полностью осознал что на него только что напал разумный гидрант, пришедший... с другой стороны, оттуда к проходу уже приближалась фигура с человеческими очертаниями.

Мужчина был лохмат, небрит, одет в рваное нижнее белье и сильно прихрамывал. Он выглядел изможденным, под глазами виднелись темные круги, свидетельствующие либо о выдающемся гении либо о глубокой бессоннице. В груди у него ярким белым светом горела круглая лампочка, как будто какой-то безумец установил туда высокотехнологичный ночник.

Первой мыслью Говарда было "На чем она работает?". Вторая мысль ушла в сторону сотрясения и черепно-мозговой травмы.

При виде Говарда по лицу незнакомца прокатилась целая буря эмоций — узнавание, ярость и что-то похожее на попытку вспомнить точную сумму, которую Говард ему задолжал.

— Ты, — выдавил мужчина голосом, скорее напоминающим рычание, но пугающим больше крика, угрожающе наступая на него. Говард Старк, человек, который ругался с сенаторами, обезвреживал бомбы и однажды избежал ареста в подпольном баре с помощью лишь штопора и анекдота, на мгновение потерял дар речи. Это было слишком даже для него. Он был в пене с ног до головы, его эксперимент провалился, стена в его квартире открылась в комнату, которой там не должно было быть, и оттуда к нему вломился светящийся чудак, чтобы обвинить его... в чем? В неуплате налогов?

— Окей, приятель, — сказал Говард, осторожно поднимая руки с самой миролюбивой из своих улыбок. — Давай для начала познакомимся, а то мы явно начали не с той ноги. Я Говард Старк, а ты?

Чудак с лампочкой в груди сделал долгий глубокий вдох, такой который делает человек когда он считает до десяти на нескольких языках сразу и этого явно недостаточно.

— Какой сейчас год? — спросил он голосом сапера, осматривающего подозрительный пакет.

Говард, с которого все еще капала пена на и без того залитый пеной пол, моргнул. — 1946, — ответил он с осторожностью человека, который чувствует в вопросе подвох, но не может его увидеть. — Июнь. Вторник, если я не проработал всю ночь.

Незнакомец на секунду закрыл глаза, как будто эта дата оскорбила его лично. — Конечно, — вздохнул он и указал рукой куда-то себе за спину. — А там 2011, пятница, Малибу.

— Путешествие во времени, — выдохнул Говард, потому что сказанные вслух слова делали происходящее чуть менее безумным. Каким-то образом он только что открыл проход через время и пространство и он, Говард Старк, говорил сейчас с человеком из будущего, настолько далекого, что там уже наверняка были и летающие автомобили и разумные тостеры.

— Путешествий во времени не может быть, — раздражённо ответил незнакомец. — Они противоречат основам квантовой физики. Это явно выглядит как проход между мирами. Другие реальности. Параллельные измерения. У вселенной — добавил он с видом человека, который недавно пытался переспорить эту вселенную и проиграл, — совершенно отвратительное чувство юмора.

Он помолчал несколько секунд и резко перешел к новой теме:

— Я Тони Старк. Твой будущий сын. Твой сын из будущего. Не думай об этом слишком много.

Говард не думал об этом слишком много, потому что его слух отключился уже на неприятном слове "сын", а внимание, существо, известное игнорированием неприятных тем, в этот момент полностью переключилось на мастерскую за спиной Тони. Чего стоил только робот с огнетушителем, самоходный, полуавтономный механический помощник, демонстрирующий, по-видимому, настоящие, хотя и примитивные, эмоциональные реакции. Уже одни только возможности промышленного применения поражали воображение. Военный потенциал был огромен.

Он не знал, кто этот Тони на самом деле, и, честно говоря, оно даже перестало иметь значение. Этот чудак явно был каким-то гением — неуравновешенным, неряшливым и не слишком дружелюбным гением, но всё же гением, а гении, по немалому опыту Говарда, всегда сопровождались странностями. Важно было то, что у него был робот а также целая мастерская удивительных изобретений из будущего, которые Говард, провидец технологической эпохи, а теперь человек с пеной в ушах и дырой в стене, не собирался упускать из виду.

Он улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой, той самой, которая очаровывала сенаторов и генералов, а иногда и подозрительных иностранных высокопоставленных лиц. — Тони, — сказал он, протягивая руку, покрытую пеной, — давай обсудим все это у тебя.

Едва оказавшись по другую сторону портала, Говард немедленно осознал что путешествие во времени было лучшим событием в его жизни. Лучше чем Старк Экспо. Лучше чем прототип летающего автомобиля.

Он прорвался сквозь дыру, словно одержимый, что, возможно, так и было — одержимый духом будущего, о существовании которого он не знал до примерно четырех минут назад. Он прошёл сквозь дыру в стене, лишь ненадолго поразившись тому, что переход из 1946 года в 2011 год не сопровождался никакими заметными изменениями, даже лёгким покалыванием, что показалось ему одновременно научно увлекательным и лично разочаровывающим, — и тут же начал рассматривать всё вокруг с сосредоточенной интенсивностью особо хищной сороки, наткнувшейся на склад блестящих вещей. Мастерская поразила его как физический удар, вызванный чистой, концентрированной жаждой обладания. Голографические дисплеи висели в воздухе, словно застывшие радуги, их свет окрашивал его лицо, покрытое пеной, в оттенки электрического синего и янтарного. Верстаки тянулись вдаль, покрытые настолько продвинутыми компонентами, что их можно было бы принять за инопланетные артефакты. С его точки зрения, так оно и было.

И костюмы. О костюмы...

Говард замер на месте. Его рот слегка приоткрылся. Во второй раз за день — личный рекорд, в котором он никогда бы никому не признался, — он полностью онемел.

Они стояли в своих нишах, сверкая золотом и багрянцем как средневековые рыцарские доспехи. Говард подошел поближе к особо великолепному образцу. Инженерные решения были изысканной симфонией формы и функциональности, на фоне которой его самые выдающиеся достижения выглядели как детская самодельная машинка. Каждое соединение, каждый шов, каждая тонкая линия говорили о уме, который не просто продвинулся вперед в развитии технологий, но и превзошел их, отправил спать без ужина и перепроектировал все с нуля. Он не уйдёт отсюда без чертежа этого костюма, понял Говард. Или без самого костюма. Или без того и другого.

Тони, наблюдая за происходящим из-под дымящихся остатков своего неудачного эксперимента, почувствовал, как холодный щупалец тревоги окутал его дуговой реактор. Его отец — точнее генетическая и духовная копия его отца из другой вселенной, — в данный момент кружил вокруг Марка IV с видом человека, который твердо вознамерился его украсть.

Тони достал из кармана телефон с деликатностью человека, который никогда в жизни не отличался деликатностью, и отправил Наташе сообщение, двигая пальцами быстрее чем это было возможно.

"Экстренная ситуация. Мастерская. Немедленно. Запасись терпением. И, возможно, успокоительными".

Тем временем Говард завершил свой первый осмотр и теперь стоял перед Марком II, с выражением лица человека, который только что в один день открыл для себя огонь, электричество и двигатель внутреннего сгорания и теперь размышляет, успеет ли запатентовать их до ужина.

— Они же летают, правда? — спросил Говард. Это был не столько вопрос, сколько утверждение человека, давно пытавшегося обмануть законы Вселенной по отношению к полетам.

Тони открыл рот с твердым намерением солгать, запутать ситуацию или, по крайней мере, перевести разговор на что-нибудь безопасное, например, на погоду или геополитические последствия межпространственных разломов. Вместо этого он выпалил: — Да. Он сверхзвуковой. Марк IV может развивать скорость до трех Махов не вспотев.

Он попытался остановиться на этом. В самом деле попытался. Но Говард повернулся к нему с выражением лица, которого Тони никогда прежде у него не видел — яркое, искреннее, совершенно неприкрытое восхищение, — и остальные слова вылились наружу, как вода из плотины, построенной примерно в 1974 году.

— В ладони и ступни встроена репульсорная технология. Стабилизированная система полета с бортовой навигацией. В новых моделях интегрированы системы вооружения, которые могут… — Он осекся, но это уже было все равно что ловить падающее пианино. Ущерб был нанесен. Его скрытое, тщательно подавляемое, крайне неловкое желание произвести впечатление на Говарда Старка только что совершило жестокий переворот против здравого смысла и захватило контроль над его голосовыми связками.

— Нам нужно подняться наверх, — резко сказал Тони, схватив Говарда за руку и поведя его к лестнице с отчаянной энергией человека, пытающегося предотвратить стихийное бедствие. — Прямо сейчас. Немедленно. Наверху есть кофе. И алкоголь. И стулья. Мне нужно выпить, сидя на стуле.

Говард без возражений позволил себя увести. Его голова вращалась как у совы, пока он пытался зафиксировать каждый элемент будущих технологий, мимо которых они проходили. Лестницы, стены, светильники — все это откладывалось во внушительном архиве его памяти для последующего использования. Он почти не заметил перехода из мастерской в ​​салон, едва обратил внимание на элегантную мебель или вид на океан, потому что все еще мысленно разбирал систему стабилизации полета и собирал ее заново таким образом, чтобы примерно через пять лет это привело к подаче патентной заявки, которую он собирался зарегистрировать под названием "Стабилизированный летательный аппарат".

Они добрались до салона как раз в тот момент, когда входная дверь открылась с тихим шипением и в дом вошла Наташа Романофф.

На ней был наряд, который Тони называл про себя "костюмом помощницы" — безупречный профессиональный ансамбль, внушаюший уверенность в компетентности и умении привести в порядок картотеку. Он знал, что это ложь, сплетенная из ткани, самообладания и подготовки, превосходящей как минимум три государственные службы сомнительной прозрачности. В обычных обстоятельствах ее вид вызвал бы у него раздражение и саркастический комментарий о шпионаже. Сегодня же это вызвало нечто вроде облегчения практически религиозного характера.

Говард, призрак из той эпохи, когда мужчины вставали если дамы входили в комнату, подскочил, поправил мокрый пиджак и попытался произвести впечатление человека, которого только что не облили огнетушащими химикатами.

— Говард Джарвис, — представился он, Он протянул руку с автоматическим обаянием человека, который никогда не встречал красивую женщину, на которую не хотел бы произвести впечатление. — Я коллега Тони. Из университета. С, э-э, кафедры теоретической физики.

Тони поморщился. Говард выглядел так, будто никогда не переступал порог университетской аудитории, кроме как для получения почетной степени или чтобы очаровать библиотекаря.

Наташа, к ее чести, даже не моргнула. Она пожала руку Говарду с приветливой улыбкой женщины, способной в любой момент убить человека голыми руками. — Приятно познакомиться, профессор, — сказала она, и ложь была настолько искусной, что Тони почти поверил ей сам. — Я Натали, личная помощница мистера Старка. Принести вам кофе? Чай? Полотенце?

— Ассистент, — повторил Говард, глядя на нее с восхищением опытного ловеласа. — Замечательный ассистент. Если бы у меня был такой ассистент как вы, мисс Натали, возможно, и я был бы честным человеком.

— Натали, — процедил Тони с нескрываемым сарказмом, — это именно тот ассистент, которого ты, Говард, заслуживаешь целиком и полностью. Идеальное сочетание навыков и темперамента.

На секунду улыбка Наташи стала искренней. Она поняла намёк и решила рассматривать его как комплимент.

— Кстати, что у нас там с Фьюри? Ты уже звонила ему насчёт моего расписания?

— Я позвоню ему как только у меня будет полная информация о вашем расписании, — судя по тону, Наташу эта ситуация слегка забавляет и она даже не собиралась это скрывать. В конце концов, человек, в данный момент восхищавшийся голографическим кофейным столиком, был, вопреки всем законам вероятности и здравому смыслу, Говардом Старком, вселенная в очередной раз продемонстрировала полное пренебрежение к неприкосновенности причинно-следственной связи, и, технически, именно за такие ситуации ЩИТ ей и платил.

— Ассистент, которого я заслуживаю, — пробормотал Говард себе под нос, глядя на Наташу с мечтательным выражением лица человека, который уже мысленно перестраивал всю свою организационную структуру вокруг кого-то с точно такими же навыками, как у неё. — Представляю себе возможности.

Тони, который уже какое-то время в красках представлял себе именно эти возможности и находил их ужасающими, вздрогнул. — Лучше не надо, — пробормотал он и отправился к дальнему дивану, сожалея обо всем своём жизненном пути, приведшем его к этому моменту.

Наташа Романофф спустилась по лестнице в мастерскую с тихой, неторопливой грацией женщины, которая ни разу в жизни не попадалась там, где ей не следовало быть. Это, конечно, была ложь. Ее ловили много раз. Просто люди, которые ее ловили, не дожили до того, чтобы об этом рассказать.

В мастерской все еще ощущались последствия катастрофы. В воздухе витал привкус озона и сгоревших возможностей. Голографические дисплеи извиняющимся образом мерцали, пытаясь пересчитать уравнения, которые были полностью нарушены внезапным вторжением 1946 года в 2011. И там, где должна была быть стена, ее не было.

Наташа за свою на редкость долгую жизнь повидала достаточно всего чтобы выработать полный иммунитет к шоку. Но это.. Это было нечто особенное.

Там не было ни драматичных мерцаний, ни загадочных звуков. Просто отсутствующая стена, за которой находилась другая комната. В другой комнате за окном шёл дождь. За окном, выходящим на пожарную лестницу, виднелся Нью-Йорк 1946 года. Здания были заметно ниже чем сейчас, небо — серее, а дождь лил с размеренной, неторопливой терпеливостью десятилетия, пережившего войну и еще не готового думать о следующей.

Наташа Романофф родилась в 1984 году. Таковы были официальные данные с ее досье, засекреченного настолько, что читать его легально могли считанные единицы. Данные, естественно, были ложью. Фьюри просто нужна была дата рождения, подходящая к ее внешнему виду. Из ныне живущих людей лишь считанные единицы знали сколько ей лет на самом деле.

Мир по ту сторону окна технически не был ее миром. В 1946 году она была на другой половине земного шара, но текстуры, звуки и запахи все же казались знакомыми. Улыбка коснулась уголков ее губ. Это была не ее профессиональная улыбка, призванная успокоить и обезоружить. Это была не ее опасная улыбка, предвещающая чей-то скорый и плохой конец. Это было что-то более искреннее и личное. Что-то почти юное.

Проходу лучше было оставаться открытым до тех пор, пока у Наташи не появится возможность сходить туда на прогулку.

* * *

Фьюри ответил на второй звонок. Он всегда отвечал только на второй звонок. Первый звонок обычно использовался для оценки ситуации.

— Рассказывай, — его голос прозвучал как звук захлопнувшейся двери.

Наташа стояла в коридоре перед салоном прижав телефон к уху, спиной к стене, чтобы иметь примерное представление о ситуации за ней. Доносившийся оттуда голос Говарда, с выражением описывал что-то, что он уже явно рассказывал сотни раз, но все равно считал очень смешным. Реплики Тони были слышны хуже — короткие, отрывистые фразы, похожие на попытки обезвредить бомбу вилкой.

— Тони проделал дыру в пространстве-времени, — доложила она, потому что в случае с Фьюри, как она поняла уже давно, лучше было сразу начинать с главного. — Он пытался синтезировать новый элемент для своего реактора. Произошёл взрыв. Когда пыль осела, в его мастерской больше не было стены. Вместо неё появился портал в Нью Йорк 1946 года.

Последовавшая за этим тишина имела вес. Она имела массу. Её можно было использовать в качестве оружия, если сбросить с достаточной высоты.

— Портал, — наконец произнес Фьюри тоном человека, которому только что сообщили об отмене гравитации и попросили подписать документы, подтверждающие эту реформу.

— В 1946 год. Нью-Йорк. А именно, в квартиру Говарда Старка, у которого примерно в тот же самый момент тоже произошел взрыв. Вероятно, произошёл квантовый резонанс между вселенными. Тони как раз обдумывает эту теорию.

— И сейчас Говард Старк...

— Сейчас он в салоне Тони, пьет сорокалетний скотч и рассказывает истории о том, как он попал под военный трибунал. Весь в пене от огнетушителя. Робот Тони добрался до него раньше, чем они успели как следует представиться.

На этот раз тишина была дольше.

— Романофф, — сказал Фьюри, и его голос стал очень осторожным, как это бывало, когда он собирался заставить всех участников разговора на время притвориться нормальными людьми, — ты хочешь сказать, что Тони Старк случайно похитил собственного отца из параллельного 1946 года и сейчас угощает его выпивкой?

— Его не похитили. Говард может уйти в любой момент. Портал стабилен как дверь между двумя комнатами. Он просто решил не уходить, потому что увидел костюмы Тони и теперь занимается их обратным проектированием.

— Ну конечно, он решил, — на этот раз голос Фьюри был голосом человека, наблюдающего за крушением поезда в замедленной съёмке и при этом получающего деньги за предотвращение крушений поездов. — Конечно, он останется. Потому что разве может хоть что-то в моей жизни быть простым?

Наташа взглянула в сторону двери салона. Голос Говарда снова повысился, на этот раз в нем звучало искреннее восхищение. — То есть штука у тебя в груди это на самом деле ядерный реактор? Это гениально. Совершенно безумно, но гениально.

— Я ненавижу путешествия во времени, — выдохнул Фьюри сквозь зубы.

— Это не путешествие во времени. Тони считает что это проход между двумя вселенными.

— Их я тоже ненавижу. Есть ещё что-то, что я должен знать прежде чем начну пить? Если нет, тогда слушай.

Мы нашли Роджерса и достали его из подо льда. Скоро он будет транспортирован в нашу лабораторию для разморозки.

Наташа восприняла эту информацию, не меняя выражения лица. Это многое объясняло. Например то, почему для Фьюри слова "Говард Старк" и "1946" прозвучали как пулеметная очередь.

— Понятно, — сказала она.

— Понятно, — повторил Фьюри. — Понятно. Это все, что ты можешь сказать. Человек, который десятки лет пытался найти Капитана Америку с одержимостью, достойной маньяка, сидит сейчас в гостиной Тони Старка, в двадцати метрах от портала, ведущего в то время где Стив Роджерс исчез всего год назад, и все что у тебя есть сказать...

— Вы хотите, чтобы я оградила его от любой информации о вашей находке?

— Я хочу, чтобы тыы возвела стену вокруг этой информации. Большую и прочную стену. С вооруженной охраной по периметру. В переносном смысле. Потому что если Говард Старк услышит хотя бы намек на то, что Роджерса нашли живым, он камня на камне не оставит от нас всех пока не доберётся до него. А потом он его заберет.

Наташа рассматривала Говарда Старка, находившегося сейчас в салоне. Костюм, покрытый пеной. Лихой галстук. Улыбка, очаровывавшая сенаторов и соблазнявшая кинозвезд, и, по-видимому, убедившая робота потушить ее огнезащитными химикатами. На первый взгляд его главной амбицией было допить свой виски и, возможно, обзавестись техническим сувениром из будущего. Но она читала его дело. Эта информация даже не была секретноц. Поиски Говардом Старком Стива Роджерса были легендой ЩИТА и его же проклятием. Он потратил миллионы долларов, оттолкнул половину разведывательного сообщества и трижды чуть не погиб. Официальный вывод специалистов заключался в том, что им двигало чувство вины. Неофициальный вывод заключался в том, что дело зашло гораздо глубже, чем просто чувство вины, и ушло в область, которую авторы отчета вежливо отказались описывать.

— Поняла, — сказала она. — Я буду его отвлекать. Кажется, он увлекся Дамми. С этим я могу работать.

— Отвлекай его. А что насчет самого портала? Он увеличивается? Он проглотит Малибу и выплюнет его в администрацию Трумэна? В любом случае я приглашу туда Сельвига и Фостер. Это единственные люди, которые могут достаточно хорошо понять эту штуку чтобы либо закрыть ее, либо еще больше стабилизировать, в зависимости от того, что окажется меньшим злом в нашем случае.

