Где сходятся миры (джен)

Проблема с постройкой миниатюрного ускорителя частиц в подвале — а в случае Тони в многоуровневом гараже-лаборатории где хранились его коллекция дорогих машин, новые костюмы и робот-пожарник — заключалась в том, что в инструкции по эксплуатации раздел "Что делать если существование нового элемента нарушает фундаментальные законы вселенной" был довольно скудным. Тони, стоит отметить, не ставил перед собой цель нарушить законы вселенной. Он просто пытался не умереть в ближайшем будущем.

Палладиум в реакторе у него в груди был занят тем, что прилежно отравлял его, и этот факт мешал Тони спать по ночам, что было не слишком удобно, так как те же ночи он пытался использовать для поиска замены. Замкнутая система приоритетов привела к тому, что теперь он стоял посреди мастерской, небритый, заляпанный маслом, и в чёрной майке, видавшей гораздо лучшие десятилетия, пытаясь направить когерентный пучок ускоренных частиц в крошечную треугольную мишень.

— Я наблюдаю значительные энергетические колебания, сэр, — прозвучал с потолка спокойный голос Джарвиса. — Я бы посоветовал вам отойти подальше и одеть шлем.

— Шлем для дилетантов, Джарвис. Дамми, стой рядом с огнетушителем. Так и быть, давай сюда шлем. Начинаю активацию.

Ускоритель издал звук, одновременно напоминающий жужжание комара и скрежет бормашины. Чистый белый луч вырвался из него и поразил цель. На несколько мгновений треугольник засветился ярким синим светом. Сердце Тони наполнилось чистой, ничем не омраченной гордостью человека, который только что послал законы термодинамики куда подальше.

И тут законы вернулись и с возмущением подали официальную жалобу в виде взрыва. Целевой атом не просто дестабилизировался — он устроил впечатляющую истерику. Свет изменился с синего на яростно пурпурный и из эпицентра хлынула волна силы, звука и чего-то, подозрительно похожего на злость.

Взрыв ударил Тони прямо в грудь, отбросив его через рабочий стол прямо в кучу бракованных бронепластин. Мир сжался до звона в ушах и запаха озона. Когда пыль осела и тысячи крошечных аварийных спринклеров заплакали от горя, он сумел наконец оторвать голову от пола и увидел что дальняя стена его мастерской, это чудо современной инженерии, рассчитанное на то, чтобы выдержать небольшой ракетный удар, претерпела некоторые архитектурные изменения — она попросту исчезла. Вместо живописного вида побережья Тихого океана за стеной оказалась другая мастерская, весьма старомодного вида.

* * *

В 1946 году от Рождества Христова у Говарда Старка выдался весьма насыщенный вторник. Утром ему удалось успешно восстановить процесс конструирования трофейного ракетного двигателя V-2. Затем он подробно расписал Комитету безопасности Сената куда они могут засунуть свои опасения по поводу безопасности его работ, которые они посмели выдвинуть ему вместо благодарности. Преодолев все препятствия, он все же сумел добраться до главного — до эксперимента, включающего в себя прототип репульсорного узла, вакуумные лампы и теорию о стабильном микротермоядерном синтезе. Эта теория потенциально могла бы принести ему либо Нобелевскую премию, либо очень строгое письмо от президента, при условии, конечно, что он переживёт первые пять минут. Говард решил что оно того стоит.

Проблема, насколько её понимал Говард, заключалась не в физике. Физика была прекрасна. Проблема была в капризном характере вакуумных ламп, которые регулярно отказывались делать то, к чему их не приспособили Бог и природа. Одна конкретная лампа, внезапно засветившаяся весёлым фиолетовым светом, решила, по видимому, что с неё хватит Говарда и его амбиций.

— Ради всего святого, только не опять! — воскликнул он, ныряя за тяжёлый дубовый стол, уже не раз служивший ему щитом, как раз в том момент, когда узел твердо вознамерился сменить свою физическую форму на короткую но значимую карьеру в качестве чистой кинетической энергии. Взрыв оказался не таким уж сильным, всего лишь вежливый бах вместо громкого рёва. В ушах у Говарда зазвенела раздражающая мысль в тональности "ты просчитался".

А затем, как будто желая усугубить нанесенную обиду, над ним разверзлись небеса. Густая пена с химическим запахом хлынула на него откуда-то сверху, заливая его тщательно расставленые стулья, бесценную коллекцию радиоприемников и любимый твидовый пиджак.

— Черт возьми! — пробормотал Говард, вытирая пену с усов. Он поднял глаза и увидел источник пены: странное гусеничное устройство с металлической рукой, направленной на него. Единственный светящийся глаз устройства, казалось, излучал самодовольное, бюрократическое чувство долга. Он только что потушил Говарда и теперь явно составлял об этом мысленный отчёт.

С трудом оторвавшись от разглядывания робота, Говард наконец заметил что в его квартире отсутствует одна стена. Но вместо серого Нью Йоркского дождя в образовавшемся проходе виднелось другое помещение, что физически не могло быть правдой, так как стена была наружной. Прежде чем Говард полностью осознал что на него только что напал разумный гидрант, пришедший... с другой стороны, оттуда к проходу уже приближалась фигура с человеческими очертаниями.

Мужчина был лохмат, небрит, одет в рваное нижнее белье и сильно прихрамывал. Он выглядел изможденным, под глазами виднелись темные круги, свидетельствующие либо о выдающемся гении либо о глубокой бессонице. В груди у него ярким белым светом горела круглая лампочка, как будто какой-то безумец установил туда высокотехнологичный ночник.

Первой мыслью Говарда было "На чем она работает?". Вторая мысль ушла в сторону сотрясения и черепно-мозговой травмы.

При виде Говарда по лицу незнакомца прокатилась целая буря эмоций — узнавание, ярость и что-то похожее на попытку вспомнить точную сумму, которую Говард ему задолжал.

— Ты, — выдавил мужчина голосом, скорее напоминающим рычание, но пугающим больше крика, угрожающе наступая на него. Говард Старк, человек, который ругался с сенаторами, обезвреживал бомбы и однажды избежал ареста в подпольном баре с помощью лишь штопора и анекдота, на мгновение потерял дар речи. Это было слишком даже для него. Он был в пене с ног до головы, его эксперимент провалился, стена в его квартире открылась в комнату, которой там не должно было быть, и оттуда к нему вломился светящийся чудак, чтобы обвинить его... в чем? В неуплате налогов?

— Окей, приятель, — сказал Говард, осторожно поднимая руки с самой миролюбивой из своих улыбок. — Давай для начала познакомимся, а то мы явно начали не с той ноги. Я Говард Старк, а ты?

Чудак с лампочкой в груди сделал долгий глубокий вдох, такой который делает человек когда он считает до десяти на нескольких языках сразу и этого явно недостаточно.

