Тебе чертовски повезло (гет)

Незнакомец с лицом врага

Я нашла эту заброшенную хижину пару дней назад. Это было хорошее место, чтобы залечь на дно: глубоко в лесу, в стороне от дорог, а главное — подальше от поселений и особенно от проклятого Блэкуотера. Хижина не только выглядела, но и в самом деле была паршивой: окна без стёкол, дырявые ставни, пропахший сыростью пол, протекающая в углу крыша, из-за чего стоявшая там койка и комод сгнили в труху. Однако самое важное уцелело — камин. Ещё рядом остался колодец, и воду я зачерпывала проржавелым котелком. Ну, никто не обещал, что жить в бегах будет легко. К тому времени, как я добралась сюда в ранних дождливых сумерках, я промокла и замёрзла до костей, не чувствовала ног, и всё, что мне нужно было для счастья, — тепло и сухость. Сперва в топку пошли два стула и дверцы шкафа, а уже следующим днём я побродила по округе и собрала дров. Я не могла ручаться, достаточно ли густы кроны деревьев, чтобы скрыть бледный дымок, поэтому разожгла камин лишь с приходом темноты, когда от зябкости стало сводить мышцы. Тепло, завораживающий танец огня, согревающее касание горячей кружки, потрескивание дров — всё это укутывало меня в приятную, умиротворяющую пустоту. Но я намеренно отгоняла это чувство: сейчас оно было скорее ядом, чем лекарством, хотя душа изнывала от желания раствориться в нём.

Судьба будто бы почуяла трещину в моём самообладании, и снаружи тихо скрипнула доска. Тело мигом оцепенело, грудь сдавило, и воздуха стало мало; взгляд метнулся к двери. Прятаться было негде: камин хоть и находился в другой стене, слева, но дверь смотрела почти на него. Случайный стон дряхлой хижины? Ветер? Или чей-то осторожный шаг? Спустя несколько секунд напряжённой тишины, скрип повторился, уже более тихий — но близкий. Кто-то поднимался на хилое крыльцо. Стал бы дикий зверь так осторожничать?

Рука схватила лежащий рядом револьвер. Я медленно поднялась, плавно отступила и спиной вжалась в стену рядом с камином — смешная попытка укрыться за его выступающим краем. Взгляд съехал к хлипкой задвижке, едва справляющейся с тем, чтобы удержать дверь от сквозняка. Сердце пропустило несколько ударов. Наконец дверь слегка вздрогнула.

— Эй? — донёсся гулкий мужской голос. — Есть кто?

Что за дурацкий вопрос? Запертая дверь и тусклый отсвет в щелях — чем не ответ? А может, это был странный намёк, что мне не имеет смысла скрываться?

— Убирайтесь! Вам тут не рады! — грубо рявкнула я. Горло саднило, голос сделался сиплым и оттого как будто более строгим.

— Мэм? Я… Я просто увидел свет, хотел… хотел согреться, — ровным тоном отозвался гость за дверью.

Увидел свет? В таких зарослях? Внутри меня всё сжалось, голос теперь зазвенел сталью:

— Убирайтесь к чёрту!

— А вы не очень-то дружелюбны, да? — ответил голос с некоторой насмешкой. — Слушайте, мэм, я…

Сердце заколотилось, оглушая.

— Билл! Джон! Проснитесь уже наконец! Тут какой-то идиот в двери ломится!

Я затопала, зашаркала ногами, как если бы эти двое и впрямь существовали и вставали со своих лежанок; щёлкнул взведённый курок. И за дверью тоже послышался шум, будто чужак отступил в смятении или из предосторожности. А затем дверь распахнулась — так легко и плавно, словно не было там никакой задвижки и открыть её услужливо помог невидимый швейцар.

Из темноты появилась высокая крепкая фигура. Чужак сделал два шага и приостановился. Сокрытый в глубокой тени, он был похож на великана-людоеда; из-под шляпы хищно блестели сосредоточенные глаза. Чужак быстро осмотрелся, и его суровый взгляд впился в меня — едкий ответ моей глупой попытке раствориться во мраке.

— Мэм, — он слегка кивнул, будто издеваясь; приглушённый хриплый голос звучал ровно.

Едва чужак сделал шаг, я вскинула руку с револьвером.

— Стой!

Чужак покорно остановился. Теперь я видела его лицо — суровое и пугающе сдержанное выражение, под стать твёрдому голосу. Его глаза едва заметно двинулись, и я взмолилась, чтобы в темноте не было видно пустые каморы в барабане. Чужак приподнял руки в примиряющем жесте: левую почти к груди, а правую только слегка, держа чуть выше и на расстоянии от кобуры на бедре.

— Не хотел пугать вас, мэм, — чуть растягивая слова, проговорил он.

— Что вам нужно, мистер? — я старалась звучать хладнокровно и изо всех сил напрягала руку, чтобы не было заметно, как подрагивает дуло револьвера.

— Я бы хотел, чтобы вы для начала опустили оружие.

— И не надейтесь.

— Знаете, вот так, — он слегка двинул левой рукой, указывая на револьвер, — не очень удобно вести беседу.

— Тогда убирайтесь к чёрту!

— Ну, я могу уйти. Но и вы пойдёте со мной.

Вот всё и открылось. Не то чтобы у него могла быть иная цель, кроме как моя шкура, но всё же я до последнего надеялась на чудо. Я сухо усмехнулась.

— У меня другая идея. — Быстрым движением револьвер упёрся в висок, и теперь моя рука не дрожала. Брови чужака приподнялись в удивлении. — Я лучше застрелюсь, чем позволю отвести меня к этому ублюдку! — прошипела я сквозь зубы.

— Эй, эй, — низким тоном начал он, — погодите секунду…

— Он всё равно убьёт меня. Но сделает это самым медленным и мучительным образом. Вы, О’Дрисколлы, все одинаковые! Не думай, что я предпочту вашу компанию быстрой смерти!

Чужак удивлённо фыркнул, на его лице даже сверкнула кривая ухмылка.

— Погодите… Думаете, я — чёртов О’Дрисколл? — Он насмешливо хохотнул. — В этом вы точно ошиблись, леди.

— О, конечно, — протянула я, — ты просто проходил мимо и решил схватить меня без причины.

Он снова усмехнулся и качнул головой, будто всё ещё недоумевая, как я могла так ошибиться.

— Не знаю, что там с О’Дрисколлами, но я здесь по другому делу, мисс Хэзер Рут… Это ведь вы, не так ли? — Он сухо хмыкнул и продолжил с саркастичной вежливостью: — Ну так вот, позвольте сообщить, что за вашу милую головку законники назначили награду, и я здесь затем, чтобы получить свои деньги.

На несколько мгновений в голове воцарилась растерянная пустота, и с языка сорвалось невольное:

— Награда? За меня? За что?

Он усмехнулся и приподнял плечи:

— Ну, такова их работа — ловить беззаконников.

Недоумённая оторопь отступила, вновь обостряя чувство тревожного недоверия.

— Конечно, — хмыкнула я. — И сколько предлагают?

— Сотню.

— Ого, я польщена. — Я слегка опустила руку с револьвером. — Если это правда, и вы и впрямь охотник за головами, у вас должен быть ордер. Не так ли, мистер?

Он кивнул, а затем левой рукой, не сводя с меня глаз, достал из сумки на боку свёрнутый пополам лист и, тряхнув, раскрыл его. Издалека и впрямь было похоже на плакат о розыске.

— Мне отсюда не видно. Окажите услугу, прочтите вслух.

Он снова ответил удивлённым смешком, но всё же, сделав полшага к свету, зачитал:

— «Разыскивается. Хэзер Рут по обвинению в ограблении банка. Награда 100 долларов живой. Шериф округа Эмери». — Он бегло глянул на меня. — И картинка вполне… похожая. — Он протянул плакат, будто предлагая мне убедиться в этом самой.

— Я похожа на грабителя банков?

Чужак усмехнулся.

— Ну, честно говоря, мэм, вы больше похоже на женщину, напуганную до самых пяток. Но, — он пожал плечами, — в любом случае мне нет дела, виновны вы или нет. Мне нужны мои деньги.

Он двинулся ко мне, и револьвер снова упёрся в висок.

— Сказано: «Живой».

Он остановился, успев сделать один, но широкий шаг.

Всё выглядело достаточно убедительно. Уж вряд ли гончие из банды стали бы так хитрить. С другой стороны, была ли разница?

— Вам следует успокоиться, леди, — всё тем же сдержанным тоном проговорил охотник.

В его голосе даже почудились нотки сердобольности. Права, почти снисходительной. Он явно не очень-то старался завоевать моё доверие.

— Нет никакой разницы — охотник ты или О’Дрисколл, — холодно произнесла я. — Едва ты вытащишь меня отсюда, для меня всё будет кончено. Я не страшусь смерти, мистер, больше нет, но я не позволю этому ублюдку наслаждаться тем, как меня разделывают живьём.

— Мотив серьёзный, не спорю. Но тебя ждёт такая судьба, если они схватят тебя до того, как ты окажешься в тюрьме. А этого не случится, дорогая, в этом я могу тебя заверить.

Я уставилась на него не моргая. Часто дыша, с искрами растерянности в лихорадочно блестящих глазах. Он вздохнул, его лицо смягчилось.

— Слушай, я понимаю, ты угодила в скверную ситуацию, — заговорил он приглушённым голосом. Его правая рука плавно опустилась, как жест дружелюбия. Он медленно двинулся ко мне, продолжая тем же успокаивающим тоном: — Если не я, то кто-то тебя всё равно отыщет. Мне нужны деньги, только и всего.

«Ну и глупец!» Глядя на него во все глаза, как заворожённая, с выражением неподдельной тревоги и отчаяния на лице, я начала медленно опускать дрожащую руку с револьвером.

— Всё обойдётся, ну же, — проговорил охотник, поднимая левую руку, чтобы забрать оружие. — Я тебя не обижу, обещаю.

— А я нет. — Прежде чем слова пронзили воздух, я направила на него револьвер и выстрелила.

До того, как вспышка ослепила меня, я успела увидеть искреннее изумление в глазах охотника. Грохот выстрела оглушил до тонкого писка. Охотник отпрянул на несколько шагов, из-за отдачи я сама чуть не выронила револьвер. Прыгнула вперёд. Хватая его оружие из-под самых пальцев и ударяя плечом в его грудь. Охотник попятился, впечатался спиной в стену и неуклюже съехал на пол. Его собственная шляпа упала ему в ноги.

Я даже не заметила, куда угодила пуля. Но заметила ироничную усмешку на искажённом болью лице.

— А тебе хватило духу, цветик, — тяжело выдохнул охотник.

Я содрогнулась.

— Простите, мистер. Я к ним не вернусь.

Я вылетела в ночь и едва не распласталась на земле, промахнувшись мимо ступеней. Меня трясло, сердце колотилось где-то в горле, а в мыслях ураганом кипело истошное: «Прочь!».

Взгляд заметался по тёмному мглистому лесу. Донеслось тихое фырканье лошади, и я помчалась на звук. Второпях даже не надела ботинки… Добравшись, сунула один револьвер в седельную сумку, другой прижала к груди, как крестик, хватанула поводья и запрыгнула в седло. Тропу к хижине давно стёрло само время, и путь приходилось отыскивать по просветам между деревьями, то и дело уклоняясь от нависающих ветвей. Лошадь недовольно пофыркивала, будто замечая, что сама могла бы выбрать дорогу получше. Я то и дело оборачивалась, опасаясь не охотника, а какой-то невидимой погони. И, наверное, опасалась не зря, но только от этой погони спастись было нельзя — от собственных мыслей.

Рука помощи

Я остановилась и припала к шее лошади, утыкаясь лицом в гриву. Всего на несколько секунд. Наверное, затем, чтобы признать поражение. И повернула обратно.

Вернувшись, я схватила фонарь, на ходу прыгнула из седла и ввалилась в хижину.

Охотник сидел на полу, но уже у камина, привалившись спиной к стене и чуть подогнув ногу. Правой рукой держался за плечо, и кровь сочилась сквозь пальцы.

— И какого чёрта тебе надо?

— Пришла убить тебя наверняка, — бросила я нервно, направляясь к нему.

— О, не стоит, ты уже сделала предостаточно.

Несмотря на боль и, очевидно, неважное состояние, на его губах играла лёгкая саркастичная ухмылка. Когда я приблизилась, он слегка отклонился, ещё больше упираясь в стену.

Я вытащила из сумки моток ткани и зубами оторвала кусок.

— Дай посмотрю, как сильно я промазала.

Он подпустил меня и убрал руку. Кровь пошла сильнее, и я тут же прижала ткань к ране. Он тихо зарычал, стискивая зубы, и запрокинул голову.

— Даже не знаю, это ты такой чертовски удачливый или это я чертовски плохой стрелок. — Я наклонилась ближе, и он помог мне посмотреть на плечо со спины. — Хорошая новость в том, что пуля прошла навылет. — Я прижала ещё один кусок ткани к плечу сзади и заставила охотника откинуться на стену, чтобы хоть как-то надавить на рану. — Плохая в том, что теперь в твоей куртке две некрасивые дырки.

— Отлично… Теперь штопать не только себя, но и куртку… — он поморщился то ли от боли, то ли от горького разочарования.

Я бросила взгляд за спину, на котелок у камина, и снова посмотрела на охотника. Крепкий, сильный, он держался лучше, чем могло бы быть.

— Полагаю, это не первый раз, когда в тебя стреляют?

С его губ сорвалось то ли фырканье, то ли сухая усмешка.

— Нет, не первый. Это даже не первый раз, когда меня подстрелила женщина.

Я многозначительно кивнула.

— Ага, но урок ты не усвоил…

Я отошла поставить котелок на огонь, а мне в спину прилетело возмущённое:

— Ты пытаешься сказать, что я сам виноват, что ты меня подстрелила… — он гулко охнул, — или ты просто называешь меня идиотом?

— Это уж как тебе угодно.

По счастью, котелок был почти полон — в конце концов, мне не на что было тратить воду, но пришлось выждать c четверть часа, пока вода нагрелась. Раненый охотник со сдержанным любопытством наблюдал за моими действиями: зажгла фонарь, закатала рукава, помыла руки, взяла котелок и вернулась. Надо отдать ему должное, держался он достойно, и когда я снимала с него куртку и залитую кровью рубашку, и когда промывала рану горячей водой — а ведь каждое прикосновение жгло, словно лютый хлыст; он только стискивал зубы, проглатывая стоны, и зажмуривал глаза. Даже я на миг смутилась, увидев, как кровь стекает по его груди и по моим собственным рукам. Никто из нас не знал наверняка, сколько времени прошло с момента выстрела, а крови было немало.

— Спасибо… — вдруг выдохнул он, когда я наконец окончила с очисткой раны.

Разматывая полосу ткани, я покосилась на него с ироничной улыбкой.

— Решил побыть джентльменом на случай, если преставишься сегодня?

— Ты тоже само очарование… — Он зашипел, едва я приложила повязку к ране. Несколько секунд он наблюдал за моими уверенными движениями и после заметил: — У тебя привычка стрелять в людей, а потом их выхаживать?

Я снисходительно повела плечом, хотя внутри у меня всё дрожало от напряжения.

— Стрелять — нет, выхаживать — да. Вот чем я занималась, — я метнула в него выразительный взгляд, — латала чьи-нибудь раны, а не грабежом промышляла.

Он сухо хмыкнул, почуяв лёгкий упрёк.

— Ну, это не я объявил награду за твою голову.

— Да-да, ты только пришёл её забрать, — пробормотала я, продолжая накладывать повязку. — К твоему сведению, тот банк в Эмери я не грабила. Меня использовали, чтобы пробраться внутрь, а потом бросили, едва законники объявились.

— Какая жалость, — протянул он, но в глазах под напряжённо сведёнными бровями читалось искреннее недоверие к моим словам. — Использовали? Кто?

Он будто бы издевался.

— О’Дрисколлы.

— Что ж, — сипло протянул он, — это многое объясняет. — Его лицо заметно помрачнело, губы слегка изогнулись в презрении. — Этим ублюдкам ниже падать некуда…

Я не ответила и постаралась сохранить бесстрастное выражение на лице. С перевязкой было покончено, и, сняв с его пояса фляжку, я предложила ему воды. Он с благодарностью кивнул и припал к горлышку.

— Не волнуйся, кровь скоро остановится. Я уже видела похожие раны… Тебе чертовски повезло, что пуля не задела вену, так что, — я ободряюще улыбнулась, — если не будет воспаления, ты скоро поправишься.

Он опустил фляжку, тяжело дыша.

— Ты знахарка? Или что-то в этом роде?

— Что-то в этом роде, — кивнула я с сухой усмешкой.

Он откинул голову на стену, наблюдая за мной из-под полуприкрытых век, а я тем временем взялась смыть оставшуюся на его теле кровь. Пока рука решительно, но без спешки отирала кровь с груди, живота и спины, разум погрузился в трясину размышлений — таких же тягучих и мутных, как болото, а выудить чёткую мысль, отчего в душе всё так беспокойно ворочается, было так же трудно, как отыскать жемчужину в слое торфа. Мне не единожды доводилось видеть мужчин, поймавших пулю, заботиться о них, но, даже когда они пребывали на смертном одре, я испытывала не больше, чем рядовое общечеловеческое сострадание, да и то не всегда. И ведь те люди не охотились за мной. А этот человек пришёл, чтобы сдать меня законникам за сотню долларов! Почему мне вообще было до него дело?

Молча, почти неосознанно я поднялась и отошла в сторону помыть руки.

— Не могу понять… — Его хриплый приглушённый голос заставил меня вздрогнуть. — Ты вроде как сестра милосердия, а работаешь на О’Дрисколлов. Как так?

— Я не работаю на них! — ощетинилась я.

— Ладно-ладно… — протянул он в смятении. — Как тогда ваши пути пересеклись, могу я спросить?

— Не можешь, — холодно отрезала я.

— Что, после того как ты прострелила мне плечо, я не имею права задать пару невинных вопросов?

Наигранная жалобность в дуэте с бессовестно саркастичным тоном заставила меня пристукнуть по воде, чтобы сохранить самообладание. Я искоса метнула в него колкий взгляд.

— Может, помолчишь? Побережёшь силы для своего бедного простреленного плеча, а?

— Я в порядке, женщина, — отмахнулся он, и в его голосе недовольство смешалось с некоторой обидой, очевидно, глас уязвлённой гордости. — Это всего лишь пуля, бывало и хуже.

У меня невольно вырвалась усмешка: уж сколько раз прежде я слышала подобное… Меж тем вода в ведре стала бурой от крови, да и охотник вдруг как-то притих. Похоже, кураж наконец отступил, оставляя его уязвимым перед нахлынувшей болью и слабостью.

— Эй, мистер! — громко окликнула я. Он вздрогнул и, замешкавшись, посмотрел на меня с растерянностью. Выровнявшись, я подняла руку. — Сколько пальцев?

Он недовольно закатил глаза.

— Три чёртовых пальца.

— Два вообще-то, — вздохнула я, опуская руку. — А это значит, у тебя кружится голова и ты потерял немало крови. — Мой голос зазвучал мягче, избавившись от налёта враждебности: — Хватит притворяться невозмутимым. Ты чувствуешь себя отвратительно, и я это знаю. Чтобы помочь тебе, мне надо знать правду о твоём состоянии.

Он заворчал с красноречивым недовольством и, двинувшись, сморщился от боли. Его лицо было мрачным от страдания и досады, но в глазах всё ещё горело воистину мальчишеское упрямство.

— Ладно, — ядовито выплюнул он, — болит адски… и голова тяжёлая, но не как после самогона. И… — он испустил раздражённый выдох. — Проклятая слабость… — В меня упёрся искрящий взгляд. — Достаточно правдиво?

— Замёрз?

Его брови удивлённо дёрнулись. Затем он оглядел себя, будто только заметив, что сидит без рубашки, и его тело пробрала дрожь. Он поморщился от боли, выдавливая проклятье сквозь зубы. Глянув на его блестящую кровью одежду, я с неохотой сняла с себя плащ и укрыла его, как одеялом. От этого манёвра охотник слегка напрягся, а затем в молчании уставился на меня. Даже стало неловко.

— Тебе пока нельзя спать. Мне нужно убедиться, что кровь остановилась. — Я пошла к очагу подбросить дрова.

— Да-да, я знаю… — протянул он с прежним раздражением. Несколько секунд тишины его взгляд буравил мой висок. — Тогда не дай мне уснуть. — В его голосе послышались оттенки неожиданного азарта.

Я привалилась плечом к камину и, скрестив руки на груди, посмотрела на него сверху вниз.

— Надеюсь, хоть теперь ты выучишь урок. — Несмотря на строгий тон, в моих глазах поблёскивало лукавство.

Он негодующе сдвинул брови:

— А обязательно стрелять в плечо? Не могла, ну не знаю, выстрелить в ногу, например? Было бы не так больно.

От напоминания моё лицо вспыхнуло, и я поспешно отвела взгляд.

— Вообще-то я целилась в грудь… — тихо пробормотала я.

Но он услышал.

— Ты — что? В грудь? Ты даже не пыталась промахнуться или выстрелить в воздух? Сразу прямо в сердце, да? — в его голосе звучала странная смесь негодования, удивления и… как будто бы восхищения.

Но я всё равно сгорбилась, вжимая голову в плечи. Чувство вины принялось грызть меня изнутри с новой силой.

Охотник сухо усмехнулся.

— А ты забавная… Без промедления стреляешь кому-то в грудь, но краснеешь, когда об этом говорят вслух.

— Я стреляла в кого-то впервые в жизни! — вспыхнула я.

— Да ну? Так ещё забавнее. Впервые встречаю женщину, которая может выстрелить в кого-то, не подумав дважды. Приятный сюрприз, я бы сказал, — иронично добавил он.

— Если тебя это порадует, я и единожды не подумала.

— Даже единожды? Просто взяла и выстрелила в меня безо всяких раздумий?

Я испустила долгий выдох, пытаясь оставаться сдержанной.

— Слушай, у меня была только одна пуля, ясно? Одна пуля, один выстрел, один шанс убраться отсюда. — Я окинула его быстрым взглядом и ухмыльнулась, выгибая бровь. — Я здесь не единственная с недостатком раздумий, правда?

Охотник усмехнулся и слегка приподнял руки в жесте ироничного поражения.

— Ладно-ладно. Прости, что ошивался рядом, когда ты в меня стреляла. — Его взгляд задержался на мне, и губы растянулись в весёлой ухмылке. — А ты из тех, кто не боится говорить всё, что на уме, да?

Я приподняла плечо с лукавым кокетством.

— Просто не даю тебе уснуть.

— М-да, и у тебя получается, тут не могу не признать. Беседа с тобой имеет свои преимущества, — он хмыкнул, — пусть даже ты та ещё сущее наказание. Без обид…

Я закатила глаза:

— Ну что за джентльмен…

Он фыркнул в ответ и сдвинул брови. Его тело заметно обмякло, глаза медленно моргали, и на лице застыла гримаса болевого напряжения. Я подошла к нему и, присев, аккуратно убрала край плаща, чтобы взглянуть на повязку.

— Ну как мои шансы умереть джентльменом? — спросил он с улыбкой. Улыбка была вымученная, а взгляд полуприкрытых глаз тяжёлым.

— Не стоит драматизировать, мистер, от этой раны вы не умрёте. По крайней мере, из-за потери крови… — добавила я вполголоса, возвращая плащ на место. Кровь останавливаясь, но не так быстро, как хотелось бы. Я искоса глянула на него. — И как, оно того стоило? Сотня долларов, чтобы получить пулю.

Он фыркнул.

— Я рисковал жизнью и за меньшее… Честно говоря, не думал, что однажды получу пулю от прекрасной дамы, которая на деле окажется такой вздорной и язвительной.

— И снова джентльмен, — усмехнулась я.

— Ну что сказать: я человек с хорошими манерами. И ты, правда, красивая, пусть даже и стреляла в меня.

— У вас уже горячка, мистер?

— Ну, может, немного… Я… как будто в тумане, — тяжело выдохнул он, будто бы поражаясь собственным словам.

Я ругнулась сквозь зубы; пальцы нервно перебирали складки на юбке.

— Эй, у тебя найдётся сахар? Или, может, шоколад?

Охотник помолчал несколько секунд и вяло покачал головой. Потом взглянул на меня из-под тяжёлых век.

— Ничего… Зачем?

— Хочется чего-нибудь сладкого, — пожала я плечами.

Он коротко усмехнулся и тут же скукожился от боли.

— Цветик… — Меня вновь обожгло. — Не знаю, заметила ли ты, — он приостановился восстановить дыхание, — но я тут вроде как умираю.

— Ага, и это не самое приятное зрелище, — в тон ему парировала я, а меж тем разум отчаянно искал выход.

— О… ну извини, что доставляю тебе неудобства… В следующий раз постараюсь не истекать кровью у тебя на глазах…

— Идёт, — я слегка кивнула. Затем поднялась и одарила его быстрой улыбкой: — Не уходи никуда.

Я уже была в дверях, когда за спиной прозвучала короткая усмешка. Я бросилась к лошади, стащила седельные сумки, брезент и бегом вернулась обратно. Копаться пришлось недолго: ни сахара, ни шоколада, зато нашлась почти пустая бутылка виски и главное — коробка желейных бобов. Плеснув в кружку свежей воды, я высыпала туда конфеты, поставила на огонь и, взяв бутылку виски, присела к раненому. Он выглядел заметно потрёпанным, но пока вполне терпимо.

— Эй, мистер. — Я легко толкнула его в ногу.

Потускневший взгляд поднялся к моему лицу и прояснился, когда я протянула бутылку с несколькими глотками виски.

Я уселась поудобнее, подогнув одну ногу под себя, а другую согнув в колене и обняв руками. Нужно было время, чтобы конфеты растворились, и нельзя было дать ему уснуть.

— Не лучшая слава для охотника за головами быть убитым какой-то девицей в бегах где-то в богом забытом месте, да?

Он залпом осушил бутылку; рука резко опустилась, и донышко звякнуло о доски.

— Да, так себе достижение. — Он помолчал, а затем, тихо усмехнувшись чему-то, искоса глянул на меня: — Слыхала про парня, который в одиночку ограбил банк в Армадилло? Ага, в разгар дня. Вышел с охапкой мешков, закинул на лошадь и на радостях хлопнул её по крупу. Ей это, видимо, не очень понравилось, и она пнула его так, что он летел через весь штат. — Он говорил медленно, с паузами на вдохи, слова давались ему с трудом, но в хриплом голосе всё равно слышались нотки странного задора.

Я невольно хохотнула, представив картину.

— М-да, столь глупый способ преставиться трудно побить другой картой.

Он тоже усмехнулся, но уже гораздо тише; голова его опускалась всё ниже.

— У меня к вам важный вопрос, мистер, — тоном дотошного клерка заявила я.

Его взгляд медленно поднялся ко мне.

— Да?

— Уверен, что справишься с важным вопросом?

Несколько секунд он буравил меня упрямым взглядом, а я так же упрямо ждала его слова.

— Проклятье, женщина… Не знаю, что у тебя там за вопрос, но, уверяю тебя, я постараюсь с ним справиться… Спрашивай уже, чёрт тебя дери…

— Итак… — Я выдержала драматическую паузу. — Как ваше имя, мистер?

Он несколько раз моргнул, будто сомневаясь, что услышал правильно или ища какой-то подтекст. А может, виски уже начал запутывать его разум, потому что он вдруг рассмеялся: «И это твой важный вопрос?» — и, конечно, тут же заскрипел зубами от боли, едва двинув плечом.

Я недовольно цыкнула.

— Да, важный. Я же должна знать, какое имя написать на твоём могильном камне.

Его брови поползли вверх, он уставился на меня, а я невинно пожала плечами.

— Что ж… — протянул он уставшим голосом с нотками сарказма. — Вот что я скажу тебе, подруга… Я назову своё имя… если ты угадаешь его с трёх попыток.

Я бросила беглый взгляд на кружку у огня и вновь посмотрела на охотника.

— Ага, значит, ты не настолько умирающий… — Несколько секунд я водила пальцами по подбородку в задумчивом молчании. — Бартоломью?

Он насмешливо фыркнул:

— И близко нет.