— Это будет проблемно, — заметила Наташа.

— У нас все проблемно. Такая работа. Но да, с этими двумя придётся повозиться. Потому что в прошлом месяце агент Коулсон, в своей безграничной мудрости и способности делать то, что я ему специально запрещал, спровоцировал конфликт с ними обоими во время работы над ситуацией с Тором, как ты уже наверняка знаешь. Ты там была. Он конфисковал их оборудование. Всё до единого. Каждый научный прибор, которым они владели. Зашёл на стоянку с их машинами и вышел с тем, что доктор Фостер позже описала — громко, неоднократно и в нескольких электронных письмах, теперь занесённых в личное дело, — как "вся научная работа ее жизни". Пока их не было дома. Никакого ордера. Никаких объяснений. Просто чисто выбритый мужчина в костюме испортил им день и исследования в одночасье.

— Это звучит…

— Глупо? Да. Коулсон обычно действует лучше. Он исходил из предположения, что ситуация оправдывает такой подход. Не каждый день с неба падают неопознанные молоты. Он запаниковал. Он сделал бюрократический эквивалент установки противопожарной полосы. И теперь два ведущих эксперта в межпространственной физике считают, что ЩИТ — это сборище грабителей, не уважающих научные исследования.

— И вы собираетесь предложить им деньги.

— Я собираюсь предложить им большие деньги. Такие большие, что сама мысль о том, чтобы затаить обиду, покажется им финансово безответственной. Фостер последний год работала из фургона, Романофф. Я видел отчеты о расходах. В прошлом месяце она покупала лапшу быстрого приготовления по купону.

— Звучит щедро

— Это не щедрость. Это отчаяние. Мне легче оплатить Фостер собственную лабораторию чем объяснять Всемирному совету безопасности почему в ткани реальности, проходящей через подвал Тони Старка, есть постоянная дыра.

Когда Фьюри отключился, Наташа подумала что у Стива Роджерса, когда он проснётся, тоже могут быть свои планы насчёт себя. Происходящее откровенно начинало ей нравиться.

Тони Старк сидел на своем невероятно дорогом диване в своем невероятно дорогом салоне, прижав ко лбу, словно холодный компресс, невероятно дорогой стакан виски, чтобы смягчить неумолимую боль экзистенциального унижения. Лед тихонько вызванивал свою личную осуждающую симфонию. Он, размышлял Тони, сегодня достиг нового дна в карьере, которая уже включала в себя немало примечательных провалов, в том числе случай, когда он на автогонках дрался дверцей от машины с человеком с электрическими кнутами в Монако, одновременно пытаясь достать костюм из чемодана, и тот случай, когда он был так пьян, что забыл что случилось на его собственном дне рождения и встретил утро сидя в гигантском бублике.

Однако сейчас все было еще хуже. Напротив него сидел Говард Старк — точнее, человек из альтернативной вселенной, по воле случая разделяющий с его отцом характер и набор генов, которого Тони умудрился оттуда вытащить. Тони прекрасно понимал что, по сути, этот человек не имеет к нему никакого отношения — и это понимание абсолютно ничего не меняло в плане ощущений. Говард рассматривал его изобретения с расчетливым восторгом человека, планирующего при случае их присвоить, и Тони от этого был абсолютно счастлив.

Хуже всего было то, что он точно знал что именно делает Говард и это заставляло его сильнее прижимать лед к виску и размышлять о том, не стоит ли ему прямо сейчас напиться до беспамятства. Говард был гением и, согласно всем рассказам, которые когда-либо слышал Тони, временами даже лично от него, первоклассным оппортунистом, который никогда не мог пройти мимо стоящей технологии без того чтобы разобрать ее и собрать заново, запатентовав под своим именем. Говард Старк сейчас наверняка обдумывал как бы ему пронести целый костюм в 1946 год в карманах пальто. А Тони, вместо того чтобы попытаться остановить его, вместо того чтобы быть подозрительным, параноидальным, недоверчивым гением, как того требовала ситуация, не испытывал ни малейшего внутреннего протеста. Его психика, эта тонко настроенная катастрофа из потребности во внимании, гениальности и самоненависти, решила, по видимому, что межпространственные тонкости — всего лишь формальность. Отец есть отец, а этот только что впервые назвал его работу великолепной, и мозг Тони впитывал это одобрение, как наркоман, только что нашедший забытый тайник.

Он сильнее прижал стакан ко лбу и принял решение. Это было решение из того типа решений, которые он обычно принимал в три часа ночи, когда уровень алкоголя в его крови был настолько высок, что мог бы убить мелкое млекопитающее, но, как он рассуждал, технически это все равно было сознательным решением. Если жизнь внезапно потеряла здравый смысл, незачем и сопротивляться. Пусть она такой и остаётся.

— У меня есть деловое предложение, — сказал он.

Говард повернулся к нему, подняв брови с осторожным интересом человека, который в своей жизни слышал множество предложений и давно понял, что самые интересные обычно сопровождаются самым большим подвохом. — Я слушаю.

— Я отдам тебе один из моих костюмов. Полностью исправный, с техническими характеристиками и достаточным описанием, чтобы его можно было попробовать воспроизвести. Но взамен ты поможешь мне синтезировать новый элемент. Сегодня вечером. Сейчас. Немедленно.

Говард уставился на него. Его выражение лица было совсем не таким, как ожидал Тони. Это был не расчет, не ликование и даже не жадность. Это было изумление человека, которому только что вручили маленькую луну и спросили, есть ли у него для нее место в кармане.

— Ты предлагаете мне летающий бронированный костюм, — медленно произнес Говард, словно каждое слово нужно было тщательно проверить на наличие скрытых ловушек, — в обмен на мою помощь с задачей по химии.

— По физике, если быть точнее. И да, в этом вся суть.

— То есть это получается бесплатно?

— Это не бесплатно. Ты мне поможешь.

— Почему? — спросил Говард голосом человека, которому никогда ничего не доставалось даром.

Тони глубоко вздохнул. Лед в его стакане слегка звякнул, словно обозначая крошечный обратный отсчет до откровенности. — Потому что я умираю.

Он произнес это так, как всегда произносил важные вещи — быстро, прямо и слегка саркастично, словно смерть была незначительной неприятностью, вроде задержки рейса или особенно настойчивого Свидетеля Иеговы. — Дуговой реактор в моей груди спасает мне жизнь, но одновременно он также и отравляет меня. Палладий ​​просачивается в мою кровь. Новый элемент, необходимый для его замены, пока еще не существует — вернее, он не существовал, пока я не понял, как его можно создать, а потом у меня не было времени закончить его создание, потому что я случайно пробил дыру в ткани реальности и нашел тебя.

— Говард Старк из моей вселенной, — продолжил он, — уже определил его атомную структуру. Он не мог синтезировать её с помощью технологий своего времени, но оставил мне чертежи. Теоретические, во всяком случае. Мне нужно воплотить их в жизнь, и мне нужно сделать это прямо сейчас, потому что альтернатива — медленная, мучительная и не слишком эстетичная смерть. А у тебя, — закончил он, указывая на Говарда стаканом с виски, — у тебя есть в этом деле самое большое количество шансов на удачу из того, что я могу найти. У тебя тот же мозг, те же инстинкты. Портал выглядит стабильным, так что у нас есть шанс успеть пока он не закроется, если он вообще закроется. Помоги мне создать его. Спаси мне жизнь. Добудь себе летающий костюм. Все в выигрыше.

Говард долго молчал, по видимому, пытаясь произвести в уме какие-то вычисления и, судя по всему, результат ему не нравился. Наконец он сумел сформулировать вопрос: — Почему тебе вообще показалось хорошей идеей вставить в грудь ядерный реактор? Даже я бы такого не сделал, а мне, уж поверь, случалось делать на спор немало сомнительных вещей.

Тони, который уже слышал об этих вещах из первых уст, почти рассмеялся.

— Я был в плену в Афганистане, — сказал он. — Был ранен в грудь осколками ракеты моего собственного производства. Мой сокамерник профессор Инсен помог мне построить первый реактор чтобы не дать осколкам добраться до сердца. Возможно, существовали менее опасные способы спасти мне жизнь, но в тот момент он их не видел а я был не в том состоянии чтобы что-то предложить. Мы использовали детали от ракет моего производства чтобы собрать первый летающий костюм. Первый прототип долго не продержался. Инсену не удалось выбраться. А мне удалось.

Слова повисли в воздухе, простые и совершенно лишенные обычного уклончивого юмора.

Когда Говард заговорил снова, его тон сильно изменился. Обаяние всё ещё было, острота, инстинктивный расчёт — но под этим проявилось нечто другое. Для человека, видевшего войну слишком близко и слишком долго, плен не был чем-то абстрактным, а тот, кто сумел оттуда сбежать, используя исключительно свой гений, сразу становился близким и понятным.

— И ты открыл новое направление в технике с помощью того, что было под рукой.

— Это была не слишком приятная пещера.

Говард медленно кивнул, на мгновение отвернувшись к окну, словно видел другое время, другую войну, другие невозможные обстоятельства.

— Я достаточно долго находился на передовой чтобы это представить, — сказал он. — Именно так и выглядит настоящая гениальность. Когда в беде ты внезапно создаёшь что-то невозможное.

Тони смягчил удар глотком виски, но был почти уверен, что Говард все понял. Говард почти всегда замечал почти всё.

— Хорошо, — заявил Говард, вставая и поправляя свою испачканную пеной рубашку с достоинством человека, который решил, что теперь пена будет модным трендом. — Договорились. Я помогу тебе создать твой невозможный элемент, ты дашь мне летающий костюм, и мы оба будем притворяться, что это обычная сделка, а не… — он обвел рукой пространство вокруг и общую невозможность ситуации… — что бы это ни было.

— Что бы это ни было, — согласился Тони, поднимаясь на ноги со скрипом изношенных суставов и палладиевого отравления. — Я за это выпью.

— Последний час ты выпиваешь за все подряд.

— Это был долгий день. Это была долгая жизнь. Что в общем одно и то же.

Говард рассмеялся, искренне и удивленно, и Тони снова почувствовал, как в его груди расцветает коварное тепло. На этот раз не отравление палладием. Что-то другое. Что-то, что другой человек мог бы назвать надеждой.

Ночь в пустыне обладала своим собственным, особым очарованием, присущим месту, где земля была настолько агрессивно плоской, что любой объект выше среднего кактуса имел неплохие шансы стать местной достопримечательностью. Тишина вокруг достигала прямо таки вселенского масштаба. Звезды появлялись на небе с легким смущением, свойственным небесным телам, которые все это время были здесь и теперь делают вид, что ничего не подслушивали в течении дня.

Тор Одинсон, ранее обитатель Асгарда, а теперь обитатель складного стула с шатающейся ножкой, делал кофе. Всего месяц назад он назвал бы это занятие Не Его Проблемой. За всю свою жизнь он сталкивался с напитками исключительно в готовом к употреблению виде. Но теперь, проработав месяц у двух безумных учёных в качестве специалиста по переноске тяжелого оборудования, он научился справляться даже со старой кофеваркой, которую Дарси прозвала Ленивицей потому что ее обязательно нужно было стукнуть в правильном месте чтобы она согласилась работать.

Он отмерял кофе с тщательностью человека, который когда-то размахивал молотом, способным сравнять с землей гору одним ударом, а теперь был вынужден уважать изменчивую химию молотых зерен. Две ложки сахара. Едва уловимая капля молока. Молоко, о котором шла речь, было приобретено на заправке, где также продавали живую наживку для рыбалки и памятные ложки, что Тор находил одновременно непонятным и странно восхитительным. Благодаря терпеливым наблюдениям и одному неудачному эксперименту с сухими сливками он понял, что отношения Джейн Фостер с кофе были одной из ее немногих постоянных материальных привязанностей. Она могла пропускать обед три дня подряд. Она настолько забывала про сон, что регулярно засыпала прямо за работой. Но кофе она потребляла только в одном, строго определённом виде.

Он протянул кружку Джейн, сгорбившейся над ноутбуком. Джейн машинально взяла её, не поднимая глаз и сделала глоток.

— Ты запомнил как я его пью — сказала она с удивлением человека, для которого открыть свой фургон шоколадным батончиком было обычным делом, а вот чужое внимание — нет.

— Ты всегда кладешь две ложки сахара, — ответил Тор, устраиваясь на складном стуле, который сначала издал протестующий звук, а затем стих до недовольного скрипа. — И каплю молока, которая немного меняет цвет, но не вкус. Я все это записал.

Джейн посмотрела на него так, как она обычно смотрела на аномальные данные, не желающие вписываться ни в одну из существующих моделей. Тор Одинсон, обозначивший свое появление в этой пустыне, попав под фургон, а затем расправившись с небольшим отрядом хорошо вооруженных правительственных агентов с помощью кулаков и чувства праведного негодования, записывал её вкусовые предпочтения. Жизнь, подумала она, иногда бывает значительно более странной, чем способны предсказать теоретические модели.

— Иногда я сама забываю как я его пью, — призналась она.

Тор подумал что он не удивлен. Насколько разум Джейн был способен понимать суть работы вселенной, настолько он был склонен терять из виду потребности тела. С такой оторванностью от материального мира само её пребывание в нём казалось небольшим чудом. Он встречал на Асгарде учёных, культивировавших облик рассеянной мудрости, но рассеянность Джейн была настоящей — не притворством, а фундаментальным принципом её существования, как будто её сознание постоянно находилось где-то в более интересном уголке космоса и лишь изредка проверяло её тело, чтобы убедиться, что оно ещё хоть как-то функционирует.

— Я думаю, — сказал Тор с той серьезностью, которую когда-то проявлял слишком редко, — что никогда еще не встречал человека, настолько способного находиться где-то в другом месте, стоя прямо передо мной.

Они сидели у костра, который Эрик Селвиг развел ранее с тихой, но уверенной компетентностью человека, понимающего горение как на химическом, так и на философском уровне. Селвиг сейчас находился внутри фургона, вероятнее всего, уставившись на дисплей с выражением лица человека, испытывающего сложные чувства к набору цифр. Дарси тоже была внутри, заявив, что она уже достигла своей дневной нормы пребывания на природе, и теперь пыталась научиться карточным фокусам с помощью сомнительных видеороликов из интернета. Сигнал здесь был ужасный, из-за чего видео загружались фрагментарно, а карточные фокусы Дарси приобрели сюрреалистический оттенок, который она сознательно интерпретировала как художественный замысел.

Дневная жара покидала пустыню с поспешностью гостя, вспомнившего о какой-то встрече. Млечный Путь расстилался по небу, словно кто-то опрокинул солонку, наполненную светом. Джейн отложила ноутбук, подняла глаза, и на ее лице появилось выражение, которое Тор уже научился узнавать. Это было похоже на возвращение домой.

— Мне было семь, — внезапно сказала она, — когда я впервые узнала что звезды на самом деле очень далекие солнца, а не просто маленькие огоньки. Мой отец тогда впервые взял меня к себе в лабораторию и показал мне свой телескоп и карты звездного неба. Потом я три дня не могла спать. Все думала об этом пространстве, об этих мирах. Я не могла представить как люди могут жить и даже не задумываться о них. И я подумала что кто-то должен как следует разобраться как оно работает. А потом решила что этим кем-то буду именно я. Вот так я и стала ученым.

Тор проследил за её взглядом. Он узнал звёзды, на которые она смотрела. Он путешествовал среди них, сражался среди них и прокладывал себе путь мимо них в те давние времена, когда Девять Миров ещё не находились в состоянии равновесия, а Один был моложе и ещё не решил, что дипломатия предпочтительнее, чем нанесение ударов до тех пор, пока твои противники с тобой не согласятся. Он знал их названия на языке, которого не существовало на этой планете. Однажды он даже сжег свой шаттл в одной из них, но об этом он предпочитал не вспоминать.

Но он никогда не думал о них так, как думала Джейн Фостер. Для него они всегда были координатами. Пунктами назначения. Фоном для великих свершений и еще больших катастроф. Он никогда не рассматривал их как загадку. Как задачу, которую обязательно нужно решить.

— В Асгарде, — сказал он задумчиво, — мы не смотрим на звезды. Мы смотрим со звезд. Это другая перспектива. Не обязательно лучшая.

Джейн повернулась к нему.

— Что ты видишь сейчас, когда ты смотришь на звезды отсюда? — спросила она.

Тор ответил не сразу. Месяц назад он бы сказал, даже не задумываясь: "Я вижу те царства, которыми однажды буду править", потому что именно так его учили отвечать. Но теперь он больше не был наследным принцем. Его отец был мертв, на троне сидел его брат, а Тор сидел на складном стуле в пустыне Нью-Мексико с ученым, который разговаривал со своими компьютерами, с женщиной, которая угрожала кофеварке феном, и с Джейн Фостер, которая могла забыть про еду и сон, но никогда не забывала смотреть вверх.

— Я вижу, — ответил он, — огромное количество мест, где я так и не успел побывать. Хотелось бы мне знать что твой отец сказал бы об этом.

Джейн улыбнулась.

— Он бы задал тебе миллион вопросов о тех местах где ты уже успел побывать, — сказала она. — А потом он бы угостил тебя кофе.

Они сидели в приятной тишине, которая наступает, когда два человека обнаруживают, что, вопреки всем разумным ожиданиям, смотрят в одном направлении. Над ними звезды занимались своими древними делами, мерцая так, что для человека с богатым воображением это могло бы выглядеть как одобрение. А в фургоне Дарси успешно достала из-за уха тройку треф, что она восприняла как неопровержимое доказательство наличия у нее таланта к карточным фокусам.

* * *

После того как Щит неожиданно легко и подозрительно быстро отпустил его вместе с конфискованным оборудованием и весьма солидной компенсацией, они честно поделили её на четверых. Затем они сделали единственно логичную в данных обстоятельствах вещь: вернулись к своим исследованиям в пустыне, потому что ничто не является лучшей иллюстрацией к выражению “учиться на своих ошибках” чем возвращение в то самое место, где вас недавно терроризировали правительственные агенты.

Их расписание являло собой воплощение самой концепции хаоса. Джейн работала до тех пор, пока её тело не начинало открыто выражать протест, после чего Дарси материализовывалась рядом с ней с тихой неизбежностью заставки на экране и приносила еду или одеяло. Селвиг с удовольствием жил бы по тому же циклу, если бы в силу возраста его тело не сопротивлялось более активно. А Тор с немалым удивлением обнаружил что здесь, в бескрайней бежевой пустоте пустыни, ему впервые в жизни оказалось практически нечего делать. И тогда, за неимением альтернативы, он начал думать.

Времени на это, благодаря неравномерному распределению рабочих часов, у него было хоть отбавляй, из-за чего он незаметно для себя добрался даже до абстрактных концепций. Они сами собой начинали выстраиваться в его сознании, словно гости на званом ужине, которых так и не представили друг другу должным образом. Он думал о концах и началах, и о своеобразном качестве света пустыни в сумерках. Он думал о смерти отца, которая все еще лежала у него в груди, как камень, точно откалиброванный так, чтобы быть чуть-чуть слишком тяжелым, чтобы его игнорировать, но не настолько тяжелым, чтобы мешать дышать, и он обнаружил, к своему умеренному удивлению, что может с этим справиться.

С Локи все было сложнее.

С Локи всегда было сложнее, потому что Локи был тем человеком, от которого Тор парадоксальным образом никогда не ждал ничего неожиданного. Его брат был чем-то само собой разумеющимся, как гравитация или склонность пиршеств превращаться в драматическое зрелище с подбрасыванием жареного кабана. Но теперь Тор сомневался знал ли он вообще о нем хоть что-то.

Теперь вдруг оказалось что Локи всегда хотел занять трон и не хотел видеть его в Асгарде и уже было слишком поздно что-то менять, а Тор именно сейчас обнаружил что скучает по нему, потому что они были вместе сколько он себя помнил.

И Мьельнир.