— Какой сейчас год? — спросил он голосом сапера, осматривающего подозрительный пакет.

Говард, с которого все еще капала пена на и без того залитый пеной пол, моргнул. — 1946, — ответил он с осторожностью человека, который чувствует в вопросе подвох, но не может его увидеть. — Июнь. Вторник, если я не проработал всю ночь.

Незнакомец на секунду закрыл глаза, как будто эта дата оскорбила его лично. — Конечно, — вздохнул он и указал рукой куда-то себе за спину. — А там 2011, пятница, Малибу.

— Путешествие во времени, — выдохнул Говард, потому что сказанные вслух слова делали происходящее чуть менее безумным. Каким-то образом он только что открыл проход через время и пространство и он, Говард Старк, говорил сейчас с человеком из будущего, настолько далекого, что там уже наверняка были и летающие автомобили и разумные тостеры.

— Путешествий во времени не может быть, — раздражённо ответил незнакомец. — Они противоречат основам квантовой физики. Это явно выглядит как проход между мирами. Другие реальности. Параллельные измерения. У вселенной — добавил он с видом человека, который недавно пытался переспорить эту вселенную и проиграл, — совершенно отвратительное чувство юмора.

Он помолчал несколько секунд и резко перешел к новой теме:

— Я Тони Старк. Твой будущий сын. Твой сын из будущего. Не думай об этом слишком много.

Говард не думал об этом слишком много, потому что его слух отключился уже на неприятном слове "сын" а внимание, существо, известное игнорированием неприятных тем, в этот момент полностью переключилось на мастерскую за спиной Тони. Чего стоил только робот с огнетушителем, самоходный, полуавтономный механический помощник, демонстрирующий, по-видимому, настоящие, хотя и примитивные, эмоциональные реакции. Уже одни только возможности промышленного применения поражали воображение. Военный потенциал был огромен.

Он не знал, кто этот Тони на самом деле, и, честно говоря, оно даже перестало иметь значение. Этот чудак явно был каким-то гением — неуравновешенным, неряшливым и не слишком дружелюбным гением, но всё же гением, а гении, по немалому опыту Говарда, всегда сопровождались странностями. Важно было то, что у него был робот а также целая мастерская удивительных изобретений из будущего, которые Говард, провидец технологической эпохи, а теперь человек с пеной в ушах и дырой в стене, не собирался упускать из виду.

Он улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой, той самой, которая очаровывала сенаторов и генералов, а иногда и подозрительных иностранных высокопоставленных лиц. — Тони, — сказал он, протягивая руку, покрытую пеной, — давай обсудим все это у тебя.

Едва оказавшись по другую сторону портала, Говард немедленно осознал что путешествие во времени было лучшим событием в его жизни. Лучше чем Старк Экспо. Лучше чем прототип летающего автомобиля.

Он прорвался сквозь дыру, словно одержимый, что, возможно, так и было — одержимый духом будущего, о существовании которого он не знал до примерно четырех минут назад. Он прошёл сквозь дыру в стене, лишь ненадолго поразившись тому, что переход из 1946 года в 2011 год не сопровождался никакими заметными изменениями, даже лёгким покалыванием, что показалось ему одновременно научно увлекательным и лично разочаровывающим, — и тут же начал рассматривать всё вокруг с сосредоточенной интенсивностью особо хищной сороки, наткнувшейся на склад блестящих вещей. Мастерская поразила его как физический удар, вызванный чистой, концентрированной жаждой обладания. Голографические дисплеи висели в воздухе, словно застывшие радуги, их свет окрашивал его лицо, покрытое пеной, в оттенки электрического синего и янтарного. Верстаки тянулись вдаль, покрытые настолько продвинутыми компонентами, что их можно было бы принять за инопланетные артефакты. С его точки зрения, так оно и было.

И костюмы. О костюмы...

Говард замер на месте. Его рот слегка приоткрылся. Во второй раз за день — личный рекорд, в котором он никогда бы никому не признался, — он полностью онемел.

Они стояли в своих нишах, сверкая золотом и багрянцем как средневековые рыцарские доспехи. Говард подошел поближе к особо великолепному образцу. Инженерные решения были изысканной симфонией формы и функциональности, на фоне которой его самые выдающиеся достижения выглядели как детская самодельная машинка. Каждое соединение, каждый шов, каждая тонкая линия говорили о уме, который не просто продвинулся вперед в развитии технологий, но и превзошел их, отправил спать без ужина и перепроектировал все с нуля. Он не уйдёт отсюда без чертежа этого костюма, понял Говард. Или без самого костюма. Или без того и другого.

Тони, наблюдая за происходящим из-под дымящихся остатков своего неудачного эксперимента, почувствовал, как холодный щупалец тревоги окутал его дуговой реактор. Его отец — точнее генетическая и духовная копия его отца из другой вселенной, — в данный момент кружил вокруг Марка IV с видом человека, который твердо вознамерился его украсть.

Тони достал из кармана телефона с деликатностью человека, который никогда в жизни не отличался деликатностью, и отправил Наташе сообщение, двигая пальцами быстрее чем это было возможно.

"Экстренная ситуация. Мастерская. Немедленно. Запасись терпением. И, возможно, успокоительными".

Тем временем Говард завершил свой первый осмотр и теперь стоял перед Марком II, с выражением лица человека, который только что в один день открыл для себя огонь, электричество и двигатель внутреннего сгорания и теперь размышляет, успеет ли запатентовать их до ужина.

— Они же летают, правда? — спросил Говард. Это был не столько вопрос, сколько утверждение человека, давно пытавшегося обмануть законы Вселенной по отношению к полетам.

Тони открыл рот с твердым намерением солгать, запутать ситуацию или, по крайней мере, перевести разговор на что-нибудь безопасное, например, на погоду или геополитические последствия межпространственных разломов. Вместо этого он выпалил: — Да. Он сверхзвуковой. Марк IV может развивать скорость до трех Махов не вспотев.

Он попытался остановиться на этом. В самом деле попытался. Но Говард повернулся к нему с выражением лица, которого Тони никогда прежде у него не видел — яркое, искреннее, совершенно неприкрытое восхищение, — и остальные слова вылились наружу, как вода из плотины, построенной примерно в 1974 году.

— В ладони и ступни встроена репульсороная технология. Стабилизированная система полета с бортовой навигацией. В новых моделях интегрированы системы вооружения, которые могут… — Он осекся, но это уже было все равно что ловить падающее пианино. Ущерб был нанесен. Его скрытое, тщательно подавляемое, крайне неловкое желание произвести впечатление на Говарда Старка только что совершило жестокий переворот против здравого смысла и захватило контроль над его голосовыми связками.

— Нам нужно подняться наверх, — резко сказал Тони, схватив Говарда за руку и поведя его к лестнице с отчаянной энергией человека, пытающегося предотвратить стихийное бедствие. — Прямо сейчас. Немедленно. Наверху есть кофе. И алкоголь. И стулья. Мне нужно выпить, сидя на стуле.