— Хм… — я нахмурилась. — Может быть, Эгберт?

Его брови приподнялись у переносицы, и ему стоило немалых усилий сдержать смех.

— Не-а.

— Странно, — я разочарованно вздохнула. — Ты немного похож на Эгберта…

— Последняя… — дразнясь, протянул он. — Или сдаёшься?

Я напустила на себя вид глубокого, красноречивого раздумья, будто философ, заседающий на вершине мира и размышляющий обо всём сущем разом.

— Эй? Я так засну…

Чудно. Выходит, этот разговор забавлял не только меня.

— Точно! Знаю! Знаю! — я энергично заёрзала на месте с искренним восторгом в глазах. — Тут не промахнусь! Не спишь, а?

Он как раз заткнул очередной зевок и глянул на меня исподлобья.

— Не сплю… Бога ради, угадывай уже!

Я подалась чуть ближе и, глядя на него широко открытыми глазами, выдохнула торжественное:

— Фентон!

Он поперхнулся воздухом.

— Боже, женщина… Каким к чёрту местом я похож на Фентона?! — в его голосе лукавое возмущение смешалось со вполне искренним, и я едва не хохотнула. Он взял паузу, слегка покачивая головой. — Ладно, ещё одна попытка…

Я усмехнулась.

— Какое великодушие, мистер… — Я замялась, внимательно присматриваясь к нему. — Мистер Обадайя.

Несколько мгновений он таращился на меня не моргая. А потом расхохотался, попеременно глотая воздух и охая от боли.

— Ну точно виски… — пробормотала я.

— О-ба-да-йя? — хохотнул он. — Что это за дьявольское имя вообще?

— Не дьявольское, а как раз наоборот, — на полном серьёзе ответила я и пошла к камину.

— Эй… Стой… Вернись…

Я невольно обернулась к нему. Его голос… В нём не было ни издёвки, ни иронии, ни даже раздражения, но была неожиданная искренность и… отчаяние? Похоже, из-за боли, слабости и виски он излишне размяк. Я тряхнула головой и проверила питьё: бобы растаяли, и получился пахнущий патокой полужидкий напиток. Обхватив горячую кружку юбкой, я вернулась к раненому.

— Я здесь, здесь, дорогой Обадайя, — проговорила я, опускаясь рядом с ним на колено.

Он раздражённо закатил глаза и трясущейся рукой потянулся к кружке. Я слегка отпрянула: питьё было слишком горячим.

— С чего ты взял, что это для тебя? — я подула в кружку.

От его взгляда — одновременно грозного и жалобного — мне стало не по себе. Его опять пробрала мелкая дрожь.

— Хватит этого дерьма…

И хотя упрёк задел меня, упрёк справедливый, я продолжила тянуть время, пока остывал напиток.

— Сначала назови своё имя, — невозмутимо проговорила я. — Мне уже надоело называть тебя Обадайей.

В его глазах сверкнула молния, и мне стоило некоторых усилий не отшатнуться в ожидании удара.

— Артур, — с остервенелостью выплюнул он сквозь зубы. — Чёртов Артур Морган.

— Чёртов Артур Морган, — неторопливо повторила я, давая словам осесть в воздухе. — Да, — губы дрогнули в ухмылке, — тебе подходит…

Когда я поднесла кружку ближе, он, несмотря на то, что минуту назад сам требовал пить, теперь с сомнением уставился на содержимое.

— Выпей, тебе станет лучше.

В поднятом на меня взгляде блестела смесь недоверия и какого-то воистину мальчишеского страха, поэтому я в ответ лишь сурово сдвинула брови. Артур поднёс кружку к лицу, принюхался и, видимо, решив, что пахнет слишком приятно для яда, сделал осторожный глоток. И тут же закашлялся, а следом застонал от боли, стискивая зубы.

— Да, возможно вкус не самый приятный…

— …бывало и хуже, — проворчал Артур.

Он сделал ещё несколько глотков, кривясь и морщась то ли от боли, то ли от вкуса желейного напитка. Затем откинулся на стену, переводя дух. Мой взгляд съехал к повязке, и на душе немного полегчало: похоже, кровотечение постепенно замедлялось. Несколько секунд тишину хижины разбавлял только треск дров в камине и шумное дыхание Артура.

— Спасибо.

Я с удивлением посмотрела на него.

— Ты ещё не выжил, — пожала я плечами.

Он усмехнулся, приподняв брови.

— Воодушевляюще… — Он с горестным видом покосился в кружку и почти залпом осушил её.

Тем временем я расстелила брезент ближе к огню.

— Ладно, чёртов Артур Морган, давай помогу тебе лечь.

Он мотнул головой в попытке ткнуть в меня недовольным взглядом и проворчал что-то неразборчивое. Однако от помощи отказываться не стал. Позволив напряжённому телу наконец расслабиться, Артур испустил долгий выдох облегчения, затем покосился на меня сквозь ресницы.

— Не переживай, я не стану убивать тебя во сне. — Я слегка дёрнула бровью и с тенью улыбки добавила: — Пока что…

— Спасибо, — полушёпотом промямлил он, — утешила…

Соучастники

Ночь тянулась медленно. Я решила, что унылое бодрствование всяко лучше беспокойного сна, потому даже не пыталась задремать. Зато с лихвой хватило времени и на полезные хлопоты — позаботиться о лошади, постирать окровавленную одежду, — и на то, чтобы перебрать смешавшиеся в голове мысли с дотошностью Золушки, ковыряющей крупу.

Больше всего не давало покоя имя — Артур Морган. Оно было не просто знакомым, как если бы проскользнуло в разговоре, нет. Это имя что-то значило, но, видимо, не для меня, раз, услышав его когда-то, я не придала ему особого смысла. Снова и снова я мысленно повторяла его имя с разной интонацией, надеясь, что нужное воспоминание ухватится за эту наживку, но, увы, напрасно. Скорее всего, раз он охотник за головами, то и имя его должно было значить что-то вроде: «Если этот гад возьмёт ордер на тебя, у тебя мало шансов» или «Упрямый малый и опасный, но договориться с ним можно». Договариваться с ним я не собиралась, но было бы неплохо иметь представление о том, с кем свела меня судьба.

Странная удача оставалась на стороне Артура: кровотечение остановилось, сладкое питьё помогло его телу бороться с болезненной слабостью, и он задышал ровнее, опутанный сетями вязкого мятежного сна. Гримаса боли не сходила с его лица, но тут уж я ничего не могла поделать.

Ближе к утру в моей душе поселилось стойкое раздражение ко всему происходящему — к дотошности охотника за головами, к собственному состраданию, даже к потрескиванию дров в дремлющем очаге. Голова налилась тяжестью, заставляя хмуриться и двигаться всё ленивее. Время будто бы стало течь медленнее: рассвет дразнился далёким отблесками на редких облаках, но никак не хотел наступать. Я без зазрений совести взяла из оружейного пояса Артура шесть патронов и зарядила свой револьвер. После всё же удивилась, что сделала это с рядовым спокойствием. Более отвлечь себя было нечем, и, усевшись ближе к камину у стены, я запрокинула голову и закрыла глаза.

Сладкую дремоту прервал шорох. Я приподняла веки.

Рассвело. Хижину наполнял светло-серый дымчатый полумрак, за окном лес замер в утреннем тумане. Артур лежал с открытыми глазами. Его тяжёлый взгляд бесцельно кочевал по хижине, пока не наткнулся на меня, и тогда его брови сильнее сдвинулись к переносице.

Я встала, разминая затёкшие плечи.

— Если что, ты всё ещё на этом свете, — сообщила я.

Артур моргнул, его взгляд стал постепенно обретать всю большую осмысленность. Он пошевелился, будто в попытке сесть, и его лицо исказила гримаса.

— Да… Я уже понял, — выдавил он сквозь зубы.

Его хриплый голос звучал тускло, с потрохами выдавая его усталость. Упрямо нахмурившись, Артур всё же принял сидячее положение и замер на полминуты, очевидно, привыкая к растекающейся по телу отупляющей боли, слабости и мгле в глазах.

Тем временем я взяла тёплую кружку из очага, взбалтывая остатки желейного напитка.

— То же питьё, что вчера, — я протянула кружку Артуру. — Поможет восстановить силы.

— Опять это варево… — проворчал он, косясь на кружку, как на угрожающий нож.

— Вчера для тебя это был напиток богов, — с лёгкой издёвкой заметила я.

Он взял кружку и с горестным видом уставился на содержимое. Затем поднял на меня смурной взгляд с бледными искрами сарказма в уголках глаз.

— Может, и сама глотнёшь? Ты выглядишь… неважно, цветик.

Вероятно, я и впрямь выглядела так же неважно, как и чувствовала себя, но одного слова хватило, чтобы мой и без того безрадостный настрой превратился в холодную враждебность. Цветик.

— Не называй меня так, — низким тоном оборвала я; горло свело болезненным спазмом.

— А что такое? — Морган уже почти сделал глоток, но вдруг решил полюбопытствовать, — то ли чтобы потянуть время, то ли чтобы нарочно позлить меня, благо последнее было не так уж трудно, и, судя по отсвету сухой усмешки в глазах, он это тоже понимал.

Я окинула его быстрым равнодушным взглядом.

— Что ж, очевидно, ты не умрёшь сегодня, — ровным, но сиплым голосом заговорила я. Он только сухо хмыкнул, его взгляд стал сосредоточеннее. — У меня была целая ночь, чтобы поразмыслить, и мне любопытно, что будет дальше. Ты всё ещё намерен получить сотню долларов за мою голову?

Морган чуть сдвинул брови, глядя на меня невозмутимо и будто бы даже с некоторой дерзостью.

— Не знаю… — протянул он. — А ты попробуешь мне помешать?

Сухая усмешка невольно слетела с моих губ.

— В твоём состоянии это не то чтобы трудно, — заметила я. — Достаточно дунуть на тебя, и вот ты уже на полу.

В его глазах мелькнул странный блеск. Морган сел ровнее и даже расправил плечи, хоть и стиснул зубы до слышимого скрипа.

— Какая самоуверенность, цветик. Я бы на это посмотрел…

— Назови меня «цветиком» ещё хоть раз, и я дам тебе такую возможность, — раздражённо выплюнула я. Внутри меня всё сильнее разгоралось пламя негодования, и я сосредоточила взгляд на его раненом плече, чтобы напомнить самой себе о милосердии и прочих добродетелях.

— Да что не так с этим словом? — возмутился Морган. — «Цветик»? Ты немного слишком злишься из-за безобидного прозвища, нет?

Я закатила глаза под шумный выдох. Похоже, он и впрямь нарочно испытывал границы моего терпения, наслаждаясь тем, как мрачнеет моё лицо. С другой стороны, его желание хоть чем-то отплатить мне за простреленное плечо было по-человечески понятным.

— Дело не в прозвище, а в том, что его произносишь ты, — с натужным бесстрастием проговорила я. Морган в ответ фыркнул снисходительной усмешкой. Сняв с крюка над камином его рубашку и куртку, я шагнула ближе. — Вот твоя уже почти чистая одежда. Я хотела бы забрать свой плащ.

Морган прищурился; с каждой секундой блеск в его глазах становился всё ярче. Он наконец сделал глоток из кружки, скривился и ткнул в меня мрачно-обиженным взглядом.

— Даже не поможешь мне одеться, цветик?

— Хватит уже! — вспыхнула я. Едва удержалась, чтобы не швырнуть одежду ему в лицо.

— Сколько гнева из-за милого слова, а, — протянул он с саркастичным недоумением, бессовестно наслаждаясь моим гневом.

Я парировала до неприличия натянутой улыбкой.

— Рада видеть, что тебе уже настолько лучше, что ты напрашиваешься на вторую пулю. Значит, я наконец могу уехать.

— А чего ты так торопишься? — продолжил Морган тем же саркастично-миролюбивым манером. — Я ведь даже не поблагодарил тебя как следует.

— Ты вообще меня не поблагодарил. Но пожалуйста, — я бросила ему снисходительный кивок.

— И что, просто уйдёшь? Даже не поможешь несчастному раненому мерзавцу с одеждой? — в его голосе всё ещё сквозила издёвка, но уже не столь ядовитая. Может, осознал, что попытка управиться самостоятельно принесёт больше боли, чем вовремя прикушенный язык.

Я приподняла уголок губ, хмыкая.

— Только если этот несчастный раненый мерзавец будет молчать.

— Да брось… Я, между прочем, вполне серьёзен, говоря, что мне бы не помешало немного помощи с одеждой… — Несмотря на саркастичный тон и бравурно вздёрнутый подбородок, его голос звучал скорее уязвлённо, чем язвительно.

— О, — выдохнула я, — это, должно быть, унизительно, да?

Морган ткнул в меня взглядом исподлобья.

— А ты прям наслаждаешься своим ядом, а? И ничего не унизительно, плечо болит адски…

— Это ты меня разжалобить пытаешься? — фыркнула я с насмешкой.

— А что, получается?

— Немного. Ведь я до сих пор тебе не врезала.

Морган многозначительно кивнул и даже слегка подался вперёд, опираясь локтем на колено.

— Так ты держишь себя в руках, потому что не хочешь врезать несчастному раненому мерзавцу, цветик?

В моих глазах сверкнул неприкрытый гнев.

— О, чертовски хочу, — протянула я. — И с каждым разом, как ты меня так называешь, хочу всё сильнее. — Я резко выдохнула, поводя глазами: судя по слегка приподнятым уголкам губ, его наша перепалка забавляла. — Мне нужен мой плащ, — холодно проговорила я.

Артур хмуро вздохнул, перевёл взгляд на одежду в моей руке и вздохнул снова — уже более безрадостно.

— Ладно, ты поможешь мне, если я попрошу по-хорошему? — Он, конечно, пытался выдать это за очередной ироничный выпад, но я легко уловила недовольство и даже смущение в его голосе. И, надо признать, это было приятно.

— Я помогу в любом случае, чтобы уже избавиться от тебя наконец, — со вздохом ответила я, отбирая плащ.

Несмотря на зудящее возмущение, я постаралась быть аккуратной и не торопилась, помогая ему надеть рубашку так, чтобы даже тканью не задеть область раны. При этом уголок губ упрямо тянулся в странной улыбке. И Артур тут же не преминул ткнуть меня в это носом; его голос зазвучал спокойно, с оттенком вальяжной насмешки:

— Чего ухмыляешься? Наслаждаешься моментом?

— О да, — охотно протянула я, ухмылка сверкнула ярче. — Ты наконец-то заткнулся и шипишь от боли — просто музыка для моих ушей.

Он проворчал что-то недовольное, отводя взгляд в сторону. С пуговицами решил управиться сам, отмахнувшись от моей руки, как от шершня, и упрямо стиснув зубы. Мне осталось только повести глазами в беззвучной усмешке и накинуть ему на спину куртку. Что ж, его упрямство было мне только на руку: можно было легко убедить себя, что долг перед собственной совестью выплачен и в моей помощи нет нужды.

Морган в молчании наблюдал за моими слегка рассеянными сборами, заталкивая в горло очередную порцию желейного напитка.

— Кстати, как зовут твою лошадь? — поинтересовалась я, затягивая ремень плаща.

— Боудикка, — охотно отозвался Артур. — А что… — его голос странно оборвался на миг, а затем зазвучал уже с насторожённостью: — …ты задумала?

Я закинула сумку на спину и, обернувшись к нему, пожала плечами:

— Возьму уже нетвою лошадь и уберусь как можно дальше отсюда.

В ответ мне досталось хриплое насмешливое фырканье.

— Удачи, — многозначительно кивнул он. — Моя лошадь не очень любит людей, которые… не я, знаешь ли.

Я самодовольно вздёрнула подбородок.

— Вчера мы с ней вполне поладили.

Ехидство на его лице несколько померкло, но Артур продолжил, бросив снисходительное «Пфф»:

— Уверен, она тебя просто не заметила. Подумала, на ней всего лишь ещё одно седло… или оленья тушка.

— Что ж, я испытаю удачу ещё раз. Тебе сейчас лошадь всё одно ни к чему. — Я подарила ему обнадёживающую улыбку: — Не переживай, я оставлю твои сумки и припасы…

Взгляд наткнулся на оружейный пояс с кобурой и патронами, что лежал на полу у камина. Я уже «одолжила» шесть патронов, однако полный запас и дополнительный револьвер, куда лучше моего, могли оказаться чрезвычайно полезными.

— В бегах лучше быть хорошо оснащённым, да?

Приглушённо-хриплый голос Моргана отвлёк от секундной задумчивости, глаза сдвинулись в его сторону. Меня встретил понимающий взгляд и едва заметная улыбка. Похоже, он прекрасно сознавал, что значит быть в бегах, потому наблюдал за всем с иронией мудреца. Полезно, пожалуй, мелькнула мысль, иметь рядом такого человека, как он, — того, кто носит револьвер отнюдь не как модный аксессуар…

Я слегка тряхнула головой, прогоняя неуместные мысли; взгляд стал твёрже.

— Учитывая награду за мою голову? Да, верно.

Я шагнула ближе и подобрала пояс, закидывая его на плечо и невольно бросая на Моргана насторожённый взгляд. Он даже не двинулся, уголок его губ был приподнят в едва заметной снисходительной улыбке, что-то вроде: «Ладно, бери уже, посмотрим, как далеко тебе удастся уйти».

— И что, даже не попрощаешься? — Артур подался вперёд, опираясь правым локтем на колено.

Я развернулась вполоборота. На мгновение мною овладело невнятное чувство — сомнение? Несогласие? А может, всего лишь тщедушная трусость из нежелания покидать худо-бедно обжитое убежище и вновь рыскать по глуши? Взгляд задержался на Артуре дольше, чем я хотела.

— Ну… — протянула я, ища, что бы сказать. — Я позабочусь об уже не твоей лошади. — Я заставила себя скорее уйти, но в дверях всё же обернулась. — Знаете, мистер Морган, вы не так уж плохи… для охотника за головами.

Утро было ясное, но прохладное. Летнее солнце ещё не успело обогреть лесную сырость, затаившуюся меж густых деревьев. Я приостановилась у ступеней, делая глубокий вдох. Запах росистой зелени, прогорклой прелости и тёплого дерева царапнул саднящее горло и наполнил лёгкие; на несколько секунд отступила давящая тяжесть в голове, и мелькнула мысль, шёпот малодушия, мол, зачем бежать куда-то прямо сейчас, если можно сесть под деревом, разомлеть в лучах солнца, надышаться свежим воздухом, позволить тишине леса убаюкать себя… Боудикка вопросительно фыркнула, будто недовольная моим мешканием.

Подойдя, я не удержалась от того, чтобы не погладить её по шее, на что она ответила довольным покачиванием головы. Невольно вспомнилось замечание Артура о том, что лошадь приняла меня за второе седло, — Боудикка была крупная, сильная… под стать своему всаднику.

— Ладно, девочка, — заговорила я, прочёсывая пальцами алую с переливами гриву. — Уверена, твой хозяин не будет против, если мы с тобой отправимся в поездку.

Мне нечасто приходилось седлать лошадей, тем более столь солидных; снимать седло и амуницию вчера впотьмах оказалось куда проще, чем теперь всё это надевать обратно. Боудикка увлечённо жевала траву и помахивала на меня хвостом, если я её вдруг отвлекала. Оружейный пояс с кобурой сидел на бёдрах неуклюже, сковывая движения. Закинув седло, я уже взмокла, скинула плащ, положила его на спину лошади и продолжила с подпругой.

Я заканчивала застёгивать ремни уздечки, когда в стороне резко вспорхнула над кронами шумная стая птиц. В печёнках неприязненно ёкнуло. Вокруг меня лес продолжал мирную утреннюю суету, Боудикка мягко фыркнула и ткнула носом в локоть, и от этого стало легче. Но не успели пальцы застегнуть подбородочный ремень, как меня охватило зудящее чувство тревоги, в горле стянулся ком. Лес затаился; тишина надвигалась незримой, но ощутимой стеной — оттуда, где рассеялись птицы. Я невольно отступила, прячась за лошадью. Взгляд впился в подлесок, аж в глазах зарябило. Боудикка тоже встревожилась, повернув голову и навострив уши. Секунды потянулись мучительно долго, и вот среди кустарника что-то мелькнуло. Волк? Медведь? Сердце заколотилось, пальцы стиснули пряди конской гривы. Я взмолилась: пусть это будет зверь! Но силуэт показался вновь — всадник, а с ним ещё… Воздух стал поперёк горла.

Ноги понесли меня прочь. Я влетела в хижину и едва не распласталась у порога.

— Уже соскучилась? — бросил Морган; насторожённость в его голосе заглушала ехидство.

Хлопнув дверью, я прижалась к ней спиной. Взгляд мельтешил в исступлённой растерянности.

— Нашли меня… они нашли меня… — сыпалось с губ нервным шёпотом.

— Что ты там бормочешь?

Лихорадочный взгляд вонзился в Моргана, столкнулся с его взором — требовательным и суровым. Артур сидел всё в той же позе — на полу у стены, опираясь локтем на колено, но теперь его фигура была напряжённой, готовой к действию. Почти неосознанно я схватилась за револьвер, пальцы впились в рукоять, ища спасения.

— Это всё ты… Ты их привёл! — я вскрикнула, и голос тут же болезненно сорвался в жалкий писк.

— Какого чёрта… — начал он возмущённое.

Хватка на револьвере стиснулась до слышимого скрипа.

— О'Дрисколлы не могли поймать меня неделями, а теперь заявились — следом за тобой! — прохрипела я.

— Эй! Я уверен, что никого сюда не приглашал!.. — в тон мне огрызнулся он. Затем резко умолк на мгновение. — Что ты сказала? О'Дрисколлы? — Он подорвался с места, вскочил, схватился рукой за стену, уронив голову к груди. Но голос прозвучал холодно и ровно: — Сколько их там?

Не знаю, что обескуражило меня больше, — его резкий, невозможный манёвр, или то, как праведный гнев вмиг сменился расчётливой сдержанностью.

— Я заметила троих, — покорно выдавила я. — Может, больше…

Артур поднял голову, глядя на меня в упор. На его лице не было ни полунамёка на боль, слабость или злость; это была идеальная маска хладнокровной решимости.

— Слушай, я не питаю к этим ублюдкам никакой любви, и будь я проклят, если хочу их здесь видеть… — Он замялся, очевидно, заметив, как изменилось моё лицо.

Потому что я вспомнила. Вспомнила, где слышала его имя, — его поминали, как грязное ругательство, как Дьявола, как кару небесную, как адское бедствие, наряду с ещё одним. Датч ван дер Линде. Кровный враг Колма О'Дрисколла. А этот человек, прямо передо мной, Артур Морган был правой рукой Датча.

Его глаза сузились; цепкий взгляд следил за каждым, даже самым скрытным движением.

— Эй, не хочешь поделиться, что у тебя на уме? — спросил Артур с напускным добродушием в голосе.

Я медлила. Пришедшая в голову идея казалась соблазнительно удачной: будет ли мёртвого Моргана достаточно, чтобы задобрить Колма? Его жизнь в обмен на мою. Он ранен, слаб, даже я могу управиться. Хватит одной пули. Мне нужно лишь поднять руку и спустить курок. Он ничего не успеет сделать. Один выстрел, и вот он падает замертво, вот кровь растекается по доскам, вот парни Колма хохочут над его телом и поздравляют меня… Разве это не выход?

Словно волк, Морган учуял ход моих мыслей.

— Даже не смей думать об этом, — медленно выговорил он суровое предупреждение. — Не я твой враг.

— Но ты охотился за мной.

— Охотился. Но не для себя и уж точно не для этих ублюдков снаружи, — он слегка махнул рукой в сторону двери, не спуская с меня глаз.

Времени для раздумий не было. Хоть я и заметила бандитов Колма издали, они явно не просто гуляли по лесу, а значит, вот-вот должны были нагрянуть к хижине. Под пристальным взором Моргана мечущиеся в беспорядке мысли застыли перед простым выбором — стрелять или нет.

Я подняла руку с револьвером, шагнула ближе и крутанула его, разворачивая рукоятью к Артуру.

— Сможешь стрелять?

Артур ответил громким насмешливым фырканьем. Направился ко мне неровным шагом, придерживаясь за стену.

— Ты спрашиваешь не того человека, — проворчал он с намёком в голосе.

Револьвер так легко оказался в его руке, будто сам нырнул навстречу раскрытой ладони. Быстрым плавным движением Артур оглядел оружие, проверил барабан и взвёл курок. «Пояс», — сухо приказал он, и я торопливо его вернула.

Затем вытащила свой старенький револьвер и вцепилась в него трясущейся рукой.

— Успокойся, всё обойдётся. — Суровый голос Моргана сдобрили тёплые нотки.

— Как? — выдавила я.

Его губы растянулись в кривой мрачной ухмылке.

— Там трое мерзавцев. Может, больше… Бывало и хуже.

Я протолкнула ставший в горле ком.

— Кажется, один из них — Беспалый Нэд, любимый палач Колма, — сипло промямлила я.

На мой тщедушный бубнёж Морган только сильнее сдвинул брови: то ли знал о славе Беспалого, то ли так заявлял, что ему нет до этого дела. Собственное отчаяние в сравнение с выдержкой Артура заставило меня испытать презрение к самой себе. Он медленно двинулся к двери, и мой взгляд поплыл за ним. Не знаю, что в тот момент заставило меня поверить ему… поверить в него. Его невозмутимый настрой? Спокойная решительность? Или дурная слава среди О'Дрисколлов? Я прикрыла глаза на секунду и сделала глубокий вдох.

— Скажи, что мне делать.

Артур прислонился спиной к стене в паре ярдов от двери.

— Тебя одну ищут? — Я кивнула. — Значит, скорее всего, я буду для них неприятным сюрпризом, — заговорил он низким тоном. Он слегка повернул голову, будто услышав что-то, и продолжил ещё тише: — Я ими займусь. А ты — найди укрытие и… прикрой меня.

Я кивнула, не в полной мере успев осознать его слова. Затем взгляд закружил по разорённой хижине. Укрытие?.. Мысль оборвалась, едва снаружи послышалось лошадиное ржание, и я так и осталась торчать посреди комнаты. Сердце заколотилось сильнее, чувства обострились. Мягкая поступь лошадей смело приближалась, бандиты не таились. Вдруг я ощутила на себе жгучий взгляд: Артур воззрился на меня с красноречивым приказом-мольбой в глазах. Я почти услышала глухое, сквозь зубы: «Затаись и не делай глупостей».

Ползущий в щель под дверью свет померк на мгновение, замерцал и погас вновь. Кто-то остановился перед крыльцом.

— Хэ-эзе-е-ер, — протянул гнусавый, поскрипывающий голос.

Тело сковало могильным холодом. Вдох захлебнулся в горле. Беспалый Нэд.

— Я знаю, что ты зде-е-есь, маленькая дрянь, — продолжил нараспев тянуть Беспалый. — Смотрю, ты раздобыла себе отличную лошадь, а? Давай, выходи, надо поболтать.

От этого хрипящего хищнического голоса разум опустел, осталась одна-единственная мысль — первобытное «Бежать!». Но я не могла и с места сдвинуться, уставившись на дверь до боли распахнутыми глазами.

Послышалась возня, шаги, ступенька горестно скрипнула под чьей-то ногой. Ожившая было под дверью полоска света вновь исчезла. А голос Беспалого появился вновь, прямо за дверью, и сердце заколотилось так оглушающе громко, что я едва разбирала его слова:

— Чего стесняешься? Ты же знаешь, я тебя не обижу. Пока что… Но вот твоя лошадь… — Он многозначительно умолк. — Думаю, будет весело разделать её живьём, как считаешь?

Хватка напряжения заставила меня беззвучно всхлипнуть. Странное чувство поднялось в душе — нечто мрачное и сильное, почти ощутимое нутром, как распирающий кашель. Едва соображая, я вскинула руку с револьвером. Шесть выстрелов прозвучали как один. С гулким ударом снаружи упало тело. Сквозь свежие дырки в хлипкой двери заструился солнечный свет.

— Вниз! — едва успел рявкнуть Артур, как загрохотали выстрелы, будто со всех сторон сразу.