Отсутствие молота ощущалось физически. Он всё ещё иногда тянулся к нему движением, настолько прочно вошедшим в его сознание, что его рука сжималась в воздухе, прежде чем он успевал это осознать. Это было похоже на потерю руки, или, точнее, на потерю чувства — попытку видеть без глаз, попытку слышать без ушей. Молот так долго был продолжением его самого, что он уже не был до конца уверен, где заканчивается Тор и начинается Мьёльнир. К его искреннему удивлению, несмотря на его отсутствие, он продолжал вполне неплохо себя чувствовать.

Однажды днем, наблюдая за тем, как особенно амбициозный паук пытается заселить левый ботинок Дарси, Тор кое-что осознал, и это заставило его отставить кружку кофе и долго смотреть в горизонт. На самом деле он никогда не хотел править Асгардом. Эта мысль пришла не с драматическим раскатом грома — у него временно закончился лимит на такие вещи — а с тихим щелчком ключа, открывающего дверь, о существовании которой он не подозревал. Чего он хотел, чего, по-видимому, всегда хотел, так это путешествия без четкой цели по разным местам вроде маленьких городков в пустыне, где продавались непонятные вещи вроде брелка, играющего странные мелодии. Там можно было выбирать одежду в маленьких магазинчиках просто потому, что она ему нравилась, не слишком задумываясь насколько внушительно он в ней выглядит. Там у него не было обязанностей серьезнее регулярного напоминания Джейн, что человеческому телу нужна вода, чтобы оставаться телом, и спасения обуви Дарси от восьминогих нарушителей, которые посягали на нее так часто, что это наводило на мысль о космическом заговоре или личной неприязни. Так, подумал он, обдумывая незнакомое слово, вероятно, и выглядит свобода. На вкус она была удивительно похожа на песок.

* * *

Судьбоносный звонок приняла Дарси, потому что когда-то она сама назначила себя Хранительницей Телефона, и исполняла эту роль с театральной серьезностью храмового оракула. ​​Телефон был потрепанной спутниковой моделью которую нужно было держать под определенным углом и говорить с ней твердым тоном, а Дарси обладала достаточно твердым голосом чтобы телефон ее уважал.

— Эй, это тот самый, — объявила она, выходя из фургона с телефоном, поднятым вверх, словно священная реликвия. — Коулсон. Хочет поговорить с Эриком. Говорит что это срочно, но не говорит в каком смысле срочно.

Селвиг выбрался из своей информационной пещеры, места такого концентрированного академического хаоса, что Дарси прозвала его Бумажной Сингулярностью. Он взял телефон с выражением лица человека, срочно пытающегося вспомнить, как работает устная речь.

— Селвиг. Да. Малибу? Вы серьезно? Аномалия у Тони Старка? Это бюджет? Настоящий бюджет? Нет, нет, я не отказываюсь. Я говорю, что это бюджет, обычно ассоциирующийся с небольшими странами или армиями среднего размера. О какой аномалии мы говорим?

Дарси откуда-то достала пакетик с орешками. — Это движение бровями, — сообщила она тоном спортивного комментатора, — означает что ему интересно, но он не хочет это признавать. Классический Селвиг.

Джейн оторвалась от разглядывания звезд. Упоминание аномалии подействовало на нее так же, как валерьянка действует на кошку, или слово "шведский стол" действует на человека, который месяц питался бутербродами с заправки.

— Малибу? — переспросила она. — Но в Малибу ничего нет. Малибу не представляет интереса с точки зрения физики. Откуда там может быть аномалия?

Селвиг прикрыл телефон рукой: — Пространственно-временная аномалия в доме Тони Старка. Очень странные показания. ЩИТ не может понять что происходит. Похоже, одно из его изобретений сработало не в ту сторону. Он вернулся к телефону и его брови приняли совершенно новую форму, которую Дарси описала как "Мы едем в Малибу".

Тор почувствовал, как в груди зашевелилось ощущение, знакомое по тем временам, когда боевой рог наполнял воздух особой энергией грядущего движения. Это было предвкушение, обещание чего-то нового, чего-то неизвестного и неожиданного. Это было приключение. Слово поднялось из какой-то старой части его души, той части, которая веками стремилась к горизонту, лишь бы увидеть и победить то, что находится по ту сторону. И океан. Малибу означало океан, которого он не видел уже дольше месяца. Он вырос у моря и редко отсутствовал вдали от него так долго. Море было у него в крови, вместе с привкусом соли и волнами. Он хотел увидеть его снова, пусть даже моря и океаны Мидгарда были не совсем теми, которые он знал.

А еще море означало перспективу увидеть Джейн в той одежде, которую женщины Мидгарда использовали для купания. Научившись выходить в интернет со старенького ноутбука, он первым делом расширил свои познания в интересующих его областях и нашёл купальные костюмы весьма вдохновляющими. После месяца в фургоне с красивой женщиной, которая практически никогда не вспоминала о своей красоте, такие мысли казались совершенно естественными. Он понимал, что ухмыляется. Его это не смущало.

Его смущала только неуверенность, есть ли какие-то специальные правила в Мидгарде для приглашения женщин на пляж. В Асгарде у него никогда не было с этим проблем, но тогда он был принцем а не бездомным инопланетянином без четкого юридического статуса.

Он решил что разберется с этим. Разобрался же он с кофе, пауками и тонким искусством напоминать Джейн о необходимости выпить воды так, чтобы это не звучало как приказ. Вряд ли приглашение может оказаться сложнее чем втискиваться в крошечное пространство для сидения в фургоне, управляться с кофеваркой и правильно произносить Wi-Fi.

— Коулсон хочет, чтобы мы прибыли в Малибу немедленно, — объявил Селвиг, повесив трубку с выражением лица человека, который только что согласился на то, о чём потом собирался пожалеть. — Нас уже ждёт самолёт. Судя по той сумме что они предлагают, они либо в отчаянии, либо мы можем погибнуть в процессе изучения, но я все же склоняюсь рискнуть.

— Да! — Дарси сжала кулак, разбрасывая орешки по пустынной земле в знак празднования. — Прощай, пыль. Прощайте, пауки в кроссовках. Привет, Калифорния. Привет, океан. Привет, нормальный здоровый загар. Джейн, ты слушаешь?

Джейн уже осматривала салон фургона с немного паническим выражением лица человека, которому нужно было упаковать около четырехсот предметов научного оборудования, и который не был уверен, где находятся коробки и существуют ли они в принципе.

— Нам нужно защитить данные. Жесткие диски. Датчики. Где же… где калибровочные инструменты? Эрик, куда ты их положил? Если мы оставим их в пустыне, клянусь…

— Я положил их в ящик с надписью "Калибровочные инструменты", — сказал Эрик с терпением человека, который давно понял, что маркировка вещей — единственная защита от энтропии, которая следует за Джейн Фостер, как верный пёс. — А ещё там хранятся кофейные фильтры и запасные предохранители, потому что кто-то… — он посмотрел на Дарси, — никогда не читает что написано на ящике.

— Надписи это тюрьма для разума, а ящик все равно был пустой.

Тор поднялся со складного стула, который издал скрип облегчения.

— Я буду рад возможности поплавать. Я слышал что в Малибу есть для этого неплохие места.

— Они есть, — подтвердила Дарси, — и я обязательно проведу в воде не менее семидесяти двух часов подряд, выходя только за закусками и чтобы посмеяться над Эриком, когда он опять обгорит на солнце.

— Я не обгораю на солнце, — сказал Селвиг с достоинством человека, который как раз сегодня обгорел, и доказательством тому был облезший нос. — Я загораю. В конце концов. После стадии обгорания.

— Ты знаешь что загар так не работает.

Джейн вышла из фургона, неся стопку жестких дисков в защитных чехлах. Ее выражение лица выражало ярую сосредоточенность, такую, которая означала, что она уже мысленно производила вычисления, уже прослеживала аномалию в ментальном ландшафте уравнений и возможностей. Она чуть не наткнулась на кактус, и Тор мягко остановил ее, положив руку ей на плечо.

— Осторожно, — сказал он. — Было бы обидно проиграть кактусу, прежде чем мы даже доберёмся до аномалии.

— О. Точно. Кактус. Такой большой. Спасибо. — Она моргнула, глядя на него, и на мгновение её внимание переключилось с аномалии на его лицо. — Выглядишь взволнованным.

— Перспектива приключений, — сказал он. — И море. Мне нравится и то, и другое.

— Море, — повторила она, и что-то мелькнуло в её выражении лица, что-то, что, возможно, было мимолетной памятью о большом количестве воды и отсутствии нескольких слоёв одежды, защищавших её от пустынного холода ночью. — Точно. В Малибу есть море. Я совсем забыла об этом.

Они начали собирать вещи под звездным небом, закреплять оборудование и торопиться на самолет.

Позади них в сумерках пустыни стоял фургон, судя по недовольному ворчанию двигателя, уже догадавшийся о том, что его бросают, и тихо планировавший свою пассивно-агрессивную месть. Звезды продолжали смотреть на них, загадочные и вечные, как и всегда.

В особняке в Малибу воцарилась та особая тишина, которая наступает, когда день выдался настолько странным, что самой Вселенной теперь нужно отдохнуть от избытка впечатлений. Наташа Романофф с трудом засыпала даже в лучшие времена, а эти времена явно не были такими. Для сна требовалась определенная готовность быть уязвимой, а от уязвимости Наташа в свое время отучила себя с той же самоотдачей, с какой менее способные люди учатся играть на фортепиано или делать закваску для хлеба.

Человек, выпавший из времени на семьдесят лет. Учитывая ее довольно свободные отношения с календарём, теперь их технически было двое. Она прожила достаточно долго, чтобы помнить времена, когда сороковые годы были еще не ностальгической эстетикой, а просто вторником. После определённых медицинских процедур её лицо перестало обращать внимание на скользящие мимо десятилетия. На словах это звучало чудесно, но в реальности означало в основном проблемы с покупкой новых документов. Все это, как она с некоторым раздражением признала, создавало определённое чувство товарищества со всё ещё спящим Капитаном. Вполне вероятно что она была единственным человеком на земле который действительно мог понять что его ждет.

И было ещё кое-что, касающееся Пегги Картер, недавно скончавшейся в больничной палате, о чём Наташа предпочитала пока не вспоминать, потому что эти мысли вместе начинали вызывать в ней нечто, смутно напоминающее сочувствие. Наташе не нравились смутные чувства и еще больше ей не нравилось сочувствие. Она не собиралась делать из этого драму. Она действовала, как она твердо сказала сама себе, исключительно из прагматических соображений. Она и делать то в целом ничего не собиралась, только бросить камешек в воду с безопасного расстояния и посмотреть что получится.

* * *

Полумрак в мастерской освещался лишь дисплеями и реактором в груди Тони. Он развалился на потрепанном диване в углу, который явно вытащили из какого-то забытого уголка особняка специально для тех случаев, когда сил чтобы подняться наверх уже не было. Тони лежал с закрытыми глазами, но для спящего его дыхание было слишком размеренным, а это означало, что он слишком глубоко о чем-то думал и не хотел, чтобы его прерывали.

Говард убежал к себе парой часов ранее с бодростью человека, который вдруг вспомнил что забыл выключить утюг и не собирается в этом признаваться. — Нужно кое-что прихватить с собой, — сказал он так, будто проход в ткани пространства-времени уже начал становиться для него частью повседневности. Проход всё ещё был на своем месте, являя собой все то же отсутствие стены между мастерскими, не сопровождаемое никакими визуальными и звуковыми эффектами, не считая дождя, продолжающего заливать Нью-Йорк по ту сторону.

Наташа подошла к дивану.

— Знаешь, — сказала она непринужденно, — большинство людей, когда они узнают, что они умирают, находят себе хобби. Живопись. Садоводство. Вязание свитеров для собак и все в таком духе. А ты вместо этого решил пробить дыру в реальности и найти себе отца в параллельной вселенной. Надо признать, это очень в твоем стиле.

Тони приоткрыл один глаз. — Я не искал его. Он сам нашёлся. Он увидел мою мастерскую и решил остаться на обед. — Он сделал паузу. — Есть ли какая-то причина, по которой ты нависаешь надо мной очень симпатичным стервятником, или это просто дружеский визит?

— Фьюри звонил. Селвиг и Фостер уже в пути. Они будут здесь к утру, чтобы осмотреть портал и выяснить, как его закрыть, если это вообще возможно, или, по крайней мере, как предотвратить его расширение, если он вообще расширяется.

Она уселась на стуле рядом с ним, скрестив ноги с элегантностью женщины, умеющей выглядеть комфортно в любой позе. — До тех пор Говард Старк не должен выходить из этого дома. Он может вернуться в свое время — что бы он там ни натворил, Фьюри умывает руки, — но он не может бродить по двадцать первому веку. У Щита сейчас и без того непростой период.

Тони слегка приподнялся на локте. — Фьюри нервничает. Он действительно нервничает. Что конкретно происходит в Щите?

Лицо Наташи сохраняло буддийскую невозмутимость. — Обычные бюрократические кошмары. Организационная реструктуризация. Бюджетные проблемы. — Она позволила себе едва заметную улыбку. — Поэтому Фьюри был бы весьма признателен если бы ты пока воздержался от взлома серверов Щита. Некоторые деликатные внутренние дела могут пострадать от твоего вмешательства.

Теперь уже оба глаза Тони горели яркой, хищной радостью человека, которому только что вручили загадку, обернутую в возможность и перевязанную бантом из чистого озорства.

— Фьюри будет мне признателен, если я не буду взламывать сервера, — повторил он, наслаждаясь каждым словом как дорогим вином.

— Вот именно.

— Он сказал "не ройся в наших файлах, Тони, у нас важная работа и мы не пытаемся ничего скрыть лично от тебя".

— Что-то в этом роде.

Тони откинулся на подушки дивана и расплылся в улыбке, слишком честной чтобы быть искренней. Это была улыбка человека, которому только что точно указали, что нужно сделать, чтобы его вечер стал интересным, и который твердо намеревался сделать это при первой же возможности.

— Конечно, — сказал он, снова закрывая глаза с преувеличенным спокойствием святого. — Я не буду взламывать сервера. Я даже в мыслях этого не имел. Частная жизнь Щита священна. Я от всей души уважаю желания директора Фьюри. Скажи ему что может не беспокоиться.

— Ты полезешь туда как только я отсюда уйду, верно?

— Как только ты уйдешь, я буду спать, — ответил Тони и, как ни странно, его голос действительно прозвучал сонно. — Мне нужен отдых. Завтра важный день. Мне нужно будет создать новый элемент, произвести впечатление на своего отца и преодолеть экзистенциальный кризис. А утром, когда я проснусь, я точно не собираюсь взламывать Щит прямо за завтраком. Точно нет. Этого даже нет в моей программе.

Наташа подумала что, несмотря на браваду, сарказм и тщательно выстроенную стену остроумия, он выглядел усталым. Он выглядел как человек, который очень долго бежал и только сейчас понял, что ему уже можно остановиться.

Мысль о взломе Щита — о цели, о деле, о чем-то, чего можно ожидать от будущего, помимо медленного проникновения палладия в кровь, — произвела на него удивительный эффект. Она расслабила его. Его плечи опустились на долю дюйма. Напряжение вокруг челюсти спало. Она поняла, что он вот-вот заснет, успокоенный обещанием завтрашних шалостей, как ребенок успокаивается обещанием рождественского подарка.

— Спокойной ночи, Тони, — сказала она, поднимаясь со стула с безмолвной грацией человека, который никогда в жизни не издавал ни единого лишнего звука.

— Спокойной ночи, агент Романофф, — пробормотал Тони, уже наполовину погрузившись в теплые, манящие воды бессознательного состояния. — Передай Фьюри, что его секреты со мной в безопасности. Все до единого. Особенно те, которые он хочет от меня скрыть.

Наташа поднялась по стеклянной лестнице, тихонько цокая каблуками по прозрачным ступеням.

Через несколько часов сюда должны были прибыть два астрофизика и скандинавский бог, чтобы разобраться в невозможном. Утром Тони Старк должен был проснуться и тут же начать делать именно то, что ему было запрещено. А где-то в 1946 году Говард Старк занимался чем-то срочным, чем-то секретным, чем-то, что, вероятно, вызовет у Наташи головную боль, когда он наконец вернётся через портал.

Наташа уже давно пришла к выводу что у вселенной было прекрасное чувство юмора, такое же тонкое как влетающий в окно кирпич.

* * *

Где-то на другом конце страны, в здании Трискелиона, спроектированном так, чтобы создавать впечатление, будто в нем точно не скрывается тайный фашистский заговор, у Александра Пирса тоже выдался непростой вечер. Этот вечер принадлежал к тому типу вечеров, которые могут заставить человека сомневаться не только в правильности своих жизненных решений, но и в фундаментальной структуре Вселенной и её явной личной вендетте против него.

Вид из окна был захватывающим. Потомак сверкал в темноте внизу, лента отражённых городских огней, извивающаяся по столице, словно обещание, которое никто не собирался сдерживать. Пирс всегда ценил этот вид. Он напоминал ему, что он находится очень высоко, как в прямом, так и в переносном смысле, и что людям, которые находятся очень высоко, редко приходится беспокоиться о тех, кто внизу, пока те, кто внизу, не начнут подниматься.

Проблема в этот конкретный вечер заключалась в том, что кто-то решил заняться скалолазанием.

Николас Джозеф Фьюри — его дорогой друг Ник, его приятель по гольфу Ник, человек, чье доверие Пирс завоевывал годами, — просто взял и сделал это. Он нашел Капитана Америку. Он вытащил Стивена Гранта Роджерса из подо льда, и теперь его размораживали в медицинском учреждении Щита как особо патриотичную индейку на День благодарения, а оптимистичный писк подключенных к нему приборов подозрительно напоминал Пирсу похоронный звон.

Пирс пытался предотвратить эту катастрофу. Он очень старался делать это тихо и незаметно. Он перенаправлял финансирование. Он терял отчеты. Он время от времени небрежно намекал на совещаниях, что поиски места крушения самолета семидесятилетней давности являются, возможно, нерациональным использованием ресурсов Щита. Он намекал, с деликатной тонкостью человека, построившего карьеру на деликатных намеках, что, возможно, Капитану Америке следует оставаться именно тем, кто он есть сейчас — символом, воспоминанием, удобно недостижимым идеалом.

Ник Фьюри проигнорировал всё это и добрался до своей цели с мрачной неизбежностью налоговой проверки. Ник Фьюри, со своим единственным глазом, бесконечной паранойей и сводящей с ума способностью добиваться того, чего он хотел, независимо от чужих советов, продолжал искать и нашёл. Это, по мнению Пирса, было главным недостатком наличия друзей, которые хорошо справляются со своей работой.

В отношениях между Стивом Роджерсом и Гидрой никогда не было ничего сложного. Они были примерно идентичны отношениям между антибиотиком и бактериями. Это были отношения между человеком, имевшим очень твердые убеждения о том, что нужно делать со злом, и организацией, сделавшей зло своим главным экспортным товаром. Благодаря одному безумному немецкому доктору и неудачному стечению обстоятельств эти убеждения усилились способностью пробивать кулаком стену и использовать цианид в качестве пищевой добавки. Результат оказался катастрофическим для операций Гидры середины века и сейчас грозил стать катастрофическим для современных операций Гидры, которой оставались считанные годы до мирового господства.

Проект Озарение был почти завершен. Алгоритм был почти готов. Скоро, очень скоро, флот хэлликерриеров должен был подняться в небо и устранить все потенциальные угрозы новому мировому порядку Гидры с беспристрастной эффективностью электронной таблицы. И как же на все это отреагирует свежеразмороженный Капитан Америка? Он проснётся, оглядится вокруг, увидит мир, который Гидра перестраивала под себя десятилетиями, почувствует что что-то очень не так и вернётся к своей старой работе по уничтожению Гидры. Он будет критиковать их жизненные выборы. Он будет произносить речи о свободе, обладающие очень раздражающим свойством проникать прямо в совесть каждого, кто когда-либо задумывался о том, чтобы стать лучше. Он, несомненно, проломит несколько бетонных стен несколькими достойными людьми.