Говард без возражений позволил себя увести. Его голова вращалась как у совы, пока он пытался зафиксировать каждый элемент будущих технологий, мимо которых они проходили. Лестницы, стены, светильники — все это откладывалось во внушительном архиве его памяти для последующего использования. Он почти не заметил перехода из мастерской в ​​салон, едва обратил внимание на элегантную мебель или вид на океан, потому что все еще мысленно разбирал систему стабилизации полета и собирал ее заново таким образом, чтобы примерно через пять лет это привело к подаче патентной заявки, которую он собирался зарегистрировать под названием "Стабилизированный летательный аппарат".

Они добрались до салона как раз в тот момент, когда входная дверь открылась с тихим шипением и в дом вошла Наташа Романофф.

На ней был наряд, который Тони называл про себя "костюмом помощницы" — безупречный профессиональный ансамбль, внушаюший уверенность в компетентности и умении привести в порядок картотеку. Он знал, что это ложь, сплетенная из ткани, самообладания и подготовки, превосходящей как минимум три государственные службы сомнительной прозрачности. В обычных обстоятельствах ее вид вызвал бы у него раздражение и саркастический комментарий о шпионаже. Сегодня же это вызвало нечто вроде облегчения практически религиозного характера.

Говард, призрак из той эпохи, когда мужчины вставали если дамы входили в комнату, подскочил, поправил мокрый пиджак и попытался произвести впечатление человека, которого только что не облили огнетушащими химикатами.

— Говард Джарвис, — представился он, Он протянул руку с автоматическим обаянием человека, который никогда не встречал красивую женщину, на которую не хотел бы произвести впечатление. — Я коллега Тони. Из университета. С, э-э, кафедры теоретической физики.

Тони поморщился. Говард выглядел так, будто никогда не переступал порог университетской аудитории, кроме как для получения почетной степени или чтобы очаровать библиотекаря.

Наташа, к ее чести, даже не моргнула. Она пожала руку Говарду с приветливой улыбкой женщины, способной в любой момент убить человека голыми руками. — Приятно познакомиться, профессор, — сказала она, и ложь была настолько искусной, что Тони почти поверил ей сам. — Я Натали, личная помощница мистера Старка. Принести вам кофе? Чай? Полотенце?

— Ассистент, — повторил Говард, глядя на нее с восхищением опытного ловеласа. — Замечательный ассистент. Если бы у меня был такой ассистент как вы, мисс Натали, возможно, и я был бы честным человеком.

— Натали, — процедил Тони с нескрываемым сарказмом, — это именно тот ассистент, которого ты, Говард, заслуживаешь целиком и полностью. Идеальное сочетание навыков и темперамента.

На секунду улыбка Наташи стала искренней. Она поняла намёк и решила рассматривать его как комплимент.

— Кстати, что у нас там с Фьюри? Ты уже звонила ему насчёт моего расписания?

— Я позвоню ему как только у меня будет полная информация о вашем расписании, — судя по тону, Наташу эта ситуация слегка забавляет и она даже не собиралась это скрывать. В конце концов, человек, в данный момент восхищавшийся голографическим кофейным столиком, был, вопреки всем законам вероятности и здравому смыслу, Говардом Старком, вселенная в очередной раз продемонстрировала полное пренебрежение к неприкосновенности причинно-следственной связи, и, технически, именно за такие ситуации ЩИТ ей и платил.

— Ассистент, которого я заслуживаю, — пробормотал Говард себе под нос, глядя на Наташу с мечтательным выражением лица человека, который уже мысленно перестраивал всю свою организационную структуру вокруг кого-то с точно такими же навыками, как у неё. — Представляю себе возможности.

Тони, который уже какое-то время в красках представлял себе именно эти возможности и находил их ужасающими, вздогнул. — Лучше не надо, — пробормотал он и отправился к дальнему дивану, сожалению обо всем своём жизненном пути, приведшем его к этому моменту.

Наташа Романофф спустилась по лестнице в мастерскую с тихой, неторопливой грацией женщины, которая ни разу в жизни не попадалась там, где ей не следовало быть. Это, конечно, была ложь. Ее ловили много раз. Просто люди, которые ее ловили, не дожили до того, чтобы об этом рассказать.

В мастерской все еще ощущались последствия катастрофы. В воздухе витал привкус озона и сгоревших возможностей. Голографические дисплеи извиняющимся образом мерцали, пытаясь пересчитать уравнения, которые были полностью нарушены внезапным вторжением 1946 года в 2011. И там, где должна была быть стена, ее не было.

Наташа за свою на редкость долгую жизнь повидала достаточно всего чтобы выработать полный иммунитет к шоку. Но это.. Это было нечто особенное.

Там не было ни драматичных мерцаний, ни загадочных звуков. Просто отсутствующая стена, за которой находилась другая комната. В другой комнате за окном шёл дождь. За окном, выходящим на пожарную лестницу, виднелся Нью-Йорк 1946 года. Здания были заметно ниже чем сейчас, небо — серее, а дождь лил с размеренной, неторопливой терпеливостью десятилетия, пережившего войну и еще не готового думать о следующей.

Наташа Романофф родилась в 1984 году. Таковы были официальные данные с ее досье, засекреченного настолько, что читать его легально могли считанные единицы. Данные, естественно, были ложью. Фьюри просто нужна была дата рождения, подходящая к ее внешнему виду. Из ныне живущих людей лишь считанные единицы знали сколько ей лет на самом деле.

Мир по ту сторону окна технически не был ее миром. В 1946 году она была на другой половине земного шара, но текстуры, звуки и запахи все же казались знакомыми. Улыбка коснулась уголков ее губ. Это была не ее профессиональная улыбка, призванная успокоить и обезоружить. Это была не ее опасная улыбка, предвещающая чей-то скорый и плохой конец. Это было что-то более искреннее и личное. Что-то почти юное.

Проходу лучше было оставаться открытым до тех пор, пока у Наташи не появится возможность сходить туда на прогулку.

* * *

Фьюри ответил на второй звонок. Он всегда отвечал только на второй звонок. Первый звонок обычно использовался для оценки ситуации.

— Рассказывай, — его голос прозвучал как звук захлопнувшейся двери.

Наташа стояла в коридоре перед салоном прижав телефон к уху, спиной к стене, чтобы иметь примерное представление о ситуации за ней. Доносившийся оттуда голос Говарда, с выражением описывал что-то, что он уже явно рассказывал сотни раз, но все равно считал очень смешным. Реплики Тони были слышны хуже — короткие, отрывистые фразы, похожие на попытки обезвредить бомбу вилкой.