Дверь разлетелась, осыпая меня ворохом щепок. Я метнулась к камину, прижимаясь к каменной кладке и задыхаясь от ужаса. В глазах двоилось; взгляд мельтешил лихорадочно и бессмысленно. И вдруг наткнулся на фигуру Артура и замер. Что глаза, что сознание вцепились в него, и всё остальное будто растворилось, он стал для меня в те мгновения воистину нерушимой скалой посреди кипящего хаоса. Звенели крики, гремели выстрелы, стены рассыпались трухой под пулями, но Артур стоял чуть пригнувшись и опустив голову. Рука твёрдо, но спокойно сжимала револьвер. Глаза смотрели в пол. Он будто бы ждал чего-то. Вдруг встрепенулся: удар ногой в то, что осталось от двери, молниеносно вскинутая рука с револьвером, выстрел. И снаружи захлебнувшийся вопль. Артур снова отпрянул от проёма. Дальше он делал один выстрел за другим с неясными паузами, никого не подпуская ко входу. Пока О'Дрисколлы оскалились яростной пальбой, он быстро, но без суеты перезарядил револьвер. А я всё таращилась на его невозможно сдержанные действия…

Что-то заставило повернуть голову. Краем глаза я заметила силуэт в окне — как раз напротив двери. Стрелок был полностью сосредоточен на Артуре, не замечая меня на полу у стены, целился неторопливо, наверняка, его лицо было вытянуто от ярости. Я вновь схватилась за револьвер, но страх огрел невидимым хлыстом — барабан пуст! Взгляд суетливо заметался. Я хватанула котелок с очага и швырнула стрелку в лицо прямо сквозь оконное перекрестие. Он взвизгнул и исчез. Но успел спустить курок. Я молниеносно обернулась. И встретилась взглядом с Артуром — он оглянулся через плечо на краткий миг. «Слава богу», — сорвался с губ выдох облегчения.

Не успели разжаться тиски одного ужаса, как в голове взорвалось истеричное: «Ты из ума выжил?», когда Артур свободно шагнул к порогу. Сердце заколотилось где-то в горле; я только и могла, что следить за ним квадратными глазами. Наступило мимолётное затишье между выстрелами. Артур выглянул из-за двери, вдохнул, трижды спустил курок.

И наступила тишина.

После хаотичной пальбы и яростных криков эта тишина казалась неуместной и оглушающей.

Наконец Артур развернулся и, сделав шаг, тяжело привалился к стене. Его взгляд упал на меня.

— Ты справилась. У нас вышла неплохая команда…

Я рассеянно кивнула, плохо понимая его слова. Взгляд сполз чуть ниже, подмечая тёмное пятно на его рубашке, поверх повязки.

— У т-тебя с-снова кровь… — слабый голос прыгал по нотам. Я хотела подойти, но тело отказалось повиноваться.

Артур скосил взгляд к плечу и устало откинул голову на стену.

— Да чтоб тебя… — донеслось хриплое сквозь шум частого дыхания.

Я заставила себя встать и подалась к нему. Стоило сделать шаг, как левую ногу пронзила острая боль, и я едва не упала с кратким всхлипом. Взгляд нырнул вниз, я подтянула юбку, чтобы увидеть блестящую кровью удлинённую рану на голени сбоку. Фыркнув, я захромала дальше. Артур следил за мной со смесью недоверия и усталости.

— Просто царапина, — отмахнулась я, голос всё ещё звучал неровно. Разум наконец сбросил липкое оцепенение, внутренний голос зазвучал с привычной рассудительностью. Я помогла Артуру опуститься на пол. — Ты как?

— Бывало и лучше, — пробормотал он. — Что с ногой?

— Бывало и хуже, — с нервной улыбкой я вернула ему его же слова. Он вяло усмехнулся. Его рана сочилась кровью, к счастью, только спереди. Я взглянула ему в глаза несколько виновато. — Я должна…

Артур коротко кивнул.

— Да, давай.

Стиснув зубы, я надавила на рану. Артур вздрогнул; болезненный стон последовал за резким вдохом. Ощутив под пальцами свежую кровь, я вспомнила, как легко вчера выстрелила в него, и сердце налилось тяжестью. Может, стоило гордиться собой, собственной решимостью в том, чтобы спасти свою шкуру, но меня одолевало чувство вины.

— Артур… — выдавила я, взгляд уткнулся в его плечо. — Мне… Мне жаль, что я в тебя стреляла.

— Да уж надеюсь.

Странная смесь удивления и упрёка в его голосе заставила меня сильнее вжать голову в плечи, и я так и не наскребла смелости, чтобы посмотреть ему в глаза. Нагрянули запоздалые воспоминания. Снова и снова в голове проносились обрывки того, что только что случилось. Бандитов, которые пришли за мной, убил человек, который также пришёл за мной. Я была лёгкой наградой для него и мешком с костями для них. Если бы они меня забрали, Колм не стал бы мешкать в том, чтобы покромсать меня на куски. Я убила Беспалого Нэда и ничего не почувствовала. Я сама чуть не погибла и ничего не почувствовала. Меня уже не волновало, нашли ли они меня благодаря Моргану, как не волновало и то, что я осталась один на один с главным головорезом банды ван дер Линде. Душу медленно заполняла причудливая тяжёлая пустота. В горле запершило — то ли от боли, то ли от желания разбить давящую тишину, заговорить о чём угодно, лишь бы заглушить молчание и собственные мысли. Но, как назло, разум играл против меня.

— Что с лицом? — вдруг спросил Артур. — Ты как-то скисла.

Я выдавила улыбку:

— Помилуй, это моя первая в жизни перестрелка.

Артур понимающе кивнул в ответ.

— Что ж, совсем неплохо для первого раза. Ещё и спасла мою задницу.

Я улыбнулась против воли и с удивлением покосилась на него. Несмотря на ожесточённые черты лица, в его усталых глазах поблёскивал слабый огонёк. Когда он успел заметить мой «манёвр» в пылу битвы? И где он находил силы сейчас бороться не только со своей болью и слабостью, но и с моим упавшим духом?

Наконец кровь остановилась, я осторожно отняла руку, жестом попросила подождать и направилась было к камину. Как тут же с грохотом рухнула на пол, едва ступив раненой ногой, о которой уже успела забыть.

— Эй!.. — Артур подался ко мне.

Я вскинула руку, торопливо шипя сквозь зубы:

— Я в порядке, в порядке!.. — Злобно сорвав с шеи платок, я перемотала рану и затянула потуже: от боли, конечно, не спасёт, но хотя бы остановит кровь. Приковыляв от камина обратно с мотком чистой ткани, я присела к Артуру и начала накладывать новый слой повязки.

Всё это время Артур молча наблюдал за мной с усталым любопытством, и, когда я отстранилась, он заметил с тусклой ухмылкой:

— А ты упрямая, да?

— О, ты снова джентльмен? — в тон ему отозвалась я. Отчего-то мрак в душе поредел.

Он хотел ответить мне громким насмешливым «Ха!», пожав плечами, но усмешка застряла у него в горле и вырвалась уже скомканным болезненным стоном. Его лицо вновь посуровело от боли и раздражения.

— Погоди, — махнула я рукой, поднимаясь.

Пришлось одёрнуть себя же, чтобы впопыхах вновь не загреметь костями по полу. Я вышла из хижины, стараясь сосредоточить взгляд на лошадях в стороне, но глаз всё равно приметил все последствия бойни. Двое из «Парней О'Дрисколла» лежали меж деревьев, где ещё виднелось начало тропы, а один ближе к хижине; на крыльце тонуло в луже крови растерзанное множеством пуль тело Беспалого Нэда; того, кому достался котелок в рожу, не было ни видно, ни слышно, — видимо, сумел уйти. Трое лошадей сбились в табун и держались в стороне, но не стали убегать, едва я приблизилась с намерением обыскать седельные сумки. А толку-то?..

— Чёртовы О'Дрисколлы, — плевалась я на ходу сквозь зубы, карабкаясь на крыльцо и хромая к Артуру. — Ни тоника, ни нормальных лекарств. Один только виски! — Я выдернула пробку и протянула почти пустую бутылку Артуру.

Он негромко хмыкнул.

— Видишь, главное у них есть.

Я закатила глаза, пока Морган делал большой глоток.

— Виски, конечно, притупит боль, но только на время, — рассудила я. — Так что не трать его зря и убирайся поскорее. — Артур бросил взгляд в сторону двери и скептично приподнял бровь. — На Боудикку я не посягаю, — заверила я его. — Возьму одну из их лошадей и тоже задерживаться не стану.

— Собираешься ехать одна?

— Им нужна я, а не ты, — напомнила я.

— Ты там и дня не протянешь…

— А тебе-то какое дело? — вспыхнула я. — У тебя что, жар? Вчера ты был намерен сдать меня за сотню долларов, а теперь переживаешь? С чего вдруг?

Его глаза грозно сверкнули.

— Нет у меня никакого жара, женщина! Мне есть дело, — запальчиво начал он, — потому… потому что… потому что есть, ясно? — гаркнул он, теряя терпение. Будто не пытался меня убедить, а просто хотел остаться правым.

— Угомонись, — приструнила я его строгим тоном, — у нас кончились чистые повязки.

— Эй! Я не ребёнок! Сам знаю, что делать!

Я закатила глаза и решила ретироваться прочь из хижины. Несколько минут я провела в одиночестве, оценивая лошадей и роясь в седельных сумках, чтобы забрать скудные припасы. Затем требовательный взгляд на моём затылке стал настолько настырным, что игнорировать его более стало невозможно. Я круто обернулась. Артур уже был возле крыльца, стоял, привалившись к стене, пряча глаза в тени шляпы, а рядом топталась Боудикка. На его угрюмом лице было выражение нескромного самодовольства.

Артур кивком указал на лошадей, оставшихся без своих всадников.

— Посмотри, они налегке. Ни вещей, ни припасов. Значит, у них где-то неподалёку разбит лагерь… — он умолк с красноречивой многозначительностью. — Далеко думаешь уйти? С твоей ногой.

— Говорит человек с простреленным плечом и потерей крови… — парировала я саркастично, скрестив руки на груди.

— Подловила, — ровным тоном отозвался Артур. — Но, по крайней мере, я могу стрелять. Мы вляпались в это вместе, нравится тебе или нет, так что придётся приглядывать друг за другом. — Он слегка двинул здоровой рукой. — Закон природы: вместе — безопаснее.

Я фыркнула, беглым взглядом указав на тела О'Дрисколлов.

— Им это как-то не очень помогло.

Губы Артура искривились в ухмылке. Он качнул головой.

— Будем считать, нам повезло, а им нет. Это не отменяет того, что О'Дрисколлы жестокие и упёртые мерзавцы. Но, если мы найдём место, где можно переждать и не будем высовываться, то, возможно, — возможно, — сможем уйти живыми.

Даже если бы он со всей искренностью, как в исповедальне, сказал, что хочет мне помочь, я бы ни на йоту не поверила и без стыда рассмеялась бы ему прямо в лицо. Вот ещё, громила из банды ван дер Линде решает приглядеть за беглой девицей из банды О'Дрисколлов! Он, по всему, всё ещё не догадывался, что я знала, кто он такой, и я не торопилась раскрывать карты. Его мотивы мне были понятны: во-первых, с такой раной ему нужны были дополнительные руки, и лучше, если бы эти руки знали, что делают; во-вторых, уловив суть моих непростых взаимоотношений с бандой О'Дрисколла, он мог раздумывать над тем, чтобы привести меня к своим приятелям и вытащить всё полезное, что я могла бы знать. Факт, конечно, неприятный, но с ним смириться было проще, чем с «простым человеческим беспокойством» от лица враждебного бандита. Но я всё же задумалась: нужен ли он мне? Увы, он был прав во многом: я понятия не имела, как выживать в бегах да ещё в дикой местности; я едва ли умела стрелять; он мог быть не единственным охотником за головами, кто шёл по моему следу; и один Господь ведал, сколько мерзавцев Колма ошивалось поблизости. Кроме того, я знала их в качестве союзника, а он — в качестве врага. В сложившихся обстоятельствах его опыт был куда ценнее. А главное, я успокаивала себя тем, что в те несколько дней, что я вынуждена буду провести с ним, он будет просто не в состоянии навредить мне, будет слишком занят собственным ранением.

Я испустила долгий шумный выдох.

— И что предлагаешь? — я развела руками. — Твоё плечо не позволит тебе далеко ехать.

Артур оттолкнулся от стены и тяжело опёрся на бок лошади, которая услужливо подошла ближе. Он указал в сторону, где по склону поднимался лес.

— Дальше в горы есть место. Хорошая хижина, к ней не ведут тропы. Будем ехать медленно, но за час-полтора доберёмся.

Я коротко кивнула:

— Что ж, не будем медлить.

Слово за слово

Копыта лошадей звонко стучали по каменистой тропе. Собственно, это была даже не тропа, а русло пересохшего ручья, — по мнению Моргана, более безопасное, чем обычная дорога через лес. Он не объяснил, я не спросила, но всё же догадалась: на этой «тропе» не оставалось следов, не то что на мягкой лесной почве, а неудобство езды можно было перетерпеть, главное — отойти на приличное расстояние, прежде чем свернуть из русла.

Я хранила невозмутимый вид, несмотря на то, что внутри всё подрагивало от напряжения. Поди пойми, кого опасаться в первую очередь — треклятых О’Дрисколлов или человека, который уводил меня всё глубже в лес. Я держала ухо востро и старалась запомнить скудный пейзаж, попутно борясь с навязчивым желанием обернуться… каждую секунду. Да ещё рана на ноге: как ни старайся, то и дело цепляла чепрак или подпругу, обжигая всполохом боли.

Артур ехал впереди. Молча. По его слегка сгорбленной фигуре было невозможно понять ни его настрой, ни общее состояние. И когда взгляд уставал бесконечно тыкаться в сосновый бор, плавно ползущий вверх по склону, или редкие зубья камней и скал, глаза устремлялись вперёд, на спину Моргана. Что крылось за его мрачным молчанием? Я убеждала себя, что насторожённость и собранность, а не боль и изнурённость.

Мы наконец сошли с горе-тропы, и двинулись по просеке через лес. Обнажённое слабостью тело и налитая тяжестью голова обрадовались тому, что лошадь теперь ступала по тихому, податливому грунту и каждый её шаг не сотрясал меня от макушки до кончиков пальцев.

Поймав себя на моменте этой радости, я тут же вскинула внимательный взгляд вперёд — я ведь была не единственной, кого измучила ухабистая тропа. Артур сидел всё в той же позе, но теперь, приглядевшись, я заметила в его фигуре признаки скорее не расслабленности, а вялости. В груди сильнее зашевелилась тревога.

— Артур? — негромко окликнула я скорее, чем успела подумать.

Подтверждая мою догадку, он среагировал не сразу, мешкая, и слегка повернул голову с невнятными вопросом в ответ.

Я подстегнула лошадь, обогнала его и остановилась.

— Сделаем привал.

Мне хватило беглого взгляда, чтобы услышать его слова до того, как он их произнесёт.

— Отдохнём, как доберёмся до места, — запротестовал Артур таким тоном, будто это была уже десятая остановка на маршруте. Я молча спешилась. С его стороны послышалось тихое ворчание и безрадостный вздох. — Что не так?

Я скривилась, ступив на раненую ногу, но стёрла с лица гримасу и обернулась к Моргану. В меня упёрся тяжёлый недовольный взгляд из-под сильно сдвинутых бровей.

— Твоё плечо. Мы точно никуда не доберёмся, если ты свалишься с лошади из-за боли или слабости.

Он тут же выровнялся в седле с упрямым:

— Я в порядке, женщина! Я могу ехать, я не грёбанный калека. — И тут же поморщился, едва двинувшись чуть свободнее в порыве возмущения.

Я скрестила руки на груди, привалившись плечом к лошади.

— Скажи тогда, как найти хижину, — с апатичностью проговорила я. — Потому что, когда ты свалишься из седла, я не стану выхаживать тебя прямо посреди леса, а просто поеду дальше.

Его глаза полыхнули гневом, но огненный взгляд погас, наткнувшись на красноречивую невозмутимость на моём лице.

— О, ты просто!.. — и остальное Артур пробормотал едва слышно, что и слов не разберёшь. — Ладно! — гулко выплюнул он, а я не удержалась от сухой усмешки.

Я уселась на землю и, вытянув левую ногу, принялась разматывать повязку с раны. Артур тем временем отпустил повод, позволил себе обмякнуть в седле и, не без усилий достав из сумки бутылку с остатками виски, допил последние несколько глотков. Прозвучал шумный выдох облегчения. Артур поёрзал в седле, ища позу поудобнее; его взгляд медленно двинулся по дуге, изучая однообразный лесной пейзаж.

Я сосредоточилась на ране: то ли пуля, то ли осколок стекла прошли вскользь, оставив грубый, с рваными краями порез. В душе копошилась тревога, что ехать верхом с кое-как перевязанной, непромытой раной — затея не из лучших. Последнее время вся моя жизнь, казалось, только и состояла, что из подобных затей… Затянув платок-повязку по новой, я отклонилась назад, и ладони упёрлись в мягкую траву.

— Так… откуда ты знаешь О’Дрисколлов? — заговорила я.

Артур встрепенулся слегка, затем повернул голову ко мне.

— В смысле — откуда? Эти сукины дети повсюду, не то чтобы их трудно найти. — В его низком голосе хрипели нотки знакомого, нескрываемого, презрительного раздражения, будто он говорил не о большой банде, а о клопах.

Я кивнула с бесстрастным видом.

— То есть ваши пути раньше уже пересекались?

— Чаще, чем мне хотелось бы. — Тусклую угрюмость его лица подсветил внимательный блеск глаз. — А что?

— Любопытство, — пожала я плечами. — Заметила, что ты не питаешь к ним добрых чувств. Но это и понятно… — многозначительно протянула я и сделала паузу, приглядываясь к нему, прежде чем добавить понимающее: — Ты же всё-таки охотник за головами.

Его вид остался всё таким же невозмутимым.

— Да, что-то в этом роде, — кивнул Артур.

Несколько секунд мы оба молчали. Артур отвёл взгляд в сторону, будто задумался о чём-то. Во мне же кипела жаркая борьба между назойливым любопытством и резонной нерешительностью: он явно не торопился откровенничать, но при этом как будто и не пытался особо хитрить, виртуозно заигрывая словами и смыслами, — не желал или просто не умел? Честно говоря, мне подобная изворотливость тоже была не по душе.

Потому я продолжила тем же ровным тоном:

— А ещё мне любопытно, совпадение ли это — что у «Парней О’Дрисколла» идёт вражда с другой бандой, и у главаря этой другой банды есть правая рука, некто по имени Артур Морган.

Его лицо осталось всё таким же непроницаемым, разве что глаза слегка сузились.

— И откуда ты это знаешь? В утренней газете прочитала? — поинтересовался он прежним слегка саркастичным тоном, к которому я уже начала привыкать.

— Скажем так, — уклончиво выдохнула я, — думаю, мои пути с О’Дрисколлами пересекались гораздо чаще, чем твои.

Артур многозначительно хмыкнул.

— Конечно… Но ты не работаешь на них, — он наигранно покачал головой, — просто ваши пути пересекались так часто, что теперь старина Колм жаждет покромсать тебя на куски.

Похоже, очередной раунд неуклюжего знакомства был сыгран: у нас не осталось сомнений насчёт друг друга, неважно, насколько истинными были наши догадки.

Меж тем взгляд Моргана стал более ощутимым. Я сухо усмехнулась:

— Удивлена, что ты меня ещё не пристрелил.

— Я пока размышляю… — протянул Артур.

— Ну так решай скорее и стреляй, пока не упал без чувств.

Он фыркнул, закатывая глаза.

— Хватит нести чушь, женщина. Я не собираюсь падать… и не собираюсь тебя тут бросать.

Отсутствие слов «Не собираюсь тебя убивать» меня отчего-то позабавило; с губ слетела весёлая усмешка.

— Чего смеёшься? Не боишься меня? — В его низком, хриплом голосе слышалась не только угроза, но и вызов, хотя усталое лицо выражало скорее возмущённое негодование.

— Не-а, — я спокойно качнула головой. — Может, потому что я всё ещё жива и все мои зубы целы. — Я одарила его лёгкой показной улыбкой. — Мне приходилось иметь дело и с большими мерзавцами, и в сравнении с ними ты просто душка.

— О, не торопись с выводом. Ты ничего обо мне не знаешь, мисс Острый Язык.

Что ж, в этом он был прав. Я ничего о нём не знала. Пожалуй, кроме того, что в целом он казался почти порядочным человеком… в сравнение с теми, кто охотился за мной, разумеется. Он презирал О’Дрисколлов так же, как они презирали его и его товарищей. Конечно, не все парни Колма были из тех, кому, как сказал Артур, падать ниже было некуда, — но в сущности там собрались мерзавцы, которые стоили друг друга. Нетрудно было вообразить, человеком каких талантов был сам мистер Морган, тем более, что часть из них мне уже удалось лицезреть. Что же до его «порядочности»… Я могла на неё рассчитывать в пределах того, что гарантировало простое, но ёмкое «товарищи по несчастью». Перед глазами вновь мелькнули воспоминания перестрелки с О’Дрисколлами… «Бывало и хуже», — сказал мне Артур, узнав, что бандитов было четверо. Всего лишь четверо. Как если бы это были не отчаянные убийцы, а деревенские ковбои. Однако он справился, принял бой с таким спокойствием, будто развлечение в местном салуне. Я не могла поверить, что дело исключительно в мастерстве и выдержке. О’Дрисколлы никогда не ездили по одиночке, даже на «своих» землях, так почему он, член другой банды, оказался там один? Что, если он был изгнан или сам сбежал, и за ним могли так же охотиться? Только этого мне не хватало.

Чиркнула спичка; Артур поднёс огонь к зажатой в зубах сигарете и закурил. Его взгляд продолжал блуждать по лесу вокруг нас, тусклый, но сосредоточенный. Похоже, он всё время оставался настороже, и я мысленно отчитала себя, что не делаю того же, а ковыряюсь в размышлениях и воспоминаниях. Однако узел тревоги в груди давил всё сильнее.

Я слегка запрокинула голову, глядя на Артура со сдержанным любопытством.

— Скажи, почему правая рука Датча… как там его?.. промышляет охотой за головами?

— Ван дер Линде, — без промедления выдохнул он вместе с дымом. — Датча ван дер Линде. — Его слова прозвучали чётко, ёмко, с оттенком гордости, и я невольно смутилась. Но этот тон также внушал некоторое успокоение: о врагах или недругах не говорят в такой манере. Артур вновь поднёс сигарету к губам, делая глубокую затяжку. — Почему? Хорошо платят.

— О да, — протянула я, — сотня за мою голову — весьма щедро.

Он бросил на меня снисходительный взгляд сверху вниз с высоты лошади, уголок его губ приподнялся в намёке на косую ухмылку.

— Ты не стоишь этих денег, цветик.

Его выпад был именно в прозвище. И хотя внутри полыхнуло знакомое недовольство, я не дала Моргану шанса увидеть даже проблеск истинных эмоций.

— Вот как? — Я заинтересованно приподняла бровь. — Это мнение опытного охотника за головами или печального известного беззаконника?

Он выпустил облако дыма и бросил короткое:

— Обоих.

— Хм, то есть ни охотник, ни бандит не впечатлены тем, что я тебя чуть не убила?

Артур парировал коротким насмешливым фырканьем, поводя глазами.

— Ты не «чуть не убила меня». Тебе просто повезло.

— А, значит, ты позволил мне выстрелить в тебя?

— Нет, я не позволял тебе в себя стрелять, ты маленькая язва, — быстро выговорил он; его голос загудел по низким нотам. — Я потерял бдительность на один грёбаный момент, вот и всё.

— Будь осторожнее, а то в следующий раз можешь потерять свою жизнь, — посоветовала я с наигранной улыбкой.

— Это угроза? — Артур бросил весёлый смешок. — А ты забавная, — он небрежно махнул в мою сторону сигаретой. — Не переживай, дорогая, ты далеко не худшее испытание, с которым мне приходилось иметь дело.

Мой взгляд поймал блеск его глаз в густой тени шляпы, и я протянула:

— О, не торопись с выводом.

Вновь дорога через лес, где из ориентиров — деревья да камни. Благоразумная насторожённость во мне постепенно притупилась усталостью и раздражением, и я просто следовала за Морганом по одному ему ведомому маршруту. Наконец, когда раздражение уже раскалилось в негодование, среди сосен показалось строение, и я буквально ощутила, как ослабла пружина внутреннего напряжения. Даже с губ слетел сдавленный выдох облегчения.

Это была даже не хижина, а добротный охотничий домик, сложенный из камня и брёвен, затаившийся в глубоких тенях соснового бора. Рядом стояли распорки для туш и шкур, у стены лежало несколько черепов животных, были даже остатки дров в поленнице и бочка под крышей, наполненная дождевой водой.

Я сползла с лошади и зашипела от боли, ступив на раненую ногу: в поездке боль притупилась и стала привычной, заставив меня опять проявить неосторожность. Я покосилась на Моргана: он тоже спешился медленно, но не так неуклюже, как я; его взгляд скользил по хижине. Подойдя к крыльцу, Артур поднял один из черепов, вытащил ключ, и вскоре дверь гостеприимно распахнулась. Не было ни сил, ни терпения задавать вопросы, и я поплелась следом за ним внутрь. Труба на крыше обещала очаг, а большего мне и не хотелось.

Камин ожил, затрещали ветки, пламя поползло по дровам, и на какое-то время всё кругом стало неважным. Я скрючилась у самого огня, устроив подбородок на прижатых к груди коленях, жадно вдыхая и впитывая тепло. Постепенно плечи обмякли; жар просачивался в напряжённые мышцы, разгоняя по телу приятную дрожь. И вместе с телом будто бы и душа отогрелась, растаял лёд холодного равнодушия и иней раздражения. Я повернула голову и глянула через плечо из-под полуприкрытых век.

Артур спал. Вернее, мне хотелось думать, что спал, а не впал в беспамятство. От его обмякшей на стуле фигуры разило слабостью и усталостью, а гримаса напряжения на лице была красноречивым свидетелем того, что боль одолела виски. Задумчивый взгляд сполз с Моргана и проплыл к кровати у окна, но я решила дать ему ещё время собрать сил, а потом уже загонять в постель. Он не проснулся ни от скрипа двери, когда я выходила наружу, ни от лязга котелка на крюке, когда я вешала его над огнём, ни от звука выпавшей из седельной сумки банки консервов.

Наконец на стол стала банка печёных бобов, и я осторожно сжала запястье Артура, чтобы его разбудить. Он встрепенулся, голова вяло поднялась, и на несколько секунд затуманенный взгляд застыл на мне в растерянности. Затем Артур шевельнулся, стискивая зубы. Он глянул на исходящую паром банку с бобами, потом на меня.

— Долго я спал?

Я подвинула еду ближе к нему.

— Наверное, пару часов. Поешь.

Он пробормотал что-то недовольное, а я проковыляла обратно к камину и уселась на пол в обнимку со своей порцией консервов. С минуту молчали, затем гулкую тишину потревожило хриплое возмущение:

— Ты расседлала лошадей?

Я бегло глянула на седельные сумки и амуницию у двери и ответила небрежным кивком.

— Лошади не виноваты, что их седоки в неважном состоянии.

— Не виноваты. Но ты должна была разбудить меня! Я бы помог, я не грёбаный калека!

Уж не знаю, то была бравада или искреннее негодование, но спорить всё одно не хотелось, потому я отрешённо кивнула. Печёные бобы лезли в рот неохотно. Мало того что гневный взгляд Артура на моём затылке ощущался, как приставленное дуло, так ещё и рана на ноге заставляла ёрзать на месте в тщетной попытке подыскать удобное положение.

Послышался громкий тяжёлый вздох.

— Просто царапина, да? — достался мне ироничный упрёк. — Тебе стоит лечь и поднять её повыше… — В голосе Артура ворчание смешалось с усталой заботой.

Я одёрнула юбку.

— А тебе стоит не глазеть на ногу леди — это невежливо.

— Да не глазел я на твою ногу, женщина! — вспыхнул Морган. — Я пытаюсь помочь… Чтоб ты знала, у тебя плохо получается скрыть, что тебе больно.

Я метнула в него горячий взгляд через плечо:

— В отличие от некоторых я не пытаюсь скрыть, что мне больно.