Пирс не разделял всеобщего почтения к тому, что некоторые историки называли Великим поколением. Он находил всю эту концепцию утомительной — ностальгию, культ героев, бесконечные документальные фильмы о смелых молодых людях, спасших мир, полагаясь лишь на упорство, решимость и пренебрежение собственной смертностью. Люди 1940-х годов, по взвешенному мнению Пирса, были недопустимо мягкими. Сентиментальными. Склонными принимать решения, основываясь на чувствах, а не на холодной логике.

Взять, к примеру, саму программу создания суперсолдат. Они провели собеседования с десятками кандидатов и выбрали Стива Роджерса. Человека, чьим главным критерием для того, чтобы стать первым в мире суперсолдатом, было то, что он был хорошим человеком. Ему не нравилась идея существования зла. Это было его резюме. В этом и заключалась фундаментальная ошибка. Они взяли самую совершенную сыворотку суперсолдата из когда-либо созданных — чудо науки, способное превратить человека в живую машину разрушения, — и вложили её в хорошего человека. В доброго человека. В человека, которого выбрали специально потому, что он относился ко злу как к пауку в ванной.

А затем, создав идеальное оружие, они совершили нечто настолько необъяснимое, что мозг Пирса до сих пор спотыкался каждый раз, когда он пытался об этом думать. Они начали изображать его на плакатах. Они начали рисовать о нём комиксы. Они отправили его в цирковое турне по стране с хористками и человеком в костюме Гитлера. Самое лучшее человеческое оружие в истории, а они использовали его для продажи военных облигаций. Они спрашивали его мнение по разным вопросам. Кто-то даже всерьёз собирался выйти за него замуж. Эта мысль вызвала у Пирса легкую тошноту, что было само по себе удивительно, учитывая, что он лично санкционировал действия, которые вызвали бы тошноту у нюрнбергского трибунала.

У Пирса были твердые взгляды на людей с измененной биологией. Пирс твердо верил в простой принцип: если чье-то тело было создано в лаборатории, пусть даже частично, этот кто-то не имеет права высказывать свое мнение о том, что с ним было сделано. Он становится инструментом. Продуктом. Активом с серийным номером и графиком обслуживания. Идея что продукт может посмотреть на своих создателей и сказать "Спасибо за мышцы, а теперь я пойду туда, куда вы мне только что запретили идти" — это именно тот образ мыслей, который приводит к крушению империй зла.

Решение, которое пришло к Пирсу, обладало определенной элегантностью. Это была элегантность греческой трагедии, если бы греческие трагедии включали в себя криогенную заморозку. Пирс всегда ценил греческие трагедии. Греки понимали, что лучшие истории — это те, где величайшая сила героя становится его величайшей слабостью, где любовь и долг сталкиваются с ужасающей неизбежностью, где люди падают не от рук врагов, а от собственной судьбы. В таких историях была красота. Ужасная, кристально чистая красота, не имеющая ничего общего со счастьем и целиком связанная с порядком. Стивен Грант Роджерс исчезнет из этого нового мира, так и не войдя в него по-настоящему. Ему будет дана новая цель, новое предназначение, новые отношения с сознанием, не предполагающие наличия собственного мнения о вещах. И он, в некотором смысле, воссоединится со своим самым дорогим другом.

Программа Зимний Солдат была одним из величайших достижений Гидры. Способ взять врагов дела и превратить их, с помощью терпения, науки и большого количества экспериментальных повреждений мозга, в идеально послушных агентов. Нынешний Зимний Солдат был жемчужиной коллекции — Джеймс Бьюкенен Барнс, человек, который когда-то был ближайшим другом Стива Роджерса, а теперь стал бесстрастным орудием убийства.

Барнс был полезен на протяжении десятилетий. Но программа Зимний Солдат не ограничивалась одним оперативником — это был процесс, методология, способ превращения проблемных личностей в ценные объекты. И что может быть поэтичнее, трагичнее, чем идея о том, что Стив Роджерс — человек, уничтоживший Гидру, символ всего, чему противостояла Гидра, — займет свое законное место рядом со своим лучшим другом в качестве второго Зимнего Солдата? В каком-то смысле это был счастливый конец. Не тот счастливый конец, которого хотел бы Роджерс, но в этом-то и заключался смысл.

Пирс начал печатать приказ об организации особенно сложной логистической операции. Медицинский персонал нужно перевести. Протоколы безопасности нужно скорректировать. Нужно тщательно рассчитать окно возможностей, в течение которого только что размороженного суперсолдата можно было бы перевести из медицинского учреждения Щита в более подходящее место. В место, где есть оборудование и опыт, необходимые для проведения очень специфической процедуры на очень специфическом пациенте.

Он прикрепил к приказу подробную методичку с описанием технической стороны процедуры. Дело было практически сделано. Скоро Стив Роджерс исчезнет из мира, так и не вернувшись в него по-настоящему, и мир от этого только выиграет. Мир станет более упорядоченным. Более эффективным. Больше похожим на Гидру.

Он улыбнулся и нажал Отправить.

Рассвет подкрался к Малибу с застенчивым видом того, кто посещал одно место каждый день в течении нескольких миллиардов лет, и наконец-то увидел там что-то действительно новое. Тихий океан, живший своей жизнью несколько миллиардов, пытался продолжать в том же духе несмотря на неприятное ощущение по отношению к выходящим прямо на него стенам.

Говард Старк вернулся примерно в семь сорок три утра — в тот час, который биологические часы Тони соглашались признавать лишь непрерывным продолжением ночи. Он перешёл из одной мастерской в другую с маниакальной энергией человека, забывшего о самой концепции сна, потому что каждая минута его времени использовалась для напряженных мыслей о вещах, способных повергнуть менее гениальных людей в утешительные объятия нервного срыва.

С собой он нес турбину. Это не была обычная турбина, потому что ни одно изобретение Говарда Старка нельзя было назвать обычным без того, чтобы слово "необычный" не подало формальную жалобу об авторских правах. Это была причудливая, блестящая, невероятная штуковина, вся состоящая из изгибов там, где им быть не полагалось, и углов, которые напрямую противоречили эвклидовой геометрии. В сером утреннем свете она выглядела как стильная помесь осьминога с реактивным двигателем.

— Я тут размышлял, — объявил Говард с едва заметной одержимостью человека, который так усердно думал, что на несколько часов забыл моргнуть. — Всю ночь думал над твоим макетом и не мог уснуть. Но потом меня осенило.

Он поднял турбину, которая сверкала так, словно ее часами полировал либо гений, либо безумец, в случае Говарда различие в основном теоретическое. — Знакомься, турбина.

Тони, вернувшийся в бодрствующее состояние примерно за тридцать секунд до прибытия Говарда и все еще протирающий глаза, уставился на турбину. Дамми, всю ночь стоявший на страже у портала с огнетушителем наготове, повернул свой объектив с камерой в сторону данного объекта с выражением — если, конечно, у робота оно вообще есть, — глубокого механического скептицизма.

— Это турбина, — сказал Тони. — Я это вижу. Она очень похожа на очень странную турбину. Поздравляю с изобретением вращающейся штуковины.

— Это не какая-то там штуковина, — возмутился Говард. — Это моя любимая турбина. Я разработал ее в 1944 году для проекта, который так и не был реализован, отчасти потому, что война закончилась, а отчасти потому, что первый прототип вращался так быстро, что пробил дыру в крыше испытательного полигона и в итоге застрял в дереве в трех милях от него. Но сам принцип был рабочим. Принцип был не просто рабочим. Принцип был гениальным. — Он продолжал говорить уже направляясь к ускорителю частиц. — Когда вчера я увидел тот макет с выставки, мне сразу показалась знакомой форма вот этой конструкции. Должно быть, твой Говард думал об этой турбине, когда определял атомную структуру твоего элемента. Это из тех вещей, которые проникают в подсознание и остаются там, как песня, которую невозможно перестать напевать. Он думал о применении этой турбины когда пытался понять как его можно получить на практике.

— И ты думаешь, что моих технологий… — начал Тони.

— Твои технологии потрясающие, — сказал Говард своим самым дипломатичным тоном. — Голограммы. Искусственный интеллект. Робот, который обливает тебя огнетушителем по собственному желанию . Очень эффектно. Очень в духе будущего. Но это моя любимая турбина. Я люблю ее так сильно, что все время стараюсь найти ей применение. В каждом чертеже. В каждом прототипе. В каждом наброске на салфетке. Я думаю, твой Говард делал то же самое. А теперь я собираюсь вставить ее в твой ускоритель частиц и мы получим твой новый элемент.

Тони открыл рот. Закрыл его. Снова открыл. — ДЖАРВИС, — позвал он почти жалобно. — Что думаешь?

Пассивно-агрессивной нейтральности в голосе ДЖАРВИСА позавидовал бы любой британский дворецкий. Годы работы с Тони Старком не проходили бесследно даже для искусственного интеллекта. — Я бы не рекомендовал устанавливать экспериментальную турбину из альтернативного 1946 года в крайне чувствительное оборудование, которое уже, если позволите напомнить, пробило дыру в ткани реальности, сэр.

— Видишь? — сказал Тони Говарду. — ДЖАРВИС этого не рекомендует.

— Тебе нечего терять в любом случае.

— Мы все равно это сделаем, — вздохнул Тони.

— Я этого и ожидал, сэр, — грустно ответил ДЖАРВИС, уже подсчитывая вероятность еще одного пространственного разрыва и приходя к выводу, что она неприятно высока.

Говард, который не дождался разрешения и уже начал снимать панели с ускорителя частиц с уверенностью человека, для которого наклейки "гарантия аннулируется при снятии" действовали как красная тряпка на быка, протянул Тони гаечный ключ, которого, как Тони был почти уверен, у него не было еще тридцать секунд назад. — Подержи это. И это. И что бы ни случилось, не трогай турбину.

— А что будет, если я до нее дотронусь?

— Не знаю, — весело ответил Говард. — В этом-то вся прелесть.

Установка заняла сорок семь минут. Это были сорок семь минут контролируемого хаоса, в течение которых Говард Старк продемонстрировал свой подход к экспериментальной физике, лучше всего описываемый как "восторженный оптимизм с примесью очень сильной надежды", а Тони Старк показал, что он все это унаследовал и усилил их с помощью современных технологий и полного пренебрежения техникой безопасности. Дамми стоял в углу, подняв огнетушитель, а его электронный глаз метался между двумя мужчинами с нервной энергией спасателя, наблюдающего за тем, как двое людей, никогда не учившихся плавать, решают устроить гонку через Ла-Манш.

Когда последнее крепление было установлено, последний болт затянут и последний провод вставлен в последнюю розетку, в которую он, вероятно, не должен был входить, но почему-то вошел, Говард отступил назад и с гордостью человека, только что совершившего нечто, способное либо спасти жизнь, либо вызвать взрыв, достаточно мощный, чтобы его было видно из космоса, оглядел свою работу.

— Ну все, — сказал он. — Момент истины.

И щелкнул рубильником.

Раздался звук. Это был не звук взрыва, что стало приятным сюрпризом. Это был не звук разрывающейся ткани реальности, что стало ещё более приятным сюрпризом, учитывая недавние события. Это был гул глубокого удовлетворения, звук, похожий на тот, который издаёт кошка, найдя самое солнечное место в доме и устроившись поудобнее. Ускоритель частиц засветился. Лучи выровнялись и в центре ёмкости сформировался крошечный, идеальный, сияющий синий треугольник элемента, которого никогда прежде не существовало, и он был просто благодарен, что кто-то наконец-то догадался пригласить его на вечеринку.

Тони уставился на него. — Это сработало.

— Конечно, сработало, — ответил Говард с непринужденностью человека, который ни на секунду в жизни не сомневался в себе и не собирался начинать сейчас. — Я же гений.

— Это моя фраза.

— Ты её унаследовал.

Все ещё светящийся мягким, довольным светом новорождённой звезды элемент был аккуратно извлечён, обработан и установлен в корпус дугового реактора. Тони затаил дыхание, когда реактор встал на место у него в груди, знакомый синий свет вспыхнул один раз, два раза, а затем стабилизировался, превратившись в свечение, которое вроде бы было ярче чем предыдущее, на чем и закончились все визуальные эффекты.

Говард, наблюдавший за происходящим с напряжением человека, поставившего все на один бросок костей, нахмурился.

— И всё? Никаких искр? Никакого драматического момента трансформации? Как мы должны понять что ты спасен?

— Это физиология, — вздохнул Тони, — а не бродвейский мюзикл. Нам нужно подождать. Сделать анализы крови. По крайней мере через несколько часов. Концентрации палладия в крови нужно время, чтобы снизиться. — Он замолчал, прислушиваясь к себе. — Но я чувствую себя… лучше. Кажется. Возможно. Может быть, все дело в психике. Или, может быть, в том, что в последние недели я спал не больше четырех часов за раз из-за адреналина и ужаса от мысли о смерти, а сегодня почему-то выспался.

— Психология это серьёзная штука, — философски заметил Говард. — Ничего в ней не понимаю. По поводу элемента. Нам нужно дать ему название. Нельзя же называть его "той штукой, которую мы однажды сделали у тебя в подвале". Это вызовет проблемы с патентами. Как насчёт говардита?

— Ужасно. Звучит как минеральная добавка. Мне нравится тониум.

— Не отражает мой вклад в открытие. Я придумал. Старкониум. В этом слове есть вес. В нем есть достоинство. Звучит как что-то чрезвычайно радиоактивное. Будет хорошо смотреться в таблице.

— Значит, старкониум, решено, — сказал Тони. — ДЖАРВИС, запиши. Мы называем его старкониум.

— Записано, сэр, — отозвался ДЖАРВИС. — Могу также записать, что открытие было сделано в процессе, который нарушил приблизительно четырнадцать протоколов безопасности и как минимум три закона физики.

— Пусть будет пятнадцать протоколов безопасности. Выйду на новый рекорд.

Тем временем Говард принялся расхаживать взад-вперед по мастерской. Бессонная ночь настигла его в виде выброса адреналина, который он сдерживал лишь силой интеллектуального возбуждения.

— Так что мы будем делать пока ждем? У меня с ожиданием всегда было плохо.

Тони улыбнулся. Это была далеко не милая улыбка. Это была улыбка человека, который только что осознал, что его единственный слушатель это одновременно двойник его отца и гениальный изобретатель из 1940-х годов, человек, никогда в жизни не видевший интернета.

— Сначала мы пойдём и поищем что нибудь на завтрак. Глупо будет спастись от отравления и умереть от голода. А пока мы будем есть, а я покажу тебе, что такое хакерство.

* * *

Примерно в то же время Наташу разбудил звонок телефона. Это было уже само по себе странно, потому что уже много лет она просыпалась за несколько секунд до него.

— У нас ЧП. — Голос Фьюри звучал так, будто он проглотил живого ежа, который теперь существенно затруднял ему речь. — Роджерс проснулся, отправил в нокаут агентов Рамлоу и Уорда и сбежал в окно. Теперь он бегает где-то в Нью-Йорке.

Скрыть злорадство для Наташи всегда было труднее чем любые другие эмоции вместе взятые. В этот раз она решила даже не пытаться.

— Мне кажется, я уже говорила что-то в этом роде. Что это как повесить на стену плакат "Дорогой Капитан Америка — мы тебе врем. Больше никогда не верь нам". Что-то о том, как он проснётся, поймёт что комната фальшивая и убежит, и это будет самым разумным действием в его ситуации. Что-то о том что у людей с измененной биологией восстановление всегда происходит быстрее ожидаемого, поэтому у вас не будет времени отрепетировать приветственную речь.

На другом конце провода воцарилась тишина. Это была тишина человека, который считал до десяти на разных языках, но так и не смог найти число, которое изменило бы ход разговора.

— Ты говорила, — процедил он, как будто эти слова причиняли ему физическую боль. — Я должен был сразу же последовать твоему совету и пристрелить того психолога. А теперь мне срочно нужно чтобы вы с Бартоном отправились в Нью-Йорк и нашли там Роджерса пока он не попал в новости или, ещё хуже, не нашёл дорогу в Малибу.

— Почему именно мы?

— А кого мне отправлять, психолога? Мне нужен кто-то, кто сможет его успокоить и при этом остаться в живых. Только не забывайте, Капитан Америка плохо влияет на теорию вероятности.

Наташа задумалась.

— А кто будет присматривать за Старками? Сегодня они собирались продолжать работать над синтезом, а эта деятельность имеет все шансы закончиться или новым разрывом, или воронкой в земле, а то и обоими сразу.

— Фостер и Селвиг будут там в течение часа. — Фьюри сделал паузу и продолжил с ощутимой ноткой обреченности, — Я сам еду в Малибу. Кто-то же должен проследить, чтобы дыра во Вселенной не выросла и чтобы Говард Старк не решил совершить пешую или воздушную экскурсию по 21 веку. С остальными делами пока и Мария справится. Отбой.

Когда он отключился, Наташа улыбнулась. Ее в целом вполне устраивало такое развитие событий. Стив Роджерс, о котором за последнее время все слишком привыкли говорить как о неодушевленном объекте, напомнил миру, что он никогда не отличался склонностью к пассивному созерцанию. Теперь оставалось только проверить как идут дела в мастерской.

Они завтракали всем, что Тони нашёл в холодильнике и что не нуждалось в приготовлении, и делали это не отходя от стола с мониторами. Говард смотрел на компьютер настороженно и недоверчиво. Сама идея, что в этом маленьком металлическом ящике могут храниться все знания человеческой истории, была слишком хороша чтобы быть правдой.

— Это, — представил Тони, — интернет. Знакомься. Это глобальная сеть взаимосвязанных компьютеров, которая позволяет любому человеку в любом месте получить доступ практически ко всем человеческим знаниям, мгновенно общаться с любым человеком на планете и смотреть фотографии кошек. Огромное количество кошек. Сейчас сам увидишь.

Он начал печатать. Говард наблюдал, и его первоначальный скептицизм сменялся восхищением, а затем полным восторгом, когда Тони продемонстрировал поисковые системы, виртуальные кинотеатры, онлайн-базы данных и веб-сайт под названием Википедия, от которого глаза Говарда широко раскрылись, а дыхание стало поверхностным.

— Все человеческие знания, — прошептал Говард. — Просто… доступны каждому.

— Каждому с доступом к интернету. И там много вранья. Но да. Вся совокупность человеческой цивилизации, доступная по первому клику мыши. А еще, и это очень важно, там можно увидеть то, что другие очень хотят от тебя скрыть. Что подводит нас ко второй части сегодняшней образовательной программы. Это называется хакерство. Одно из моих любимых занятий.

— Ты собираешься открыть что-то, что тебе нельзя открывать? — уточнил Говард.

— Я собираюсь узнать, почему именно у Щита сейчас трудный период и почему они хотят скрыть его от меня. Я, конечно, обещал не трогать их сервера, но это никогда меня не останавливало. Вот когда они перестанут покупать у меня программное обеспечение, тогда, может, и остановит.

На мгновение они обменялись взглядом, полным абсолютного понимания.

Говард наклонился вперед, забыв о прежней усталости. Его глаза засияли предвкушением чего-то нового и нелегального.

Через несколько минут Тони Старк узнал на личном опыте что открыв определённые двери, их уже нельзя закрыть обратно при всем желании.

Взлом оказался до смешного простым. Система безопасности ЩИТА была хороша — очень хороша, на самом деле, настолько хороша, что остановила бы на месте девяносто девять целых девять десятых процента хакеров по всему миру и, вероятно, для пущей убедительности вывела бы из строя их компьютеры, — но Тони Старк не был девяносто девятью целыми девятью процентами чего-либо. Он был десятичной точкой, которая отказывалась укладываться, статистическим исключением, заставляющим математиков плакать, человеком, который однажды взломал Пентагон на спор в пьяном виде, а затем улучшил их защиту, потому что ему стало стыдно за это.

