Тебе чертовски повезло (гет)

Где мы проведём черту

Я стояла в дверях хижины, наблюдая, как сыплется морось с разлапистых сосен. Голова кружилась — то ли от воздуха, то ли от… всего. В горле собирался очередной тяжёлый вздох. Тянуло обернуться, но я лишь упрямо уводила взгляд в лес, потому что там, в пасмурном полумраке за спиной, скопилось что-то незримое, но уже почти осязаемое. Беззвучно клокотало, бесплотно давило на плечи.

Артур сидел у стола в компании светильника, возился с подпругой… или кобурой? Да неважно. Я ощущала на себе взгляд, которого не было. Слышала слова, которых он не произнёс… ещё? Или уже? Мы молчали. Истово соблюдали безмолвный договор то ли из трусости, то ли из общего блага, чтобы не слышать и не говорить лжи. Будто бы молчание было искренностью! Я словно оказалась на краю пропасти и ждала чьей-то команды. Или дозволения? Всё было как-то не так: не та погода, не та обстановка, не те слова, не те мысли…

Как же осточертели пустые надежды и сожаления!

Я круто обернулась, привалилась плечом к проёму.

— Завтра уедешь, да? — даже не спросила, а заявила.

Артур и глаз не поднял; хриплый голос резанул, как стилет:

— Давно пора.

Я прикусила язык — взаправду и, кажется, впервые в жизни чтобы удержать колкие слова, которые так торопились ответить на его выпад — и сказать совсем не то, что хотелось, что следовало. Вот только — что?!

У нас не было времени на ложь.

— Я не хочу, — слетело, сорвалось с губ, как удивлённый выдох, и я отчего-то поморщилась из-за своих же слов.

Артур не услышал. Или сделал вид, что не услышал.

Я задержала на нём взгляд. Просто смотрела. Уже не беспокоясь, что он заметит, что придётся срочно прятать глаза. Больше не пытаясь угадать, что кроется в его напряжённо сгорбленной фигуре и в непроницаемом лице.

У нас не осталось времени на ложь, и как минимум на одно признание я была обязана.

Я заставила ноги двигаться, неторопливо подошла к столу и остановилась. Между нами был всего лишь шаг. Зазвенели секунды тишины.

Артур раздражённо фыркнул и с угрожающей медлительностью поднял на меня взгляд — дерзкий, точно безмолвный вызов.

— Что?

На мгновение взгляд трусливо съехал к воротнику его рубашки. Я сцепила руки, сжимая пальцы до хруста, и вновь посмотрела ему в глаза.

— Мне так жаль, Артур, — голос сделался приглушённым и неожиданно тяжёлым. — Прости за то, что ранила. За то, что причинила боль. — Я торопливо сглотнула ком. — И за то, что вернулась.

Его брови сдвинулись в смятении, и лицо ожесточилось ещё больше.

— Как мило с твоей стороны, — протянул он насквозь саркастичное. Затем вдруг грозовой взгляд померк, и стало не по себе, когда искры в его глазах погасли под натиском горечи и разочарования. — Опять твои игры?

Сердце болезненно сжалось от этого усталого, почти пепельного голоса.

— Никаких игр, — одними губами выдавила я, и последние звуки захлебнулись в сведённом горле.

Натиск в груди вдруг стал невыносимым. Казалось, ещё миг, и вырвется отчаянный крик.

Я наклонилась к Артуру. Он отпрянул — привычка, и мои губы коснулись воздуха, дробя и без того неровный выдох. «Что ты делаешь?» — то ли вопрос, то ли предупреждение в его режущем взгляде. Я бережно приложила ладонь к его небритой щеке. Он зажмурился на несколько секунд, словно бы это было не касание моих дрожащих пальцев к его лицу, а грубый толчок в раненое плечо.

— Ты прав, — горько улыбнулась я. — Тебе не нужен ещё один шрам от моей руки.

Он не двинулся, пока я плавно отстранялась. Я отступила, разворачиваясь, и вдруг — его пальцы обхватили моё запястье. Поначалу резко и требовательно, но уже через миг — осторожно и будто бы боязливо. Мы оба замерли, и время словно бы замерло вместе с нами, словно бы мир так же затаил дыхание. Затем Артур медленно потянул меня к себе, и, только когда подол моей юбки накрыл носки его потёртых сапог, мы взглянули друг другу в глаза. Сердце заколотилось громко, до боли, но в этой боли было освобождение.

— Думаешь, оно того стоит? — хрипло бросил он. Слышалось извечное: «Я того не стою».

— Надоело думать.