— Я ничего не скрываю, я в порядке…

— Да-да, хоть сейчас на родео, — саркастично отозвалась я. — Если дойдёшь до двери прежде, чем потеряешь сознание.

Морган выпустил воздух через ноздри, нездоровый блеск в его глазах вспыхнул ярче.

— Эй, ты могла бы быть менее стервой, а? — с притворным спокойствием проговорил он. — Я вообще-то пытаюсь помочь, проявляю беспокойство, как приличный человек. Это часть того, чтобы быть товарищами, если ты не знала. — Поучающий тон его голоса заставил меня непроизвольно приосаниться; я упрямо держала его взгляд. — Могла бы просто заткнуться и принять мою помощь, — Морган взмахнул правой рукой, — а не скакать здесь, как чёртов недобитый кузнечик.

Я обернулась к нему всем телом. Спорить, сидя на полу и глядя на него снизу вверх, было не очень-то удобно, но это неравенство лишь распаляло и без того зудящее раздражение. И этот зуд заглушал тщедушный протест разума, мол, не лучшее время для препирательств, когда оба пребываете под гнётом усталости. Я заговорила натужно-спокойным голосом с ядовитой вежливостью:

— Во-первых, среди нас двоих именно я имею привычку латать раны. Собственно… этого уже достаточно. Но, поскольку ты слишком твердолобый, чтобы смириться после одного пункта, я добавлю. Во-вторых, ты сейчас даже стоять не сможешь. В-третьих, мне не нужны твои трясущиеся руки на открытой ране, большое спасибо.

— С моими руками всё в порядке, — проворчал Морган; меня буравил его сердитый взгляд. — И я не слишком твердолобый.

— Если это так, милый, то заткнись и не трать последние силы на то, чтобы меня переспорить. — Я кивнула на банку с едой. — Бобами вон лучше займись.

— Нет аппетита… — низким тоном прохрипел он, словно рычащий волк.

— Значит, ешь без аппетита, — продолжила настаивать я. — Голодание не очень-то помогает при ранениях, знаешь ли. А ты не ел со вчерашнего дня.

— Я не малое дитя! — огрызнулся Морган. — Хватит нянчиться со мной!

— Даже и не планировала, — холодно отмахнулась я. — Всего лишь забочусь о том, чтобы ты хотя бы сумел удержать в руке револьвер на случай, если О’Дрисколлы заявятся и сюда. Не ты ли сказал, что мы теперь партнёры?

— Не волнуйся, женщина, с револьвером я управлюсь прекрасно. Просто надо немного отдохнуть…

Нет, это было уже какое-то совершенно безрассудное упрямство! Настал час спасаться бегством, покуда не истончились последние запасы терпения.

— Конечно, — ядовито протянула я, — ничто так не помогает исцелить пулевое ранение, как глоток виски и хороший отдых. — Я поднялась и сняла котелок с огня. — Удачи дожить до рассвета.

Мне хотелось фурией вылететь из хижины, но слабость и вялые ноги, да котелок горячей воды в руках мешали крыльям ярости, — осталось только от души хлопнуть дверью. Когда я устроилась на солнечной поляне и начала разматывать повязку на ноге, я осознала, что меня трясёт. И вот уж не знаю — из-за паршивого самочувствия или искреннего гнева. Никогда прежде я не испытывала подобной злости ни к одному пациенту… Нет, бывали мерзавцы, которых хотелось не врачевать, а огреть чем потяжелее, — правда, виной тому было их собственное невежество или грубость. Моргана тоже хотелось огреть — но в попытке вбить ему немного разума и вышибить это бесполезное горделивое упрямство. Ну что за дурень! С лошадьми он помогать собрался! Боже ты мой, что сложного в том, чтобы признать очевидное — ты чувствуешь себя отвратительно, духом и телом! Что страшного в том, что ты слаб и измучен и нуждаешься в заботе? Ещё и советы раздаёт, как мне о себе позаботиться… Будто это у меня плечо прострелено! И ради чего? Всё боится, что добью его? Или из принципа принимает любую мою помощь в штыки, раз уж я якшаюсь с О’Дрисколлами? Казалось бы, взрослый человек, матёрый бандит, уж должен быть привычен…

Кипящее варево злости и раздражения достаточно быстро выпарилось в умиротворяющей тишине леса, и наконец в голове зазвучал констатирующий голос разума. В горле запершило, теперь уже сожалением. Да, мы оба были измотаны, языком правила раздражительность, оттого и товарищеская забота каждому из нас казалась назойливой издёвкой. Странно было винить раненого Артура за подобное. Сама же я испытала стыд за то, что позволила эмоциям взять верх. Уж вряд ли Моргану нужна была моя сердобольность, однако и плеваться друг в друга ядом было далеко от партнёрства.

Я уставилась смурным взглядом на рассечённую пулей ногу. Зашить бы… Но даже мысль об этом заставила содрогнуться. Пока промывала рану, зубы скрежетали громче, чем шумел ветер в соснах; по телу вновь поползла неприятная липкая слабость, делая его тяжёлым и неповоротливым, как кусок мокрой глины. Захотелось улечься прямо там на мягкую траву, затопленную солнечным светом и теплом, раствориться в спокойствии тихого дня, позабыть о тревогах и заботах… Наложив чистую повязку, я заставила себя встать и поплелась обратно в хижину.

Звук открывшейся двери заставил Артура поднять голову. Он так и сидел за столом, тяжело привалившись к спинке стула. Его глаза блестели, но во встретившем меня свинцовом взгляде больше не было гнева, только тусклая мрачность. Банка с печёными бобами так и стояла нетронутой.

Артур полез за сигаретами и затем долго чиркал спичками, ломая одну за другой. «Чтоб тебя, сукин сын!» — выплюнул он сквозь зубы, и отброшенный коробок поскакал по столу. Он отшвырнул сигарету и провёл рукой по волосам, испуская шумный выдох; его рука заметно дрожала.

— Чего уставилась? — буркнул Артур. — Как проклятый ястреб…

— У тебя жар, — тихо заметила я.

— Конечно, у меня жар. У меня дыра в плече, как иначе! — Он взмахнул здоровой рукой, но всё равно поморщился то ли от боли, то ли от злости.

Спрашивать, как он себя чувствует, было бесполезно: скорее всего, в ответ я бы получила очередное «Бывало и хуже». Потому я подошла, вернула ему сигарету и взяла спички, помогая закурить. Артур даже хмыкнул что-то с налётом благодарности и подался ближе к огню — и тут же застыл, едва его лоб наткнулся на мою ладонь. Сигарета задымила, я выдохнула, и Артур резко отпрянул, фыркая что-то гневное и возмущённое одновременно; его глаза глянули на меня с вызовом. Он будто говорил: «Ну давай, рискни, скажи, что дела мои плохи…»

Настойчивый голос в голове твердил, что я должна мыслить рационально и быть эгоистичной. Но что-то заставило меня от души чертыхнуться про себя и действовать наперекор: запустить руку в сумку и пошарить в поисках того, что в нашей ситуации было истинным сокровищем, что я берегла до последнего — берегла для себя, для момента крайней нужды. Крошечный пузырёк хинина. Помедлив, я протянула его Артуру.

— Выпей. От лихорадки.

Его глаза прочертили дугу от моего лица к пузырьку и обратно. Замешкавшись, он поднял руку и медленно взял пузырёк. Понюхал, прежде чем осушить быстрым глотком, и скривился, как от забористого самогона. Мне досталось угрюмое, но вполне искреннее спасибо.

Можно было, конечно, поддаться искушению и поверить, что хинин сотворит чудо, но я знала, что порция ничтожна для сотворения чудес. У меня не было ни лекарств, ни тоников, ни карболки, ни уксусной кислоты, ни даже проклятого виски на худой конец. И последнее, чего мне хотелось, это беспомощно наблюдать, как человек, спасший мне жизнь, сгорает в лихорадке. Заткнув елейный голос малодушия, я решила отправиться на поиски хоть каких-то лечебных трав.

— Могу я попросить об одолжении? — поинтересовалась я, остановившись у двери.

Артур сухо усмехнулся:

— Попробуй.

— Не сделай себе хуже. Поешь и ложись отдыхать. Я скоро вернусь.

Время близилось к вечеру. Солнце висело невысоко над хребтом. Вздохнув, я наугад двинулась дальше в лес. Мне нечасто приходилось собирать травы, тем более в незнакомых зарослях да с раненой ногой, на каждый шаг которой в душе скребло коготком эгоистичное желание сдаться. Плотный ковёр из хвои мягко шуршал под ботинками; я кочевала от одной залысины меж деревьев к другой, то и дело поглядывая на ползущее к горизонту закатное солнце. Уже на обратном пути я заметила в дебрях горбатый силуэт фургона, но вечер наступал скоро, и мне не хотелось плутать в темноте, потому я решила не поддаваться шёпоту любопытства.

В глубоких сумерках я вскарабкалась на крыльцо с охапкой трав и плечом толкнула дверь в хижину. Меня встретил тёплый воздух, аромат дров, тусклый свет камина и лампы на столе — и наставленный револьвер. Я застыла на мгновение. Затем с губ сорвалась нервная усмешка, и дверь мягко закрылась. Артур опустил револьвер под шумный выдох и сел обратно на кровать, опираясь на спинку.

Бросив на него ироничный взгляд, я направилась к камину поставить котелок на огонь.

— Судя по твоей удивлённой физиономии, ты решил, что я сбежала.

Артур фыркнул.

— Нет, — тут же отмахнулся он. А затем добавил: — Да… Может… у меня были некоторые сомнения. — Я только беззлобно усмехнулась, возясь с котелком и дровами в очаге. — Тебя долго не было, — наконец подытожил Артур, будто оправдывая свои подозрения. — Где тебя носило?

Его требовательный тон теперь не вызвал во мне раздражения. Я приковыляла к кровати, показывая ему букет трав.

— Искать сокровища не так-то просто, чтоб ты знал. Но ты только посмотри! — Я принялась перебирать пальцами стебли: — Крапива, ромашка, полынь и даже тысячелистник! — Рука прихлопнула по сумке на боку. — А ещё я наскребла коры вяза. Так что через час я буду поить тебя ещё одним отвратительным, но полезным напитком, — реплику довершил плутовской оскал.

Артур не разделял моего воодушевления. Мрачное болезненное напряжение на его лице сменилось горьким смятением, взгляд безрадостно кочевал по пучку трав, а в глазах читалось знакомое, по-детски наивное опасение.

— Трава? — наконец буркнул Артур. Он откинул голову на стену, испуская страдальческий выдох. — Ох… лучше бы нашла бутылку старого доброго виски…

— Мужчины… — я закатила глаза, проходя к столу. — Предпочитаете любые раны и болезни лечить виски до тех пор, пока уже нет смысла в лечении.

— Неправда, — запротестовал Артур, поднимая голову. — Виски работает… — Уголок его губ дрогнул в лёгкой ухмылке. — Просто нужно несколько бутылок. Как там говорят? «Кто виски пьёт, тот долго живёт». И вкус у него точно получше, — добавил он, косясь на букет в моих руках.

Скинув сумку, я принялась раскладывать травы на столе.

— О да, — протянула я, — будь лекарства как виски, вы бы, мужчины, то и дело подставлялись под ножи да пули.

Артур фыркнул с театральным несогласием.

— Считаешь, мы, мужчины, готовы на всё ради глотка виски, а? Так и лезли бы на рожон каждый день?

— О, прошу прощения, — я поклонилась в ироничном жесте, — конечно же, не каждый день. А несколько раз на день.

Артур не сдержал короткой усмешки и слегка покачал головой, признавая поражение. Я заметила, что он-таки одолел банку печёных бобов и, видимо, сумел поспать, да и хинин, похоже, оказался не так уж и бесполезен, — во всяком случае Артур выглядел менее изнурённым и более дружелюбным.

Я занялась травами, бережно обрывая листья, и он какое-то время молча наблюдал за мной. Хижину начал медленно заполнять терпкий аромат полевой горечи.

— Считаешь, это умно — шататься по лесу с твоей ногой? — Артур вдруг спросил низким тоном.

Моё лицо, точно вуаль, покрывала смесь усталости, боли и чувства общей паршивости, и отнекиваться было ни к чему. Я пожала плечами:

— Не глупее, чем ехать верхом.

— Ты не обязана это делать, — продолжил Артур тем же серьёзно-безучастным тоном.

— «Это»? — я бросила на него беглый взгляд с тенью улыбки. — Врачевать тебя или шататься по лесу?

— И то и другое.

— Ну как же, ты — моё главное развлечение в этой богом забытой дыре.

— Низкие у тебя требования, если тебя устраивает полумёртвый бандит в качестве развлечения, — заметил Артур с сухой усмешкой в голосе.

— Ты ещё не полумёртвый, — безмятежно возразила я. И, задумчиво хмыкнув, добавила: — Может, если будешь достаточно невезучим и лихорадка усилится, станет поинтереснее.

Артур скосил ко мне ироничный взгляд:

— Не дашь мне умереть спокойно, да?

Я небрежно двинула плечом.

— Могу пристрелить тебя, если желаешь… Хотя, — тут же спохватилась я, перебирая горстку листьев, — зачем тогда травы собирала? — Я прямо посмотрела на него, губы самовольно растянулись в лёгкой озорной улыбке. — Выходит, нет, я не дам тебе умереть… и умереть спокойно тоже.

— А я-то думал, у тебя доброе сердце, — протянул Артур с наигранным разочарованием, изучая темноту под потолком. — А у тебя его и вовсе нет, никакого сострадания…

— Ты бы предпочёл, чтоб я суетилась вокруг тебя, нещадно причитая? Уж прости, — развела я руками, — я из другого теста — привыкла иметь дело с лихорадочными мерзавцами без того, чтобы стенать и плакать у их постели.

Артур испустил выдох искреннего облегчения.

— Хоть в чём-то мне повезло.

Почему-то меня это не удивило, хотя про себя я не сдержала ироничной усмешки: даже за время нашего короткого знакомства я успела заметить, что он яро отбивался от чужой заботы, но сам не скупился проявлять беспокойство. Быть может, конечно, отбивался он не от чужой, а именно от моей заботы, а его беспокойство было всего лишь частью практичности, но всё равно картина получалась любопытная.

— А знаешь… — снова заговорил Артур. Я подняла голову, и меня встретил подсвеченный тенью улыбки взгляд полуприкрытых глаз. — Вообще довольно приятно наконец поговорить с кем-то, у кого действительно острый язык.

Этот неожиданный комплимент заставил меня усмехнуться.

— Вот уж верно, — закивала я. — В хорошей перепалке есть своя прелесть. — Теперь кивнул Артур, соглашаясь. Я взмахнула веткой полыни и поделилась, продолжая обдирать листья: — С О’Дрисколлами было особо не разгуляться: затыкают или оскорбляют сразу же, плюются всякой банальщиной, а порой скажешь слово поперёк, и тотчас кулак летит в лицо… — Я презрительно фыркнула, поводя глазами.

— Хм, твоё лицо отлично сохранилось в таком случае, — заметил Артур. — Оказывается, ты всё же умеешь держать язык за зубами, а?

Я вскинула голову, и взгляд наткнулся на косую задиристую ухмылку Моргана, которая придала ему вид ироничного триумфа.

— Не волнуйся, — протянул Артур, — мой кулак в тебя не полетит… Вообще обычно это меня заткнуть пытаются. Не все, конечно, решаются…

Я понимающе хмыкнула: в человеке должно быть достаточно храбрости и горячности, чтобы осмелиться закрыть рот подобному собеседнику, тем более силой.

— Уверена, ты выигрываешь большинство споров просто глянув на оппонента этим своим грозным взглядом.

Артур посмотрел на меня, сильнее сдвинув брови, будто призывая этот самый «грозный взгляд», но затем сдался и весело фыркнул.

— Не знаю уж, большинство ли… Но в целом ты не сильно ошибаешься. Чёрт, — он коротко хохотнул, — иногда ведь какой-нибудь малый готов наброситься на меня только из-за этого, как ты говоришь, «грозного взгляда», когда я и сказать даже ничего не успел… — Он даже слегка взмахнул рукой в порыве насмешливого негодования.

— Что поделать, — пожала я плечами, — твой взгляд красноречивее твоих слов.

— А то, я оттачивал это мастерство годами. Не особо люблю чесать языком.

Я адресовала ему взгляд с ироничным укором:

— Ага, только если не надо отпустить очередное саркастичное замечание, да?

— Каюсь, виноват. — Артур попытался напустить на себя вид пристыженного отрока, но с его губ так и не сошла тень разбойничьей ухмылки, и я только недоумённо покачала головой. Он вздохнул и вдруг добавил: — Знаешь, ты, конечно, то ещё наказание… но, признаюсь, твоё… эм… этот… огонь в тебе, особенно после всего… восхищает.

Я невольно замешкалась. Не знаю, что смутило меня больше — сами слова или то, что сказаны они были приглушённым тоном, лишённым фирменного оттенка спесивой язвительности.

— Ох, мистер, — ахнула я, сдвинув брови в наигранном упрёке, — продолжите в том же духе, и я начну краснеть от смущения.

В его глазах почудился странный огонь, будто мои слова пробудили в нём новый задор. Краснеть я не собиралась, по крайней мере от смущения.

Я вдруг поймала себя на ощущении беззаботности, пусть и мимолётном. Не было в нашей истории ничего беззаботного; снаружи нас обоих сторожила опасность, такая же неминуемая, как ночная темнота, забывать о ней было глупо, да и вряд ли возможно. Однако на время беседы причудливый азарт сумел потеснить гнетущее напряжение, разум отвлёкся от безрадостных констатаций, да и разбитость тела отошла на второй план.

Наступило молчание, а в моих мыслях образовалась приятная пустота — истинная благодать после долгих дней тревожных раздумий; мне уже начинало казаться, что головная боль крепнет от нескончаемых поисков ответов на один и тот же вопрос «Что же мне делать?», только порождённый разными событиями. Я продолжила возиться с травами и готовить отвар, но руки работали будто сами по себе, глаза смотрели, но не видели.

Артур долго наблюдал за мной с молчаливой безучастностью человека, повидавшего всяких ужасов в жизни. Когда я, присев у камина, взялась помешивать воду в котелке, он спросил с холодным спокойствием:

— И много этого варева ты собираешься влить в меня?

— Всё до капельки, — отозвалась я, глядя, как черпак кружит по котелку. — По стакану каждые три-четыре часа.

— Чего?! — хрипло выпалил Артур. На его лице отпечаталась смесь удивления, недовольства и отчаяния. Он скис, встретив мой строгий взгляд. — Может, вернёмся к варианту, где ты меня пристрелишь?

— Не дождёшься. Так легко ты не отделаешься.

Артур испустил мученический вздох и пробормотал вполголоса:

— Ты просто невыносима, женщина.

Я испытала чувство странного удовлетворения и, может быть, признательности от его пусть недовольного до скрежета зубов, но всё же смирения перед лекарскими процедурами. Недоверие ко мне как к врачевателю мне было не в новь. Многие из тех, с кем мне приходилось иметь дело впервые, не спешили довериться женским рукам — из упрямства, гордости или закоснелости, — и зачастую меняли своё мнение, лишь будучи в совершенном отчаянии: мол, я и так при смерти, вряд ли баба, притворяющаяся доктором, сделает хуже. Я же насильно никого спасать не собиралась. Вот и теперь, реши Морган, что он не доверяет моему намерению помочь, и мне бы осталось только возмущаться и беспомощно наблюдать со стороны — не вливать же ему лекарство силой, в конце концов. Что заставило его мне довериться, оставалось гадать, — скорее всего, наша странная недо-сделка, товарищество по несчастью, в котором нам было выгодно приглядывать друг за другом.

Наконец отвар был готов. Из кружки пахло лесной прелостью; на мгновение знакомый запах породил воспоминания о днях тоскливого покоя.

— Адски горький, но вкуснее, чем хинин, — ободрила я Артура, вручая ему кружку. — Пей до дна.

Он глянул на меня исподлобья и проворчал:

— Что бы я делал без твоей отравы… Господи!.. — прохрипел он, едва сделав глоток; его лицо исказила гримаса отвращения. — Ты не могла сварить что-то, что не будет на вкус, как чёртова ослиная моча? — Он закашлялся и потянулся к фляжке с водой.

Я звонко фыркнула, качая головой.

— Мужчины… Могут осушить залпом бутыль самогона, но хнычут, как дети, когда дело доходит до лекарств.

— Самогон всяко вкуснее, чем это пойло, — отозвался Артур, кривясь от одного взгляда в кружку.

— Ну, я не знаток в дерьмовой выпивке, так что поверю тебе на слово.

Я нависла над ним, скрещивая руки на груди и вперивая в него взгляд непреклонной строгости. Правда, пришлось приложить некоторые усилия, чтобы хранить серьёзный вид, — до того забавным было его ребяческое страдание. Во мне даже затлели искры азарта: Артур всё же переборет себя и выпьет — пусть даже из упрямства, или пошлёт меня к чёрту.

Морган издал очередной обречённый вздох, сдвигая брови и вглядываясь в глубину кружки. Затем мужественным залпом ополовинил её — следом зашёлся кашлем и торопливо запил водой. С моих губ сорвался весёлый смешок.

Мне тут же достался тот самый «грозный взгляд». Но я всё ещё живо видела перед глазами его по-мальчишески кислую физиономию, потому и глазом не моргнула.

— Тебя всё это и впрямь забавляет, да… цветик? — неторопливо проговорил он, а прозвище добавил после паузы, будто вспомнив о нём в последний момент.

— А я только понадеялась, что с этим покончено…

Губы Артура тронула тень довольной ухмылки.

— Мне кажется, оно тебе подходит, — рассудил он и повторил, будто пробуя на вкус: — Цветик.

Да уж, упрямый человек, воистину, упрям во всём. Похоже, дразнить меня этим ему было так же приятно, как мне наблюдать его гримасы при каждом глотке отвара.

Я сделала глубокий вдох и резко выдохнула, глядя на Артура сверху вниз.

— Во-первых, для твоего сведения, вереск — не цветок, а кустарник. Во-вторых, не прекратишь, и, обещаю, следующий отвар будет невыносимым.

Он вскинул брови и слегка приоткрыл рот в театральном изумлении.

— Ну вот, теперь ты мне угрожаешь? Неужели ты можешь быть столь жестокой к страдающему человеку, цветик?

Его глаза блестели — то ли от жара, то ли от азарта, а может, от того и другого; прежнюю грозность взгляда разогнали дерзкие отблески, а тень косой ухмылки на лице вкупе с наигранно-страдальческим выражением вызывали скорее желание улыбнуться, чем измываться. Будешь тут жестокой….

— Ладно-ладно, — я подняла руки в знак усталого поражения, — сдаюсь. Но это только на время, страдающий человек, — тут же осадила я его возможный триумф.

Артур одолел лечебный напиток, а после стоически вытерпел смену повязки: пока была возможность, я положила на рану пропитанный тем же настоем компресс. Как ни старалась быть аккуратной, а придавить бинт всё же пришлось. Артур на это только сильнее сдвинул брови, отмахнулся негромким: «Не так плохо, как эта отрава», но я заметила напряжённо стиснутый кулак.

— Что ты там увидела? — вдруг спросил он, и в приглушённом голосе послышались ноты насторожённости.

Я не сразу сообразила, что он имел в виду, а после прогнала со лба складки хмурой задумчивости.

— Выглядит неважно, — наконец отозвалась я. Затем подняла глаза от повязки на плече к его лицу. Какой знакомый взгляд… Смесь тревоги, гнева и заочного смирения с вкраплениями опасливой надежды. — Неважно, но не настолько, чтоб я начинала вырезать твоё имя на могильной плите.

Артур скептично приподнял бровь.

— Это ты меня так ободрить пытаешься, цветик?

— Да нет, — я слегка двинула плечом, — говорю как есть. Ночь будет долгой.

Он понимающе хмыкнул. И вдруг решил встать. Я опешила и пригвоздила его обратно скорее, чем успела осознать и подобрать хоть какое-то слово. Затем выплюнула гневное:

— Сбрендил?!

Глаза Артура посмотрели вниз, на мои руки упирающиеся в его грудь, затем он поднял взгляд ко мне.

— Тебе тоже нужен отдых. Я могу…

— Нет, это я могу, — отрезала я. — Я могу ночевать на лежанке, а «бедному [F15] раненому мерзавцу» место в кровати. — Я холодно шикнула, едва он вновь попытался запротестовать. А после уже мягче добавила: — Тем более что у камина теплее. — Меня и впрямь тянуло к огню, хотя за весь день так и не удалось согреться.

Артур запрокинул голову к стене под шумный выдох с таким видом, будто проиграл в споре любимую лошадь. Я ощутила, как его тело расслабилось.

— Упрямая, как чёртов мул, — проговорил он в потолок.

Я парировала сухой ухмылкой:

— Сказал один мул другому.

Беда не ходит одна

Я знала, ночь будет долгой. Правда, ощущение времени исчезло довольно-таки быстро.

Первые пару часов до следующей кружки травного лекарства прошли в спокойной тишине. Артур спал полусидя, и даже мне удалось погрузиться в нечто близкое к зыбкой дрёме. Вторую порцию отвара Артур принял всё с той же трагичной обречённостью, осушил кружку залпом да пошутил, что мне бы следовало найти что-нибудь для закуси этого питья. Видя, что в Моргане жив игривый настрой, я несколько расслабилась, посчитав, мол, раз есть силы и желание шутить, значит, и состояние у него сносное. Знала бы я этого человека получше…

Меня тряхнуло, будто холодный воздух не просто коснулся кожи, а натолкнулся на меня, как приливная волна на камень. Распахивая глаза, я успела заметить про себя, что, похоже, задремала. Взгляд вслед за рукой попытался отыскать карманные часы, но тут же съехал к приоткрытой двери; снаружи сочился бриз летней ночи. Я поёжилась. Артур застрял в проходе с устало-вороватым видом и выжидательно смотрел на меня.

— Уже уходишь? — промямлила я. Стоило бы вновь ткнуть его в то, что ему нельзя вставать, но язык ворочался лениво, а потому я только красноречиво вздохнула.

— Извини, что разбудил… Просто… хотел глотнуть свежего воздуха, — гулким тоном отозвался Артур.

Я неуклюже встала и подошла к нему. Повеяло прохладой: и если я от этого невольно сжалась, то Артур испустил короткий выдох искреннего облегчения. Когда моя ладонь вновь коснулась его лба, он шарахнулся от меня, а я вздрогнула от неожиданности и нервно отдёрнула руку. Ко мне обратился туманно-вопросительный взгляд, требуя объяснения моим хмуро сдвинутым бровям.

— Либо я окоченела, либо ты превратился в печку… — мрачно протянула я. Эффект хинина слабел, и лихорадка брала своё.

Артур тихо хмыкнул:

— Кажется, и то и другое…

Я сбежала обратно к камину, подкинула дров и вернулась с новой порцией отвара. Артур покосился на кружку и с неохотой протянул руку. Пока он пил, я тщетно пыталась глубже закутаться в свой пыльник и пряталась от холода из двери. Артур залпом осушил остаток питья, покачнулся, поймал левой рукой опору и резко, отрывисто вдохнул, — его ожгло болью, но он только поморщился, как бывало морщатся в присутствии назойливого комара. Его стойкость, бесспорно, стоила восхищения, да только сейчас от неё не было никакого проку.

Я устало вздохнула.

— Знаешь, я имела дело с достаточным числом раненых, чтобы понимать твоё состояние. Я привычна ко всякого рода стонам, стенаниям, вздохам, проклятьям и всему прочему, что порождает боль. — Я качнула головой. — Тебе нет нужды притворяться, будто ты кремень.

Артур ткнул в меня уязвлённым взглядом.

— Ага, сама причитать не будешь, а от меня этого ждёшь? — Он слегка махнул рукой, медленно моргая. — Не дождёшься, цветик. Бывало и хуже…

Мне лишь оставалось закатить глаза под беззвучный стон.

Тепло камина манило обратно, но я заметила, что Морган не торопится снова укрыться от боли в тяжёлом сне: напротив, он задержал на мне взгляд, слегка прищуриваясь. Отчего-то стало не по себе. Будто в этом взгляде было что-то новое — не просто резонное недоверие или сомнение, а искреннее любопытство, нацеленное глубже, чем хотелось бы.