— Трудный период Щита определённо требует хэлликерриеров в большом количестве, потому что тут очень много файлов о них.

— Хэлликерриеры?

— Летающие авианосцы. Настолько же нелепые, насколько это звучит. Фьюри их обожает. У него, наверное, даже в спальне висят плакаты с ними.

— Летающие авианосцы», — повторил Говард тоном человека, только что обнаружившего, что будущее таит в себе нечто, что он даже не мечтал изобрести. — Мне нужен один такой.

— Он тебе совершенно определённо не нужен.

Тони продолжил просматривать файлы. Очень скоро он пожалел об этом от всей души.

Файл под названием "ПРОЕКТ: ВОЗРОЖДЕНИЕ — ИЗВЛЕЧЕНИЕ — ТОЛЬКО ДЛЯ ПРОСМОТРА" привлек его внимание своим необычно крупным размером. Тони открыл её, ожидая найти там свидетельства перерасхода бюджета и, возможно, несколько откровенных фотографий Фьюри в неловкой ситуации с ксероксом.

Вместо этого он обнаружил там Стива Роджерса.

В файле было всё. Крушение. Поиски. Недавнее извлечение. Медицинские заключения. Жизненные показатели. Прогноз. Фотография замерзшего самолета с крылом, торчавшим изо льда, как рука тонущего человека. Фотография тела, неподвижного, бледного и идеально сохранившегося, тела человека, застывшего на семьдесят лет в возрасте двадцати шести.

Тони замер как человек, который только что открыл дверь, ожидая увидеть за ней шкаф, а вместо этого обнаружил там целый второй дом. Рядом с ним Говард перестал дышать.

— Значит, Стив все-таки жив, — прошептал он чужим голосом. — Ты знал об этом?

— Узнал только что. Фьюри, как ты уже понял, не присылает мне еженедельную сводку новостей.

Тони ненавидел себя за идею лезть в файлы Щита при Говарде. Капитан Америка определённо был его личным проклятием — он, конечно же, не мог не появиться как только у Тони хоть что-то начало налаживаться.

Когда Говард отвернулся от экрана и посмотрел на Тони, его глаза блестели от чего-то, что точно не было слезами, потому что Говард Старк не плакал, но определенно находилось близко к этому.

— Мне нужно идти. Ты сказал, что я могу взять костюм, так вот я беру его прямо сейчас. Я должен увидеть Стива.

— Ты же не умеешь летать, — Тони был почти в отчаянии, — ты же ещё ни разу не надевал костюм, а пользоваться им не так просто. Ты разобьешься.

— Ничего, научусь по дороге.

Тони уцепился за последнюю соломинку.

— Смотри, к этому файлу прикреплены ещё несколько. Подожди пока я их открою, там может быть что-то важное.

Он снова начал стучать по клавиатуре. Файлы, прикрепленные к основному, были зашифрованы гораздо серьезнее, чем основной файл, и защищены многоуровневой системой безопасности, которая вызвала бы дрожь в руках у менее опытного хакера. Тони пронесся по ним с беспощадной эффективностью человека, который разозлился на что-то и решил выместить свою злость на компьютерном коде. Злость, как он обнаружил, была отличным мотиватором. Злость помогла ему закончить MIT. Злость вытащила его из пещеры в Афганистане. В этот раз она тоже отлично справилась.

Когда файл загрузился и они увидели его содержимое, он пожалел что вообще вспомнил о компьютере сегодня.

Документ назывался "ПРОЕКТ: ЗИМНИЙ СОЛДАТ — ОБСЛУЖИВАНИЕ И ПОДГОТОВКА АКТИВА". Под заголовком, четким военным языком, описывающим невыразимые вещи с отстраненной точностью списка покупок, находилось пошаговое руководство по систематическому уничтожению человеческой личности. Электрошок. Сенсорная депривация. Криогенная заморозка. Подавление памяти. К описанию прилагались фотографии разного рода приборов и стула с креплениями.

А внизу файла, датированного тем же утром, был новый приказ. Приказ применить протокол "Зимний Солдат" к субъекту: Роджерс, Стивен Г. Приоритет: Максимальный.

Тони Старк, повидавший в своей жизни множество ужасных вещей и лично ставший причиной немалого их числа, почувствовал, как его желудок пытается выпрыгнуть из горла. Ему захотелось бросить в стену что-нибудь тяжелое, надеть костюм и лететь не глядя куда. Говард стал бледнее старой бумаги. Его руки дрожали. Руки Говарда Старка, руки, которые создали будущее, создали турбину, которой не должно было существовать, и пожимали руку Тони с крепкой хваткой человека, который ни на секунду не сомневался в себе, дрожали. Это была реакция человека, только что обнаружившего, что мир таит в себе такие глубины ужаса, которых он даже не представлял себе, а представлял он их немало. Он, в конце концов, участвовал в разработке атомной бомбы.

— Что это все значит? — выдавил он, тыча пальцем в экран. — И вот на этих людей ты работаешь?

— Вообще то Щит создал ты, — ответил Тони. Его голос даже ему самому показался странным, глухим и отстраненным. — Я не… Фьюри бы не… — Он замолчал. Слова показались недостаточными. Слова были словно попытка остановить потоп ложкой. — Я не ожидал этого от Фьюри. От Щита. Я думал, они хорошие парни. Раздражающие, бюрократичные, определенно шпионящие за мной, но хорошие парни. Это не… это не хорошие парни. Это…

— Зло, — сухо сказал Говард. — Слово, которое ты ищешь, — зло. Я видел его раньше. Провел войну, сражаясь с ним. Я знаю, как оно выглядит. Теперь я должен лететь еще быстрее.

Тони прикрыл глаза рукой.

— Теперь, я и сам, наверное, должен лететь. Я же, в конце концов, Железный человек. Интересно, как много обо всем этом знает Наташа.

— А при чем здесь твоя ассистентка? — удивился Говард, у которого в голове красавица в деловом костюме никак не сочеталась с ужасом из глубин сети.

— Ассистентка, как же. Она бывший агент КГБ, в последнее время работает на Фьюри. Двадцать способов убить тебя в любой момент и ни одного способа избавиться от неё. Я проверял.

У Говарда даже приоткрылся рот.

— Ты терпишь рядом с собой шпиона?

— Поверь мне, я от этого не в восторге. Это она сказала мне не взламывать Щит. Она сказала, что у Фьюри сейчас трудный период. Технически это было предупреждение, но прозвучало как предложение. Она знала, что я все равно это сделаю. Она хотела, чтобы я это сделал.

— Ты думаешь, она знает обо всем этом?

— Я думаю, — медленно произнес Тони, — что Наташа Романофф знает большую часть всего что происходит в мире. Это ее работа и ее проклятие.

Говард воспринял эту информацию с выражением лица человека, которому только что сообщили, что секретарь его сына — профессиональная убийца, и который пытался решить, является ли это проблемой или преимуществом.

— И ты ей доверяешь?

— Я верю, что она именно такая, какая есть. Вопрос в том, включает ли это в себя знание о секретной нацистской программе пыток в подвале организации, на которую она работает.

Оба Старка на мгновение замерли в молчании, окруженные голографическими изображениями, достойными фильма ужасов, и тихим гулом техники, которая только что использовалась для обнаружения чего-то, чему следовало остаться неувиденным.

— Нам нужно её допросить, — наконец сказал Говард.

— Да, наверное.

— Но она знает двадцать способов убить тебя.

— Как минимум двадцать. Я мог пропустить парочку. Поэтому нам надо для начала одеть костюмы. Я хочу чтобы между нами было несколько дюймов ударопрочного сплава. Хотя не факт что это нас спасёт. И давай на всякий случай просмотрим те файлы с хэлликерриерами. Просто чтобы убрать этот кошмар с экрана.

* * *

Дверь лифта открылась с тихим пневматическим шипением. Наташа Романофф шагнула вперед, осмотрелась и остановилась.

Это не было её нормальным поведением при входе куда-то. Ее нормальным поведением было определить все выходы, всё оружие, все потенциальные угрозы и все преимущества в разговоре — и всё это за то время, которое требовалось большинству людей чтобы просто вспомнить, зачем они вообще туда вошли. Замереть на месте для Наташи было примерно равносильно крику и обмороку.

Но, в конце концов, не в каждой комнате два поколения Старков направляли светящиеся репульсоры ей в грудь.

— Господа, — сказала Наташа настолько спокойно, что любой психиатр признал бы это невозможным с медицинской точки зрения. — Я смотрю, этап с повседневной одеждой мы уже прошли.

— Наташа. — Голос Тони, прозвучал с металлическим оттенком, отчего стал примерно на пятнадцать процентов более угрожающим, чем обычно. — Нам нужно поговорить.

— Для разговоров обычно не требуется тяжёлая артиллерия.

— Это не обычный разговор. Это особый разговор. Об одной программе. Называется Зимний Солдат.

Температура в комнате понизилась. Это было впечатляюще, потому что в комнате поддерживался климат с точностью до половины градуса, и такого изменения никто не запрашивал. Лицо Наташи оставалось неподвижным, потому что ее учили не изменяться в лице даже в таких условиях, от которых заплакали бы мраморные статуи, но в её глазах что-то промелькнуло.

— Где ты услышал это название? — спросила она очень тихо. Тони на всякий случай сделал несколько шагов назад.

Жестом свободной руки — той, которая в данный момент не была направлена ​​на ее жизненно важные органы — Тони указал на монитор. Файлы все еще были там. Диаграммы. Фотографии. Заказ с именем Стивена Гранта Роджерса, четкий, бюрократический и совершенно чудовищный.

— Серверы Щита, — сказал Тони. — Те самые, которые Фьюри просил меня не взламывать. Те самые, о которых ты мне напомнил. Именно таким образом, что я не мог не взломать их. И я начинаю думать, что в этом и был смысл.

Наташа подошла к компьютеру размеренными шагами человека, в которого стреляли люди получше Старков, и которому удалось это пережить. Направленное на неё оружие она игнорировала настолько откровенно, что Тони даже немного обиделся а Говард подумал, что с ней такое, должно быть, происходит далеко не в первый раз.

Она прочитала документы.

Тишина затянулась. Это была такая тишина, которая превращала минуты в геологические эпохи. Дамми, который до этого прятался в углу в раздумьях не стоит ли предложить огнетушитель, благоразумно решил оставаться неподвижным.

Взгляд скользнул по файлам — по описаниям процедур, фотографиям, клиническим терминам, которые описывали ужасы с энтузиазмом инструкции по сборке мебели, — и что-то в ее лице изменилось. Это было удивление пополам с узнаванием.

— О, — тихо сказала она. — Это… да. Это он.

— Выходит, ты все знаешь, — сказал Говард. Это был не вопрос.

Наташа покачала головой, все еще не отводя глаз от экрана.

— Я знала про Роджерса, и так как Фьюри очень настойчиво хотел скрыть от вас эту новость, постаралась чтобы вы сами на неё наткнулись.

Тони в недоумении опустил руку.

— Зачем тебе играть против Фьюри? И что ему так сильно нужно от Роджерса?

— Ты же знаешь про его фиксацию на идее Мстителей. Карманная команда супергероев-знаменитостей, улучшающая имидж Щита и стабилизирующая обстановку в мире. До меня дошли слухи что мы с Клинтом тоже входим в список кандидатов. А так как нашим мнением никто не поинтересовался, я подумала, что эту инициативу лучше задавить в зародыше.

— То есть ты рассчитывала на то, что я попытаюсь найти его и вернуть? — в голосе Говарда прозвучало что-то, близкое к восхищению. Шлем ему надоел, поэтому он его снял. Наташа пожала плечами.

— Ненавижу публичность. Профессиональная деформация.

Это прозвучало весьма правдоподобно, потому что и было частью правды.

— А что насчёт Зимнего Солдата?

— Я его знаю. — Голос Наташи полностью потерял выражение. — Мы встретились два года назад. В Одессе. Это была обычная экстракция, довольно простая, никакого подвоха. Я сопровождала учёного-ядерщика. У нас были неплохие шансы добраться до пункта назначения без проблем.

Она сделала паузу. Пауза затянулась.

— В итоге мне удалось выжить. Ученому не повезло. Я искала Зимнего Солдата два года. Собиралась поймать его, выбить из него информацию о его хозяевах, а потом убить и его, и хозяев. Мне так и не попалось ни единой зацепки. Кто бы мог подумать, что его хозяева из Щита. Это значит...

— Это значит что два года назад кто-то в Щите хотел избавиться от тебя, — закончил за нее Тони. — Кто-то, у кого был допуск и к Солдату и к твоим миссиям.

— Кто-то, кто решил, что я пережила свою полезность. — Наташа улыбнулась той улыбкой, которая когда-то закрепила за ней ее прозвище и не предвещала ничего хорошего для тех, кто стал ее причиной. — Никогда не успеваю предать первой. Профессиональный дефект. Ну что же, думаю, моё время работы на Щит подошло к концу.

— Технически, — сказал Тони, — в данный момент ты работаешь на меня. Ты у меня в штате. Что делает всю эту ситуацию еще более неловкой.

— Это, конечно, сильно меняет дело. Мне только что звонил Фьюри. Роджерс проснулся и сразу сбежал, теперь бегает где-то по Нью-Йорку. Я постараюсь доставить его сюда. Сейчас самое главное — не допустить создания второго Солдата. Мне с головой хватает и одного шрама.

— Мы идём с тобой, — спохватился Говард.

— Ни в коем случае. Фьюри летит сюда. Лично. Он сказал, что хочет убедиться, что всё в порядке, а это значит, что он хочет убедиться, что всё под его контролем.

— Думаешь, он стоит за всем этим?

— Думаю, он первый подозреваемый и это делает его опасным. Это он тогда отправил меня в Одессу. — В ее голосе появился опасный звон. — Можно пересчитать по пальцам одной руки тех, у кого есть достаточный допуск, чтобы скрыть что-то подобное.

— Прекрасно, — сказал Тони. — Значит, одноглазый может быть главой секретной программы по зомбированию. Что же тут такого опасного, в самом деле.

— Вам придётся проявить чудеса актёрской игры, когда он прибудет, — продолжила Наташа. — Ни слова о Зимнем Солдате. Ни слова о том, что вы нашли. Просто два Старка, работаете над элементом и ничего не взламываете. Справитесь?

— Я блестящий актёр, — сказал Тони.

— Ты ужасный актёр.

— Но я очень хорошо умею врать при необходимости. Спросите у всех моих бывших.

— А он? — Наташа посмотрела на Говарда.

— Я умею играть, — сказал Говард. — Однажды я убедил целый кабинет генералов, что я знаю, что делаю. Я убеждал их три года. На какое-то время я даже сам себя в этом убедил.

— Теперь самое время использовать эти навыки по максимуму. А я, так уж и быть, побуду двойным агентом. Такое обычно не в моих правилах, но я уже два года не могу носить открытые купальники и вряд ли смогу когда-нибудь.

— Открытые купальники? — оживился Говард. — Здесь такое носят?

Наташа улыбнулась.

— Поищи в интернете. Тебе понравится.

Говард посмотрел на неё взглядом человека, который прежде всего видел в женщине что она красивая, а ее род занятий был всего лишь незначительной деталью биографии.

— Какая жалость, — сказал он вполне искренне. — Готов поспорить, ты была в них великолепна.

Наташа нашла его забавным. Чтобы флиртовать с ней, уже зная кто она, требовалось обладать незаурядной храбростью. Тони, который от этого разговора уже начал чувствовать себя некомфортно, попытался сменить тему.

— Да, кстати, мы тут увидели много документов с хэлликерриерами и решили их тоже проверить, так, из любопытства. Угадай, что мы там нашли?

— Проект Озарение. Раньше я думала что это обычная паранойя Щита, под которую списывается большая часть бюджета, но теперь...

— Теперь ты думаешь, что это злая паранойя.

Тони щелкнул мышкой и переключил файлы. Проект Озарение разползся по экранам, словно механический осьминог с хэлликерриерами, алгоритмамм наведения и орбитальными платформами. Его масштабы захватывали дух, подобно тому, как захватывает дух приливная волна перед тем, как затопить тебя. Три массивных хэлликерриера, автоматизированные системы вооружения, непрерывное глобальное наблюдение и алгоритм — единственный, элегантный алгоритм — предназначенный для выявления и устранения угроз.

— Угрозы, — прочитал вслух Тони. — Цели. Лица, которые могут представлять проблему. Алгоритм их идентифицирует, хэлликерриеры их устраняют. Превентивно.

— Превентивно, — повторил Говард. — То есть, прежде чем они что-либо сделают.

— Именно так и выглядит превентивный подход. Это проактивный подход. Это дальновидность. Это…

— Это убийство, — жёстко заявил Говард. — Массовое убийство. Спланированное, автоматизированное, систематизированное убийство невиданных ранее масштабом.

— Это построил Щит, — сказал Тони. — Щит строит это прямо сейчас. И Фьюри…

— Фьюри либо замешан в этом, либо катастрофически слеп, и я не знаю что хуже, — Наташа резко встала и пошла к двери. — Я пойду пока моё настроение не стало ещё хуже. Мне надо будет еще предупредить Бартона. Будьте осторожны.

Голографические дисплеи продолжали весело вращаться, демонстрируя зоны смерти, зону покрытия спутников и решения по наведению на цель с безразличным энтузиазмом презентации PowerPoint о квартальных доходах. Это, подумал Тони, было самым ужасающим зрелищем, которое он когда-либо видел, а ведь совсем недавно он наблюдал, как его отец из другого измерения установил турбину 1940-х годов в ускоритель частиц и добился от физики невозможного.

Говард долго смотрел на экраны. Затем он повернулся к Тони, как будто принял решение.

— Знаешь, если ты захочешь эмигрировать к нам, я тебе помогу. Представлю как своего кузена из южной Америки. Глупо тратить такие таланты как твои на мир, который скоро станет адом.

— Ты сейчас предлагаешь мне межвременную эмиграцию? Поверить не могу!

— Это вполне разумное решение. Прихвати с собой своего робота — Дамми будет сенсацией, это я гарантирую, на него можно будет продавать билеты. Можешь прихватить с собой свою шпионку, если она действительно приведёт сюда Стива и захочет пойти. Я знаю нужных людей. Я позабочусь о документах.

Тони пристально посмотрел на отца. Говард смотрел на него в ответ с абсолютной серьезностью.

— Спасибо, — улыбнулся он. — Я ценю твоё предложение, честно. Но там нет интернета и компьютеров.

— Там нет и нацистского заговора в государственных структурах. Во всяком случае, я надеюсь, — добавил Говард уже не так уверенно.

— У меня тут друзья, — вздохнул Тони. — Роуди, это мой лучший друг. Пеппер. И вообще, я Железный человек, я телевизор не могу смотреть спокойно чтобы куда-нибудь не полететь. Ты, главное, там, у себя, Щит не строй, хорошо?

Говард не успел ответить, потому что в этот момент раздался звонок в дверь его Нью Йоркской квартиры.

Стив Роджерс проснулся гораздо раньше, чем предсказывали в прогнозах, и это была лишь первая из многих его проблем, и самая незначительная из них.

Пробуждение само по себе было неожиданностью. Последнее, что он помнил — и помнил с ясностью человека, который падал на лед и у которого было достаточно времени, чтобы обдумать произошедшее, — это холод. Холод, вода и абсолютная уверенность в том, что он вот-вот умрет, за которой последовала чуть более сложная уверенность в том, что он уже довольно долго находится на грани смерти, и что на этот раз это действительно будет навсегда.

Поэтому, когда сознание вернулось, подкрадываясь по краям, словно незваный родственник на семейном ужине, первой мыслью Стива было то, что загробная жизнь гораздо комфортнее, чем ему обещали. Второй мыслью было то, что загробная жизнь очень похожа на больничную палату. Третьей мыслью было то, что в больничных палатах, даже в райских, не должно быть таких агрессивно-весёлых обоев.