— Тони проделал дыру в пространстве-времени, — доложила она, потому что в случае с Фьюри, как она поняла уже давно, лучше было сразу начинать с главного. — Он пытался синтезировать новый элемент для своего реактора. Произошёл взрыв. Когда пыль осела, в его мастерской больше не было стены. Вместо неё появился портал в Нью Йорк 1946 года.

Последовавшая за этим тишина имела вес. Она имела массу. Её можно было использовать в качестве оружия, если сбросить с достаточной высоты.

— Портал, — наконец произнес Фьюри тоном человека, которому только что сообщили об отмене гравитации и попросили подписать документы, подтверждающие эту реформу.

— В 1946 год. Нью-Йорк. А именно, в квартиру Говарда Старка, у которого примерно в тот же самый момент тоже произошел взрыв. Вероятно, произошёл квантовый резонанс между вселенными. Тони как раз обдумывает эту теорию.

— И сейчас Говард Старк...

— Сейчас он в салоне Тони, пьет сорокалетний скотч и рассказывает истории о том, как он попал под военный трибунал. Весь в пене от огнетушителя. Робот Тони добрался до него раньше, чем они успели как следует представиться.

На этот раз тишина была дольше.

— Романофф, — сказал Фьюри, и его голос стал очень осторожным, как это бывало, когда он собирался заставить всех участников разговора на время притвориться нормальными людьми, — ты хочешь сказать, что Тони Старк случайно похитил собственного отца из параллельного 1946 года и сейчас угощает его выпивкой?

— Его не похитили. Говард может уйти в любой момент. Портал стабилен как дверь между двумя комнатами. Он просто решил не уходить, потому что увидел костюмы Тони и теперь занимается их обратным проектированием.

— Ну конечно, он решил, — на этот раз голос Фьюри был голосом человека, наблюдающего за крушением поезда в замедленной съёмке и при этом получающего деньги за предотвращение крушений поездов. — Конечно, он останется. Потому что разве может хоть что-то в моей жизни быть простым?

Наташа взглянула в сторону двери салона. Голос Говарда снова повысился, на этот раз в нем звучало искреннее восхищение. — То есть штука у тебя в груди это на самом деле ядерный реактор? Это гениально. Совершенно безумно, но гениально.

— Я ненавижу путешествия во времени, — выдохнул Фьюри сквозь зубы.

— Это не путешествие во времени. Тони считает что это проход между двумя вселенными.

— Их я тоже ненавижу. Есть ещё что-то, что я должен знать прежде чем начну пить? Если нет, тогда слушай.

Мы нашли Роджерса и достали его из подо льда. Скоро он будет транспортирован в нашу лабораторию для разморозки.

Наташа восприняла эту информацию, не меняя выражения лица. Это многое объясняло. Например то, почему для Фьюри слова "Говард Старк" и "1946" прозвучали как пулеметная очередь.

— Понятно, — сказала она.

— Понятно, — повторил Фьюри. — Понятно. Это все, что ты можешь сказать. Человек, который десятки лет пытался найти Капитана Америку с одержимостью, достойной маньяка, сидит сейчас в гостиной Тони Старка, в двадцати метрах от портала, ведущего в то время где Стив Роджерс исчез всего год назад, и все что у тебя есть сказать...

— Вы хотите, чтобы я оградила его от любой информации о вашей находке?

— Я хочу, чтобы тыы возвела стену вокруг этой информации. Большую и прочную стену. С вооруженной охраной по периметру. В переносном смысле. Потому что если Говард Старк услышит хотя бы намек на то, что Роджерса нашли живым, он камня на камне не оставит от нас всех пока не доберётся до него. А потом он его заберет.

Наташа рассматривала Говарда Старка, находившегося сейчас в салоне. Костюм, покрытый пеной. Лихой галстук. Улыбка, очаровывашая сенаторов и соблазнявшая кинозвезд, и, по-видимому, убедившая робота потушить ее огнезащитными химикатами. На первый взгляд его главной амбицией было допить свой виски и, возможно, обзавестись техническим сувениром из будущего. Но она читала его дело. Эта информация даже не была секретноц. Поиски Говардом Старком Стива Роджерса были легендой ЩИТА и его же проклятием. Он потратил миллионы долларов, оттолкнул половину разведывательного сообщества и трижды чуть не погиб. Официальный вывод специалистов заключался в том, что им двигало чувство вины. Неофициальный вывод заключался в том, что дело зашло гораздо глубже, чем просто чувство вины, и ушло в область, которую авторы отчета вежливо отказались описывать.

— Поняла, — сказала она. — Я буду его отвлекать. Кажется, он увлекся Дамми. С этим я могу работать.

— Отвлекай его. А что насчет самого портала? Он увеличивается? Он проглотит Малибу и выплюнет его в администрацию Трумэна? В любом случае я приглашу туда Сельвига и Фостер. Это единственные люди, которые могут достаточно хорошо понять эту штуку чтобы либо закрыть ее, либо еще больше стабилизировать, в зависимости от того, что окажется меньшим злом в нашем случае.

— Это будет проблемно, — заметила Наташа.

— У нас все проблемно. Такая работа. Но да, с этими двумя придётся повозиться. Потому что в прошлом месяце агент Коулсон, в своей безграничной мудрости и способности делать то, что я ему специально запрещал, спровоцировал конфликт с ними обоими во время работы над ситуацией с Тором, как ты уже наверняка знаешь. Ты там была. Он конфисковал их оборудование. Всё до единого. Каждый научный прибор, которым они владели. Зашёл на стоянку с их машинами и вышел с тем, что доктор Фостер позже описала — громко, неоднократно и в нескольких электронных письмах, теперь занесённых в личное дело, — как "вся научная работа ее жизни". Пока их не было дома. Никакого ордера. Никаких объяснений. Просто чисто выбритый мужчина в костюме испортил им день и исследования в одночасье.

— Это звучит…

— Глупо? Да. Коулсон обычно действует лучше. Он исходил из предположения, что ситуация оправдывает такой подход. Не каждый день с неба падают неопознанные молоты. Он запаниковал. Он сделал бюрократический эквивалент установки противопожарной полосы. И теперь два ведущих эксперта в межпространственной физике считают, что ЩИТ — это сборище грабителей, не уважающих научные исследования.

— И вы собираетесь предложить им деньги.

— Я собираюсь предложить им большие деньги. Такие большие, что сама мысль о том, чтобы затаить обиду, покажется им финансово безответственной. Фостер последний год работала из фургона, Романофф. Я видел отчеты о расходах. В прошлом месяце она покупала лапшу быстрого приготовления по купону.

— Звучит щедро

— Это не щедрость. Это отчаяние. Мне легче оплатить Фостер собственную лабораторию чем объяснять Всемирному совету безопасности почему в ткани реальности, проходящей через подвал Тони Старка, есть постоянная дыра.

Когда Фьюри отключился, Наташа подумала что у Стива Роджерса, когда он проснётся, тоже могут быть свои планы насчёт себя. Происходящее откровенно начинало ей нравиться.