— Чего тебе? — вышло нервно, и сиплый голос придал словам грубоватый оттенок.

Артур удобнее прислонился к двери, не сводя с меня глаз.

— Не могу понять, зачем… — Он прочистил горло. — Зачем столько усилий? Травы, питьё это и прочее… Я бы справился и так, я крепкий малый… О себе бы позаботилась.

Я небрежно пожала плечами.

— Привычка выхаживать полумёртвых парней, помнишь? — Этот ответ возник в мыслях моментально, но, признаться честно, я не знала, насколько он правдивый.

— Да, точно… — пробормотал Артур. Трудно было сказать, удовлетворили ли его мои слова. Он прикрыл глаза на пару секунд, а затем проговорил c долей самоуничижительной иронии: — Не уверен, что стою этих усилий, правда.

— Ну, — протянула я, — это всё из-за меня, в конце концов… — Артур несогласно фыркнул. — Так и быть, если возиться с тобой станет слишком сложно, я умою руки. Ты всё равно вряд ли заметишь… — добавила я между делом и натянула на губы подобие злодейской ухмылки.

Артур медленно кивнул, закрывая глаза. Что-то странное промелькнуло на его лице, что-то незнакомое и столь беглое, что разум не успел понять, однако это «что-то» заставило сердце ёкнуть. В горле запершило, но теперь не ироничным замечанием, а словами поддержки. Почему? Дело было в его состоянии? Или в моём чувстве вины? Или всего лишь в обычном человеческом сострадании? А, может, усталость заставила меня размякнуть?

Я привалилась спиной к стене, взгляд съехал к повязке на плече Артура.

— Я никуда не денусь, пока ты не решишь сыграть в ящик. — Несколько секунд тишины спустя,я посмотрела на него и встретилась с выражением забавного недоумения на его лице. Он будто бы спрашивал, в своём ли я уме или просто плохо шучу. Я же продолжила тем же негромким серьёзным тоном: — Тем более всё не так уж плохо… Есть шанс, что тебе не станет хуже и ты останешься в этом же состоянии — почти в здравом уме, хоть и слегка помятый.

Артур скептично искривил губу.

— А кто только что назвал меня «полумёртвым»?

— Эй, я не называла тебяполумёртвым, — возразила я, стараясь сохранить серьёзный вид. — Я говорила в общем. Говорю же, — сухо усмехнулась я, — почти в здравом уме.

— Это всё из-за этой отравы, которой ты меня поишь, — пробурчал Артур, махнув пустой кружкой в наигранном негодовании.

— Ну разумеется, — иронично протянула я, вторя ему, — а дыра в плече и лихорадка — так, сущие пустяки.

— Я пережил уже не одно ранение. Но не уверен, что переживу твоё варево.

— Переживёшь, — заявила я. — Даже просто из упрямства. — Артур воззрился на меня с возмущением. Помолчав пару секунд, чтоб собрать силы, я пояснила: — Не знаю, сколько удачи у тебя осталось, после того как доля этой самой удачи ушла на мой точно неточный выстрел, который умудрился тебя не убить, но в чём у меня нет сомнений, так это в твоём упрямстве.

Артур шумно хмыкнул с тенью усмешки.

— Тебя не переспорить, женщина, да? Ну ладно, тут ты права, я всегда был тем ещё упрямым мерзавцем…

Странно, я вроде пыталась ободрить его, но мне и самой полегчало, а улыбка на губах затеплилась вполне искренняя и светлая.

— Что ж, упрямый мерзавец, может, всё-таки ляжешь? Тебе нужен покой. И не забывай — чудесный напиток ждёт тебя через два часа, так что не трать время зря.

— Ладно, — проворчал он, будто признавая поражение. — Но только потому, что я слишком устал, чтобы спорить с тобой. — Он оттолкнулся от проёма и подался в сторону кровати.

— Конечно… — протянула я насквозь саркастичное.

Матрас был жёсткий, вместо подушки — сложенная куртка. Артур кое-как прилёг, снова отмахнувшись от моих попыток помочь. Я кое-как удержалась от того, чтобы закатить глаза.

— Уж постарайся разбудить меня через два часа, — выдохнул Морган сонную угрозу.

— Уж постарайся проснуться через два часа, — легко парировала я.

Артур глянул на меня из-под полуприкрытых век.

— Ну тебя… Я могу решить не просыпаться просто тебе назло, ведьма.

Поленья в камине трещали звонко, разбавляя неуютную тишину. Пляска пламени, сочащееся из камина тепло, свинцовая голова, гудящая болью нога и ватное тело — то, что надо, чтобы провалиться в сон, как в полынью, но, увы, уснуть не удавалось. Дело было не только в привычной сестринской чуткости, но и в чувстве невнятной тревоги, заставлявшем меня зябко вздрагивать.

Ещё дважды я будила Артура. Дважды он залпом опорожнял кружку с отваром, а затем жадно пил воду из фляжки. Дважды я беззвучно вздыхала, сознавая, что лихорадка всё крепче сжимает на нём свою хватку. На третий раз Артур опередил мой вздох.

— Лихорадка не сдаётся, а? — мрачно усмехнулся он, тяжело откинувшись на подобие подушки.

Я осела на край кровати. Сил нагонять в голос бодрости уже будто и не осталось, потому вышло сиплое и измученное, даже больше чем хотелось бы:

— Упрямая, как и ты сам.

— Логично… — шумно выдохнул он.

Несколько секунд Артур просто лежал с закрытыми глазами, а я слушала его отяжелённое дыхание.

— Как думаешь, — он приподнял веки, — сколько времени у меня, прежде чем лихорадка меня прикончит?

Я отстранённо моргнула, глядя на него. Ах, если бы всё дело было только в ране и лихорадке… Никаких лекарств, совсем немного целебного отвара… Подобный вопрос он должен был задавать прежде всего самому себе, ибо от меня с каждым часом зависело всё меньше.

Я протолкнула ком в горле.

— Если жар станет слишком сильным, несколько часов. — Он ответил негромким вздохом; невидящий взгляд упёрся в потолок. — Но, учитывая, как быстро лихорадка усилилась, я бы сказала, всё будет плохо, но терпимо. И ты справишься… в конце концов.

Артур скосил ко мне взгляд, на стойко-хмуром лице трудно было что-то прочесть.

— «В конце концов»?

— Часы? Дни? Недели? — Я неохотно пожала плечами.

— Да ты издеваешься… — прохрипел Артур c недоумением и злостью. — С чего ты так уверена?

«Чутьё», — просилось на язык, но сказала я другое:

— Опыт. — Я снова пожала плечами, будто извиняясь.

— А ну да, — ядовито протянул он, — ты же имела дело с целой толпой лихорадочных ублюдков…

— Ага, я даже бросила считать… — спокойно кивнула я. — Но ты пока держишься лучше многих. И, раз уж я здесь, я позабочусь о том, чтобы эти несколько часов или дней были терпимыми.

— Ты? Ты сама-то выглядишь паршиво, цветик, — вдруг смягчился он.

Я закатила глаза.

— Ещё немного, и я жить не смогу без ваших джентльменских манер, мистер Морган.

— Может, у меня лихорадка, но я не слепой и не идиот… — Артур многозначительно умолк, но я беззастенчиво проигнорировала его намёк. — От тебя так просто не избавиться, да? — обречённо вздохнул он.

Я покачала головой.

— И даже сильный жар тебе не поможет.

Его лицо помрачнело, в голосе вновь загудело негодование:

— На черта ты так стараешься?

Что ж, злость означала, что, по крайней мере, его волевой дух был потрёпан, но отказывался сдаваться. И мне захотелось поддержать этот огонь.

— Единственное затем, чтобы сказать: «Я же говорила», едва ты придёшь в себя, — вздёрнув подбородок, заявила я.

— Уверен, у тебя найдётся, что мне сказать… — согласился Морган, ещё больше хмурясь. Но затем уголок его губ дрогнул. — И будь я проклят, если оставлю последнее слово за тобой.

— Вот это настрой!

Состояние Артура делалось хуже. Я поила его водой, часто и небольшими глотками, и вскоре его фляжка опустела; прикладывала компресс на лицо и вокруг шеи, меняла воду, принося прохладную из бочки на улице… Но всё это не приносило видимого облегчения. Его рубашка взмокла, его била крупная дрожь, раздражающие капли пота скользили по искажённому болью лицу. Он ещё не бредил, но и сном это было трудно назвать — у него не было и секунды покоя; тяжёлое неровное дыхание заглушало даже треск поленьев в камине. Очередную порцию отвара он выпил с тем же безвольным рвением, что и несколько глотков воды. В конце концов боль и лихорадка взяли своё: он начал беспокойно метаться на кровати, что грозило причинить больший вред его ране. Вот так запросто удержать его на месте я тоже не смогла. Однако, ощутив давление моих рук, Артур пришёл в сознание, мутный взгляд посмотрел на меня с растерянностью и возмущением.

— Что за… где… который час? — ему с трудом удавалось держать веки приоткрытыми, но сопротивление под моими руками было ощутимым.

Я рассеянно глянула по сторонам.

— Рассвет… почти. Ты пережил ночь. — Вышло скорее удивлённо, чем ободряюще.

— Ночь… — тяжело выдохнул он. — Всего лишь…

Пару секунд я молча смотрела сквозь него.

— Зато больше никаких отваров…

В его выдохе мне даже послышалась радостная усмешка. Правда же была в том, что больше никаких отваров не осталось.

Артур помолчал, собираясь с силами.

— Ради такого… стоит выжить.

Я отстранённо кивнула, поднося к его губам свою фляжку и помогая ему попить. На эти несколько секунд мой взгляд застыл на дрожащем горлышке.

— Постарайся лежать спокойно, — тихо попросила я, опуская его обратно на подушку.

Артур гулко кашлянул, его глаза открылись на несколько мгновений.

— Легко сказать… Я как… туша на вертеле…

— Надо беречь рану, — отозвалась я, словно эхо. Пальцы принялись неуклюже возиться с пуговицами, чтобы расстегнуть его рубашку.

Мысли блуждали. Подумалось, каким облегчением — для нас обоих — стали бы несколько капель лауданума, всего несколько капель… Просьба лежать спокойно в ушах Артура, как и любого стороннего наблюдателя, наверняка, прозвучала скорее издёвкой. О какой смирности можно говорить, когда тело горит изнутри, вместе с незримым пламенем разливается будто бы выворачивающая кости,изматывающая боль, а каждый жадный вдох лишь распаляет этот огонь, который выжигает не только гниль из раны, но и всякие силы.

— Чтоб тебя!.. — Артур выплюнул от неожиданности и даже попытался увернуться из-под моего прикосновения. Я застыла в недоумении. — Твои руки… холоднее, чем у мертвеца.

— Тебе кажется, — устало отмахнулась я. Откинула полы рубашки и принялась обтирать его грудь влажной тканью, а вскоре мрачно хмыкнула про себя — компресс нагревался быстрее, чем успевал охлаждать. Я снова и снова освежала ткань, всякий раз слегка вздрагивая, когда пальцы касались воды в ведре. Это было ещё одно привычное действие, уже механическое, дарующее толику причудливого спокойствия. Взгляд вновь стал невидящим, давящий гул в голове затих до невнятного шёпота, а руки делали своё дело.

Я перестала ощущать время, но в какой-то момент из морока меня вывел слабо ухмыляющийся голос:

— Ты притихла, цветик… Что-то новенькое.

Мой взгляд медленно прояснился и сдвинулся к Артуру. Тот смотрел на меня сквозь ресницы, и я осознала, что, похоже, он довольно долго наблюдал за мной.

— Тебе нужен покой, — проговорила я. Артур тихо фыркнул, будто заявляя, что это не мои слова. Поведя глазами, я добавила: — Решила избавить тебя от своего ворчания.

Артур слегка повернул голову в мою сторону.

— Это значит, я уже полумёртвый?

Я уставилась на него распахнутыми глазами. Удивил не сам вопрос, нет. А то, что даже в слабом, почти шепчущем голосе звучал глупый, ироничный азарт, будто речь шла о славном титуле.

— Не надейся, — фыркнула я, не задумываясь о правдивом ответе.

— Нет? — Он в очередной раз нервно двинулся от прикосновения компресса. — Чёрт, а по ощущениям очень похоже…

— Будь ты полумёртвым, мне бы достались только бессвязные стоны.

— Не надейся, — проворчал Артур с нотками привычного самолюбия. — Но если нет… чего ты так милосердна, что держишь язык за зубами?

— Нашёл время поболтать, — вздохнула я. — Береги силы, чтобы бороться с жаром.

Он неприязненно поморщился, а затем испустил резкий выдох.

— Нет, ты не можешь не поучать меня, даже когда я почти полумёртвый?

— А может, ты почти полумёртвый как раз-таки благодаря моему ворчанию, — негромко заметила я, освежая компресс.

— Конечно… и ещё твоему вареву… Оба одинаково невыносимы.

Губы против воли дёрнулись в улыбке, и следом я выдавила смешок.

— Держу тебя в форме.

Его лицо исказилось злостью и горечью. Он закрыл глаза и даже слегка отвернул голову с хриплым:

— Ты это называешь формой, женщина?

Артур говорил тяжело и медленно, и порой его слова можно было едва разобрать или расслышать сквозь судорожный выдох; ему удавалось приподнять свинцовые веки на секунду-другую, и всякий намёк на улыбку тут же искажался гримасой боли. И всё же вопреки рассудку, твердящему о покое, вопреки собственной усталости и безучастности вкупе с саднящим горлом, я чувствовала желание… даже скорее жажду продолжать беседу. Может, она даровала мне хрупкое успокоение, надежду, что Артуру не станет ещё хуже, а может, в ней не было привычной подобным моментам тоскливости: да, пусть наши улыбки были натянутыми, а усмешки вымученными, но причиной тому был упадок тела, но не духа.

— Ты держишься куда лучше, чем мог бы, — проговорила я. — Похоже, крепкий малый, твоё упрямство пригодилось.

— Сочту за комплимент… — пробормотал Артур. Затем искоса глянул на меня сквозь ресницы, и я готова была поклясться, что в его выражении лица промелькнуло что-то плутовское. — Продолжай в том же духе, и ты начнёшь мне нравиться, О'Дрисколл.

Я изогнула бровь в красноречивом возмущении.

— Ты, похоже, будешь отпускать шуточки, даже когда тебя хоронить будут, — беззлобно проворчала я, закатывая глаза.

Артур едва заметно кивнул:

— Буду язвить прямо из могилы.

— Что ж, тогда буду навещать твою могилу почаще.

Его глаза приоткрылись, нетвёрдый взгляд задержался на моём лице, будто оценивая серьёзность моих намерений.

— Чёрт… — сокрушённо выдохнул Артур. — Тогда нужно надгробие поприметнее… Надпись… Что-нибудь остроумное… — Я молча слушала его и затем саркастично ухмыльнулась про себя: острота мыслей у нас обоих была не лучше, чем заплетающийся язык. Артур полежал в тишине с полминуты, и вдруг с его губ слетело шумное, но довольное фырканье. — А!.. «Здесь лежит Артур Морган. Умер, потому что не сумел вовремя заткнуться».

В следующий миг я прыснула со смеху, согнулась пополам, едва не ткнувшись носом ему в грудь, делая рваные вдохи и охая от вспыхнувшей в горле боли, но совершенно неспособная прекратить. Момент для веселья был если не самый худший, то всё равно неподходящий, но я не испытывала ни стыда, ни смущения. Пришлось спешно приложить ладони к губам, чтобы унять хохот. На глазах выступили слёзы, но даже так размытый взгляд заметил косую, весёлую ухмылку на лице Артура. На душе стало ещё легче: то ли от этой ухмылки, то ли от осознания, что нам обоим хватало наглости дерзить смерти даже в столь мрачный час.

— Ты просто нечто… — гулко прохрипела я в ладонь.

Артур выдохнул сухой смешок.

— Нечто жалкое, да…

— Ты и понятия не имеешь, — протянула я. Истерзанное горло заставило умолкнуть на несколько секунд, и за это время на лице Артура померк последний отсвет улыбки. Я кашлянула, торопясь объяснить: — Твоя выдержка… Насколько она меня возмущает, настолько же и восхищает. И да, ты первый в моём списке лихорадочных мерзавцев, с кем я могу так бессовестно шутить о смерти.

На его лице отразилось что-то похожее на невольное уважение.

— Похоже, мне и впрямь повезло с сестрой милосердия.

«А мне с пациентом», — просилось с губ, но я прикусила язык. Всё же какая-то часть разума ещё соображала, напоминая, как совсем недавно этот самый пациент и его упрямство довели меня до белого каления.

Я в очередной раз вышла из хижины, чтобы набрать свежей воды. Холодная сырость утра заставила меня съёжиться, бессмысленно кутаясь в тонкий плащ-пыльник; сочащийся сквозь деревья солнечный свет болезненно ударил по глазам. Когда, зачерпнув воды из глубокой бочки, я вытащила ведро, взгляд вдруг помутился, от навалившейся слабости дрогнули колени, и рука испуганно вцепилась в край бочки. Сковывающая дрожь прошла по всему телу. Только этого не хватало… Я ругнулась сквозь зубы, тряхнула головой, прогоняя морок, и поплелась обратно в хижину.

…Окунуть ткань в ведро, отжать, приложить к телу, подождать, окунуть в ведро…

Лихорадка заставляла Артура беспокойно ёрзать и ворочаться в заведомо тщетной и почти неосознанной попытке обрести крупицу покоя. Я видела, как он борется с самим собой; любое чуть более смелое движение приносило ему не облегчение, а новый всполох боли.

— Да чтоб тебя… — Это был едва слышный выдох сквозь зубы, полный злости и беспомощности. Я ничего не сказала, освежила компресс и положила ему на лоб. Артур бегло глянул на меня сквозь ресницы. — Чёрт… В следующий раз, наверное, я подумаю дважды над тем, чтоб ловить пулю…

Я тускло улыбнулась.

— Ага. Я, пожалуй, тоже подумаю дважды, прежде чем стрелять в тебя.

— Тебе лучше подумать раз пять, не меньше… А то я могу принять это к сердцу… — пробормотал Артур.

Я ощутила укол глупого разочарования, не услышав в его голосе полагающейся ироничности, — голос был ровным и почти бесцветным. Его организм жаждал блаженного забытья, но Артур упрямо сражался за каждую минуту бодрствования.

— Не то чтобы мне наскучила беседа, но тебе нужен отдых.

Артур слегка кивнул, вроде бы признавая мою правоту.

— На том свете отдохну… — в его словах даже прозвучал слабый сарказм.

— Ну нет, — запротестовала я. — Уже забыл? На том свете ты будешь занят тем, чтобы язвить и отпускать шуточки, когда я буду навещать твою могилу. Так что отдыхай сейчас, пока можешь.

Он ответил шумным судорожным выдохом, похожим на сдавленный смешок. Прошла минута, другая, но Артур упрямо открывал глаза снова и снова, пусть даже на мгновение, и я никак не могла понять, что не даёт ему уснуть. Он был измотан, измучен жаром и болью, и сон, пусть даже прерывистый и тревожный, мог стать слабым избавлением от страданий. Одно дело, если он сам упорствовал, и совсем другое, если боль была столь мучительной, что не давала ему уснуть.

Я подалась ближе, чтобы взглянуть на повязку, но неуклюжее движение зацепило стул у кровати, и ведро на нём покачнулось. Рука метнулась, чтобы его ухватить, но только толкнула сильнее, ведро опрокинулось, и в запоздалой попытке его поймать я опрокинула следом и стул, приложившись локтем о спинку. Грохот ведра по доскам заставил меня вжать голову в плечи. Тотчас вспыхнула ярость, захотелось пнуть и стул, и ведро, но пришлось ограничиться глубоким неровным вдохом. Мой взгляд встретился с тусклыми глазами Артура, смотрящими на меня внимательно и серьёзно, и я слегка вздёрнула подбородок в ожидании упрёка.

— Ты… должна отдохнуть за нас обоих, — с мерклой твёрдостью прохрипел Артур.

— Я отдыхаю, не беспокойся, — тут же отмахнулась я.

Но он то ли не услышал, то ли нарочно сделал вид, продолжая:

— Не то свалишься от усталости… Знаешь, я не сбегу на тот свет, если ты поспишь пару часов… Можешь мне в этом довериться…

Я схватила опустевшее ведро и поднялась с решительным выдохом; в глазах потемнело на пару секунд.

— Не упаду, не переживай — я привычна. И уж точно ты никуда не денешься.

Уже у двери меня нагнал хрипящий шёпот:

— Оно того не стоит…

Не знаю, насколько он был близок к истине. Возрастающую тяжесть собственного тела, неповоротливость, ломоту и ощущение вязкости, будто я застряла в трясине, было невозможно не замечать, но я не могла позволить этому одолеть меня, когда было дело поважнее. Но слова Артура пробудили, казалось бы, уже сдавшегося циника во мне, и вновь зазвучал холодный голос. Ради чего? Я не помнила, когда спала последний раз; тело болело и было похоже на вымокшую насквозь тряпичную куклу, дрожащую от нескончаемого холода. Так ради чего изнурять себя? Я не была святой, и моё сострадание знало границы. Так почему я продолжала помогать ему во вред себе? Ему — по сути, случайному незнакомцу, беззаконнику, так ещё и из враждебной банды, тому, кто собирался обменять меня на сотню долларов от законников. Что меня заставляло? Совесть? Чувство вины? Или что-то большее? Каждая попытка мыслить трезво, казалось, лишь глубже погружала меня в спутанные дебри собственного разума, заставляя смотреть в никуда и слышать пустоту. Я насильно отогнала все думы — всё равно пользы от них было куда меньше, чем раздражения, и продолжила делать что могла… покуда могла. Но капля ядовитой тревоги попала в кровь…

Артур горел. Сидя на краю кровати, я ощущала исходящий от него жар сильнее, чем от спокойного огня в камине. Мои попытки унять лихорадку прохладными компрессами были столь же жалкими, как если бы я пыталась погасить лесной пожар ведром воды. В груди начало крепнуть горчащее предчувствие. Внезапно захотелось поговорить, поговорить с Артуром, обменяться парой язвительных реплик, пошутить о том, о чём шутить не принято, словно бы одного этого было достаточно, чтобы принести облегчение нам обоим. Но не было никаких разговоров. Только прерывистое, тяжёлое дыхание. Только сдавленные стоны. Только бессвязный шёпот на пересохших губах.

Я дала ему воды и вдруг сама ощутила невыносимую жажду. Первый глоток стал и благословлением для пересохшего горла, и пыткой — я будто бы глотала толчёное стекло. Второго так и не последовало, и фляжка застыла у губ, когда меня сковало ужасом от осознания — чертовски запоздалого осознания! Эти полпинты воды — всё, что у нас осталось. И я не имела ни малейшего понятия, где искать ещё. Вода в бочке была грязная, сгодилась лошадям да на компрессы, но и её запас подходил к концу… Спина взмокла от холодного пота, сердце заколотилось так сильно, что голова начала кружиться. Я медленно опустила фляжку и уставилась на неё, как на Святой Грааль. В голове было пусто, в груди — тесно от страха и вины, а взгляд бессмысленно тыкался в жестяной бок фляжки в трясущейся руке.

Ненамного хватит…

Взгляд сместился к Артуру. Казалось, его состояние можно было описать одним словом — «едва». Едва говорил, едва дышал, едва держался… Когда я прикладывала ткань к его груди, я чувствовала исступлённое биение его сердца — сердца сильного и упрямого, но вряд ли несокрушимого. Россыпь старых шрамов на его теле могла поведать не одну историю, быть может, среди этих историй и впрямь нашлись бы те, когда ему «бывало и хуже».

Подумалось о его банде. Где-то там у него могла быть 14семья. Могли быть те, кому он дорог, кто ждал его возвращения и кто мог никогда не узнать, что с ним стало…

В этот миг внутри меня будто бы что-то сломалось.Что-то хрупкое и вместе с тем прочное.И за ним начало рушиться самообладание: я буквально ощущала, как панцирь в груди крошится на мелкие кусочки, неспособные удержать напор кипящих чувств.

Меня окатило волной совершенного отчаяния. Из-за собственной беспомощности я ощутила себя жалкой и ничтожной. Меня затрясло, в животе скрутился тугой узел, к горлу подкатил ком. Я стиснула кулаки, зажмурилась, пытаясь вернуть хотя бы частичку выдержки. Но всё тщетно. Мысли обуял хаос, ещё более обнажая мою неспособность сделать хоть что-то — даже против собственных чувств. Как бы я ни сжимала зубы, но плач прорвался — сдавленный, хриплый, раздирающий и без того израненное горло. Я и сама не понимала, что лепетали дрожащие губы, кроме разве что бесконечного «Прости». Казалось, ещё несколько мгновений, и вскипающая внутри тьма поглотит меня, выдавливая из груди надрывный крик.

И вдруг я встрепенулась всем телом от жаркого прикосновения на руке. Не успела я разглядеть хоть что-то сквозь слёзы, как послышалось шелестящим шёпотом:

— Всё… в порядке… Ты… справишься…

Рыдания вперемешку с глотком воздуха стали поперёк горла, я подавилась сдавленным вдохом. Перед глазами всё плыло, но, оцепенев, я продолжала таращиться на Артура, пока наконец взгляд не прояснился. Он, разумеется, был не в себе, бредил, и мои стенания лишь наложились на его лихорадочные видения. Но даже так, в плену у мучительных кошмаров, он не звал на помощь — нет, за всё время с его губ не слетело и ползвука мольбы, — он откликался на чей-то зов.

Я всё глядела на него. В голове был туман, но я крайне остро ощутила, как тьма в груди рассеялась и в скованном нескончаемым холодом теле разлилось тепло. Будто именно этот момент и был на самом деле смыслом нашего «партнёрства по несчастью» — помочь другому одолеть отчаяние.

«К чёрту», — я осторожно тряхнула головой. Думать сейчас было необязательной прихотью.

С новым рвением я принялась делать всё, что могла, пусть это и казалось ничтожным: смачивать его губы драгоценными каплями воды, вновь и вновь прикладывать влажный компресс, удерживать его от опасных метаний. И в мыслях всё звучал его хриплый шёпот: «Всё в порядке, ты справишься». Время, которому я уже давно утратила счёт (может, даже и к лучшему), теперь вовсе застыло. Разум устало признал, что считать минуты бесполезно, — остаётся ждать, когда всё кончится. Так или иначе…

— Хватит…

Я вскинула голову. Артур смотрел прямо на меня. И от этого стало не по себе. Его взгляд был невозможно ясным и решительным, а усталый голос серьёзным, и всё равно мне почудилось, что в его глазах крылось куда больше. Настойчивая просьба? Мрачный приказ? Это была отнюдь не неосознанная мольба о милосердии или избавлении от мук, выскобленная лихорадкой из глубин души. Это было обращение именно ко мне, к тому, что я делала. И,едва рассеялось смятение, сердито заскрежетали зубы.

— Это мне решать. Твоё дело — повторять: «Бывало и хуже».

Артур не ответил, и с моих губ против воли сорвался разочарованный выдох.

Наконец, будто бы целую вечность спустя, жестокая лихорадка отступила, позволив обессиленному Артуру утонуть в глубоком беспробудном сне. Он всё ещё дышал тяжело и неровно, но его сердце замедлило обескураженный бег, а тело мирно обмякло. Я позволила себе нервную ухмылку: «Говорила же…».

Какое-то время я просто сидела рядом; пустой взгляд следил, как поднимается и опадает его грудь при каждом вдохе-выдохе, а внутренний голос пытался найти вескую причину, чтобы заставить меня встать. Оказавшись на ногах, я об этом тут же пожалела. Собственное тело превратилось в неповоротливый свинцовый доспех, в котором я застряла, словно в капкане. Камин давно погас. Я направилась прочь из хижины, чтобы собрать дров. Но, судя по всему, не дошла.