Он долго лежал неподвижно, проводя своего рода инвентаризацию, которую обычно делают солдаты, проснувшись в незнакомом месте. Конечности: на месте. Голова: прикреплена. Память: в порядке, что было неоднозначным открытием. Физическое состояние: отличное, что было невозможно, поскольку он отчетливо помнил, как упал в океан и замерз насквозь, что обычно считалось необратимым состоянием.

Процесс принятия того, что он жив, занял некоторое время. Принятие было непростым делом. Оно потребовало нескольких раундов внутренних переговоров, в ходе которых Стив указывал себе на то, что он был заморожен на неопределенный период, и что наличие удобной кровати и чистых простыней говорит о том, что кто-то приложил немалые усилия, чтобы вытащить и оживить его, и что паника была бы непродуктивной и недостойной.

Успешно подавив панику, Стив наконец обратил внимание на окружающую обстановку. И это, как говорится, стало переломным моментом.

На тот момент уже практически никто, за исключением некоторых учёных, не помнил, что гораздо дольше чем солдатом Стив Роджерс был профессиональным художником. Он годами учился переносить на бумагу детали вроде игры света и тени на разных поверхностях. Он всю жизнь замечал разницу между тем, каким мир должен был быть и каким он был на самом деле, что и было стабильным источником большей части его проблем. Усиление этих навыков было неожиданным, но приятным бонусом от сыворотки, который остался неизвестным широкой публике, так как был не виден на вербовочных плакатах.

Комната, заметил Стив, была неправильной.

Если не присматриваться слишком долго, то эти недочеты можно было и не заметить. Рисунок на обоях был правильным — или достаточно правильным, — но цвета немного резали глаз. Мебель соответствовала эпохе, но обладала особым качеством мебели, изготовленной людьми, которые видели мебель 1940-х годов только на фотографиях. Радио на прикроватной тумбочке играло бейсбольный матч, что было бы приятно, если бы Стив Роджерс не был бейсбольным фанатом всю свою жизнь. Не имея возможности играть самому, он преданно любил бейсбол со стороны, и он помнил эту игру.

Он знал эту игру, потому что когда-то слушал её в прямом эфире, сидя в своей квартирке вместе с Баки за чашкой плохого кофе. Он помнил счёт. Он помнил ходы игры. Он помнил особый тембр голоса комментатора по мере развития иннингов.

Счёт в этой трансляции был неверным.

Кто-то пытался его обмануть. Кто-то приложил немалые усилия, чтобы создать фальшивую реальность, и они забыли — или, возможно, никогда не знали — что Стив Роджерс всю свою жизнь смотрел на окружающий мир очень внимательно.

Комната, как потом выяснилось, была спроектирована одним не слишком везучим психологом из организации Щит. Этот психолог обладал значительными теоретическими знаниями об эмоциональной открытости и безопасных связях, а также о важности создания благоприятной среды для людей, переживших травму. По общему мнению, он очень хорошо писал научные работы. Проблемы начинались там, где ему требовалось применять свои знания на практике, то есть по отношению к живым людям, не говоря уже о людях семидесятилетней давности, с которыми он сталкивался только в учебниках истории и, по всей видимости, представлял их себе как совокупность простых, доверчивых людей, которые не станут придираться к текстуре дерева в мебели.

Психолог настаивал на фальшивой комнате с той же страстью, с какой верил, что искренность — ключ к выздоровлению. И он настаивал, что особенно важно, на том, чтобы на Стива не устанавливали никакие датчики контроля, потому что датчики контроля выглядели пугающими и не искренними, а искренность — ключ к выздоровлению, а выздоровление — ключ ко всему остальному.

Это означало, что когда агент Щита вошел в комнату, чтобы проверить состояние пациента, Стив Роджерс лежал совершенно неподвижно с закрытыми глазами, притворяясь спящим.

Он мельком увидел коридор снаружи, белый и чистый, освещенный люминесцентными лампами, которых не существовало в 1940-х годах, и никто, кто когда-либо бывал в 1940-х, не принял бы их за освещение того времени. Дверь захлопнулась, и Стив снова остался один, уставившись в потолок и напряженно размышляя о том, что он только что увидел.

Спустя некоторое время в комнату вошли двое мужчин.

Они не следили за тишиной. Они вошли с особой энергией людей, которым было поручено важное задание и они старались выполнить его как можно быстрее. Они подошли к кровати Стива и начали обсуждать, пребывая в полной уверенности, что их подопечный находится без сознания и останется без сознания в будущем, каким образом его следует транспортировать.

— На базе в Вирджинии уже готовы его принять, — сказал один из них. — Мы должны поторопиться.

— Протокол Зимнего Солдата?

— Да. Будет активом номер два. Или, может быть, ему дадут другое обозначение. Первый работает уже десятилетия. Они там знают свою работу.

— Второй Зимний Солдат- Другой мужчина тихо присвистнул. — Это прямо фантастика. Сам Капитан Америка. Никогда не думал, что доживу до этого дня.

— Ты не просто дожил, ты внесешь свой вклад в важное дело. А теперь хватайся за другой конец кровати, времени мало.

Стив Роджерс не знал, что такое протокол Зимнего Солдата. Он никогда раньше не слышал этого названия.

Но он всем сердцем почувствовал, что не хочет быть вторым в этой серии. А еще он почувствовал что ему уже пора.

Первый мужчина встретил пол. Это были короткие, но значимые отношения, включающие в себя внезапный удар и полное отключение сознания. Второй мужчина встретил стену, судя по звуку, построенную именно из тех материалов, которые идеально подходили для такой встречи. Окно, несмотря на все разговоры психолога с благими намерениями об эмоциональной открытости, связи с внешним миром и ощущении свободы, не предназначалось для открытия. Окно встретило стул и изменило свое мнение.

Стив Роджерс вылез через дыру на месте бывшего окна, которая теперь стала значительно больше, чем прежде. Большое дерево возле окна — на котором настоял психолог, потому что оно создавало связь с природой и закрывало тревожный вид забора — обеспечивало отличное укрытие и, что более важно, отличный путь вниз.

Он побежал, едва коснувшись земли, и только теперь заметил, что совсем забыл про обувь.

Позади него зазвучали сигналы тревоги. Перед ним раскинулся город. Это был город, который он не узнавал, город из стекла, стали и огней, который казался невозможным для 1945 года. Это было будущее, и оно было огромным, и оно было полно людей, которые понятия не имели, что человек из прошлого вот-вот пробежит по их улицам.

Вселенная, которая наблюдала за Стивом Роджерсом с особым интересом, направленным на тех, кто вот-вот должен был вызвать серьезные осложнения, сделала себе пометку. Утро было очень странным, и обещало стать еще более странным. У Вселенной было предчувствие, что в будущем историки будут оглядываться на этот период и говорить "Были же времена". А затем Вселенная вернулась к своим обычным делам — просто расширяться и делать вид, что она не замечает хаоса.

* * *

Где-то в Нью-Йорке, в 1946 году, в здании, где располагался Стратегический научный резерв, и среди множества людей, изо всех сил пытавшихся сделать вид, что война закончилась, специальный агент Джек Томпсон переживал один из худших дней в своей жизни.

Это о многом говорило, потому что за время войны Джек Томпсон накопил немало ужасных дней. Он хранил их в своей голове, отсортированные в произвольном порядке и готовые вернуться к нему в моменты, когда онменьше всего этого ожидал и меньше всего этого хотел. Война закончилась, а это должно было означать, что теперь все стало лучше, что мир спасен, хорошие парни победили, и все могут вернуться домой и продолжать жить своей жизнью. Война закончилась, но она никоим образом не ушла.

Флэшбеки приходили и уходили в произвольном режиме. Джек научился жить с ними так же, как другие люди учились жить с мигренью или больной спиной. Он вставал по утрам, преодолевал себя, делал вид, что ничего не происходит, и в конце концов оно прекращалось, или, по крайней мере, продолжалось достаточно тихо, чтобы никто другой это заметил.

Но иногда это были не просто флэшбеки. Иногда они были не просто о грязи, крови и свисте пуль. Иногда они были о том, что Джек Томпсон однажды сделал, и теперь собирался унести этот секрет с собой в могилу и, если это будет возможно, молчать о нем даже на том свете.

В такие дни единственным выходом был бар.

У Джека Томпсона и баров была долгая и сложная история. Когда-то в другой жизни, еще до войны, он был студентом и ввязывался в драки в барах с частотой человека, пытающегося что-то доказать, хотя что именно он пытался доказать, меньше всего было понятно самому Джеку. Его друзья — а у него когда-то были друзья, ещё до всего этого — в какой-то момент начали заключать пари, что он сломает в следующий раз: нос, челюсть или палец.

Чаще всего он ломал стулья.

В этот раз он ничего не сломал. Как он полагал, это был своего рода прогресс. Он получил синяк под глазом, сущий пустяк по его обычным меркам, и похмелье, такое, как будто ему на голову поставили грузовик и оставили работать двигатель. Он пришёл на работу прямо из бара, все еще во вчерашней одежде, пропахшей виски, и в состоянии, которое можно было описать как "полусознательное" если выражаться деликатно, и "не до конца протрезвевшее" если убрать деликатность.

Коллеги смеялись над ним за его спиной. В этом не было ничего необычного. Джека Томпсона, в целом, не слишком любили на работе. Его скорели терпели, как осу на пикнике: за ней следили, надеялись, что она улетит, и ни в коем случае не делали резких движений. Он был хорош в своей работе, поэтому и оставался на ней, но хорошо справляться с работой и ладить с коллективом это две разные вещи, и второе Джеку не давалось никогда.

Шеф Дули посмотрел на него с отвращением. Это не было чем-то новым — лицо Дули идеально подходило для выражения отвращения, с такими чертами, которые, казалось, были созданы для того, чтобы смотреть на людей и находить в них недостатки, — но сегодня утром оно выражалось особенно сильно.

— Старк, — сказал Дули тоном человека, который не задавал вопрос, а выносил вердикт. — Говард Старк. Мы должны провести обыск в его квартире.

Джек моргнул. Его глаза, как оказалось, не были до конца уверены, хотят ли они быть открытыми, и это было больно.

— Что натворил Старк?

— Есть подозрение, что он продаёт свои изобретения русским.

Слова повисли в воздухе. Мозг Джека, работавший сейчас примерно на сорок процентов своей мощности, пытался их обработать. Говард Старк. Продажа оружия русским. Это было немыслимо до войны, а теперь перешло в разряд едва возможного, потому что война закончилась, и мир перестроился, приняв новые формы, и не все эти формы были приятными. Джек подумал, что это не имеет смысла, но, с другой стороны, многое в эти дни не имело смысла. Война закончилась, мир изменился, и те, кто вчера были героями, сегодня стали подозреваемыми. Таков был порядок вещей. Такова была их работа. Он только хотел, чтобы ему не приходилось ее делать когда его голова пыталась расколоться пополам, глаз распух и закрылся, а пол постоянно совершал неожиданные вращающиеся движения.

— Старк, — повторил Джек. — Говард Старк.

— Именно. Ты должен провести обыск в одной из его лабораторий пока Старка нет в Нью-Йорке. Вчера он громко объявил что уезжает за город и чтобы его не беспокоили. По нашим сведениям, в этой лаборатории он собирает новое оружие для русских.

— Я должен это сделать до того как Картер обо всем узнает, — выдохнул Джек, несколько трезвея.

У Дули дернулась щека.

— Она ни в коем случае не должна узнать об этом деле. Ты же понимаешь, что будет если она узнает.

Джек понимал. Все понимали. Отношения Пегги Картер и Говарда Старка была похожи на океан — глубокие, загадочные и в них можно было утонуть если не соблюдать осторожность.

— Возьмёшь с собой Соузу, — добавил Дули. — Мне нужен там хоть кто-то с трезвой головой. Потом он вернётся сюда, а ты пойдёшь домой. Не хочу тебя больше видеть сегодня.

Джек подумал, что он тоже не хочет себя видеть, и не только сегодня. Когда он вышел из кабинета, Картер стояла у его стола. Она положила туда две таблетки аспирина и бутерброд и молча вышла из офиса, не глядя на него.

Джек посмотрел на бутерброд. Он был завернут в бумагу, которая говорила о том, что кто-то встал рано и приготовил его для себя, а потом решил заняться благотворительностью. Картер явно пожалела его — она была единственной, кто не смеялся когда он пришел, и это почему-то было хуже чем если бы она смеялась.

Джек подумал, что у Пегги Картер, вероятно, никогда не было флэшбеков. Не потому, что ей нечего было вспоминать — он подозревал, что во время войны она убила больше людей чем весь их офис вместе взятый, — а потому, что флэшбеки боялись ее. Таким вот человеком она была. Человеком, который мог, заглянув в темные уголки собственного разума, приказать им замолчать, и они послушно замолкали.

Он прекрасно понимал, что не заслуживает этих таблеток. И ещё более уверенно знал, что не заслуживает бутерброд. Он долго и активно делал все, чтобы не заслуживать их, и теперь принять их означало проиграть ещё раз, на этот раз окончательно и в игре, которую он до конца не понимал.

Он положил бутерброд в свой стол. Таблетки последовали за ним, в ящик для вещей которые он собирался больше никогда не видеть.

Позже он пожалел об этом решении. Он пожалел об этом очень сильно, потому что вселенная в очередной раз сделала то, что получалось у нее лучше всего: взять планы очень серьезных людей и превратить их в нечто, требующее долгих объяснений и большого количества выпивки. Но это было позже. А пока Джек Томпсон встал, поправил галстук и вышел из кабинета по направлению к квартире Говарда Старка с синяком под глазом, похмельем и твердым убеждением, что дальше этот день станет еще хуже. Он был прав. День собирался стать гораздо, гораздо хуже.

Утро уже было долгим, и вот-вот должно было стать еще дольше. Так часто бывает с утрами, вмещающими временные порталы, тайные фашистские организации и гостей из прошлого. Голос ДЖАРВИСА прозвучал с потолка с тем особенным спокойствием, на которое способен только искусственный интеллект перед лицом надвигающегося хаоса.

— Сэр, я засек активность у входа в квартиру мистера Старка. Кто-то, похоже, звонит в звонок. Неоднократно и с возрастающей настойчивостью.

Говард Старк, как раз открывающий для себя и мир концепцию эмиграции между эпохами, замер. Затем он сильно побледнел. Потом он начал двигаться, и его движения говорили о приближающейся панике.

— Правительство, — сказал он. — Они меня ищут. Я забыл — совсем забыл. У них были подозрения, подозрения по поводу моих изобретений и СССР, и я должен был скрыться, но потом я встретил тебя, и появилась турбина, и элемент, и Стив, и… Он замолчал, проведя руками по волосам — жест, знакомый любому, кто когда-либо видел, как Тони Старк не справляется с кризисом. — Я должен был уже скрыться. Я должен был быть в безопасном месте. А теперь они у моей двери.

— Правительство, — повторил Тони. — Твое правительство. Правительство 1946 года. То, которое считает что ты связан с СССР. Ты мне о таком не рассказывал.

— Они думают, что я продаю секреты СССР. Идиоты. Вероятно, они здесь, чтобы арестовать меня. Или обыскать квартиру. Или и то, и другое. Скорее всего, и то, и другое. Мне нужно встретиться с Пегги. Я просил ее провести подпольное расследование. Теперь она, должно быть, уже знает что там происходит. Я думал, у меня будет больше времени.

Тони задумался. Ситуация, которая и без того была сложной, теперь усложнялась в совершенно новом направлении, словно лабиринт, который, пока ты пытаешься найти выход, внезапно отрастил дополнительные этажи.

— Окей, — Сделаем так. Ты сейчас поднимешься на верхний этаж, снимешь костюм и будешь там ждать. Потом ты спустишься на лифте в мастерскую когда ДЖАРВИС тебе скажет, что это безопасно.

Говард кивнул и начал двигаться в сторону лестницы, затем остановился. — Я еще вернусь. Обещаю.

— Только попробуй не вернуться, — сказал Тони, и в его голосе прозвучала нотка, которую он не хотел в нем слышать, намекающая что дело не только в текущем кризисе. — Не смей исчезать в 1946 году и никогда не вернуться. Так это не работает.

Говард смотрел на него несколько секунд, затем резко кивнул и пошёл наверх.

Тони посмотрел на камеры из мастерской. Двое людей явно открыли дверь в квартиру Говарда нестандартными методами и как раз нашли мастерскую Говарда. Теперь они с изумлением рассматривали мастерскую Тони. Судя по тому, как менялись выражения их лиц, их понимание Вселенной проходило капитальный ремонт, прямо на глазах переходя от осторожности к замешательству, а затем к чему-то, напоминающему экзистенциальный кризис.

— Мне просто интересно, — сказал тот, что был с костылем, и микрофоны ДЖАРВИСА уловили его голос, — как он сумел затащить автомобили на седьмой этаж.

Второй ничего не ответил. Он, кажется, не очень доверял своим глазам. Они двинулись по направлению к лестнице.

Тони уселся на диван. Костюм Железного человека он решил так и оставить на себе. В одной руке, обтянутой перчаткой, он держал стакан с зеленым растительным смузи, по мнению ДЖАРВИСА, полезным при отравлении радиацией. Эффект был тщательно рассчитан на то, чтобы дезориентировать. Имея дело с пришельцами из другой эпохи, рассуждал Тони, лучше всего установить доминирование в самом начале и разобраться с деталями позже.

Подъем занял у них гораздо больше времени, чем рассчитывал Тони. Тот, что был с костылем и темноволосый, с большим трудом передвигался на скользких винтовых ступенях. Второй, светловолосый, держался одной рукой за стену, а второй за голову и сильно напомнил Тони самого себя в три часа ночи. Стандарты для агентов семьдесят лет назад явно были существенно ниже нынешних.

— Господа, — сказал он голосом, тщательно подобранным так, чтобы одновременно звучать приветливо и угрожающе. — Что вы делаете в моем доме?

Двое мужчин уставились на него. Это было понятно. Они только что зашли в бруклинскую квартиру и оказались в особняке с видом на пляж и Тихий океан, которого в Бруклине совсем не должно было быть. Океан, в свою очередь, оставался океаном, а это означало, что он продолжал быть большим, синим и совершенно безразличным к замешательству наблюдателей.

— Где Говард Старк? — выдавил наконец светловолосый агент без костыля.

— Говард Старк умер двадцать лет назад, — мрачно ответил Тони. — Я его сын.

Слова повисли в воздухе. Светловолосый пытался их осмыслить. У него не получалось. Тони сделал глоток смузи. Он знал, что эта субстанция полезна для него и решил поверить в это, несмотря на все доказательства обратного.

— Извините, — вежливо спросил темноволосый, — это ведь Атлантический океан?

— Тихий, насколько я помню. Это Калифорния.

— Он мне сразу показался знакомым, — у светловолосого к Тихому океану явно было что-то личное. Мимо них прошуршала кабина лифта, но никто не обратил внимания на такую мелочь. Тони открыл экран камеры на манжете и наблюдал за тем, как Говард тащит по мастерской свой костюм, разобранный и завернутый в гардину. Он пожалел, что не дал ему ту модель, которая складывалось в чемодан.

— У вас не найдётся воды? — спросил светловолосый. Тони кивнул в сторону бара. Тот подошёл, налил стакан воды и вылил его себе на голову.

— Не белая горячка, — сказал он грустно, вытирая глаза. — А жаль.

— Какой сейчас год? — поинтересовался темноволосый. Из них двоих он явно соображал быстрее.

— 2011, — сообщил Тони. — Поздравляю, вы прыгнули на шестьдесят пять лет вперед.

— Ну и как мне это все оформлять? — задумчиво спросил тот. — У нас вообще есть формы для таких случаев? Его товарищ все еще продолжал смотреть в окну.