Тони Старк сидел на своем невероятно дорогом диване в своем невероятно дорогом салоне, прижав ко лбу, словно холодный компресс, невероятно дорогой стакан виски, чтобы смягчить неумолимую боль экзистенциального унижения. Лед тихонько вызванивал свою личную осуждающую симфонию. Он, размышлял Тони, сегодня достиг нового дна в карьере, которая уже включала в себя немало примечательных провалов, в том числе случай, когда он на автогонках дрался дверцей от машины с человеком с электрическими кнутами в Монако, одновременно пытаясь достать костюм из чемодана, и тот случай, когда он был так пьян, что забыл что случилось на его собственном дне рождения и встретил утро сидя в гигантском бублике.

Однако сейчас все было еще хуже. Напротив него сидел Говард Старк — точнее, человек из альтернативной вселенной, по воле случая разделяющий с его отцом характер и набор генов, которого Тони умудрился оттуда вытащить. Тони прекрасно понимал что, по сути, этот человек не имеет к нему никакого отношения — и это понимание абсолютно ничего не меняло в плане ощущений. Говард рассматривал его изобретения с расчетливым восторгом человека, планирующего при случае их присвоить, и Тони от этого был абсолютно счастлив.

Хуже всего было то, что он точно знал что именно делает Говард и это заставляло его сильнее прижимать лед к виску и размышлять о том, не стоит ли ему прямо сейчас напиться до беспамятства. Говард был гением и, согласно всем рассказам, которые когда-либо слышал Тони, временами даже лично от него, первоклассным оппортунистом, который никогда не мог пройти мимо стоящей технологии без того чтобы разобрать ее и собрать заново, запатентовав под своим именем. Говард Старк сейчас наверняка обдумывал как бы ему пронести целый костюм в 1946 год в карманах пальто. А Тони, вместо того чтобы попытаться остановить его, вместо того чтобы быть подозрительным, параноидальным, недоверчивым гением, как того требовала ситуация, не испытывал ни малейшего внутреннего протеста. Его психика, эта тонко настроенная катастрофа из потребности во внимании, гениальности и самоненависти, решила, по видимому, что межпространственные тонкости — всего лишь формальность. Отец есть отец, а этот только что впервые назвал его работу великолепной, и мозг Тони впитывал это одобрение, как наркоман, только что нашедший забытый тайник.

Он сильнее прижал стакан ко лбу и принял решение. Это было решение из того типа решений, которые он обычно принимал в три часа ночи, когда уровень алкоголя в его крови был настолько высок, что мог бы убить мелкое млекопитающее, но, как он рассуждал, технически это все равно было сознательным решением. Если жизнь внезапно потеряла здравый смысл, незачем и сопротивляться. Пусть она такой и остаётся.

— У меня есть деловое предложение, — сказал он.

Говард повернулся к нему, подняв брови с осторожным интересом человека, который в своей жизни слышал множество предложений и давно понял, что самые интересные обычно сопровождаются самым большим подвохом. — Я слушаю.

— Я отдам тебе один из моих костюмов. Полностью исправный, с техническими характеристиками и достаточным описанием, чтобы его можно было попробовать воспроизвести. Но взамен ты поможешь мне синтезировать новый элемент. Сегодня вечером. Сейчас. Немедленно.

Говард уставился на него. Его выражение лица было совсем не таким, как ожидал Тони. Это был не расчет, не ликование и даже не жадность. Это было изумление человека, которому только что вручили маленькую луну и спросили, есть ли у него для нее место в кармане.

— Ты предлагаете мне летающий бронированный костюм, — медленно произнес Говард, словно каждое слово нужно было тщательно проверить на наличие скрытых ловушек, — в обмен на мою помощь с задачей по химии.

— По физике, если быть точнее. И да, в этом вся суть.

— То есть это получается бесплатно?

— Это не бесплатно. Ты мне поможешь.

— Почему? — спросил Говард голосом человека, которому никогда ничего не доставалось даром.

Тони глубоко вздохнул. Лед в его стакане слегка звякнул, словно обозначая крошечный обратный отсчет до откровенности. — Потому что я умираю.

Он произнес это так, как всегда произносил важные вещи — быстро, прямо и слегка саркастично, словно смерть была незначительной неприятностью, вроде задержки рейса или особенно настойчивого Свидетеля Иеговы. — Дуговой реактор в моей груди спасает мне жизнь, но одновременно он также и отравляет меня. Палладий ​​просачивается в мою кровь. Новый элемент, необходимый для его замены, пока еще не существует — вернее, он не существовал, пока я не понял, как его можно создать, а потом у меня не было времени закончить его создание, потому что я случайно пробил дыру в ткани реальности и нашел тебя.

— Говард Старк из моей вселенной, — продолжил он, — уже определил его атомную структуру. Он не мог синтезировать её с помощью технологий своего времени, но оставил мне чертежи. Теоретические, во всяком случае. Мне нужно воплотить их в жизнь, и мне нужно сделать это прямо сейчас, потому что альтернатива — медленная, мучительная и не слишком эстетичная смерть. А у тебя, — закончил он, указывая на Говарда стаканом с виски, — у тебя есть в этом деле самое большое количество шансов на удачу из того, что я могу найти. У тебя тот же мозг, те же инстинкты. Портал выглядит стабильным, так что у нас есть шанс успеть пока он не закроется, если он вообще закроется. Помоги мне создать его. Спаси мне жизнь. Добудь себе летающий костюм. Все в выигрыше.

Говард долго молчал, по видимому, пытаясь произвести в уме какие-то вычисления и, судя по всему, результат ему не нравился. Наконец он сумел сформулировать вопрос: — Почему тебе вообще показалось хорошей идеей вставить в грудь ядерный реактор? Даже я бы такого не сделал, а мне, уж поверь, случалось делать на спор немало сомнительных вещей.

Тони, который уже слышал об этих вещах из первых уст, почти рассмеялся.

— Я был в плену в Афганистане, — сказал он. — Был ранен в грудь осколками ракеты моего собственного производства. Мой сокамерник профессор Инсен помог мне построить первый реактор чтобы не дать осколкам добраться до сердца. Возможно, существовали менее опасные способы спасти мне жизнь, но в тот момент он их не видел а я был не в том состоянии чтобы что-то предложить. Мы использовали детали от ракет моего производства чтобы собрать первый летающий костюм. Первый прототип долго не продержался. Инсену не удалось выбраться. А мне удалось.

Слова повисли в воздухе, простые и совершенно лишенные обычного уклончивого юмора.

Когда Говард заговорил снова, его тон сильно изменился. Обаяние всё ещё было, острота, инстинктивный расчёт — но под этим проявилось нечто другое. Для человека, видевшего войну слишком близко и слишком долго, плен не был чем-то абстрактным, а тот, кто сумел оттуда сбежать, используя исключительно свой гений, сразу становился близким и понятным.