Окружающий мир превратился в вязкую темноту — липкую, как паутина, сплетённая из мутных, дурманящих образов. Темнота то становилась гуще, то редела, и в ней была только жажда и холод. И всякий раз, как мне удавалось приоткрыть глаза на мгновение, я была одна посреди гулкой тишины. Это чувство одиночества, острого и абсолютного, будто бы делало меня ещё более жалкой, а мир кругом — далёким и равнодушным. Сколько бы я ни искала, ни звала, кругом была лишь тусклая мгла, в которой я безвольно барахталась, будто падая в бесконечную пропасть. Казалось, в этой пропасти я так и сгину, как вдруг…

Его лицо, его светлый взгляд, его улыбка… Всё прочее стало совершенно незначительным. Переборов отупляющую слабость, я двинула рукой и ощутила — прикосновение. Горячее и настоящее. Сродни благословению. Я больше не была одна, и он был со мной рядом. Мне хотелось высказать, выкрикнуть свою радость во всё горло, но я смогла лишь улыбнуться, не сводя с него глаз, боясь, что,если моргну, вновь окажусь в удушающем одиночестве.

— Ты вернулся… вернулся…

— А могло быть иначе?

Мгла вновь утащила меня в своё чрево.

Отражения в тихой воде

Пели птицы.

Чертовски странно было просыпаться с улыбкой на лице — такой по-дурацки беззаботной. Надо же, мои губы всё ещё умели так улыбаться… Всё одно я ничего не могла с собой поделать, словно бы, покуда разум медленно пробуждался, сердце правило бал, и трепещущее в душе счастье не стало ждать момента, когда я его осознаю.

Тело размякло в приятной тяжести. Я смело потянулась со сладким стоном на губах, щурясь от дразнящего света. Взгляд сквозь ресницы юркнул из стороны в сторону: всё та же хижина купалась в солнечных лучах, сквозь открытую дверь ветер гонял пыль; пахло тёплым деревом и соснами. Я снова потянулась, лениво принимая сидячее положение. В дверной проём нырнула тень, и взгляд тут же метнулся туда.

Артур шагнул внутрь и остановился, встретившись со мной взглядом. Он усмехнулся и выдохнул сигаретный дым.

— Смотрите, кто наконец вернулся в мир живых.

Я ощутила, как губы своевольно разъехались в широкой и, пожалуй, нелепой улыбке; радостный трепет в душе породил лёгкий, приятный озноб на коже. А знакомый сарказм в тоне Моргана оказался чудесной заменой простому «доброго утра». Да и утро ли было…

— Полагаю, взаимно, — ответила я и тут же удивилась своему голосу — будто за меня говорила столетняя старуха. Я прочистила горло, но лучше не стало.

Артур так и стоял в дверях, привалившись правым плечом к проёму: яркий свет снаружи не позволял его хорошо разглядеть, но силуэт его был уверенным и расслабленным.

Я поёрзала, усаживаясь удобнее… почему-то на кровати. В голове царила приятная пустота, и я не торопилась её тревожить, тем более, что ответы о прошлом меня уже и не так интересовали, как близкое, совсем близкое будущее, от которого сердце заходилось в предвкушении.

— Как чувствуешь себя? — праздно спросил Артур.

— Как после незабываемого сна, — промямлила я, затыкая зевок.

Артур усмехнулся.

— Да, ты спала как убитая… — Он потёр шею. — Я и не знал, что люди могут спать так долго. Даже начал беспокоиться…

Я рассеянно кивнула, тщетно пытаясь разглядеть что-нибудь за его спиной. Артур потушил сигарету, оттолкнулся от двери и направился ко мне, и взгляд невольно поднялся к нему. Я поняла, что мои глаза неоправданно сверкают, и от этого осознания щёки защипал румянец. Не хватало ещё краснеть перед ним!

Я вновь закашлялась, и Артур протянул мне фляжку. Сладкая, мягкая вода стала избавлением от жажды и невидимого песка в горле, а заодно позволила спрятать лучезарно ликующий взгляд. Наконец из груди вырвался выдох наслаждения, и я опустила фляжку.

— Ты… и сам выглядишь далеко не полумёртвым. — Артур выразительно кивнул. И я добавила с самодовольной ухмылкой: — Говорила же.

Он ответил лёгким смешком, покачивая головой.

— Да… — Он кивком указал на меня. — Я тоже говорил, женщина, помнишь? Что ты свалишься от усталости?

У меня было так светло на душе, а трепет предвкушения гонял мурашки по всему телу, потому на его справедливый упрёк я лишь ответила беззаботной улыбкой. Ждать и откладывать желанный момент стало почти невозможно. Я уставилась на Артура широко распахнутыми глазами и, стараясь скрыть волнительную дрожь в голосе, спросила:

— Ну так где же он?

Артур непонимающе поморщился.

— Кто «он»?

Я легко повела глазами, а озорная улыбка лишь вспыхнула ярче.

— Да брось, хватит дразнить меня! Я же виде… — я осеклась на полузвуке.

Осознание ударило внезапно — пустотой.

Сиплый выдох превратился в агонический хрип, рвущий сведённое спазмом горло.

Его здесь не было.

Воспоминания обрушились грудой камней. Богом забытая хижина. Выстрел. Кровь Моргана на моих руках. Бандиты О’Дрисколла, и Беспалый Нэд, разодранный пулями. Побег. Запах трав, пот и забвение.

Его здесь не было, никогда не было. Я не видела его лица, не слышала его голоса, не ощущала его прикосновений. Его здесь не было — и не могло быть.

Всё подлость и всё обман! Издёвка моего собственного разума…

Я согнулась, как от удара под дых, впиваясь пальцами в волосы до жгучей боли.

— Эй, эй… Что? Что такое? — На плечо легла осторожная рука.

— Не трогай меня! — рявкнула я, отталкивая руку Моргана.

Он слегка отклонился со смятённым видом.

— Эй… Это Артур…

— Я знаю, что это ты, чтоб тебя!

Ненависть в моём искажённом голосе заставила его растерянно моргать.

— Что с тобой, цветик?

— Хватит меня так называть! — огрызнулась я, крик окрасился звериным хрипом. — Довольно! Зови меня как угодно, хоть конским дерьмом, но не смей ещё раз сказать это слово!

— Чего? — выдавил он. — Что в тебя вселилось вдруг?

Весь его вид — оторопевшая физиономия с распахнутыми глазами, неуверенная стойка, будто он не знал, куда себя деть, его чёртов голос, приглушённый и мягкий, будто адресованный нервной лошади, — всё, что было в нём, лишь сильнее распаляло ярость во мне, и в этом пламени становились пеплом последние крупицы самообладания.

Я враждебно подалась вперёд, глядя на него снизу вверх сквозь ненависть и слёзы.

— Я сыта по горло твоими прозвищами! Твоими шутками! Тобой!

— Эй, могла бы проявить немного уважения, — я спас тебе жизнь вообще-то! — прикрикнул Морган.

— Как и я! Дважды! И зря! Надо было убить тебя тогда! Стрелять в грудь, как целилась! Надо было прикончить тебя, и ничего бы из этого не случилось! — Я уже не кричала, а скорее хрипло рычала, но тихий голос был слабым препятствием разъярённому нутру.

Артур бросил холодную усмешку.

— Не подавись сожалениями, цветик.

Пальцы в сжатых кулаках впились ногтями в ладонь.

— Назови меня так ещё раз, и я закончу дело, — процедила я, прожигая его взглядом.

Разумеется: Морган умел отвечать на опасность лишь одним способом — дерзить в ответ. Он демонстративно приосанился, возвращая мне режущий, суровый взгляд.

— Я бы на это посмотрел, цветик.

Это слово, сказанное с нажимом, сработало, как спущенный курок. В яростном порыве я вскочила с кровати. Но, прежде чем успела вскинуть руки, левую ногу пронзило жгучей болью, а в глазах помутилось. И я бы упала. Если бы не чёртов Морган! Схватил за запястья — одновременно лишая меня возможности ударить его. Я чувствовала, как тело медленно обмякает, и его хватка была единственным, что держало меня на ногах. Несмотря на телесную слабость, это положение показалось унизительным, очередной издёвкой, и я не желала сдаваться, не желала показывать свою беспомощность. Пока во мне ещё оставались силы, я сделала единственное, что могла, чтобы дать отпор, — ударила лбом в его раненое плечо.

Артур вскрикнул и оттолкнул меня. Я запнулась, теряя равновесие, и грохнулась на пол. Боль в ноге вспыхнула острее, заставляя сжать веки и забыть обо всём под беззвучный стон.

Где-то надо мной пророкотал разъярённый и вместе с тем оторопелый голос:

— Рехнулась, что ли, ты мелкая!..

Боль затихала волнами, пульсируя по всему телу. Резкая и… отрезвляющая. Сцепив руки на щиколотке, я хваталась за это ощущение, желая поскорее избавиться от навалившейся на меня давящей пустоты. Сердце колотилось яростно. С каждой секундой всё яснее становилось осознание всего, что произошло. В наступившей тишине сбитое, напряжённое дыхание Артура звучало суровее любого обвинения.

Я заставила себя поднять голову, но смотрела сквозь него. Губы пролепетали какие-то извинения. Я выползла наружу, спасаясь жалким бегством от всего и сразу, но в первую очередь — от собственных мыслей. Тех самых, от которых пряталась уже долгое время. Тех самых, что, казалось, приучилась не слышать. Тех самых, перед которыми была поистине беспомощна. Тех самых, что теперь гнались за мной, словно кара небесная, — кара, наверное, вполне заслуженная. Однако я так истово желала от них спастись, что предпочла скорее встретиться лицом к лицу с собственным стыдом и виной, чем позволить им нагнать меня.

Сделав судорожный вдох, я развернулась, чтобы пойти обратно в хижину. Взгляд тут же встретился со взглядом Моргана. Артур стоял на крыльце, курил; на лице — суровая маска, в беспокойных глазах — смятение и злость.

Я сгорбилась под его взором, голова поникла, но я снова заставила себя посмотреть на него. Напряжение казалось невыносимым. Вина, стыд, сожаление, страх, злость, печаль, обида, боль — всё это раздирало меня изнутри. Хотелось исчезнуть: быть может, из трусости, быть может, из желания не усложнять, — я знала, что должна ему хоть какое-то объяснение, но голос циника в голове твердил, что Артур был не больше, чем незнакомцем, и доверять ему истинную откровенность было роскошью. Неважно, через что мы уже прошли вместе, пара-тройка дней — и наши пути разойдутся вновь. Правда — слишком ценная эссенция для таких «отношений».

Сцепив руки за спиной и прямо глядя на него, я заговорила, и слова давались тяжело, будто созданные не воздухом, а расплавленным железом.

— П-простите, мистер Морган. Я была не в себе.

Он сухо хмыкнул, небрежно махнул рукой с сигаретой.

— Ну это я и так понял.

Его холодный, в чём-то отстранённый вид походил на полный доспех со сдержанным выражением лица вместо забрала. За его злость и разочарование я, пожалуй, могла ручаться. А кроме, нужно ли ему было какое-то оправдание? Мольбы о прощении? Неловкие извинения? И нужно ли было что-то из этого мне самой?.. В конце концов, я могла притвориться, что не замечаю, сколь напускным было его безразличие.

В молчании дышалось труднее. Хотелось скорее поставить точку.

— И если… пока я спала, если я… что-то сказала, это не о тебе, — на одном дыхании выдала я, и голос уже звучал куда ровнее.

Артур фыркнул с усмешкой, черканув по мне ироничным взглядом.

— И это я тоже понял. Такие слова мне не говорят.

Мимолётное облегчение испарилось, в груди стало тесно, но я сохранила сдержанный вид и коротко уточнила:

— Какие «такие»?

Он бегло глянул на меня, словно сомневаясь, стоит ли отвечать, а затем всё же проговорил хриплым тоном:

— «Не покидай меня. Я тебя люблю». — И тут же торопливо добавил, потирая шею: — Ты славно бредила…

То ли воспоминание, то ли яркое воображение, в голове вспыхнул момент — мои ладони обнимают сильную руку, моё лицо утыкается в неё, ища прикосновения.

Меня обдало волной жара, в груди стянулся тугой ком, превращая дыхание в череду рваных вздохов. Я чувствовала себя так, будто стояла перед ним нагишом, и, пусть его взгляд бесцельно блуждал по лесу за моей спиной, мне казалось, что во всём мире не найдётся места, где можно укрыться от стыда. Мне лучше других было известно, как жестоко лихорадка может измываться над человеческим разумом, и, выслушав множество бредовых «исповедей», я не придавала им значения. Но быть свидетелем чужого бреда совсем не то, что бредить самой… Оказаться бессильной перед мороком, не суметь удержать слова, обнажающие слишком многое. Тем более в купе к остальному. Тем более перед этим человеком.

Ощущать себя беззащитной, обнажённой, уязвимой было не меньшей пыткой. Я не хотела, не хотела говорить правду, зная, что она неминуемо повлечёт за собой новые вопросы. Однако лучшей защитой было нападение. Защитой против самой себя, собственного малодушия, собственной слабости. Будто, если поведаю правду, лишу его скрытого в рукаве кинжала, которым он мог бы ударить исподтишка…

Я осела на ступеньки; Артур возвышался надо мной, как палач. Я долго сидела в молчании, пытаясь примириться с решением поведать ему толику правды. Когда заговорила, каждое слово всё равно приходилось выдавливать с трудом, будто они крючками цеплялись за душу, вырывая по кусочку.

— Есть человек… — Я разомкнула губы, но имя превратилось в дрожащий выдох. — Он мне очень дорог… Однажды он и ещё несколько мужчин отправились искать работу. И никто из них не вернулся. Они все просто бесследно исчезли. Это он… он называл меня цветиком, поэтому я не хотела, чтобы ты… И сейчас… я думала, что видела его, что он пришёл ко мне, что он… А всё оказалось наваждением. И когда я осознала… я просто… — Я сделала глубокий вдох и попыталась заставить голос не звучать столь жалко. — Разумеется, в том нет твоей вины. Знаю, мои извинения мало что значат, но мне и впрямь очень, очень жаль.

Вновь молчание. Тишина журчала птичьими трелями и шёпотом ветра среди деревьев, но всё это казалось давящим гулом. Я начала жалеть, что сказала так много, что вообще что-то сказала, но сказанного было не вернуть… И ещё паршивее стало от осознания, что, несмотря на то, что каждое слово было пропитано болью, как ядом, поведать этому чёртовому бандиту сокровенное оказалось проще, чем я ожидала. Слишком просто, чтоб меня!

Я беззвучно вздохнула, прикрывая глаза. Затем Артур испустил шумный выдох.

— Всё в порядке. — С тихим шипеньем он уселся на ступеньку выше, и я глянула на него краем глаза. — Я… не злюсь. Знаешь, цве… — Артур торопливо замялся и поспешил продолжить: — В смысле, я теперь понимаю, ты прошла через ад и неудивительно, что ты… сорвалась.

Я отстранённо кивнула, переводя взгляд на лошадей в стороне от хижины, хотя на самом деле… На самом деле хотелось уставиться на него ошарашенными глазами. Он и впрямь не злился. В его голосе не было даже лёгкого налёта раздражения или нетерпимости, нет, — только лёгкая усталость и… сочувствие? Быть может, «сочувствие» было и знатным преувеличением, но, по крайней мере, этот голос был неравнодушным; ненамеренно вкрадчивым, даже несмотря на привычную хриплость. Однако этот голос не принёс мне никакого облегчения, напротив — мне стало ещё больше не по себе, когда не последовало ни язвительной ремарки, ни тонкой издёвки, ни даже саркастичного фырканья. Я была готова парировать меткий укол, но никак не жест сопереживания, перед которым теперь оказалась безоружной.

Краем глаза я видела, что Артур поглядывает на меня, но упорно противилась желанию посмотреть на него в ответ.

— М-да, — я угрюмо усмехнулась. — Похоже, я отлично вписываюсь в общество О’Дрисколлов. Сначала выстрелила в человека без раздумий, затем ударила головой в его открытую рану… Что дальше?

Артур ответил короткой усмешкой.

— Да, ты усвоила их повадки, это точно, — в его голосе мрачное веселье смешалось с напряжением. — Кто знает, может, в следующий раз ты пойдёшь на меня с ножом, — предположил он, и мои губы против воли дрогнули в слабой улыбке.

Я всё ещё пребывала в растерянности; взгляд всё никак не мог где-нибудь приткнуться, и пальцы нервно теребили складки на юбке. Сделав глубокий вдох, я села вполоборота к Артуру.

— Позволишь взглянуть? — я указала глазами на его плечо.

Артур помедлил в сомнениях пару секунд, но затем всё же коротко кивнул. Склонившись над ним, я старалась быть вдвойне осторожнее в прикосновениях, а он старательно притворялся, что даже эти осторожные прикосновения не причиняют ему неудобств. Фланель рубашки под пальцами была приятно мягкой, а вот ткань повязки ожидаемо присохла к ране, — стоило потянуть чуть сильнее, и Артур резко дёрнулся. Нужно было размачивать, и я сбежала в домик подготовить воду и повязки.

В голове наконец прояснилось. Наконец заметилось то, до чего прежде не было дела. И, заглушая едкие голоса стыда и вины, зазвенели вопросы. Как я оказалась в хижине на кровати, если слабость одолела меня снаружи? Почему повязка на ноге лежит иначе? А главное, чёрт возьми, откуда у нас запасы свежей, чистой воды? Тут уж либо я провела в беспамятстве несколько дней, либо Моргану было что мне поведать… Смесь любопытства и волнения припекала язык.

Артур отчасти неуклюже опустился на стул. Я размотала часть бинтов и принялась аккуратно размачивать присохшую к ране ткань. Несколько минут прошли в тишине, разбавленной нашим шумным сопением.

Наконец Артур вопросительно приподнял брови, ощутив мой острый взгляд.

— Просто любопытно, как я оказалась в кровати, — беззаботно проговорила я, с внимательной осторожностью прикладывая мокрую ткань к бинту.

Но Артур будто бы чуял подвох и отозвался таким же флегматичным:

— Я только помог тебе встать, женщина. Дальше ты ползла сама. Называя меня идиотом и угрожая, что моё плечо всё ещё может убить меня.

Звучало правдиво. Я коротко хмыкнула и продолжила допытываться с невозмутимым видом:

— Ты и о моей ране позаботился?

Артур неловко потёр шею и пробормотал под нос что-то неразборчивое, а затем, пожав здоровым плечом, подытожил виновато-приглушённым голосом:

— Из меня так себе доктор.

У меня же не было ни малейшего желания негодовать, хоть, быть может, стоило.

— Странно, я думала, у вас богатый опыт, мистер Морган, — с ироничной улыбкой заметила я.

Артур сухо усмехнулся и бросил на меня быстрый взгляд, которого, видимо, было достаточно, чтобы его губы растянулись в знакомой ухмылке.

— Мои методы лечения попроще: вытащить пулю, остановить кровь — ну прижечь чем-нибудь, — и пить виски пока не станет лучше.

— Да уж, берёте лучшее от медицины, — я иронично повела глазами.

На несколько секунд внимание сосредоточилось на перевязке, пальцы бережно сняли очередной слой ткани.

— И ты нашёл воду? — получился скорее не вопрос, а утверждение. Насторожённый взгляд Артура метнулся ко мне на мгновение. Затем Морган небрежно двинул здоровым плечом, мол, обычное дело. — То есть ты полумёртвым шатался по лесу в поисках воды?

— Ну не то чтобы «шатался»… — уклончиво протянул Артур, пряча за угрюмостью виноватый взгляд. — Просто сходил к роднику. Да и что с того? — возмутился он. — Надо было дать тебе умереть от жажды? И себе за одно?

Ну да, тактика «лучшая защита — нападение» нравилась нам обоим. Я только покачала головой в лёгком недоумении, медленно подбираясь ближе к ране. Артур недоверчиво покосился на меня: явно ожидал сестринского негодования, а не монашеского спокойствия.

Я всё же не удержалась:

— Удивлена, что ты жив после всего этого. Мне было бы жаль потраченных усилий, если бы ты всё же сыграл в ящик из-за своих похождений. — Несмотря на задиристый оттенок моих собственных слов, мысль о его смерти наполнила душу горечью. Разочарование горчило иначе.

Артур поморщился, когда я сняла один из последних слоёв бинта, а затем негромко хмыкнул.

— Ох, мы оба знаем, ты бы сожалела только о том, что упустила момент для очередного «Я же говорила», — проворчал он со скрытой улыбкой в голосе.

— Ну нет, — я покачала головой, — я предпочту сказать своё «Я же говорила», пока ты всё ещё можешь слышать меня. Иначе в чём смысл?

Он бросил на меня мрачно-укоризненный взгляд, и я парировала невинной улыбкой.

— Да-да, никакого «покойся с миром» в твоём присутствии. Ты просто очаровательна, леди, — саркастично ахнул он. — Не удивлюсь, если ты продолжишь на меня ворчать, даже когда я буду слишком мёртв, чтобы спорить.

— Не прибедняйся, — наигранно фыркнула я. — Если ты будешь «слишком мёртв», ты просто подождёшь, пока и по мне отзвонит колокол, и найдёшь меня в загробном мире, только чтобы свести счёты.

Артур охотно закивал, тихо посмеиваясь.

— Можешь поставить свой острый язык на это.

Я отступила и протянула руку:

— Идёт.

Артур поднял на меня нарочито серьёзный взгляд с лукавыми искрами в голубых глазах.

— Идёт.

И он пожал мне руку. Таким простым, непринуждённым жестом, будто это было наше сотое рукопожатие, будто мы то и дело обменивались им, заключая очередной глупый спор. Я ожидала грубой, сильной хватки, но Артур сжал мою руку крепко и бережно. От прикосновения его мозолистой ладони в груди разлилось тепло, и последовавший вдох стал глубже предыдущего. Рукопожатие затянулось, и никто из нас не думал его прервать.

— Спасибо тебе, — выдохнула я неожиданное и искреннее. — Спасибо, что сделал то, что не обязан был делать.

Его брови дрогнули в секундном удивлении. Затем он торопливо вернул себе привычный хмурый вид, отпустил мою руку и небрежно отмахнулся, отводя взгляд.

— Я не сделал ничего такого…

Рана выглядела даже лучше, чем я ожидала, или же попросту мои ожидании были излишне мрачными, отравленные чувством вины. Разумеется, ни пропущенные перевязки, ни моя подлость не пошли его плечу на пользу, но одно то, что не было признаков загноения, уже можно было считать чудом.

— Я же говорил, — самодовольно фыркнул Морган в ответ на мой сдержанный вердикт «Терпимо». — Завтра можно в седло… — задумчиво протянул он.

Я отчего-то удивилась, хотя его мысль была более чем справедливой: нам обоим следовало убираться подальше и поскорее.

— Да, если хочешь всё испортить, — бесстрастно отозвалась я. — Или сделать одолжение О’Дрисколлам.

Артур послал мне мрачный взгляд, готовый спорить. Но, стоило только коснуться тела вокруг раны чуть менее бережно, как вся его спесь выдохлась вместе со сдавленным оханьем.

Позднее, после того, как я закончила испытывать терпение Моргана «вознёй со всего лишь ранением», и после того, как мы разделили за трапезой банку печёных консервов, я провела немного времени снаружи, с лошадьми. Боудикка отнеслась ко мне с прежним горделивым снисхождением, а «моя» лошадь — игреневая кентуккийская — даже выказала сдержанную радость, особенно от почёсывания подбородка.

Вернувшись в хижину, я застала Артура сидящим за столом за чисткой ружья. Судя по лёгкой косой ухмылке, дело ладилось.

— Откуда ружьё? — удивилась я.

— Забрал же у тех мерзавцев О’Дрисколла, — отозвался Артур. Этого момента я не помнила… да я вообще мало что помнила после той перестрелки. — Клинило чертовски… Неудивительно, что тот малый не стрелял. Ну теперь порядок… Не лучший в мире карабин, но уже что-то, — рассуждал Артур, не отрывая взгляда от оружия. Затем приладил последнюю деталь, передёрнул рычаг, тронул пальцем спусковую скобу и посмотрел на меня. — Ну, надеюсь, для оленя и кабана сгодится… Они, в конце концов, не стреляют в ответ.

Я настороженно поморщилась.

— Ты что, на охоту собрался?

— А ты думаешь, мы протянем на тех двух банках консервов? — он небрежно кивнул в сторону припасов. — Знаешь, после всего пережитого за последние дни отдать концы от голода как-то… несолидно.

Признаться, до сего момента я и не задумывалась о припасах и пропитании не то что на ближайшие дни, но даже на ближайший вечер. Но — охота?!

— Можно и без ружья, — хмыкнула я. — Добыча умрёт со смеху, наблюдая, как две развалины охотятся в лесу.

Артур взглянул на меня со смесью возмущения и насмешки.

— Эй, я не настолько бесполезен. — Его пальцы крепче обхватили ружьё.

Я парировала красноречивым взглядом:

— Для карабина нужны обе руки.

— Чтоб тебя!.. — фыркнул он, закатывая глаза. — Я всё ещё способен стрелять!

Судя по воинственно распрямившейся фигуре, Морган был в шаге от того, чтобы схватить ружьё и доказать свою правоту, а заодно, возможно, подстрелить мне вторую ногу, чтобы избавить себя от моего бдящего взора. Я торопливо шагнула к нему, миролюбиво приподнимая руки.

— Успокойтесь, господин охотник, — мягко протянула я. — У нас всё ещё есть три руки и три ноги в общем, это уже что-то. И, пожалуй, у меня есть идея.

Раскрывать свой замысел в этот день я не собиралась. Во-первых, чутьё подсказывало, что Морган тут же сорвётся действовать, а во-вторых… Что ж, было забавно наблюдать, как серьёзная хмурость на его лице поблёскивает азартом в глазах. Он был настойчив в том, чтобы выведать подробности «идеи», а я не менее настойчиво стояла на своём — сегодня только отдых.

— Ты просто невыносима, женщина! — наконец подытожил Артур.

Он ещё немного повозился с карабином, затем отставил его и с тяжёлым вздохом уставился в окно. Он хотел сложить руки на груди — привычка, похоже, но тут же беззвучно застонал с гримасой на лице, а затем стиснул зубы — уже в гневе. Я будто мы могла слышать его мысли: «Я должен быть там — охотиться или стрелять О’Дрисколлов! А не просиживать здесь, будто жалкий калека!».

— Окажешь услугу?

Артур посмотрел на меня со скептичной заинтересованностью.

— О, думаешь, я ещё на что-то сгожусь? — проворчал он.

Я прошла к седельной сумке и вернулась со своим револьвером. Оружие лежало в руке тяжело и как-то неуклюже, и уже у самого стола я невольно замедлила шаг, поглядывая на Артура с насторожённостью. Но, похоже, ему не было дела до того, что я подношу ему оружие, из которого выстрелила в него.

— Сохранила на добрую память? — сухо усмехнулся Артур.

— Чего? — опешила я.

Он усмехнулся уже задорнее, в глазах блеснули искры веселья.

— Ты могла забрать чей-нибудь шофилд тогда, но ты предпочла оставить эту штуковину. — Артур покачал головой и вдруг сам забрал револьвер из моих рук. Осмотрел его с проворством знатока, слегка кривя губу. — Честно говоря, — протянул он, проверяя ход курка, — это чудо, что ты в меня выстрелила.

— Ага, божье провидение, — буркнула я.

Артур коротко усмехнулся. Его внимание было приковано к старенькому револьверу: он крутанул пустой барабан пару раз, нажал на спуск и подёргал крючок, а затем снова покачал головой.

— Где ты вообще взяла эту штуковину? У своего прадеда?

— Подобрала на станции.

— О, тогда точно чудо, что, стреляя в меня, ты не пристрелила и себя заодно.

Я уселась за стол напротив Артура и подпёрла голову. Взгляд невольно задержался на его руках, заворожённый мастерством его движений. Он разбирал револьвер с тем же методичным спокойствием, с каким я перевязывала раны. Только для него, пожалуй, это был скорее ритуал. Может, такая же привычка, как этот его жест — потереть шею или провести рукой по волосам в момент растерянности или задумчивости. А может, желание отвлечься от нескончаемой боли или собственных мыслей.

Забавно: за эти дни я узнала его жесты лучше, чем голоса половины О’Дрисколлов, с которыми провела годы, — будто в его молчаливой сдержанности было больше смысла, чем во всех их жарких речах. С другой стороны, очевидно, мистер Морган был человеком дела, и его поступки говорили громче его слов. Слова он берёг, как патроны... Да что с того? Мог бы теперь до бесконечности повторять «Я не сделал ничего такого», и в это бы верилось не больше, чем в его бравурное «Бывало и хуже!».