Я осела ему на колени, — отчасти из-за страха, что собственные ноги не удержат, — и Артур просто смотрел на меня. Взглядом, что был глубже океанской бездны. Просто держал за запястье. И, когда я прижалась губами к его губам — слишком порывисто и откровенно, — он не ответил. Но и не оттолкнул. Это был даже не поцелуй, а скорее прикосновение: опасливое, лёгкое, хрупкое, как крыло бабочки. Медленное, ведь, желая того или нет, я давала время передумать — нам обоим.

И Артур передумал. Его рука отпустила моё запястье, чтобы в следующий миг прижать меня к его груди. От неожиданности я едва не упала на него; в горле застрял испуганный вздох, когда ладонь невольно упёрлась в его плечо так опасно близко к повязке. Артур растянул кривую ухмылку, расправляя пальцы на изгибах моих бёдер.

— Болван, — шикнула я, и голос подёрнулся трепетом.

— Я привычен к боли.

— Знаю. Ты привычен ко множеству плохих вещей.

Эта мысль была такой отвратительно очевидной. Для него — данность, для меня, сейчас, в этот миг — жесточайшая несправедливость. И я осознала, что хочу быть для него другой:отличной от бесконечной суровости будней, от холода одиночества, от пустоты купленной любви. И это желание было столь приятно обескураживающим, потому что я хотела этого не ради себя — а ради него.

Наши лица были всего в паре дюймов друг от друга. Я посмотрела Артуру в глаза, и встретила чистый, искренний, но… ищущий взгляд, — предательский взгляд, не пожелавший подстроиться под самодовольную ухмылку. Закрывая глаза, я прижалась лицом к его щеке, и Артур неловко фыркнул в ответ на касание моих ресниц. Ладонь соскользнула с его плеча на грудь, пальцы зацепили край воротника, но остались на рубашке, лениво приглаживая потёртую фланель. Артур шумно выдохнул; его руки на моих бёдрах застыли тяжёлым грузом… А под моей ладонью билось его сердце. Воодушевлённое и испуганное. Испуганное мною — моими словами, моими прикосновениями, моей близостью… Это бедное уродливое сердце, спрятанное так глубоко ради его же блага. Слишком глубоко, чтобы его исцелить. Но и я не была ни лекарством, ни лекарем, и едва ли имела на это право.

Неосознанная попытка отстраниться, и его рука обхватила меня за талию — не объятие, а скорее захлопнувшийся капкан, не чувственное, а скорее инстинктивное. Рука не любовника, но охотника. Не поцелуй, а скорее клеймо — прижечь и отпустить, но уже помеченной. Я улизнула от его губ; он ответил гортанным ворчанием, и ремень на юбке болезненно застонал, когда его пальцы негодующе впились в мою талию, — безмолвное «Да как ты смеешь, женщина!».

А я смела… Запустила руку в его волосы, небрежно разгоняя короткие, спутанные пряди тем же жестом, которым он обычно проводил по голове в минуту растерянности. Он вроде и прижал меня крепче, но его тело встретило меня, как угрозу: каждый мускул — стальной прут, кольчуга, то ли для защиты от моих прикосновений, то ли от его собственных чувств. Кончик носа тронул его скулу, обожжённую ветром, с россыпью мелких шрамов вместо веснушек, и губы наконец отомстили за его поцелуй моим — нарочито бережным, как беглое касание перистого ковыля на его шершавой щеке. Артура пробрало дрожью. Я услышала тихий скрежет его зубов — злился на нас обоих. Пальцы принялись лениво ковырять уцелевшие пуговицы его рубашки, одну за одной. Дразнящий выдох в уголок его рта… Вереница томительных поцелуев от его уха вниз по шее к ярёмной впадине, отчего Артур стиснул зубы, проглатывая сдавленно-рычащий стон, а я чувствовала его пульс на своих губах…

Когда мои губы наконец вернулись к его губам, он выдохнул резко, почти гневно — и прижал меня так сильно, что рёбра затрещали. Криво ухмыльнулся, выдавив из меня краткий стон. Припал губами к моей шее, обжёг, как крапивой. И я ответила — поцелуем мучительно-нежным, подчёркнуто медленным. Не издёвка… Наивное желание снять с него проклятую кольчугу, расплавить сталь мускулов каждым своим поцелуем, каждым прикосновением. Мне не хотелось его дразнить… ну если только самую малость.

Артур будто даже ругнулся сквозь зубы — и потянул мою блузку из-под ремня. А я продолжала целовать его: неторопливо, назло, лаская дыханием шероховатые губы, ощущая, как его тело дрожит — но уже не в лихорадочном ознобе, а от знакомого трепета.

Я буквально чувствовала, как бесстыже сверкают мои глаза, и то и дело пряталась за ресницами.