— И ты открыл новое направление в технике с помощью того, что было под рукой.

— Это была не слишком приятная пещера.

Говард медленно кивнул, на мгновение отвернувшись к окну, словно видел другое время, другую войну, другие невозможные обстоятельства.

— Я достаточно долго находился на передовой чтобы это представить, — сказал он. — Именно так и выглядит настоящая гениальность. Когда в беде ты внезапно создаёшь что-то невозможное.

Тони смягчил удар глотком виски, но был почти уверен, что Говард все понял. Говард почти всегда замечал почти всё.

— Хорошо, — заявил Говард, вставая и поправляя свою испачканную пеной рубашку с достоинством человека, который решил, что теперь пена будет модным трендом. — Договорились. Я помогу тебе создать твой невозможный элемент, ты дашь мне летающий костюм, и мы оба будем притворяться, что это обычная сделка, а не… — он обвел рукой пространство вокруг и общую невозможность ситуации… — что бы это ни было.

— Что бы это ни было, — согласился Тони, поднимаясь на ноги со скрипом изношенных суставов и палладиевого отравления. — Я за это выпью.

— Последний час ты выпиваешь за все подряд.

— Это был долгий день. Это была долгая жизнь. Что в общем одно и то же.

Говард рассмеялся, искренне и удивленно, и Тони снова почувствовал, как в его груди расцветает коварное тепло. На этот раз не отравление палладием. Что-то другое. Что-то, что другой человек мог бы назвать надеждой.

Ночь в пустыне обладала своим собственным, особым очарованием, присущим месту, где земля была настолько агрессивно плоской, что любой объект выше среднего кактуса имел неплохие шансы стать местной достопримечательностью. Тишина вокруг достигала прямо таки вселенского масштаба. Звезды появлялись на небе с легким смущением, свойственным небесным телам, которые все это время были здесь и теперь делают вид, что ничего не подслушивали в течении дня.

Тор Одинсон, ранее обитатель Асгарда, а теперь обитатель складного стула с шатающейся ножкой, делал кофе. Всего месяц назад он назвал бы это занятие Не Его Проблемой. За всю свою жизнь он сталкивался с напитками исключительно в готовом к употреблению виде. Но теперь, проработав месяц у двух безумных учёных в качестве специалиста по переноске тяжелого оборудования, он научился справляться даже со старой кофеваркой, которую Дарси прозвала Ленивицей потому что ее обязательно нужно было стукнуть в правильном месте чтобы она согласилась работать.

Он отмерял кофе с тщательностью человека, который когда-то размахивал молотом, способным сравнять с землей гору одним ударом, а теперь был вынужден уважать изменчивую химию молотых зерен. Две ложки сахара. Едва уловимая капля молока. Молоко, о котором шла речь, было приобретено на заправке, где также продавали живую наживку для рыбалки и памятные ложки, что Тор находил одновременно непонятным и странно восхитительным. Благодаря терпеливым наблюдениям и одному неудачному эксперименту с сухими сливками он понял, что отношения Джейн Фостер с кофе были одной из ее немногих постоянных материальных привязанностей. Она могла пропускать обед три дня подряд. Она настолько забывала про сон, что регулярно засыпала прямо за работой. Но кофе она потребляла только в одном, строго определённом виде.

Он протянул кружку Джейн, сгорбившейся над ноутбуком. Джейн машинально взяла её, не поднимая глаз и сделала глоток.

— Ты запомнил как я его пью — сказала она с удивлением человека, для которого открыть свой фургон шоколадным батончиком было обычным делом, а вот чужое внимание — нет.

— Ты всегда кладешь две ложки сахара, — ответил Тор, устраиваясь на складном стуле, который сначала издал протестующий звук, а затем стих до недовольного скрипа. — И каплю молока, которая немного меняет цвет, но не вкус. Я все это записал.

Джейн посмотрела на него так, как она обычно смотрела на аномальные данные, не желающие вписываться ни в одну из существующих моделей. Тор Одинсон, обозначивший свое появление в этой пустыне, попав под фургон, а затем расправившись с небольшим отрядом хорошо вооруженных правительственных агентов с помощью кулаков и чувства праведного негодования, записывал её вкусовые предпочтения. Жизнь, подумала она, иногда бывает значительно более странной, чем способны предсказать теоретические модели.

— Иногда я сама забываю как я его пью, — призналась она.

Тор подумал что он не удивлен. Насколько разум Джейн был способен понимать суть работы вселенной, настолько он был склонен терять из виду потребности тела. С такой оторванностью от материального мира само её пребывание в нём казалось небольшим чудом. Он встречал на Асгарде учёных, культивировавших облик рассеянной мудрости, но рассеянность Джейн была настоящей — не притворством, а фундаментальным принципом её существования, как будто её сознание постоянно находилось где-то в более интересном уголке космоса и лишь изредка проверяло её тело, чтобы убедиться, что оно ещё хоть как-то функционирует.

— Я думаю, — сказал Тор с той серьезностью, которую когда-то проявлял слишком редко, — что никогда еще не встречал человека, настолько способного находиться где-то в другом месте, стоя прямо передо мной.

Они сидели у костра, который Эрик Селвиг развел ранее с тихой, но уверенной компетентностью человека, понимающего горение как на химическом, так и на философском уровне. Селвиг сейчас находился внутри фургона, вероятнее всего, уставившись на дисплей с выражением лица человека, испытывающего сложные чувства к набору цифр. Дарси тоже была внутри, заявив, что она уже достигла своей дневной нормы пребывания на природе, и теперь пыталась научиться карточным фокусам с помощью сомнительных видеороликов из интернета. Сигнал здесь был ужасный, из-за чего видео загружались фрагментарно, а карточные фокусы Дарси приобрели сюрреалистический оттенок, который она сознательно интерпретировала как художественный замысел.

Дневная жара покидала пустыню с поспешностью гостя, вспомнившего о какой-то встрече. Млечный Путь расстилался по небу, словно кто-то опрокинул солонку, наполненную светом. Джейн отложила ноутбук, подняла глаза, и на ее лице появилось выражение, которое Тор уже научился узнавать. Это было похоже на возвращение домой.

— Мне было семь, — внезапно сказала она, — когда я впервые узнала что звезды на самом деле очень далекие солнца, а не просто маленькие огоньки. Мой отец тогда впервые взял меня к себе в лабораторию и показал мне свой телескоп и карты звездного неба. Потом я три дня не могла спать. Все думала об этом пространстве, об этих мирах. Я не могла представить как люди могут жить и даже не задумываться о них. И я подумала что кто-то должен как следует разобраться как оно работает. А потом решила что этим кем-то буду именно я. Вот так я и стала ученым.