Но он не говорил. Сидел себе, возился с тем самым револьвером, из которого получил пулю, будто заявляя «Всякое бывает». И ведь в его «Пустяки» не было никакого притворства или, уж тем более, бахвальства. Он будто бы действительно не видел подвига в том, чтобы едва живым ходить за водой по ночному лесу. И это для того, чтобы напоить женщину, которая пыталась его убить. Ещё и повязку мне сменил... Криво, но старался. Будто все эти поступки, что порождали во мне кипящую смесь гнева и восхищения, для него были просто... долгом?.. Тем, что должно быть сделано.

Нет, я его решительно не понимала!.. Прежде мы были соучастниками, товарищами по несчастью, и в его помощи был вполне прагматичный смысл. Но теперь? Да, сама не лучше: едва не сыграла в ящик, отдав всю себя тому, чтобы его из этого ящика вытащить, — проклятая совесть! А он? Он мне не был ничем обязан... уж явно не настолько, чтобы ставить свою жизнь против моей. Или прощать за подлый удар в рану. Или это была жалость? Я мысленно ухмыльнулась: да уж, жалость — от матёрого бандита и стрелка...

Выходит, и себе бы не ответил на вопрос «Почему?»... Достаточно клятвенного «Так надо». Странно, что со всеми его принципами и порядочностью он ездил в одиночку. Тут бы спросить, но, как оглушающей хлопушкой над ухом, грохнуло: «Такие слова мне не говорят». И сказал он ведь это так... буднично, без горечи, сожалений или негодования. Как всем известный факт: огонь обжигает, пуля убивает. Смирился? С тем, что его путь — это одинокие ночи у костра, очередной крест на свежей могиле друга да тоскливая радость, купленная за пригоршню долларов.

Артур вдруг поднял глаза — всё ещё усталые, но острые, будто смотрящие насквозь. И, чёрт возьми, он видел слишком много. Я держала его взгляд, ровно и отчасти холодно, назло... может, нам обоим, и Артур опустил голову. Снова это его безмолвное понимание, чёрт возьми?!

Мысли, как стальным якорем, потянуло в ту самую бездну, от которой я наивно пыталась сбежать. Думать о Моргане, чтобы не думать о себе. Думать о Моргане — как о последней, единственной загадке на сегодня, только бы отвлечь разум. Что вообще я пыталась в нём разглядеть? Его самого? Во имя чего? Он сам не хотел, чтобы видели в нём человека, каким бы он ни был. Да, может, и сам уже разучился видеть... Сделал так, как удобно ему, — в угоду своей совести. Равно как и я. Так зачем искать что-то большее там, где всё в конечном счёте сводится к собственному малодушию и эгоизму?

Резкий щелчок — барабан револьвера стал на место, и я вздрогнула. Артур бросил на меня беглый взгляд, крутанул револьвер на столе — и подвинул ко мне.

— Поверил, что я не стану тебя убивать? — усмехнулась я, и в голосе зазвенела внезапная надменность.

Артур снисходительно фыркнул.

— Убедился, что с этой штукой ты не преуспеешь.

Я взяла револьвер в руки, рассеянно проводя пальцем по стволу и рукояти. Если бы не этот самовзводный «старичок», история сложилась бы совершенно иначе. Я бы сейчас, скорее всего, сидела в подвальной тюрьме где-нибудь в Эмери, а то и в Блэкуотере, гадая, кто прикончит меня раньше — законники или человек О’Дрисколла. Артур бы глотал виски, но не чтобы заглушить боль от пули, а пропивая награду за мою голову в местном салуне. Я бы никогда не узнала, какой человек скрывается за титулом «этого кровожадного ублюдка Датча», как величали его ребята Колма.

— У тебя есть план? — Голос Артура оторвал от размышлений; я вопросительно моргнула. — Ну, что ты будешь делать дальше?

— Бежать, разумеется. До ближайшей станции, а там, — я пожала плечами, — как повезёт.

Артур недоверчиво прищурил один глаз, вальяжно откинулся на спинку стула с негромким замечанием:

— Ты как-то не слишком беспокоишься…

— О, я в ужасе. Но предпочитаю думать не о том, что будет, если меня поймают, а о том, как я исчезну, словно дым в порыве ветра, — спокойно пояснила я с небрежным мановением руки, приправляя слова лёгкой издёвкой.

Его губы дрогнули в беглой, невесёлой ухмылке. Видимо, моё хладнокровие звучало неправдоподобно в его ушах. Артур скребанул пальцами отросшую щетину с прогалиной шрама на подбородке.

— Ни одного человека, кому интересно, где тебя носит?

Я сухо хмыкнула, постукивая ногтем по револьверу.

— О, ну… Колм и его парни отчаянно желают знать, где меня носит.

— Я не это имел в виду…

Серьёзный оттенок в его голосе резко контрастировал с его непринуждённой позой: так сразу и не скажешь — спрашивает из искреннего любопытства или чтобы скоротать время.

Я провернула пустой барабан пару раз.

— Нет, мне некого обременять переживаниями о себе. Последний, кому было до меня дело… — Я не договорила, отводя взгляд в окно.

На несколько секунд воцарилось молчание, только ветер шептался снаружи.

— Соболезную… твоей потере, — выговорил, даже скорее выдавил Артур, будто и слова, и сам мягкий, участливый тон давались ему с трудом, словно чужой язык.

Боль в душе разлилась ощутимая, будто его приглушённый голос полоснул по груди ножом. Эта боль вытолкнула слова раньше, чем я успела их осознать:

— Не торопись. Чтобы не забирать сочувствие обратно.

— С чего бы?

Его внимательный взгляд становился всё ощутимее; я настойчиво следила за танцами теней на сосновых ветвях за окном, пытаясь проглотить слова, поднимающиеся в горле. Тщетно. Будто спущенный с цепи волк, откровение яростно рвалось на свободу.

— Ты бы вряд ли спросил его имя, прежде чем убить, — тихим ровным тоном произнесла я. — Может, ты и убил… Ты бы всё равно не запомнил…

— Эй, я не какой-то безумец, стреляющий людей направо и налево! — возмутился Артур.

Я прямо посмотрела на него и спокойно проговорила:

— Дэнни был одним из «Парней О’Дрисколла».

Неизведанный путь, злейшая из надежд

Артур уставился на меня так, словно бы я и впрямь выстрелила в него. Но револьвер в моей руке всё ещё оставался незаряженным, и пальцы всё так же отстранённо вращали барабан.

Всего через пару секунд оторопь на его лице сменилась знакомой саркастичной маской.

— А, так вот что ты называешь «пути пересекались». — Морган фыркнул презрительной усмешкой и всё же скрестил руки на груди, несмотря на явную боль — а может, назло этой боли. Наверное, чтобы не схватиться за ружьё… — Ты не работала на шайку Колма, ты просто!.. — Он не договорил и качнул головой; его острый взгляд скользнул по мне безмолвным приговором, точно взмах карающей плети.

Я лишь приподняла уголки губ в понимающей улыбке. Взгляд съехал к револьверу в руке, — отблеск дневного света скользил по стволу к рукояти и обратно, — затем я искоса глянула на Артура.

— Знаешь, в большинстве своём банда О’Дрисколла — сборище жестоких, беспринципных подонков. В большинстве своём, — с мягкой настойчивостью повторила я. — Однако есть и те, кому там не место, но им пока не повезло выбраться. Люди, которым нужен шанс. Их мало, но они есть.

— Ну да, и, дай угадаю, этот твой Дэнни был одним из таких «исключений». Хороший О’Дрисколл. — Он ехидно хохотнул.

«Хороший О’Дрисколл — мёртвый О’Дрисколл». Артур этого не сказал, но я услышала. И тем не менее продолжила сдержанным тоном:

— Когда мы встретились, Дэн уже был в банде. Я осталась с ним и в конце концов невольно стала причастна к их делам, — сам знаешь, там всегда найдётся работа для того, кто умеет латать раны. За эти несколько лет я так и не стала полноправным членом банды, но всегда была… рядом.

— Несколько лет? Чёрт, этот мерзавец, должно быть, того стоил, — язвительно ухмыльнулся Морган.

— Да, стоил, — не задумываясь, ответила я. — Несмотря на все его грехи.

Я прямо посмотрела на Артура, но его взгляд упрямо елозил по стене напротив, на губах застыла кривая улыбка красноречивого презрения, а в штормовых глазах поблёскивали молнии.

— Вы в чём-то похожи… — обронила я.

Его взгляд метнулся ко мне, словно брошенный нож.

— Я? С твоим О’Дрисколлом?! — гаркнул Артур в праведном гневе: ещё миг, и на дуэль вызовет.

Морган был совсем другим. Другие глаза, другие черты лица, другой голос, другие повадки. Я бы устала перечислять, в чём он и Дэнни не были схожи. Но… было и что-то иное. Словно призрачная вуаль между нами, которая становилась всё яснее с тем, как я дерзила обратить чуть больше внимания на эти тени. Что-то туманное, зыбкое и вместе с тем кажущееся будто бы родным, просто глубоко позабытым.

Я мягко усмехнулась.

— Да. Он тоже хныкал, как дитя, всякий раз, когда приходилось пить лекарства.

— Неудивительно, — под нос проворчал Артур. И тут же спохватился: — Что значит «тоже»?

Пришлось прикусить губу, чтобы сдержать озорной смешок: было нечто задорное в том, как Артур умудрялся быть одновременно злым, но и по-мальчишески уязвлённым, словно это искреннее ребячество было сильнее враждебной наружности.

Я посмотрела в окно. Сердце заколотилось громко, сбиваясь с ритма, но через несколько секунд присмирело, и я неспешно заговорила:

— Дэн пришёл в банду, чтобы выплатить долг, и остался, потому что привык к этой жизни настолько, что не знал, сможет ли жить иначе… и стоит ли. Он был рядовым бойцом. В основном искал наводки — у него всегда получалось легко поладить с кем угодно, от клерков до жён банкиров. Он старался не лезть на рожон, особенно последнее время. Старался не встревать в передряги и держаться подальше от перестрелок… — С губ сорвался весёлый смешок. — Надо сказать, стрелял он паршиво. — Я крутанула барабан и положила револьвер на стол. — Не знаю, зачем я тебе всё это рассказала…

Я не должна была этого говорить — ничего из этого. Это было по меньшей мере неразумно, так ещё и вряд ли интересно человеку, который считал О’Дрисколлов прежде всего своими клятыми врагами, а уже после — людьми, может, даже похожими на него самого. И всё же слова шли сами собой, легко и податливо, будто я листала книгу воспоминаний, а не боязливо тревожила мрак, от которого скрывалась так долго. На душе вместо страха или злости воцарилась теплота, хоть и с горечью. Я вдруг осознала, что Артур — первый, с кем я говорила о Дэнни с тех самых пор, как он пропал. А ведь прежде не говорила даже с самой собой… Морган не должен был это слышать. Не должен был слушать! Тем более столь внимательно.

Артур шумно выдохнул и несколько раз чесанул подбородок с видом угрюмой задумчивости.

— Ну так, может, ему осточертел Колм или ты… — Он безучастно двинул плечом. — Или просто сбежал, как запахло жареным.

Это было даже смешно.

— Нет, — отрезала я. — Дэн никогда бы так не поступил. Он бы меня не бросил. Не так…

Артур запрокинул голову, выплюнув едкий смешок. Затем наградил меня разочарованным взглядом.

— Ты вроде как достаточно умная, чтоб не быть столь наивной. — Я собралась возразить, но он взмахнул здоровой рукой с истовым возмущением: — Никак в толк не возьму, как… как можно любить О’Дрисколла?!

В его голосе не было осуждения или презрения, а скорее, искреннее недоумение и раздражение, как если бы он чуял, что его пытаются одурачить, и отчаянно желал вскрыть подвох, ткнуть мошенника носом в его ложь, потому что знал, что заявленное — невозможно.

— Как? — спокойно повторила я. — Полагаю, так же, как и кого-нибудь из банды ван дер Линде.

Артур покосился в мою сторону и, увидев мягкую улыбку на моём лице, демонстративно закатил глаза.

— Брось, — я выразительно вскинула брови, — скажешь, в твоей жизни не было женщины, которая любила тебя, несмотря на то, что ты беззаконник?

Его лицо на миг помрачнело.

— Тебя это не касается, — почти огрызнулся он, но тихо, гулко. Не взглянул на меня, даже когда молчание затянулось.

«Такие слова мне не говорят». Неужели?.. Я задержала на Артуре внимательный взгляд. Его лицо было всё той же суровой маской, холодные, сокрытые тенями глаза упрямо смотрели в сторону, в напряжённой челюсти читалось раздражение — чем не образ сдерживаемого гнева? Однако… Взгляд сместился ниже, к лежащей на столе руке: он слегка сжимал-разжимал пальцы, будто перемалывая в кулаке что-то невидимое, хотел растереть это в труху. То, что видели мои глаза, требовало оборвать разговор на этой долгой паузе, но то незримое, отчего сердце налилось тяжестью, заставило молча отвести взгляд к окну.

— Оказаться по ту сторону закона так легко — и так сложно выбраться. Будто по колено в трясине. Стараешься выбраться, но с каждой попыткой лишь увязаешь всё глубже. И есть кто-то, кто может тебе помочь, вытащить тебя из этого болота, кто уже протянул тебе руку. Тебе надо лишь протянуть свою руку в ответ… Но ты этого не делаешь. Ты хочешь выбраться, да, но куда сильнее ты боишься, что просто утянешь этого человека с собой на дно. Дэн и я… Мы были готовы вытянуть друг друга во что бы то ни стало. Собирали деньги, чтобы уехать и обустроиться на новом месте… Куда-то к океану… — Я сделала долгий, глубокий вдох, запирая тоскливый стон в груди. — Но мы не успели. Иногда… Иногда я думаю, быть может, кто-то узнал, и Дэн поплатился за это. Или просто в дороге что-то пошло не так…

Артур промолчал. И я была этому даже рада. Ну что он мог сказать? Обнадёжить меня пустым обещанием? Или таким же бессмысленным «Всякое бывает»? Или с циничной честностью выспросить подробности, чтобы подтвердить, мол, ах да, помню, убивали мы такого… Ничто из этого он не обязан был делать — ни утешать, ни лишать надежд. И слушать был не обязан. Именно в его молчании чувствовалась настоящая искренность.

Артур свободнее откинулся на стуле, и я ощутила на себе его взгляд — уже не такой холодный. Борясь с желанием посмотреть на него, я взяла фляжку, чтобы смочить горло.

— Колм поэтому хочет тебя прикончить? Потому что ты решила уйти? — сухо поинтересовался Артур.

Я звонко усмехнулась.

— О нет… — Я сделала быстрый глоток воды и повернула голову к Моргану. — Я же сказала, он меня подставил… вернее, использовал, как ключ от здания банка, потому что я лечила местного клерка и меня знали. А когда запахло жареным, они дали дёру и попытались меня пристрелить. Но не вышло. Меня взяли законники. Я не имела иллюзий на их счёт, потому предложила обмен — сведения о Колме и его банде за моё полное помилование. — Глаза Артура распахнулись в изумлении; он тихо присвистнул. Мои губы тронула самодовольная улыбка. — Да, — протянула я. — Кое-что я им рассказала, для затравки. Потом они решили вызвать прокурора, и, пока он ехал, я сбежала. — Я приподняла плечи. — Я, пожалуй, не прочь увидеть Колма О’Дрисколла в суде, а затем и на виселице, но не готова положить на это свою жизнь.

Пару секунд Артур молча смотрел на меня.

— Я впечатлён, — медленно проговорил он; в его взгляде читалось сдержанное уважение, затенённое недоверием. — Обставить старину Колма и законников и уйти живой… Хоть и с меткой смерти на лбу.

Я мягко хмыкнула и манерным жестом убрала со лба прядь волос. Губы Артура дрогнули в намёке на улыбку, но он легко сохранил угрюмый вид.

— Сдаётся мне, перейди я дорогу не О’Дрисколлу, а Датчу ван дер Линде, я уже была бы мертва. Несколько раз, — добавила я с безмятежной улыбкой.

Артур сдвинул брови, его взгляд ускользнул от меня.

— Ну, я не медлю, если речь о том, что мне важно, — негромким, но твёрдым тоном признался он. Затем посмотрел на меня, и я увидела в его глазах спокойную решимость. — И если кто-то перейдёт дорогу мне или моим людям, ему лучше быть готовым к последствиям.

Как часто я слышала подобные речи! Жаркие клятвы в верности — банде, товарищам и братьям по оружию, бравады о том, что кровь не определяет родство… И как редко за этими словами следовали поступки, особенно, когда дело было не в отмщении или наказании, а в верности, жертвенности или готовности поставить своё честное слово выше шкурного интереса. Люди Колма любили говорить. И лишь единицы ценили кого-то рядом достаточно, чтобы подтвердить своё бахвальство действиями. И в банде, где стрелок, уцелевший на протяжение пары-тройки месяцев, уже считался «старичком», подобный подход был закономерностью.

В словах Артура была неподдельная честность. Это вызывало некоторое уважение… и куда большее смятение. Неужели он и впрямь мог быть и был настолько предан Датчу ван дер Линде и его парням? В чём была его выгода?..

— Сколько ты была с этой шайкой? — в его голосе заскрежетало презрение, как и всякий раз, когда речь заходила о «Парнях О’Дрисколла».

— Достаточно, чтобы знать то, с чем долго не живут.

Артур насторожённо сощурил глаза, недовольный расплывчатым ответом. Я села ровнее, расправляя плечи.

— Почти восемь лет. — Выражение мрачной напряжённости на его лице вновь осветила вспышка удивления. Я медленно кивнула; взгляд бесцельно поплыл по потёртостям на столешнице. — Шесть лет с Дэном и почти два года после… — я умолкла и кашлянула, чтобы прогнать слабость из голоса. — Я не боюсь смерти, но отчаянно хочу выжить в надежде, что увижу его вновь, что он вернётся… когда-нибудь. — Скрытая под столом рука стиснула в кулаке плотную ткань юбки. — Хотя часть меня знает, что он… что этому не бывать.

Я замолчала, ожидая насмешку, взор недоумения или презрительное фырканье. Но Артур просто кивнул, безрадостно и безмолвно; его угрюмый взгляд потускнел, кочуя по поленьям в камине.

— Вы тоже кого-то ждёте, мистер Морган, верно? — Я внутренне вздрогнула от собственных слов, удивлённая, пожалуй, не меньше Артура подобным заявлением. Заявлением, в котором я отчего-то была уверена.

Мне должно было бы достаться резкое «Не твоё дело», но Артур ответил, будто против собственной воли:

— Можно и так сказать. — Он слегка качнул головой, глядя на носки собственных сапог. — Но она точно не придёт. — Поймав мой взгляд, он торопливо пояснил: — Нет-нет, с ней всё в порядке. Ну, я надеюсь… Мы не виделись очень давно. Но она… — Из его груди выбрался долгий тяжёлый выдох. — Она — хорошая женщина, по-настоящему, честная и добрая. И ей нужна хорошая, приличная жизнь, а не… — он указал на себя пренебрежительным жестом, — это. И я думаю, она это давно поняла.

Всё вдруг стало так до боли ясно. Ему и впрямь не говорили «такие слова». И та, кого он хотел, но не должен был ждать, та, кто, быть может, любила его, несмотря на его образ жизни, — ушла. Потому что он увяз в проклятой трясине беззакония. Увяз, похоже, по самое горло…

Настырное «Почему?» прижигало кончик языка, но я одёрнула себя. Это не моё дело. Это не должно меня волновать. Но я понятия не имела, что ответить, было противно от одной мысли о том, чтобы отделаться какой-нибудь вежливой пустышкой.

В любом случае Артур избавил меня от душевных метаний.

— Надежда — опасная зараза, знаешь, — хрипло проговорил он, на пару секунд задержав на мне внимательный взгляд. — Когда ты в банде, особенно в такой, как О’Дрисколлы, может произойти много всего… да и вообще… — Он неловко двинулся на стуле. — Я хочу сказать… Порой… Порой надеяться мучительнее, чем знать грёбаную правду.

— Ты прав, — коротко кивнула я. — Я бы хотела знать грёбаную правду. Но я ничего не знаю. И это пытка. — Я горько усмехнулась и крутанула лежащий на столе револьвер. — Или просто кара за мои грехи.

— Твои грехи? — Артур насмешливо фыркнул с гримасой театрального неверия.

И как мог только — после всего?.. Я качнула головой, отгоняя собственное недоумение.

— Пусть сама я и не творила беззаконие, но я не святоша. Спасать тех, кто причиняет зло невинным, далеко от понятия честной жизни, знаешь ли. — Я пожала плечами: — Может, если бы не я, многих мерзавцев уже бы и не было на этом свете…

Артур резко повернул ко мне голову, и я умолкла, когда наши взгляды встретились. В его глазах отражалось нечто глубокое, куда более весомое, чем задетая гордость, и мне стало несколько не по себе.

— Ну, может, найдётся среди них один, о чьём спасении я не жалею, — с иронией в голосе рассудила я. И добавила: — Пока что.

Артур понимающе кивнул, пряча лёгкую улыбку.

На следующий день, едва рассеялась ночь, я улизнула из хижины незамеченной. Лошади ещё дремали, но, завидев меня, радостно встрепенулись. Я взялась почистить их, а после перевести на новое место. С каждым днём кусочек пастбища всё дальше отступал от хижины, а травы кругом было не так уж много; последние запасы воды из бочки едва наполнили ведро — словом, проблемы с провиантом были не только у нас. Оттащив ведро воды к лошадям — всего-то каких-то полсотни шагов! — я с раздражением признала, что одного лишь хорошего отдыха моей ноге было недостаточно. Рана вспухла и налилась тяжестью, и даже самый осторожный шаг разгонял боль по самое колено.

Я хромала обратно к хижине, когда дверь смело распахнулась и Артур ступил на крыльцо. По счастью, ему пришлось укрыться рукой от солнца, и этих секунд мне хватило, чтобы смахнуть с лица гримасу боли и, нацепив лёгкую ухмылку, продолжить путь выверенным и будто бы прогулочным шагом.

— Приветствую, ранняя пташка, — протянула я, подходя ближе.

Артур опустил руку, сощурившись и глядя на меня одним глазом. Вид у него был помятый, на заспанном лице ясно проступали мрачные складки: раненое плечо заставило его беспокойно ворочаться всю ночь.

— Ранняя? — недовольно проворчал он. — Солнце уже высоко.

— Торопитесь куда-то, мистер? — Я наконец достигла крыльца и привалилась к столбику.

Артур пригвоздил меня строгим взглядом, а в хриплом спросонья голосе уже пробивались нотки решительности:

— У нас вроде дело есть. Или ты забыла?

Да уж, как я могла забыть… И как могла надеяться, что позабудет он! Ему будто бы не так важно было раздобыть припасы, как найти себе какое-нибудь занятие и желательно подальше от хижины.

Артур осторожно двинул раненым плечом и тут же громко зевнул, скрывая болезненный стон. Только я открыла рот, как он перебил деловым тоном:

— Ну так в чём твой гениальный план? Выкладывай.

— Я не говорила, что он гениальный, — пробормотала я. — Когда я искала травы тем вечером, я наткнулась на одно место. Вроде неподалёку, но… — Я обречённо вздохнула и указала на свою ногу. — Боюсь, я не смогу добраться туда с вот этим… В одиночку, — неохотно добавила я. — Если в тебе достаточно сил, чтобы…

— Конечно, я справлюсь с чёртовой прогулкой! — с жаром перебил меня Артур. — И куда идти?

— Мы пойдём вместе, — отрезала я. — Только так.

Артур шумно вздохнул и готов был спорить, но теперь опередила я:

— Как плечо?

— Отлично, — с излишней бравурностью отозвался он. — При каждом движении ощущение, будто кто-то втыкает нож мне в руку. — Я возмущённо вскинула брови, и он тут же парировал: — Зато я не хромаю, как подстреленная утка, а? — Его губы растянулись в косой ухмылке, а я только шумно выпустила воздух через ноздри. — Точно сможешь идти? — в его глазах сверкнули искры брошенного вызова.

Я вздёрнула подбородок, отвечая ему таким же дерзким взглядом.

— Не назвала бы это «идти». Но я смогу адски хромать какое-то время, так что вперёд.

Мы шли медленно. Слишком медленно для здорового человека — слишком быстро для моей слабой ноги. Самодельная трость из тополиной ветки тихо поскрипывала на каждый шаг, но я упрямо держала темп. Искала знакомые изгибы кустарников и силуэты деревьев, хоть что-то, что выведет в нужное место. Да следила, чтобы не вздохнуть лишний раз: Артур следовал бок о бок и порой поглядывал на меня так, словно готов был подхватить, как поклажу, только повод дай. А сам… В левой руке карабин, пара седельных сумок на правом плече, и спокойный, почти беззаботный вид. Но я знала, он настороже. И обратный путь искать не придётся — Морган проведёт меня, как по аллее в собственной усадьбе… если бы она у него была.

На очередном шаге земля вдруг прогнулась под ногой. Ботинок запнулся о корень, трость хрустнула, и я сипло всхлипнула, теряя равновесие. Крепкие пальцы впились мне под локоть, кажется, прежде, чем я успела приготовиться к неминуемой боли. Морганова хватка… Не просто удержал, а избавил от адской необходимости всем весом встать на раненую ногу. Я пробормотала невнятную благодарность, постаралась скорее выровняться, но вышло неуклюже, пришлось кусать губу от боли.

— Эй, осторожнее! — осадил меня Артур, даже не думая отпускать мою руку. — Твоя нога тебе ещё пригодится.

Я наконец обрела опору и пристукнула тростью, проверяя её на прочность. Затем ответила решительным кивком, пряча всякие признаки слабости, а заодно и злости на саму себя: я надеялась, что путь хотя бы в одну сторону смогу проделать, не становясь Моргану обузой, но с каждым шагом проклятая рана делала мою походку всё более шаткой.

Сузив глаза, Артур окинул меня придирчивым взглядом. Его рука продолжала твёрдо держать меня под локоть.

— Я серьёзно, — строгим тоном произнёс он. — Толку от тебя, если ты ходить не сможешь.

Я глянула на него с ироничной улыбкой, тщетно пытаясь высвободиться из его хватки.

— Приятно, что ты беспокоишься, чтобы от меня был «толк».

— Разумеется. Кто меня подлатает, если ты останешься без ноги?

— Неужели! — ахнула я в искреннем изумлении. — Ты наконец смирился с тем, что я буду тебя «латать», а?

— Как будто у меня есть выбор… — проворчал Артур с напускным негодованием; в его глазах не было привычной для раздражения резкости.

Он перехватил мою руку, и теперь его ладонь поддерживала меня совершенно по-джентльменски, будто мы не ковыляли сквозь подлесок где-то в горном лесу, а прогуливались по английскому саду. Я замешкалась, и попытка аккуратно забрать свою руку превратилась в неловкое, стеснительное промедление.

— Не трать силы понапрасну, нам ещё обратно идти. А если повезёт — то с поклажей. — Я всё же медленно высвободила локоть из его пальцев, и Артур несогласно нахмурился. — Я-то уж точно тебя обратно не потащу.

Его губы дрогнули в косой ухмылке.

— Да ладно, — протянул он, и сильный южный акцент добавил терпкого оттенка в его задиристую хрипотцу. — Чутьё подсказывает, ты бы всё равно вернулась за мной. Ты просто не можешь устоять перед моим мальчишеским обаянием, правда же?

Я искоса посмотрела на него. В его глазах переливались лукавые искры, и мой взгляд задержался дольше положенного; сохранить невозмутимый вид было нелегко. Я чуть подалась к нему и призналась:

— Я не могу устоять перед двумя вашими рабочими ногами, сэр.

Я тут же отступила, опробывая трость и выбирая, куда сделать следующий шаг. Артур тем временем усмехнулся:

— Не знал, что мои ноги столь притягательны. — Он вздохнул с наигранным разочарованием. — А я-то думал, тебя покорила моя обворожительная натура.