— Ты краснеешь… — Артур шепнул мне прямо в губы.

А когда я застыла в растерянности, он только лукаво ухмыльнулся. И вот уже его руки нырнули под блузку, и он негодующе поморщился, натыкаясь на корсет и сорочку.

— Придётся постараться, — промурчала я ему на ухо.

— Задира.

Он поспешил избавить меня от блузки: узкая горловина зацепилась за косы, скребанула пуговицами по лицу, отчего щёки зарделись сильнее. С губ спорхнул неровный выдох. Руки предательски дрожали, когда я снимала с него рубашку; замешкалась у бинтов, и Артур нетерпеливо притянул меня за подбородок, будто нарочно отвлекая рваным поцелуем. Внутри меня полыхал огонь, но таяла я именно от его прикосновений — беспощадно медлительных, будто всякий раз, как его шершавые, мозолистые руки касались моей кожи, он сомневался. Но страсть была сильнее — сильнее нас обоих, потому мы укутывали друг друга шалью неловких ласк.

Послышался протестующий треск тесьмы на корсете.

— Да чтоб тебя… — глухо выплюнул Артур, и горячий воздух скользнул по моему плечу.

Я засмеялась и оставила поцелуй на его шее.

— Клянусь, — хрипло пробормотал он, — ещё мгновение, и я срежу ножом эту проклятую штуковину.

И ведь он мог… Я выровнялась, заводя руки за спину, направляя его пальцы вдоль крючков и завязок, и губы самовольно разъехались в смущённой улыбке — мои руки дрожали не меньше его.

Стяжки ослабли, и Артур отшвырнул корсет куда-то в сторону, как злейшего врага. Его руки дерзко нырнули под мою сорочку… Но тут же остановились, едва притронувшись ко мне. Будто могли оставить след, будто я — фарфоровая кукла, предназначенная для шелков и бархата, а не для рук, привыкших держать оружие да поводья. У меня зашлось сердце; невнятные слова превратились в сдавленный стон… и его руки исчезли. Я ощутила, как его тело напряглось и вовсе не от удовольствия, а поцелуй на моём плече оказался отстранённым, словно бы вынужденным.

В груди шевельнулось что-то ранящее.

Я слегка отклонилась и сама сняла сорочку, невольно вздрагивая от касания прохладного льна к разгорячённой коже… и от предвкушения. Я ждала его руки, но увидела туго сжатый кулак, стискивающий ткань юбки у моего бедра.

Он был привычен к боли… Привычен её причинять.

Я поймала его руку. Левую. Порывисто и немного нервно. И прижала к своей груди, к сердцу. Пальцы, едва касаясь, обрисовали контур его надплечья, скользя по бинтам, затем ниже — по словно бы окаменевшим мускулам к сгибу локтя, затем — бегущей лентой вдоль вздувшейся вены на предплечье до самого запястья. Я склонила голову. Сначала нежное касание там, где трепетал пульс, и следом поцелуй, и ещё, и ещё… Будто бы старалась наполнить его ладонь горсткой своей любви. Эту широкую, грубую ладонь со старыми мозолями у оснований пальцев, с заусенцами вокруг ногтей. Ладонь, всё ещё пахнущую оружейным маслом и сосновой древесиной…

И только теперь я взглянула на него сквозь ресницы. Артур смотрел на меня в упор — со смесью недоумения и восторга, и этот взгляд вновь заставил разум помутиться. А затем… Клянусь, я видела сверкнувшую искру осознания в его глазах. Искру, от которой вспыхнуло пламя, как вспыхивает свеча от пролитого виски.

Он сгрёб меня в объятия — так непринуждённо и решительно. Я едва успела разомкнуть губы, чтобы шикнуть о его плече, и не успела сообразить, как он уже посадил меня на стол. Светильник подпрыгнул, свет заметался по стенам. Я не глядя отпихнула его подальше. Артур приник ко мне; ноги кольцом сомкнулись вокруг его бёдер, держа его ближе, ещё ближе…

«Ближе» — последняя, единственная мысль, которой я позволила остаться в голове. Неподобающее, эгоистичное, кощунственное желание. Такое чертовски искреннее. Искажённое признание в исковерканной любви. Ему не суждено было прозвучать вслух… Да и к чёрту! Оно было на моих губах, ласкающих его тело. На кончиках пальцев, играющих в его волосах. В каждом стонущем выдохе, содрогающемся от чувств. В каждом изгибе тела, льнущего навстречу его загрубевшей нежности. Ближе! К его грязным поцелуям, от которых порядочной женщине стоило морщить нос. Ближе! К его настырным рукам, которые то нежили, то, забывшись, хватали, как соперника или добычу. Ближе! К каждому дюйму его кожи, которая обжигала топлёным воском. Ближе! Ближе к нему…

Всё остальное — декорация, сокрытая вечерним полумраком, как старым балдахином, за ненадобностью. Бесконечные складки моих юбок, звяканье пряжки его ремня, глухой стук ножа об пол из отстёгнутой кобуры…

— Не могу остановиться… — Артур щекотнул губами мочку моего уха, словно издеваясь, словно нарочно изматывая меня сладостью ожидания.