— Да какую не заполни, не миновать нам дурдома, если мы о таком расскажем.

— К вам четверо посетителей, — сообщил ДЖАРВИС, заставив обоих агентов нервно дёрнуться.

— Это, наверное, учёные приехали. Впусти их.

Входная дверь открылась, и в дом вошли четверо человек — трое ученых и очень крупный блондин, как будто спустившийся с вербовочного плаката у викингов.

— Мистер Старк! — поздоровалась Джейн Фостер, горя научным интересом. — Нам уже рассказали про портал по дороге. Он все ещё открыт? Можно нам его увидеть? Нам обязательно нужно произвести измерения, я тут уже набросала список... О, мы не вовремя? У вас гости? — воскликнула она, заметив посреди комнаты двух людей с таким видом, как будто их только что сбил грузовик и теперь им надо вписать это в квартальный отчёт.

— Всем привет, — сказал Тони, поднимаясь с дивана с особой грацией человека в силовом экзоскелете и делая вид, что это совершенно нормально. — Познакомьтесь с агентами… — Он сделал паузу. — Извините, я не расслышал ваши имена.

— Томпсон, — сказал светловолосый. — Джек Томпсон. СНР.

— Соуза, — сказал другой мужчина. — Дэниэл Соуза.

— Агенты Томпсон и Соуза, — продолжил Тони, — из Стратегического научного резерва, издания 1946 года. Они здесь ищут моего отца, который, к счастью, уже давно умер. Агенты, познакомьтесь с доктором Эриком Селвигом, доктором Джейн Фостер, Дарси Льюис и Тором.

Он сделал паузу, раздумывая, стоит ли объяснять титул Тора. Он решил этого не делать. Некоторые вещи лучше оставить на потом, во избежание перегрева мыслительных систем.

Тор кивнул двум агентам с выражением человека, встречавшего за свою жизнь множество воинов из разных миров и привыкшего воздерживаться от поспешных суждений. — Приятно было встретиться, — сказал он голосом, вызвавшим эхо в полупустой комнате.

Джек Томпсон посмотрел на Тора. Потом на Тони. Потом на океан, видимый сквозь окна. Потом снова на Тора.

— То есть, это сейчас нормально, вот так одеваться? — тихо спросил он. Тони был вынужден признать, что земную моду Тор и в самом деле воспринял весьма креативно.

— Это долгая история, — ответил он. — Сегодня всё долгая история. Пойдёмте, я покажу вам портал. Вы, видимо, уже видели его. Машины. Это мой гараж. Он соединяется с мастерской Говарда через портал.

— Через что? — уточнил Соуза.

— Портал. Дыра в реальности. Дверь между 1946 и 2011 годами. То, что сейчас значительно усложняет жизнь всем нам.

Он покосился на костыль Соузы, потом на Джека, с которого все еще капала вода.

— А теперь мы поедем вниз на моем лифте. Не у всех дома есть лифт. Я всегда катаю на нем гостей.

— Это да, — одобрительно кивнула Дарси. — Если бы у меня дома был свой лифт, я бы в нем целый день каталась.

Группа вошла в лифт с особой неловкостью людей из разных эпох, которых свели вместе обстоятельства, и которые изо всех сил пытались сделать вид, что у них всё в порядке. Лифт был большим, как это обычно бывало в лифтах Тони, но сейчас в нем всё равно было тесновато.

Двери закрылись. Лифт начал спускаться.

— Итак, — сказала Дарси, открывая пакет с чипсами, — кто-нибудь ещё чувствует, что попал в особенно странный эпизод ночного шоу?

Никто не ответил. Но все, включая двух людей из 1946 года, подумали об одном и том же.

* * *

Отследить Стива Роджерса в Нью-Йорке было, в целом, не слишком сложно. Этому способствовали несколько факторов. Во первых, Наташа и Клинт были очень хороши в своей работе. Во вторых, у Щита был доступ к впечатляющему набору технологий слежения, а Стив не был знаком с концепцией камер на каждом углу, поэтому даже не пытался от них прятаться. В третьих, Стив даже не пытался спрятаться. Да, он бежал, и довольно быстро, но бежал он как человек без цели, плана и малейшего представления о том, куда он направляется.

Клинт был недоволен этой миссией в своей обычной манере, то есть всесторонне и с большим вниманием к деталям. Миссии Клинту не нравились часто, особенно те, которые попадали на выходной.

— Я обещал им, — повторил он примерно в четвёртый раз, пока они ехали по Манхэттену в машине Щита. — Я обещал Лайле что она поймает самую большую рыбу. Купер вчера тренировался забрасывать удочку. А сегодня я уехал ловить суперсолдата семидесятилетней давности. Вот кто я после этого, Нат?

— Они тебя простят, — ответила Наташа, не отрывая глаз от дороги.

— Они то простят. Я себя не прощу.

Он помолчал какое-то время, потом вздохнул.

— Теперь ещё получается, что Фьюри может быть замешан в секретной программе по производству зомби, Щит планирует захватить мир и устроить геноцид, а Тони Старк открыл у себя дома проход в прошлое. Похоже, нам опять придётся переезжать.

— Похоже на то.

— Лора меня убьёт. Сковородкой. Мы только что закончили ремонт кухни.

— Сковородка не ее стиль, она использует слова. Я думаю, она все поймёт. Лора всегда все понимает, поэтому ты на ней и женился, и именно поэтому она слишком хороша для тебя.

Клинт посмотрел в окно на проплывающие мимо здания.

— Дети наконец привыкли к новой школе, — сказал он тихо. — Купер наконец-то перестал спрашивать, почему мы так часто переезжаем. У Лайлы появились друзья. Настоящие живые друзья с именами. И теперь мне придётся им сказать, что папина секретная шпионская организация, возможно, на самом деле злодейская, и нам нужно переехать в безопасное место, где, вероятно, нет качелей. У тебя случайно не найдётся какое-нибудь жилье в том районе, неизвестное Щиту? Так, на первое время.

— Кое-что найдётся. Не переживай.

Стив обнаружился в Центральном парке. Камера с дрона показывала его сидящим на скамейке, что было на удивление обычным делом, учитывая обстоятельства. Он сидел так, будто бежал несколько часов и наконец решил остановиться не потому, что устал — хотя, вероятно, он устал — а потому, что у него закончились причины бежать. Он смотрел в землю. Он не смотрел на окружающий город, и это, вероятно, было к лучшему, потому что окружающий город мог заставить человека из 1945 года усомниться в своем рассудке.

Наташа, наблюдая за ним издалека, подумала что он выглядит как человек, которого переехал грузовик. Не в физическом смысле — в физическом смысле в его столкновении с грузовиком пострадавшей стороной стал бы грузовик, — но в психологическом.

— Хорошо, — сказал Клинт, паркуясь на безопасном расстоянии. — Как мы будем в это играть?

— Играем осторожно, — ответила Наташа. — Он растерян. Он напуган, даже если не хочет себе в этом признаваться. Я подойду первой, буду действовать мягко, дам ему понять, что я не опасна.

— Ты само воплощение опасности.

— Но я умею выглядеть безопасной. В этом вся суть меня.

Клинт обдумал это.

— Значит, ты идёшь, а я тебя прикрываю из укрытия. Если что-то пойдет не так, я...

Он не договорил, потому что ко входу в парк подъехал микроавтобус, который совсем не выглядел так, будто приехал просто на приятную послеобеденную прогулку. Боковая дверь открылась, и несколько мужчин в тактическом снаряжении и масках начали выходить, демонстрируя слаженность и координацию, свойственную тем, кто уже делал это раньше и собирался делать в будущем.

Они несли с собой сеть.

— Да вы издеваетесь, — пробормотал Клинт.

Мужчины приблизились к Стиву с уверенной походкой людей, полагающих, что их цель слишком дезориентирована, чтобы дать отпор. Это предположение было вызвано тем фактом, что суперсолдаты были большой редкостью и мало кто на самом деле представлял себе как с ними бороться. Оно продлилось примерно полторы секунды. Хоть Стив Роджерс и выглядел так, будто его сбил грузовик, его талант превращать неожиданность в материальный ущерб оставался при нем.

Сетка поднялась. Стив проскользнул под ней. Первый человек в маске упал. Второй попытался вступить в ближний бой и обнаружил, что ближний бой со Стивом Роджерсом напоминает борьбу с кирпичной стеной, убежденной в необходимости личного пространства. Третий прицелился в него из пистолета, что оказалось ошибкой, потому что Клинт Бартон уже пустил стрелу.

Стрела попала в пистолет, который от этого разлетелся на несколько частей, что стало значительным поворотом в его карьере. Человек в маске смотрел на свою пустую руку с медленным осознанием что что-то идет не по плану.

— Беги с нами! — крикнула Наташа, выскочив из укрытия с пистолетами в руках. Стив посмотрел на неё. Потом на Клинта. Потом на людей в масках, которые всё ещё приходили в себя после многочисленных столкновений с его кулаками. Потом снова на Наташу.

Он побежал.

Они добрались до машины и забрались внутрь со скоростью людей, профессионально занимающихся побегами от опасности. Наташа села за руль. Клинт занял пассажирское сиденье, все еще держа лук в руке. Стив забрался на заднее сиденье, стараясь не сломать что-нибудь случайным движением даже в условиях ограниченного времени.

Люди в масках открыли огонь. Пули отскакивали от усиленного корпуса автомобиля и бронированного стекла, что было главным преимуществом управления машиной Щита, разработанной исходя из предположения, что в тебя будут стрелять во время езды. Наташа резко ускорилась с особым мастерством того, кто водить в ситуациях, когда вождение технически невозможно.

— Пристегните ремни, — сказала она.

— Что? — переспросил Стив с заднего сидения.

— Пристегни ремень безопасности. Я сейчас буду ехать так, что ты будешь счастлив, что он на тебе.

Стив неуклюже повозился с ремнем безопасности, технология которого в 1940-х годах уже существовала, но не пользовалась особой популярностью. В конце концов ему удалось его застегнуть, что было впечатляющим достижением, Машинм начала выполнять такие маневры, от которых даже профессиональные каскадеры потянулись бы за пакетиком.

— Что происходит? — спросил он, и его голос был на удивление ровным для человека, которого только что атаковали в парке люди в масках с сетями. — Как я оказался на семьдесят лет в будущем? Я видел дату. В газетах. На улице.

— Мы и сами не совсем уверены, что происходит, — ответила Наташа, объезжая такси с ювелирной точностью. — Но, похоже, у нас у всех большие проблемы.

— Это не ответ.

— Это лучшее, что у нас есть на данный момент. Если вкратце: ты пролежал во люду семьдесят лет, Щит вытащил тебя изо льда, и теперь очень плохие люди хотят сделать с тобой очень плохие вещи. Мы пытаемся им помешать.

— Полную версию, — вмешался Клинт, — получишь когда мы доберёмся до моей секретной квартиры.

— Вы это кто?

— Наташа Романофф. Это Клинт Бартон. Мы работаем на Щит, организацию, которая тебя нашла, но в данный момент мы подозреваем что Щит может оказаться злодейской организацией, и рассматриваем возможность увольнения.

Стив на мгновение замолчал. Машина продолжала свой скоростной танец по улицам Манхэттена. Клинт выстрелил стрелой в переднее стекло преследовавшей их машины. Послышался звон, хруст и скрежет шин.

— Я опоздал, — сказал Стив тихо. — Как же я опоздал...

Это был не вопрос. Это был просто факт, озвученный человеком, только что осознавшим, что вся его жизнь — каждый танец, каждая встреча, каждое обещание — были отменены десятками лет льда.

Наташа взглянула на него в зеркало заднего вида. Он смотрел в окно, на город, который не был его городом, на будущее, которое не было его будущим, на мир, который продолжал существовать без него семь десятилетий и собирался продолжать существовать без него, не спрашивая его мнения.

Он выглядит как человек, падающий в бездну где-то на краю вселенной, подумала она. Ощущение было холодным и слишком знакомым, пробуждающим очень непрошенные воспоминания.

— Не торопись с выводами, — сказала она почти неожиданно для себя. — Может быть, ещё не все потеряно. Нам бы только добраться до Малибу.

Машина продолжила свой путь. Минивэн, полный людей в масках, попытался продолжить преследование, но Клинт хитроумно использовал стрелу и пожарный гидрант, и минивэн внезапно получил незапланированную помывку, причем бесплатно. Стив Роджерс продолжал смотреть в окно и молчал.

Николас Джозеф Фьюри прибыл в резиденцию Старков в таком настроении, что плохое настроение на его фоне выглядело как безудержный оптимизм. Его вертолет рассекал небо над Малибу с мрачной решимостью металлической птицы, летящей туда, куда она совсем не хочет лететь, и на борту находился человек, который чувствовал себя примерно так же.

Проблема мира, как давно пришел к выводу Фьюри, заключалась в отсутствии должной организации. В нем отсутствовала четкая цель. В нем отсутствовала четкая иерархическая структура, которая позволяла бы человеку точно знать, кто главный и на кого нужно кричать, когда что-то идет не так. Вселенная, в своей бесконечной и, честно говоря, раздражающей сложности, функционировала в основном по принципу "придумаем в процессе".

Тони Старк был живым воплощением этого принципа. Этот человек был хаосом с банковским счетом. Он был анархией в дизайнерском костюме. Он был человеческим эквивалентом взрыва, который каким-то образом научился считать. И все же — Фьюри предпочитал не вникать слишком глубоко в причины, — в нем было что-то странно располагающее к себе. Возможно, дело было в том, что он иногда был так же удивлен собственными действиями, как и все остальные. Или, может быть, это было потому, что его гений постоянно случайно находил решения проблем, которые еще даже не были должным образом определены. А может быть, Фьюри просто так долго работал с тщательно контролируемыми агентами, что наблюдение за тем, как кто-то действует без видимого контроля, было, в каком-то извращенном смысле, освежающим.

Говард Старк, с другой стороны, представлял собой проблему совершенно иного рода.

Говард Старк был воплощением хаоса и порядка в одном флаконе, что было значительно опаснее, чем каждое из этих качеств по отдельности. Он обладал тем же блеском, что и его сын, той же неспособностью оставить все как есть, той же фундаментальной убежденностью в том, что законы физики — это скорее рекомендации. Но у него было то, чего не хватало Тони — чувство цели. Говард воевал на войне. Говард верил в нечто большее, чем он сам. Говард обладал способностью организовывать свой хаос в нечто, что с определенного ракурса подозрительно напоминало план.

И Говарду ни при каких обстоятельствах нельзя было позволять узнать о Стиве Роджерсе.

Инициатива Мстителей была ответом Фьюри на организационные проблемы вселенной. Это была команда, концепция, объединение выдающихся людей, которые, если все пойдет по плану, смогут сражаться в битвах, недоступных обычным людям. Стив Роджерс был неотъемлемой частью этого плана. Он был моральным центром, тактическим гением, человеком, который мог взглянуть на ситуацию и сказать: Нет, мы этого делать не будем, — и это действительно заставляло людей прекратить это делать. Фьюри годами искал его. Он потратил ресурсы, политический капитал и трижды притворялся, что потерял документы, чтобы продолжить поиски. И вот, наконец, этот человек оттаял, дышит и где-то в Нью-Йорке переживает, вероятно, худший день в своей долгой жизни.

Если бы Говард Старк узнал об этом — если бы Говард Старк добрался до него первым — вся инициатива рухнула бы в тот же момент. Стив Роджерс, оказавшись перед выбором между таинственным одноглазым шпионом в неопределенное будущее и возвращением домой с боевым товарищем, сделал бы то, что на его месте сделал бы любой человек с работающей головой. Поэтому Фьюри должен был убедиться, что ему никогда не предоставится такой выбор.

Это был не самый красивый поступок. Фьюри это понимал. Он понимал, что манипулирует человеком, которым уже манипулировали судьба, история и примерно семьдесят лет невольной криогенной заморозки. Он никогда не был в восторге от перспективы стать злодеем в чьей-то истории. Но миру нужны были Мстители, Мстителям нужен был Капитан Америка, и Фьюри должен был быть тем, у кого в руках окажется поводок, когда капитан наконец-то снова научится ходить.

Ему не нравилось, когда его планы нарушались. Особенно ему не нравилось, когда его планы нарушались чем-то вроде пространственно-временной шутки. Вселенная, по-видимому, взглянула на его тщательно составленную организационную схему и решила нарисовать на ней усы.

К моменту прибытия Фьюри в мастерскую там прочно обосновалось новое население.

Эрик Селвиг и Джейн Фостер прибыли и уже занимались тем, чем занимаются ученые, столкнувшись с невозможным явлением: исследовали его с помощью приборов. Их оборудование представляло собой удивительную смесь высокотехнологичного оборудования Щита и вещей, которые, судя по их виду, были собраны в гараже. В гараже Джейн Фостер, если быть точнее, проводилось больше нетрадиционных физических экспериментов, чем в большинстве университетов, и следы от ожогов на стенах и крыше это подтверждали.

Тор стоял неподалеку, глядя на портал с выражением лица человека, повидавшего за свои несколько тысяч лет существования множество странных вещей и осознавшего, что единственно разумной реакцией на них является спокойное недоумение. Он все еще был лишен сил, все еще был почти смертным и все еще не разобрался в земной моде. Возможно, он даже не пытался. Его спутники, судя по их собственному виду, были убеждены что одежда нужна исключительно для тепла.

Сам портал вел себя так, будто решил глубоко оскорбить любого, кто когда-либо изучал физику. Он просто... был там. Никакого мерцания. Никакого свечения. Никаких впечатляющих звуковых эффектов. Он выглядел в точности как стена, в которой забыли сделать стену, и сквозь это отсутствие стены можно было увидеть мастерскую в Бруклине 1946 года. Переход был плавным. Тот, кто не знал, что эти две комнаты разделены шестьюдесятью пятью годами и несколькими миллиардами долларов исторических событий, мог бы предположить, что кто-то просто пробил гипсокартон и проводит ремонт.

— Это поразительно, — сказала Джейн Фостер, опустив приветствия, и в её голосе слышалась особая дрожь учёного, только что получившего доказательство того, что всё, что она считала аксиомой, было неправдой. — Абсолютно поразительно. Нет видимой границы. Нет акустических искажений. Нет разницы температур. Изотопный анализ пыли показывает что там действительно 1946 год, но воздух оттуда просто… смешивается с воздухом отсюда. Как будто им всегда было суждено находиться в одной комнате.

— И, судя по всему, так оно и было, — добавил Селвиг, оторвав взгляд от прибора, издававшего звук, похожий на звук счетчика Гейгера, которому поручили измерить нечто, не являющееся радиацией, и который был очень сбит с толку таким поручением. — Я не обнаруживаю никаких аномалий. Нигде. Я провел все возможные сканирования, и, согласно моим приборам, в этой стене нет ничего необычного. Это просто дыра. Совершенно нормальная, подчиняющаяся законам физики дыра, которая случайно соединяет два разных временных периода.

— Это невозможно, — сказал Фьюри. Джейн улыбнулась.

— Если это существует, это возможно. Просто какой-то из основных законов физики опять оказался частным случаем.

Тони Старк наблюдал за всем, возлегая на своём диване с видом человека, осознавшего невозможность происходящего и теперь просто ожидающего, какие новые невозможности принесет этот день. Его лицо было тщательно нейтральным, что для Тони Старка было примерно равносильно лицу обычного человека с неоновой вывеской "Я ЧТО-ТО СКРЫВАЮ". В руках у него был стакан с мерзкой зелёной жидкостью.

— Где твой отец? — спросил Фьюри вместо приветствия.

Тони поднял взгляд с нарочитой непринужденностью человека, который тщательно репетировал именно этот момент. — Он вспомнил, что забыл забрать ключ от квартиры у бывшей любовницы. Побежал забрать его до того, как она придёт сюда и обнаружит проход. Будешь растительный смузи? Там щавель. У меня его ещё много.