Тор проследил за её взглядом. Он узнал звёзды, на которые она смотрела. Он путешествовал среди них, сражался среди них и прокладывал себе путь мимо них в те давние времена, когда Девять Миров ещё не находились в состоянии равновесия, а Один был моложе и ещё не решил, что дипломатия предпочтительнее, чем нанесение ударов до тех пор, пока твои противники с тобой не согласятся. Он знал их названия на языке, которого не существовало на этой планете. Однажды он даже сжег свой шаттл в одной из них, но об этом он предпочитал не вспоминать.

Но он никогда не думал о них так, как думала Джейн Фостер. Для него они всегда были координатами. Пунктами назначения. Фоном для великих свершений и еще больших катастроф. Он никогда не рассматривал их как загадку. Как задачу, которую обязательно нужно решить.

— В Асгарде, — сказал он задумчиво, — мы не смотрим на звезды. Мы смотрим со звезд. Это другая перспектива. Не обязательно лучшая.

Джейн повернулась к нему.

— Что ты видишь сейчас, когда ты смотришь на звезды отсюда? — спросила она.

Тор ответил не сразу. Месяц назад он бы сказал, даже не задумываясь: "Я вижу те царства, которыми однажды буду править", потому что именно так его учили отвечать. Но теперь он больше не был наследным принцем. Его отец был мертв, на троне сидел его брат, а Тор сидел на складном стуле в пустыне Нью-Мексико с ученым, который разговаривал со своими компьютерами, с женщиной, которая угрожала кофеварке феном, и с Джейн Фостер, который могла забыть про еду и сон, но никогда не забывала смотреть вверх.

— Я вижу, — ответил он, — огромное количество мест, где я так и не успел побывать. Хотелось бы мне знать что твой отец сказал бы об этом.

Джейн улыбнулась.

— Он бы задал тебе миллион вопросов о тех местах где ты уже успел побывать, — сказала она. — А потом он бы угостил тебя кофе.

Они сидели в приятной тишине, которая наступает, когда два человека обнаруживают, что, вопреки всем разумным ожиданиям, смотрят в одном направлении. Над ними звезды занимались своими древними делами, мерцая так, что для человека с богатым воображением это могло бы выглядеть как одобрение. А в фургоне Дарси успешно достала из-за уха тройку треф, что она восприняла как неопровержимое доказательство наличия у нее таланта к карточным фокусам.

* * *

После того как Щит неожиданно легко и подозрительно быстро отпустил его вместе с конфискованным оборудованием и весьма солидной компенсацией, они честно поделили её на четверых. Затем они сделали единственно логичную в данных обстоятельствах вещь: вернулись к своим исследованиям в пустыне, потому что ничто не является лучшей иллюстрацией к выражению “учиться на своих ошибках” чем возвращение в то самое место, где вас недавно терроризировали правительственные агенты.

Их расписание являло собой воплощение самой концепции хаоса. Джейн работала до тех пор, пока её тело не начинало открыто выражать протест, после чего Дарси материализовывалась рядом с ней с тихой неизбежностью заставки на экране и приносила еду или одеяло. Селвиг с удовольствием жил бы по тому же циклу, если бы в силу возраста его тело не сопротивлялось более активно. А Тор с немалым удивлением обнаружил что здесь, в бескрайней бежевой пустоте пустыни, ему впервые в жизни оказалось практически нечего делать. И тогда, за неимением альтернативы, он начал думать.

Времени на это, благодаря неравномерному распределению рабочих часов, у него было хоть отбавляй, из-за чего он незаметно для себя добрался даже до абстрактных концепций. Они сами собой начинали выстраиваться в его сознании, словно гости на званом ужине, которых так и не представили друг другу должным образом. Он думал о концах и началах, и о своеобразном качестве света пустыни в сумерках. Он думал о смерти отца, которая все еще лежала у него в груди, как камень, точно откалиброванный так, чтобы быть чуть-чуть слишком тяжелым, чтобы его игнорировать, но не настолько тяжелым, чтобы мешать дышать, и он обнаружил, к своему умеренному удивлению, что может с этим справиться.

С Локи все было сложнее.

С Локи всегда было сложнее, потому что Локи был тем человеком, от которого Тор парадоксальным образом никогда не ждал ничего неожиданного. Его брат был чем-то само собой разумеющимся, как гравитация или склонность пиршеств превращаться в драматическое зрелище с подбрасыванием жареного кабана. Но теперь Тор сомневался знал ли он вообще о нем хоть что-то.

Теперь вдруг оказалось что Локи всегда хотел занять трон и не хотел видеть его в Асгарде и уже было слишком поздно что-то менять, а Тор именно сейчас обнаружил что скучает по нему, потому что они были вместе сколько он себя помнил.

И Мьельнир.

Отсутствие молота ощущалось физически. Он всё ещё иногда тянулся к нему движением, настолько прочно вошедшим в его сознание, что его рука сжималась в воздухе, прежде чем он успевал это осознать. Это было похоже на потерю руки, или, точнее, на потерю чувства — попытку видеть без глаз, попытку слышать без ушей. Молот так долго был продолжением его самого, что он уже не был до конца уверен, где заканчивается Тор и начинается Мьёльнир. К его искреннему удивлению, несмотря на его отсутствие, он продолжал вполне неплохо себя чувствовать.

Однажды днем, наблюдая за тем, как особенно амбициозный паук пытается заселить левый ботинок Дарси, Тор кое-что осознал, и это заставило его отставить кружку кофе и долго смотреть в горизонт. На самом деле он никогда не хотел править Асгардом. Эта мысль пришла не с драматическим раскатом грома — у него временно закончился лимит на такие вещи — а с тихим щелчком ключа, открывающего дверь, о существовании которой он не подозревал. Чего он хотел, чего, по-видимому, всегда хотел, так это путешествия без четкой цели по разным местам вроде маленьких городков в пустыне, где продавались непонятные вещи вроде брелка, играющего странные мелодиии. Там можно было выбирать одежду в маленьких магазинчиках просто потому, что она ему нравилась, не слишком задумываясь насколько внушительно он в ней выглядит. Там у него не было обязанностей серьезнее регулярного напоминания Джейн, что человеческому телу нужна вода, чтобы оставаться телом, и спасения обуви Дарси от восьминогих нарушителей, которые посягали на нее так часто, что это наводило на мысль о космическом заговоре или личной неприязни. Так, подумал он, обдумывая незнакомое слово, вероятно, и выглядит свобода. На вкус она была удивительно похожа на песок.

* * *

Судьбоносный звонок приняла Дарси, потому что когда-то она сама назначила себя Хранительницей Телефона, и исполняла эту роль с театральной серьезностью храмового оракула. ​​Телефон был потрепанной спутниковой моделью которую нужно было держать под определенным углом и говорить с ней твердым тоном, а Дарси обладала достаточно твердым голосом чтобы телефон ее уважал.