— Я точно пристрелю тебя, если посмеешь.

Он не посмел. Мы были слишком близки, чтобы остановиться. Слишком потеряны, чтобы даже попытаться. Разделяя дыхание в поцелуе, мы отдались друг другу, и наши тела стали единым целым. Израненные, опустошённые, выцветшие, но такие… живые. Жаждущие, а не тоскливо ждущие. Никаких щитов, никаких границ… Податливые, будто растаявшие свечи, наши тела плавились в нечто новое — пылкое, неогранённое, надрывно-искреннее.

Я утратила мироощущение, задыхаясь — от него. Но вдруг: хлопковая ткань под пальцами, запоздалое осознание, и Артур хрипло ахнул — от боли в плече; его пальцы вонзились в мою ногу. Я встревоженно замерла. Он повернул голову, нашёл мои губы, легко прикусил нижнюю, будто в наказание.

— Я приму это за комплимент.

Его голос — терпкий, напряжённый, низкий — вскружил мне голову почище виски. Он гордился… гордился, что заставил меня позабыть обо всём, об осторожности, позабыть саму себя, позабыть то, что, казалось бы, стало инстинктом. И он, чёрт возьми, имел на это полное право!

Наши тела нашли свой ритм, и я закусила губу от боли — но вовсе не телесной. В момент, когда Артур просто склонил голову и уткнулся лбом в изгиб моей шеи, меня пронзило осознание истинной кары за эти мгновения. То, как он держал меня. Как сплетались наши шумные дыхания, словно бриз, перерождающийся в бурю. Как его пот смешивался с моим, оставляя солёный вкус на губах. Как нельзя было разобрать, чьё сердце бьётся так неистово — его или моё собственное. Как его пальцы впивались в мою кожу, оставляя синяки, — и я хотела, чтобы они остались, чтобы хоть что-то в этом мире напоминало — вместе было. И то, как естественно он ощущался внутри меня. Всё это — нет, это было не благодатью, сколь много бы славящих бога вздохов ни слетело с моих губ. Это было проклятье. Явившееся не в одержимом страстью теле, а в душе — простым комком тягучей тоски.

— Артур!.. — я почти всхлипнула, ногтями впиваясь в его спину. Цепляясь за него руками и ногами, просто чтобы хоть немного отрезвить себя. — Ар!.. — Имя превратилось в захлебнувшийся вдох, и Артур отобрал его вместе с судорожным поцелуем.

И, когда растущее внутри напряжение высвободилось, мы приникли друг к другу ещё больше — если это вообще было возможно. Будто в отчаянной попытке спасти друг друга от того, что уже случилось.

Затуманенный блаженством взор застыл на стене. Тени на ней дрожали. Мы дрожали. Я боялась шевельнуться, боялась моргнуть, боялась вдохнуть чуть глубже, чуть резче и неловкой мыслью уничтожить эту негу.

Его руки отпустили меня, и я почти застонала. Но в следующий миг — Артур прижал меня к себе, спрятал в своих объятиях от всего мира. Зарылся носом в мои растрёпанные косы и сделал глубокий, медленный вдох.

Я расцепила ватные ноги, пряча лицо на его груди, под щекой — кромка бинта, и руки безвольно съехали к его пояснице. Теперь оказалось, край стола резал кожу.

— Боже… Я буду проклята за это.

Артур негромко усмехнулся, и от его бархатной хрипотцы зашлось трепещущее сердце.

— Славно… Значит, в аду у меня будет чудесная компания.

Я тоже усмехнулась, хоть и с оттенком горечи, — не могла не усмехнуться. А как иначе? Ведь мы оба знали, что ад — пожалуй, наш единственный шанс на любое «долго и счастливо».

Артур слегка двинулся в сторону, убирая правую руку. Я не обернулась, но по звуку поняла — он поправил светильник, который едва не упал со стола.

— Чуть не сгорели, — как-то неловко фыркнул Артур, вновь замыкая объятия.

Я провела рукой вверх и вниз по его спине; пальцы скользнули по бороздкам старых шрамов. И улыбнулась:

— Чуть?