Фьюри уставился на него. Тони смотрел в ответ. Этот взгляд был ложью. Оба знали, что это ложь. Но это была такая ложь, которую нельзя было опровергнуть без доступа к личной жизни Говарда Старка, а у Фьюри не его не было. Количество любовниц Говарда не поддавалось исчислению. Он покосился на зелёную жидкость. Его день и без неё оставлял желать лучшего.

Спасибо, обойдусь, — сухо сказал Фьюри. — То есть, он ушёл.

— На время. Он вернется. Вероятно. Он оставил турбину.

— Турбину.

— Долгая история. Она связана с элементом. Который, кстати, мы синтезировали. Теперь нам надо добавить Старкониум в периодическую таблицу, а я больше не умираю, хотя ДЖАРВИС все еще настаивает на полезном растительном смузи, так что это две победы для команды Старков. И у нас тут были два агента из прошлого. Пришли навестить Говарда, а попали ко мне. Но уже ушли. Им срочно понадобилось выпить.

У Фьюри не было времени осмыслить последствия появления нового элемента, названного в честь Старков. Он отложил это в ментальную папку, отвечающую за вещи, которые обязательно вызовут проблемы позже. Туда с завидной регулярностью отправлялось все, что касалось Тони. Два агента означали что люди по другую сторону уже были в курсе этой аномалии. Времени становилось все меньше.

Мастерская Говарда была именно такой, какой её описал Тони: мастерская 1946 года, заполненная оборудованием, которое было передовым ещё до того, как родились люди в соседней комнате. Фьюри прошёл сквозь портал — ощущение было точно таким же, как будто он вошёл в дверной проём, что почему-то было более тревожным, чем если бы это было драматично, — и оказался в другом десятилетии.

Воздух был другим. Пахло металлом, маслом и особой затхлостью здания, пережившего войну и всё ещё решавшего, что с ним делать. Через окно Фьюри видел Бруклин. Не Бруклин 2011 года с его авторскими кофейнями и тщательно стилизованными винтажными магазинами, а Бруклин 1946 года, всё ещё носивший свою военную серьёзность, словно пальто.

Фьюри открыл окно. Доносились звуки города: работающие на этилированном бензине автомобильные двигатели, отдаленный грохот трамвая, чьи-то крики с акцентом, почти исчезнувшим из обихода. Он вдохнул воздух 1940-х годов и ему это не понравилось.

Это мнение не пользовалось популярностью. Люди — по крайней мере, некоторые — склонны были романтизировать сороковые годы. Величайшее поколение. Правильная война. Время ясности и целеустремленности, время мужчин в форме, которые знали, за что воюют. Но Фьюри приходилось слышать и другие истории, те, которые редко попадали в кинохронику. Его дед рассказывал ему о сороковых годах, о раздельных питьевых фонтанчиках, и раздельных местах в автобусе, о рабочих местах только для людей с правильным цветом кожи и о районах, где людям с неправильным цветом кожи лучше было не появляться без револьвера. В какой-то степени это тоже была ясность.

Какие-то вещи должны оставаться в прошлом, подумал он. Им нет и не будет места в нашем мире.

Он закрыл окно.

— Как скоро можно будет закрыть проход? — спросил он, возвращаясь в 2011 год.

Джейн Фостер оторвалась от своих приборов.

— В этом-то и проблема. Здесь нечего закрывать.

— В смысле?

— Здесь нет никаких аномалий. Нет радиационного следа. Нет пространственных искажений. Нет временных изменений. Ничего. — Она указала на свое оборудование, которое продолжало настаивать, с тихим отчаянием машин, знающих, что они не справляются со своей работой, что все совершенно нормально.

— Оба взрыва — тот, который произошёл с этой стороны во время работы над элементом и тот, который был вызван вакуумной трубкой с той стороны — не произвели ничего, что могло бы вызвать такое. Что бы не послужило причиной, это были не взрывы. Как будто…

Она замолчала, подбирая слова.

— Как будто так и должно быть, — закончил за нее Селвиг. — Как будто Вселенная спланировала это и просто ждала, когда кто-нибудь снесет стену.

— Это антинаучно, — заявил Фьюри. — Вселенная так не работает.

Джейн вздохнула, готовясь в очередной раз объяснять элементарные вещи.

— Наука описывает реальность, директор. Она не предписывает ей как себя вести. Если произошло что-то невозможное, значит, просто пока ещё никто не описал эту отрасль науки.

— Согласно всем имеющимся у нас приборам, — добавил Селвиг, — с этой стеной всё в порядке. Она просто находится в двух местах одновременно, или это две стены, которые оказались в одном и том же месте, или… В этот месте язык перестаёт справляться, но суть в том, что мы не можем её закрыть, потому что здесь нет ничего сломанного, что можно было бы починить.

— Оно не похоже на Бифрост, — вставил Тор, до этого момента молча наблюдавший за ними.

— Бифрост, — повторил Фьюри. Он знал о Бифросте. У него было досье на него. Досье было очень толстым и вызывало у него головную боль.

— Бифрост это мост, — пояснил Тор. — Он соединяет два места, которые для этого не предназначались, нарушая порядок мироздания, поэтому для него нужно огромное количество энергии. Убери её — и мост исчезнет. А это… — он указал на портал, который продолжал существовать совершенно ничем не примечательным образом, за исключением того, что это было невозможно, — это другое. Это не мост. Это не нарушение. Это две комнаты в одном доме, между которыми исчезла стена.

— В каком доме?

Тор обдумал этот вопрос с серьезностью бога, который на горьком опыте убедился, что в вопросах смертных часто таятся не сразу очевидные глубины. — В доме бытия, — сказал он наконец. — В доме времени. В дом всего что было, есть и будет. Лучшего слова для этого я не знаю.

Фьюри помассировал виски.

— То есть, вы хотите сказать, что этот портал нельзя закрыть?

— Мы говорим, — ответил Селвиг, — что здесь нечего закрывать. Это не рана. Это не разрыв. Это просто... дверь. Дверь, которая теперь открыта.

— А если мы все же как-нибудь попытаемся её закрыть?

— Теоретические последствия вызывают... беспокойство, — ответила Джейн таким тоном, как будто ей самой очень не нравилось то, что она собиралась сказать. — Мы имеем дело со связью, которая, по-видимому, является фундаментальной. Попытка искусственно разорвать её — насильно разорвать связь там, где она, по мнению Вселенной, должна существовать, — может иметь непредсказуемые последствия.

— Насколько непредсказуемые?

— Обе вселенные могут схлопнуться, — голос Селвига был на удивление спокойным для человека, обсуждавшего потенциальный конец всего сущего. — Попытка разорвать их связь теоретически может привести к тому, что они обе... прекратят своё существование. Вернутся к тому, что существовало до начала существования. К точке сингулярности.

— Представьте себе два мыльных пузыря со сцепленными стенками, — добавила Джейн. — Что произойдёт если вы попытаетесь их разделить?

Фьюри уставился на Селвига. Потом на Джейн. Потом на Тора, который кивнул с медленной серьезностью человека, видевшего гибель миров и не рекомендующего подобный опыт. Потом на Тони, который отсалютовал ему стаканом.

— Если я правильно понял, — сказал он, — у нас теперь есть постоянный, незакрываемый портал, соединяющий 2011 и 1946 годы, и попытка его закрыть может разрушить обе временные линии, и никто ничего не может с этим поделать.

— Это довольно точное описание, — кивнула Джейн.

— Говард Старк может ходить туда-сюда, когда захочет.

— Примерно так.

— И я никак не могу ему помешать.

— Разве что вы будете сидеть здесь и не пускать его.

Фьюри долго молчал. Это было молчание человека, пересчитывающего каждый свой план и обнаруживающего, что каждый из них теперь включает в себя переменную, которую он не может контролировать.

— Мне это не нравится, — сказал он наконец.

— Это никому не нравится, — отозвался Тони с дивана. — Это портал в 1940-е. Тогда даже приличного кофе не было. Но мы адаптируемся. Преодолеваем. Делаем вид, что хоть как-то контролируем ситуацию.

Фьюри посмотрел на него.

— Пей свой смузи, — сказал он мрачно. — Твои проблемы со здоровьем дорого нам обходятся.

Он перевёл взгляд на портал. Портал продолжал существовать. Он не извинялся за своё существование. Он не предлагал решений. Он просто сидел там, дыра во вселенной, соединяя два времени, которые не должны были соприкасаться, и, казалось, говорил на безмолвном языке невозможностей: Теперь все будет вот так. Смирись с этим.

У Фьюри сложилось отчетливое впечатление, что вселенная над ним издевается. Он всегда подозревал, что этим все и закончится.

* * *

Александр Пирс был в ярости.

Для Александра Пирса это не было чем-то необычным. Он был в ярости большую часть предыдущего вечера, проснулся в ярости, и ярость только усиливалась по ходу дня по мере поступления отчетов, каждый из которых раздражал больше предыдущего, словно парад все более надоедливых матрешек. Но это была ярость особого рода. Это была ярость человека, который заказал греческую трагедию, а получил вместо нее комедию, причем даже не хорошую комедию — фарс, театральное представление, в котором люди врывались в двери в самый неподходящий момент или сбегали из окон, и все оказывались покрыты заварным кремом.

Он заказывал трагедию. Он заслужил получить трагедию. Замысел был изящным и тематически цельным, а сюжет мог бы вызвать мрачное одобрение у самого Софокла. Герой из прошлого, пробудившийся в мире, которого он не понимал, превратился в оружие против всего, во что он верил. Его лучший друг, которого уже постигла та же участь, ждал его в темноте. Это была поэзия. Это была неизбежность. Это была история, которая заставляла зрителей плакать, а профессоров писать длинные эссе о природе судьбы.

Вместо поэзии он увидел вот это. Роджерс, бегающий по Нью-Йорку в одежде своей эпохи. Фальшивая комната, спроектированная психологом, который, по-видимому, не мог отличить 1940 год от тематической вечеринки. Дерево. Дерево, во имя Создателя, посаженное прямо под окном выздоравливающего суперсолдата, потому что оно создавало связь с природой. Пирс трижды перечитал отчет учреждения, надеясь, что слова перестроятся во что-то менее идиотское. Они не перестроились. Он сделал себе пометку на будущее перевести этого психолога туда, где нет ни окон, ни деревьев. Куда-нибудь в подвал.

Он был в ярости, потому что его агенты находились в больнице. Рамлоу и Уорд были одними из его лучших людей, опытными оперативниками, выполнившими десятки миссий. Теперь они находились в больнице с ушибами и сотрясениями и было непонятно когда они смогут вернуться к работе. При условии что они вообще захотят вернуться. Встречи с Капитаном Америкой нередко оказывались роковыми для мотивации. Пирс читал об этом.

Он был в ярости от того, что Стив Роджерс вообще проснулся. Этот человек был заморожен семьдесят лет. Он должен был оставаться замороженным. Он должен был пребывать в своем ледяном сне, пока Гидра не будет готова забрать его, пока не начнется процесс, пока трансформация не будет завершена с соблюдением всех необходимых церемоний и вниманием к деталям. Но нет. Роджерс проснулся слишком рано, что, по-видимому, было у него привычкой, и он убежал, и теперь окно возможностей — это драгоценное, узкое окно, в течение которого человека можно было сломать и переделать — закрывалось со скоростью бегущего суперсолдата.

Не то чтобы оно изначально было очень большим. В разгар своей ярости Пирс наконец-то нашел время, чтобы прочитать всю документацию по программе «Зимний Солдат». Не краткое изложение, не общий обзор, а сам файл — тот, в котором были все подробности, тот, который никто не читал, потому что он был слишком длинным и слишком подробным. Он прочитал о трансформации Джеймса Бьюкенена Барнса, несчастного сержанта, ставшего Активом номер один.

На нее ушло почти десять лет.

Десять лет потребовалось, чтобы его сломать. Десять лет тщательного и терпеливого уничтожения всего, что делало человека человеком. А ведь Барнс был обычным парнем. Хорошим парнем, конечно, с моральными принципами, с преданностью и мужеством, но все таки всего лишь обычным человеком.

И на него ушло десять лет.

Пирс не хотел думать о том, сколько времени потребовалось бы им для Стива Роджерса. Он действительно не хотел. Эта мысль притаилась на краю его сознания, как особенно неприятный счет, но он отказывался с ней взаимодействовать. Потому что Стив Роджерс не был обычным парнем. Он был выбран из тысяч кандидатов — и именно это не давало Пирсу спать по ночам — потому что у него в резюме было указано что он хороший человек, и это не было преувеличением. У него была вредная привычка слушать свою совесть вместо приказов. Результаты их попытки могли оказаться совершенно непредсказуемыми. К тому же, им пришлось бы проделывать все это под носом у его друга Ника, который уже один раз нашёл Роджерса и несомненно начал бы искать его второй раз.

Эрскин кое-что понимал. Это была неприятная правда, которую Пирс был вынужден признать. Этот человек понял что-то фундаментальное о человечестве. Казалось, Эрскин заглянул в будущее, увидел там Александра Пирса и решил принять меры предосторожности конкретно против него, как раз на такой случай. Это ощущалось как личное оскорбление.

Пирс не верил в судьбу. Он верил в планирование. Но это совпадение было трудно игнорировать.

Телефон на его столе завибрировал. Пирс поднял трубку с выражением лица, свойственным человеку, который ждал очередных плохих новостей и не знал что жизнь его не разочарует.

— Сэр. — Голос принадлежал Джасперу Ситвеллу, одному из его самых надежных подчиненных, человеку, который никогда не сталкивался с полом или стеной в условиях насилия и намеревался сохранить это положение дел. — Наши люди его нашли, но его прикрыли Романофф и Бартон и они уехали вместе.

— Уехали?

— Их вели до Бруклина, где они бросили машину — ее было слишком легко отследить — и теперь передвигаются пешком. Наши люди пытались их найти их, но Романофф и Бартон… непростые люди.

Ярость Пирса, которая до этого тлела на комфортном уровне, пополнилась новым ингредиентом.

Наташа Романофф.

Он прочитал её досье. Он прочитал его несколько раз, потому что ему было трудно поверить в это с первого раза, и со второго, и с третьего. История заключалась в том, что она обучалась в секретной русской школе балерин-киллеров, что больше напоминало сюжет какого-нибудь остросюжетного шпионского романа, чем официальный разведывательный документ. Балет и убийство, по личному мнению Пирса, требовали совершенно разных навыков. Профессия балерины требовала делать очень сложные вещи так, чтобы они выглядели лёгкими. Профессия киллера требовала делать очень сложные вещи так, чтобы они выглядели как несчастный случай.

Балет требовал грации, дисциплины и понимания эстетики. Убийство требовало... убийство требовало других вещей. Пересечений здесь было гораздо меньше, чем предполагалось в документе.

Конечно же, он попытался навести справки сам. Но никакой другой информации просто не было. Он пытался искать. Он использовал все доступные ему ресурсы, каждую базу данных, каждый контакт, каждую теневую сеть, которую Гидра десятилетиями культивировала. И результатом было ничто. Пустота. Как будто Наташа Романофф просто появилась в мире уже сформированной, без прошлого, без происхождения и без объяснения того, как она стала тем, кем является.

Какой бы кошмар её ни породил, Пирс хотел от неё избавиться.

Она просто была слишком хороша в своей работе. В этом и была проблема. В этом всегда была проблема с выдающимися людьми. Взять, к примеру, Мелинду Мэй. Она тоже могла в одиночку убить двадцать врагов, а потом ей требовалось несколько лет вне оперативной работы на восстановление. Ей нужно было посидеть в тихой комнате и осмыслить произошедшее, а психологи давали позитивные прогнозы насчёт её психологического состояния.

Романофф была другой. Если Романофф убивала двадцать врагов, ей требовалось несколько часов. Не на восстановление сил. На стирку. Она патологически не доверяла химчисткам, где работники так и норовили упасть в обморок при виде пятен крови, а удаление крови с дорогой одежды было деликатным процессом, требующим личного внимания. После этого она была готова к следующей миссии, и к следующей, и к следующей. Психологи, которые встречались с Романофф, не давали положительных прогнозов. Они пытались уволиться.

Однажды он устроил ей встречу со своим психологом, умным и опытным человеком, всецело преданным Гидре. Он сел за стол с Романофф для того, что выглядело обычным психологическим оцениванием, а через час вышел оттуда с лицом человека, увидевшего нечто, что он очень хочет развидеть. На следующей неделе он подал в отставку. Он сослался на непримиримые противоречия с реальностью, что подразумевало под собой "Я заглядывал в бездну, а бездна заглянула в меня, и я не хочу пережить это еще раз.

Наверное, думал Пирс, она сказала что-то, что было правдой. Правда была такой. Она не обязательно должна быть грандиозной. Она просто должна быть правдой.

Два года назад Пирс осознанно, взвешенно и прагматично решил организовать исход Романофф из бытия. Миссия в Одессе была для этого идеальной. Она должна была сопровождать ценного агента через враждебную территорию, а Зимний Солдат находился в этом районе, и с ними должны были непредвиденные обстоятельства. Это был тот тип планов, в которых Пирс был очень хорош, план с девяностопятипроцентной вероятностью успеха и встроенной возможностью правдоподобного отрицания.

Она выжила.

Она пережила прямое столкновение с Зимним Солдатом, активом, который никогда не подводил в устранении целей, оружием, которое десятилетиями убивало людей с надежностью исправных швейцарских часов. И она не просто выжила — она сбежала, поправилась и вернулась к работе без видимых последствий, за исключением шрама и жажды реванша.

Тогда Пирс тоже был в ярости. Он начал замечать определённую закономерность. Он пытался выяснить каким образом она сумела выжить, но Романофф патологически не доверяла врачам Щита и, как неохотно признавал Пирс, правильно делала. Она начала методично искать информацию о Зимнем Солдате и это причиняло Пирсу дискомфорт.

— Отправьте всех, — сказал он в телефон очень спокойным голосом. Именно так знаюшие его люди понимали, что он сейчас наиболее опасен. — Отправьте ударную группу. Отправьте эвакуационный отряд. Отправьте самого Зимнего Солдата. Я хочу, чтобы Роджерса, Романофф и Бартона нашли, и я хочу, чтобы их нашли до того, как Фьюри вернётся из Малибу. Мне не нравится этот альянс.

— Это масштабное развертывание, сэр. Это привлечет внимание.

— Внимание — это наименьшая из моих забот сейчас. Они в Бруклине. Они пешком. Им некуда идти и некому помочь. Используйте ресурсы, пока они доступны.

— На ком должен концентрироваться Солдат? Вы же знаете, он путается когда у него больше одной цели.

— Скажите ему, чтобы он уделил первоочередное внимание Роджерсу, — сказал Пирс после обдумывания. — Роджерс — наша цель. Романофф и Бартон — второстепенны. Если они вмешаются, у него есть право вступить в бой. Но Роджерс — это тот, кто нам нужен.

— Да, сэр.

Связь оборвалась. Пирс сидел в своем кабинете, уставившись в стену, и размышлял о греческой трагедии и о том, как сложно правильно ее поставить. Древним грекам было проще, размышлял он. Их герои были обречены судьбой и пророчествами, а не бездарными психологами и неудачно посаженными деревьями. Их злодеи были побеждены высокомерием и волей богов, а не женщиной, выжившей после того, что должно было убить любого нормального человека.

Он всё ещё хотел свою трагедию. Он очень этого хотел. Он хотел, чтобы история закончилась так, как и должна была закончиться: падение героя, слёзы зрителей и катарсис, захлестнувший всех, словно волна неизбежности. Он снова потянулся к телефону. Нужно было сделать звонки. Скорректировать планы. Перераспределить ресурсы. День еще не закончился, как и борьба, и если он не мог получить свою трагедию, то должен был получить хотя бы победу.

Вселенная, наблюдая со своего удобного места, сделала пометку. Комедия, как она поняла уже давно, зачастую оказывается эффективнее трагедии. Люди лучше запоминают смех.