— Эй, это тот самый, — объявила она, выходя из фургона с телефоном, поднятым вверх, словно священная реликвия. — Коулсон. Хочет поговорить с Эриком. Говорит что это срочно, но не говорит в каком смысле срочно.

Селвиг выбрался из своей информационной пещеры, места такого концентрированного академического хаоса, что Дарси прозвала его Бумажной Сингулярностью. Он взял телефон с выражением лица человека, срочно пытающегося вспомнить, как работает устная речь.

— Селвиг. Да. Малибу? Вы серьезно? Аномалия у Тони Старка? Это бюджет? Настоящий бюджет? Нет, нет, я не отказываюсь. Я говорю, что это бюджет, обычно ассоциирующийся с небольшими странами или армиями среднего размера. О какой аномалии мы говорим?

Дарси откуда-то достала пакетик с орешками. — Это движение бровями, — сообщила она тоном спортивного комментатора, — означает что ему интересно, но он не хочет это признавать. Классический Селвиг.

Джейн оторвалась от разглядывания звезд. Упоминание аномалии подействовало на нее так же, как валерьянка действует на кошку, или слово "шведский стол" действует на человека, который месяц питался бутербродами с заправки.

— Малибу? — переспросила она. — Но в Малибу ничего нет. Малибу не представляет интереса с точки зрения физики. Откуда там может быть аномалия?

Селвиг прикрыл телефон рукой: — Пространственно-временная аномалия в доме Тони Старка. Очень странные показания. ЩИТ не может понять что происходит. Похоже, одно из его изобретений сработало не в ту сторону. Он вернулся к телефону и его брови приняли совершенно новую форму, которую Дарси описала как "Мы едем в Малибу".

Тор почувствовал, как в груди зашевелилось ощущение, знакомое по тем временам, когда боевой рог наполнял воздух особой энергией грядущего движения. Это было предвкушение, обещание чего-то нового, чего-то неизвестного и неожиданного. Это было приключение. Слово поднялось из какой-то старой части его души, той части, которая веками стремилась к горизонту, лишь бы увидеть и победить то, что находится по ту сторону. И океан. Малибу означало океан, которого он не видел уже дольше месяца. Он вырос у моря и редко отсутствовал вдали от него так долго. Море было у него в крови, вместе с привкусом соли и волнами. Он хотел увидеть его снова, пусть даже моря и океаны Мидгарда были не совсем теми, которые он знал.

А еще море означало перспективу увидеть Джейн в той одежде, которую женщины Мидгарда использовали для купания. Научившись выходить в интернет со старенького ноутбука, он первым делом расширил свои познания в интересующих его областях и нашёл купальные костюмы весьма вдохновляющими. После месяца в фургоне с красивой женщиной, которая практически никогда не вспоминала о своей красоте, такие мысли казались совершенно естественными. Он понимал, что ухмыляется. Его это не смущало.

Его смущала только неуверенность, есть ли какие-то специальные правила в Мидгарде для приглашения женщин на пляж. В Асгарде у него никогда не было с этим проблем, но тогда он был принцем а не бездомным инопланетянином без четкого юридического статуса.

Он решил что разберется с этим. Разобрался же он с кофе, пауками и тонким искусством напоминать Джейн о необходимости выпить воды так, чтобы это не звучало как приказ. Вряд ли приглашение может оказаться сложнее чем втискиваться в крошечное пространство для сидения в фургоне, управляться с кофеваркой и правильно произносить Wi-Fi.

— Коулсон хочет, чтобы мы прибыли в Малибу немедленно, — объявил Селвиг, повесив трубку с выражением лица человека, который только что согласился на то, о чём потом собирался пожалеть. — Нас уже ждёт самолёт. Судя по той сумме что они предлагают, они либо в отчаянии, либо мы можем погибнуть в процессе изучения, но я все же склоняюсь рискнуть.

— Да! — Дарси сжала кулак, разбрасывая орешки по пустынной земле в знак празднования. — Прощай, пыль. Прощайте, пауки в кроссовках. Привет, Калифорния. Привет, океан. Привет, нормальный здоровый загар. Джейн, ты слушаешь?

Джейн уже осматривала салон фургона с немного паническим выражением лица человека, которому нужно было упаковать около четырехсот предметов научного оборудования, и который не был уверен, где находятся коробки и существуют ли они в принципе.

— Нам нужно защитить данные. Жесткие диски. Датчики. Где же… где калибровочные инструменты? Эрик, куда ты их положил? Если мы оставим их в пустыне, клянусь…

— Я положил их в ящик с надписью "Калибровочные инструменты", — сказал Эрик с терпением человека, который давно понял, что маркировка вещей — единственная защита от энтропии, которая следует за Джейн Фостер, как верный пёс. — А ещё там хранятся кофейные фильтры и запасные предохранители, потому что кто-то… — он посмотрел на Дарси, — никогда не читает что написано на ящике.

— Надписи это тюрьма для разума, а ящик все равно был пустой.

Тор поднялся со складного стула, который издал скрип облегчения.

— Я буду рад возможности поплавать. Я слышал что в Малибу есть для этого неплохие места.

— Они есть, — подтвердила Дарси, — и я обязательно проведу в воде не менее семидесяти двух часов подряд, выходя только за закусками и чтобы посмеяться над Эриком, когда он опять обгорит на солнце.

— Я не обгораю на солнце, — сказал Селвиг с достоинством человека, который как раз сегодня обгорел, и доказательством тому был облезший нос. — Я загораю. В конце концов. После стадии обгорания.

— Ты знаешь что загар так не работает.

Джейн вышла из фургона, неся стопку жестких дисков в защитных чехлах. Ее выражение лица выражало ярую сосредоточенность, такую, которая означала, что она уже мысленно производила вычисления, уже прослеживала аномалию в ментальном ландшафте уравнений и возможностей. Она чуть не наткнулась на кактус, и Тор мягко остановил ее, положив руку ей на плечо.

— Осторожно, — сказал он. — Было бы обидно проиграть кактусу, прежде чем мы даже доберёмся до аномалии.

— О. Точно. Кактус. Такой большой. Спасибо. — Она моргнула, глядя на него, и на мгновение её внимание переключилось с аномалии на его лицо — Выглядишь взволнованным.

— Перспектива приключений, — сказал он. — И море. Мне нравится и то, и другое.

— Море, — повторила она, и что-то мелькнуло в её выражении лица, что-то, что, возможно, было мимолетной памятью о большом количестве воды и отсутствии нескольких слоёв одежды, защищавших её от пустынного холода ночью. — Точно. В Малибу есть море. Я совсем забыла об этом.

Они начали собирать вещи под звездным небом, закреплять оборудование и торопиться на самолет.

Позади них в сумерках пустыни стоял фургон, судя по недовольному ворчанию двигателя, уже догадавшийся о том, что его бросают, и тихо планировавший свою пассивно-агрессивную месть. Звезды продолжали смотреть на них, загадочные и вечные, как и всегда.