Я повернула к нему голову и, глядя в глаза, заверила в тон его ироничному голосу:

— О, ты само очарование.

Я продолжила путь. Однако за миг до того, как отвернулась, успела заметить, как в его лице промелькнуло искреннее смятение, будто он задумался, не кроется ли правда под слоем иронии в моих словах. И вдруг та же мысль уколола и меня. Не кроется ли?..

Замешкавшись на секунду, Артур двинулся следом.

— Ещё немного, и я решу, что я тебе приглянулся. — Это было то ли саркастичное замечание, то ли предупреждение.

Мой взгляд упрямо исследовал землю перед ботинками. Я фыркнула.

— Конечно, приглянулся. Я нянчилась с тобой несколько дней и всё же тебя не убила! — Я бегло глянула на него, одаривая театральной улыбкой.

— Не то чтобы ты не пыталась, — вставил Артур.

В груди стянулся неприятный комок.

— Спасибо за напоминание.

Артур негромко усмехнулся. Похоже, мой виноватый вид ему пришёлся по душе. Но затем он добавил:

— Я имел в виду твои ведьмовские отвары. Ты нянчилась со мной не из человеколюбия, а только чтобы отточить на мне свои лекарские навыки.

Я картинно прижала руку к груди и склонила голову.

— Каюсь, целой толпы О’Дрисколлов для этого мне было недостаточно, — призналась я. На пути возникла коряга, и пришлось отвлечься от нашей забавной перепалки, чтобы не запнуться снова. Затем я продолжила: — Вот выберемся, и сяду писать медицинский труд. — Артур ответил вопросительно-ироничным хмыканьем. Я глянула на него с тенью дерзкой ухмылки в глазах. — «Искусство врачевания упёртых раненых мерзавцев».

Артур хохотнул, поправляя шляпу.

Наконец, когда мне уже начало казаться, что тем вечером мне всё привиделось, за встрёпанным кустарником показался грязно-серый силуэт. Фургон! Воодушевление окрылило, и я заковыляла резвее. Вдобавок подстегнуло протяжное, заинтересованное «Хм» от Артура. Через дюжину шагов оказалось, что фургон был не просто крытым, а деревянным — с твёрдыми стенами и крышей. По спине пробежал неприятный холодок: на таких повозках часто разъезжали доктора или аптекари — что, если всё это время у нас под рукой были хоть какие-то лекарства? Я чуть ли не побежала, и за спиной раздался недовольный окрик.

Фургон выглядел плачевно: передняя ось разломилась, и он врос в землю днищем по самые ступицы, от надписей на бортах остались редкие пятна облупившейся краски, а на крыше лежала тяжёлая ветвь. Пахнуло прелой древесиной.

Преодолев последние ярды, я неуклюже плюхнулась на торчащее из-под фургона бревно. Из груди против воли выбрался полустон-полувыдох облегчения.

Следом добрёл и Артур. Сбросил сумки и ружьё, привалился спиной к борту и испустил шумный выдох в унисон с жалостливым скрипом досок под его весом. «Прогулка» ему далась нелегко — ну или не так легко, как он надеялся. На протяжение всего пути я видела его плотно сжатые губы, слышала тяжёлое, сбитое дыхание, но он упорно прятал лицо в тени шляпы и шагал дальше. Будто назло…

Заметив мой внимательный взгляд, Артур бегло покосился на фургон и выдохнул с тенью усмешки:

— А ты не шутила насчёт идеи… Хотя бы на дрова сгодится.

— Надеюсь, найдётся и что-то полезнее. — Я покосилась на него с хитрым прищуром. — Не то придётся тебе идти по грибы да ягоды.

Он возмущённо вскинул брови.

— А чего это мне?

Я пожала плечами с невинным видом.

— Ты, кажется, в лесу как дома. А ещё не хромаешь, как подстреленная утка.

Артур фыркнул с усмешкой и качнул головой.

Я ещё не успела отдышаться и примостить проклятую ногу так, чтобы не казалось, будто за ней тащится пушечное ядро, а Морган уже оттолкнулся от фургона, поднял карабин и отошёл на пару шагов, обводя повозку оценивающим взглядом из-под шляпы.

— Эй! — встрепенулась я, едва он направился к дверям в кузове. Артур выглянул из-за угла фургона, и я тотчас воткнула в него предостерегающий взгляд. — Не забывай, у кого здесь две здоровые руки.

Артур несогласно засопел, но через секунду испустил побеждённый вздох.

— Ладно-ладно, — протянул он с наигранным поражением в голосе. — Я понял, беречь плечо.

Моё лицо озарил свет триумфа раньше, чем я успела сообразить. Я подняла глаза в небо и сцепила ладони:

— О, Господь, спасибо, что вселил немного здравого смысла этому упрямому раненому болвану!

Артур воззрился на меня со смесью раздражения и веселья.

— Ты только посмотри на себя: нашла какую-то дряхлую развалину, и уже загордилась. — Он нахмурился в ехидной задумчивости. — Хм, может, это мне следует благодарить Бога, что он послал мне столь умного и умелого напарника?

Мои губы изогнулись в самодовольной ухмылке.

— Может, и следует… — Я сползла с бревна и, опираясь на борт, захромала к задней двери.

Артур неохотно отступил, давая мне дорогу.

— Сдаётся мне, Господь стал бы слушать мои молитвы только для того, чтобы сделать наоборот, — заметил он.

— Ну тогда молись, чтобы наши пути разошлись поскорее.

— Ты на что это наме…

Я влетела плечом в задвижку, и она отвалилась — как и обе двери, осыпаясь трухлявыми досками к моим ногам. Как осела пыль, в полумраке фургона проступили ряды ящиков: по меньшей мере, дюжина, и все выглядели прилично на первый взгляд.

Прокашлявшись, я махнула рукой в манерном жесте:

— Теперь очередь ходячих.

Артур шагнул к повозке, бросив на меня лукавый взгляд:

— Ты точно грабежами не промышляла? Ладно, была не была. — Он с завидной проворностью забрался в высокий кузов и тут же, согнувшись в три погибели, осторожно двинулся вглубь.

— Эй, эй! Копание в старье — моё дело!

Я попыталась забраться следом, но ни ухватиться, ни опереться было не на что, а оттолкнуться как следует не получилось, так что пришлось карабкаться — совершенно не элегантно, зато действенно.

Артур недовольно зарычал, но помог мне: стал на колено и поймал под руку — ну просто рыцарь!

— Теперь если позволишь… — я мягко отстранила его в сторону, и он съехал у стены с громким раздражённым вздохом, пока я проползла чуть дальше.

Первый же ящик оказался добротным, тяжёлым — и заколоченным. Пока я растерянно водила пальцами по крышке, Артур молча протянул мне свой охотничий нож. Противно скрипнули гвозди, и пара реек покорно отошла, позволяя добраться до содержимого. У меня руки дрожали от нетерпения: я одновременно надеялась, что нам повезёт найти лекарство, и хотела, чтобы его здесь не оказалось.

В ящике в несколько рядов стояли квадратные бутылки, переложенные прелой соломой. Я вытащила одну и поднесла к свету, вглядываясь в бледную этикетку.

— «Чудодейственный «Нектар Геракла». Заживляет раны, лечит кишечные недуги, ускоряет рост волос, очищает кожу, улучшает течение крови и укрепляет мужскую силу». Ого! — Я обернулась к Артуру, протягивая ему бутылку. — Попробуешь?

Он ответил с невозмутимо-задиристой ухмылкой:

— Только если в довершение это чудо-зелье сделает меня богатым.

Я пожала плечами, приглядываясь к жидкости за тёмным стеклом.

— Ну, может, если глотнёшь и выживешь, это и принесёт тебе богатство и славу. — Я отдала ему бутылку, а сама продолжила осматривать другие ящики.

— Нет, — протянул Артур под гулкое бульканье «чудо-зелья», — пожалуй, я не настолько отчаянный.

Следующие несколько ящиков были также набиты «Нектаром Геракла», в паре других остались следы чего-то, что давно истлело. Я чихнула, взломала крышку ещё одного и не удержалась от ликующего смешка.

— Ха! Ты только погляди! — Артур тут же встрепенулся, выглядывая из-за моего плеча. Я отклонилась в сторону. — Ящик виски!

Бутылка с «Нектаром» тут же отлетела прочь, и лицо Моргана озарилось неподдельным счастьем. Он присвистнул.

— Вот это я называю достойной находкой! — Мне досталась яркий, одобрительный оскал. — Может, удача наконец повернулась к нам…

Я вытащила одну бутылку: она была такой же пыльной, старой, как и «чудо-зелье», с такой же выцветшей этикеткой. Артур потянулся к виски с рвением ребёнка, что тянется за любимой игрушкой, и, не удержавшись от усмешки, я передала бутылку ему.

— Ну и ну… Кто мог просто оставить здесь целый ящик выпивки?

Я бегло оглядела старый груз.

— Наверное, «Нектар Геракла» им был важнее, — пожала я плечами.

Артур презрительно фыркнул. Его глаза скользили по бутылке почти любовным взором, а на губах играла на редкость светлая, почти счастливая улыбка.

— Только сейчас не начинай, — спокойно одёрнула его я. Он сдвинул брови с возмущённым видом. — В твоём состоянии да на пустой желудок ты свалишься от одного глотка.

Возмущение на его лице стало ещё более ярким, и Артур слегка вздёрнул подбородок с иронично-уязвлённым видом, а в глазах сверкали искры озорства.

— Я-то? От пары капель крепкого? Я оскорблён, что ты вообще допускаешь такое, женщина.

Я вперила в него долгий взгляд.

— Я бы поспорила только для того, чтобы увидеть, как ты шмякнешься лицом в грязь, но, поскольку ты мне сгодишься для обратного пути, я считаю такой спор неразумным.

И Артур рассмеялся. Уж не знаю, что его так позабавило, но мои губы расплылись в улыбке просто от созерцания его таким — по-мальчишески беззаботным, без хмурого оскала или гримасы боли на лице, но с морщинами веселья вокруг глаз.

— Приятно, что ты обо мне заботишься. Даже если только из-за своей выгоды. — Артур искоса глянул на меня, и в его взгляде блеснула смесь одобрения и насмешки.

Я только качнула головой, продолжая поиски. Надежда добыть что-нибудь съестное постепенно таяла, но вдруг среди ящиков с «Нектаром» показался другой, не столь большой и крепкий, да ещё и без крышки.

— Кажется, мы спасены, — протянула я, едва не чихнув. Я принялась вытаскивать припасы из ящика, собирая их в охапку. — Печёные бобы… одна, две… пять банок, печёное… что-то, надеюсь, мясо — две банки, и — та-дам! — пачка галет, твёрдых, как колесо паровоза.

Лицо Моргана озарилось саркастичной радостью.

— Живём по-королевски, — усмехнулся он, глядя на припасы в моих объятьях.

Мы выбрались из повозки; я принялась раскладывать консервы по сумкам, Артур — бережно паковать выпивку.

— Ты, конечно, можешь прихватить столько виски, сколько унесёшь… — проговорила я. — Только считай и меня тоже большой бутылкой. На всякий случай.

Артур небрежным движением поправил ружьё на плече.

— О, дорогая, не скромничай, — ты стоишь целого бочонка. Но не волнуйся, на тебя у меня хватит сил.

Я снисходительно фыркнула. Его взгляд сместился с туго набитых сумок к ящику с виски и обратно. Он поскрёб затылок и, несмотря на задиристую браваду, вернул бутылки в ящик. Все, кроме одной, которую вручил мне — да с таким напором, будто доверил мне не старый виски, а живую воду. Доверил же!

Я не удержалась и вновь приложила руку к груди, воздевая глаза к небу:

— О, Господь! Благодарю! Его благоразумие крепчает!

Артур цыкнул, оборачиваясь ко мне.

— Эй, с моим «благоразумием» всё не так уж плохо. Прояви хоть немного уважения, женщина!

Его недовольное ворчание показалось мне даже забавным, может, потому что обида от расставания с выпивкой горчила в нём сильнее, чем задетая гордость. Но даже в этом ворчании — протяжно-хриплом, иронично-угрюмом — почудилось что-то привычное, закономерное, и я замешкалась, глядя на бутылку в руке.

И вдруг…

— Замри.

Это была не просьба — боевой приказ.

Готовая колкость растаяла вместе с беззвучным выдохом. Взгляд метнулся к Артуру, но он смотрел сквозь меня, в чащу позади. Вмиг спину покрыл холодный пот, внутри всё заиндевело от напряжения.

Что? Чёрт возьми, что там?!

Я вытаращилась на него, тщетно ища ответ в сосредоточенных глазах.

— Пума. — Его голос прозвучал тише шелеста хвои; окатил меня волной облегчения.

Не О’Дрисколлы!..

Облегчения хватило на один неровный вдох. Артур неотрывно следил за зверем, а я так же неотрывно вглядывалась в его лицо, в знакомое — ободряющее — холодное спокойствие в грубых чертах, чуть сдвинутые брови, чуть прищуренные глаза… Только не двигаться, не оборачиваться!.. Чувствовать хищника за спиной и не видеть было мучительнее, чем смотреть в дуло револьвера. По телу ползла предательская дрожь.

Медленным, плавным, почти ленивым движением Артур поднял ружьё к груди. Послышался низкий ворчащий рык. Нутро свело судорогой, тело двинулось против воли, и я неуклюже развернулась. Взгляд суетливо заметался среди леса. Зверь прятался на дереве: грязно-коричневый силуэт на развилке меж толстых ветвей, где застряло бревно — словно мост или трамплин прямо к нам. Если бы не Артур, я бы вряд ли заметила пуму раньше, чем та бы прыгнула на меня.

Уж лучше бы О’Дрисколлы…

Пума двинулась, привстала, и вдруг — Артур оказался передо мной, будто чья-то рука переставила нас, как фигуры на шахматной доске.

— Пошла прочь! — рявкнул Артур, и я невольно подпрыгнула.

Пума зарычала в ответ.

Артур взметнул ружьё над головой на вытянутой руке:

— Прочь! — Это был не крик, а скорее жёсткий удар хлыста по воздуху.

В его фигуре не осталось и намёка на слабость или недомогание, нет, — он возвышался передо мной монолитным колоссом, неприступной грядой, и то же чувство, что порождало во мне ядовитый, первобытный страх перед пумой, наткнувшись на этот заслон, вернулось уже волной странного, почти благоговейного спокойствия.

Они смотрели друг на друга, пума против… волка, не иначе. Артур всё повторял грозное: «Убирайся!», и теперь уже его хриплый низкий голос, будто гулкий рык глубоко в груди, заставлял моё нутро трепетать. Пума заворчала, припала к бревну. В мыслях замелькали картинки: разодранная когтями и клыками плоть, раны плохие — рваные, грязные… и чертовски опасные.

Лучше бы это были О’Дрисколлы! По крайней мере, их бы Морган уже пристрелил без лишних слов…

Пума оскалилась, шикнула… и вдруг исчезла. Я невольно подалась за ней, вперёд; взгляд метнулся вдогонку, ища коварного зверя среди зарослей. Но она будто растворилась так же незаметно, как и появилась.

Артур испустил долгий выдох облегчения и медленно опустил ружьё, оборачиваясь. И тут мы оба шарахнулись: я и сама не заметила, как почти прижалась к его спине. Торопливо отпрянула. Артур торопливо стёр с лица следы удивления и… неловкости.

— Почему ты не стрелял? — севшим голосом возмутилась я. На деле внутри всё дрожало, и глаза никак не могли перестать беспокойно метаться.

Его взгляд указал на повозку.

— Фургон — значит, дорога неподалёку. Выстрел услышат. — Артур глянул в ту сторону, где исчезла пума. — Да и не думаю, что она бы напала. Просто любопытная кошка…

Я недоверчиво хмыкнула.

— Ты ещё и опытный охотник?

Артур одарил меня саркастичным взглядом и закинул ружьё на плечо.

— Нет, зануда. Но пума — хищник, а после горячки и прочего от нас с тобой несёт, как от падали, — невозмутимым тоном объяснил он.

На несколько секунд я позабыла и о пуме, и о припасах, и даже о больной ноге; казалось, слои грязи и пота вдруг засохли в одно мгновение и стиснули меня в едкой корке, как в тесном доспехе. Пожалуй, сейчас я бы убила за горячую ванну…

Морган словно бы не слышал собственных слов. Либо проблемы чистоты его не заботили, либо он умело отмахивался от всего, что не касалось насущного — выживания. И пока я, скукожившись, сгорала от стыда и негодования, он преспокойно закинул седельные сумки на плечо, поправил шляпу, глянул по сторонам и, небрежно махнув рукой, подытожил:

— Идём, пора убираться отсюда.

Простые радости жизни (для тех, кто в бегах)

Не то чтобы у нас имелось право привередничать, но добыча из фургона оказалась более чем достойной наших мытарств. Пока варево лениво бурчало на огне, его запах заставлял невольно почувствовать себя живым, а главное, голодным существом; на бобы смотреть не хотелось, но пришлось, поскольку каждый кусок был ценен, а мясные консервы так вообще стали деликатесом.

Обед был готов. Я толкнула дверь и, ступив на крыльцо, тут же остановилась, едва взгляд, — будто так и надо, — тотчас нашёл Артура.

Он спал под деревом. Не дремал, не отдыхал в полудрёме, а крепко спал: его фигура обмякла в ложбине меж корней — одна нога вытянута, другая согнута в колене; правая рука безвольно соскользнула на траву, а вот левая застыла в неуклюжем положении — наверное, болевая судорога; его голова была запрокинута назад — похоже, шляпа самовольно слетела, и теперь по спокойному лицу бродили солнечные блики, а ветер шарил невидимой пятернёй в его волосах. Он дышал медленно и глубоко, и на какое-то время меня заворожило простое ритмичное движение его груди.

Меня вдруг ожгло от осознания, что я смотрю на него. Смотрю, кажется, безо всякого умысла, не ищу того, о чём он молчит, не угадываю того, о чём следует молчать мне самой. И в груди…

Я резко тряхнула головой, избавляясь от глупостей. Но продолжила смотреть. Это, разумеется, было неподобающе, неправильно, неразумно… и, по всему, в конечном итоге неизбежно для почти порядочной женщины. И уж всяко достойнее, чем следовать заветам О’Дрисколлов.

Подумалось, сколь цинично я рассуждала о том, чтобы заплатить жизнью Артура за свою собственную. Наверное, настолько же, насколько отчаянно затем боролась за эту самую жизнь. Так всё же ради чего? Ради него или своей совести? Или… Я поёжилась. Или ради этого момента? Момента, когда буду смотреть на человека, которого нарекла презираемым врагом, смотреть — и видеть кого угодно, но не врага, и испытывать что угодно, но не презрение. А он будет просто спать под деревом. Без следящего сквозь ресницы взгляда, без револьвера наизготовку. Словно бы доверяет — в том самом ужасном, настоящем смысле.

Я вновь затрясла головой. Чёртовы домыслы! Артур всего лишь измотан настолько, что сил не осталось на бдительность. Всяко его бравады крепче его тела. Да и пара глотков виски пришлись кстати.

Когда я принесла еду, Артур даже не среагировал на звук моих неуклюжих шагов. Я примостила котелок на пень неподалёку и присела к Моргану. Мой сдавленный стон от боли в ноге его не потревожил. Стало не по себе. Я кашлянула раз, другой, а потом с некоторой тревогой тронула его за руку. Он дёрнулся, резко сел и на несколько секунд уставился на меня в полной растерянности. Затем сон наконец разжал на нём свою хватку.

Артур поглядел по сторонам, щурясь и поскрёбывая щёку.

— Долго я спал?

— Два дня, — беззаботно бросила я.

Он тут же встрепенулся; заспанное лицо вытянулось в негодующем изумлении.

— Два… два чёртовых дня?! — прохрипел он, порываясь вскочить.

Я помешала ему, опуская руку на плечо.

— Тише, тише… — Меня пробрало сдавленным смехом. — Я пошутила. Сейчас всё ещё сегодня, ранний вечер.

Артур шумно выдохнул через нос, раздражённо закатывая глаза.

— Чтоб тебя. — Он отклонился назад и устало провёл рукой по лицу. Затем ткнул в меня взглядом исподлобья. — Я почти поверил, — пробурчал он: всё ещё недовольно, но беззлобно.

— Значит, спалось хорошо.

— Хотела, чтоб меня удар хватил?

Я тихо усмехнулась: бравого Артура Моргана хватил удар от неожиданности!

— Да, было бы забавно, если бы тебя прикончила не рана от пули, а моя безобидная шутка. — Я протянула ему шляпу в качестве жеста примирения.

Трапезу начали там же, в тёплой тени раскидистого дерева, черпая похлёбку из одного котелка и неуклюже притворяясь, что нам есть дело до хороших манер.

Артур в очередной раз поёрзал, не зная, куда пристроить левую руку. Спешно проглотив еду, я сняла свою косынку, затем, став на колени, подалась к нему. Он тут же отклонился, клацая зубами по ложке. Но мои пальцы уже поймали платок на его шее и начали развязывать узел. Я связала два платка за самые кончики, накинула повязку на его здоровое плечо и бережно уложила локоть раненой руки в мягкую петлю.

Когда я отстранилась, Артур так и остался сидеть, замерев, с ложкой в правой руке и с отблеском опасливости во взгляде.

— Это давно следовало сделать, — с виноватым вздохом заметила я.

Он наконец расслабился и коротко кивнул, позволяя руке лечь в повязку.

— Чёрт… И правда…

Возвращаясь на своё место, я иронично усмехнулась:

— А ты решил, я тебя душить кинулась?

Артур хмыкнул, наклоняясь к котелку.

— Нельзя быть слишком осторожным рядом с женщиной с твоими повадками.

— Да ты само благоразумие! — негромко воскликнула я с саркастичным восхищением. — А вдруг я действовала изящнее и подсыпала яду?

Он как раз положил в рот очередную ложку и тут же замешкался; его глаза насторожённо прищурились. Затем он смело проглотил и ухмыльнулся, посылая мне выразительный взгляд:

— Ну тогда мы умрём вместе, разве нет?

Я мысленно чертыхнулась. Подловил. Я хмыкнула, пережёвывая бобы, и пару раз кивнула:

— Что ж, из тебя весьма подходящий спутник для дороги в Ад.

— Приму за комплимент, — сухо усмехнулся Артур. — Полагаю, это самое лестное, что я могу услышать от тебя.

Я возмущённо вскинула брови.

— Я вовсе не скряга. Я бы сказала… — Я задумалась, но всего на мгновение, и легко продолжила: — У вас весьма приятный смех, мистер Морган.

Артур покосился на меня в красноречивом неверии и покачал головой.

— Больше сарказма, женщина, — упрекнул он, точно ментор. — Я смеюсь так, будто у меня в груди чёртов медведь застрял.

— Что ж, выходит, мне нравятся смеющиеся медведи, — пожала я плечами.

Его пробрал смех: недолгий, но искренний. И совсем не медвежий.

— Ты что-то, — фыркнул Артур, возвращая себе неубедительно угрюмый вид. — Разве леди предпочитают не более… эм… джентльменский смех? Не медвежий.

Я несогласно поморщилась.

— Джентльменский смех скучен, мне по душе что-то более... настоящее. Быть может, потому, что я почти порядочная женщина, а никак не леди.

Его изучающий взгляд задержался на мне, а я невозмутимо соскребала остатки похлёбки со стенок котелка.

Я и в лучшие дни не ощущала себя леди, а сейчас и подавно. Я была беглянкой. Выглядела, как беглянка, — засаленные волосы, затёртые рукава, потасканный подол; мыслила, как беглянка, — прячься, берегись, выживай; чувствовала… Об этом, пожалуй, рассуждать не стоило.

— Знаешь… — Голос Артура зазвучал очень вовремя. — Ты не так уж плоха.

Я приподняла брови в ироничном удивлении, растягивая лукавую ухмылку, и Артур тут же бросил:

— Ну, для О’Дрисколла.

— Да уж и впрямь — выстрели в кого-то, и он к тебе подобреет, — проворчала я. Что-то затрепетало в душе.

Похлёбка кончилась. Краем глаза я уловила, как Артур вытер губы тыльной стороной ладони, затем неловко замешкался и отёр руку о траву.

Я обернулась к нему и, склонив голову набок, заметила безмятежным тоном:

— Знаешь, ты тоже не похож на того, о ком травят байки парни Колма.

Его брови слегка сдвинулись к переносице, и глаза привычно посуровели.

— И что же они рассказывают? — поинтересовался Артур, искривив губу.

— Хм… Если упустить оскорбления и проклятья… — задумчиво протянула я, задерживая взгляд за его плечом. — Что ты злобный, бессердечный, несгибаемый, твердолобый, дерзкий, отчаянный и до безумия преданный. Словом, «Рука Дьявола», как кто-то сказал. — Я посмотрела на него и тихо хмыкнула. — Полагаю, титул «Дьявола» достался Датчу.

— Датч? «Дьявол»? — Артур хохотнул, прихлопнув себя по бедру. — Чего ещё ждать от этих трусливых болванов, — он качнул головой с презрительной усмешкой.

Я пожала плечами.

— О, ему приписывают много очаровательных черт. — Артур выжидательно приподнял брови, и я поделилась, хоть и с некоторой опаской: — Говорят, он труслив, потому всегда действует исподтишка и чужими руками, чтобы не запачкать свои. Что все, кто приходят в его банду, должны быть ему преданы, как Господу. Что он считает себя умнее других — своих людей, Колма, законников, а на деле — просто безумец, который слишком много мнит о себе, а все его заслуги — дело удачи.

Морган расхохотался пуще прежнего, словно услышал величайшую глупость в своей жизни.

— Да уж, этим поганцам не мешало бы укоротить языки. Вот что я тебе скажу… — начал он.

На моей памяти он был впервые столь красноречив. Его фигура выровнялась, но не грозно или воинственно, а горделиво; его глаза горели неподдельным восхищением, а голос звучал непоколебимо, при этом спокойно, полный стойкой уверенности. Он рассказывал не просто о лидере банды. И в его словах, и в том, как он их говорил, было искреннее уважение — причём не навязанное страхом или выгодой, а взращённое; не принятое как правило, потому что Датч этого требовал, а выданное ему, Датчу, за заслуги, и потому не нуждающееся в оправдании. Это были слова человека, преданного другому настолько глубоко, что вырвать эту верность можно было, пожалуй, лишь с сердцем.

У Колма бы тоже нашлась пара-тройка, может, десяток преданных ему парней. Но то была, скорее, животная преданность: ею движили выгода, страх, право сильного и инстинкт стаи. Эти несколько человек могли не глядя разменять свои жизни, чтобы вытащить вожака, — но только пока он оставался вожаком.

Датч ван дер Линде, о котором говорил Артур, был уникальным примером человека, которого принято прилюдно осуждать — за поступки, за идеи, за дерзновение против общества, а на деле — разумеется, втайне, — хочется, чтобы таких людей было чуточку больше: тех, кто руководствовались справедливостью, а не законом, даже если справедливость оказывалась грязной и кровавой. Этот Датч ван дер Линде был преступником в самую последнюю очередь.

— …В общем, Датч — хороший человек, — подытожил Артур.

Воцарилось молчание.

— Ого… — наконец обронила я.

Артур кашлянул и потёр шею, будто смутившись то ли моего удивления, то ли собственного порыва. Мне же подумалось о другом.

— А что же насчёт тебя?

Он словно бы смутился ещё больше, хотя в моём тоне было лишь праздное любопытство.

— Ну про меня всё в целом так и есть.

— Неужели?.. — протянула я, вновь перебирая в голове все качества, что якобы принадлежали ему. — Мне вот кажется, что у тебя большое сердце.

— Ага, — насмешливо согласился Артур, — большое уродливое сердце.

Я покосилась на него с ироничной улыбкой:

— Я думала, все сердца выглядят одинаково.

— Извини, вскрыть себя я не дам. Придётся поверить на слово, что там у меня, — Артур небрежным жестом указал на свою грудь, — просто уродливый кусок мяса. Если оно вообще есть.

И вновь — ни горечи, ни стыда, ни гордости, ни сожаления. Его непринуждённый тон лишь озвучивал рядовую данность, а лицо хранило привычное сдержанное выражение. И я задавила в себе желание спорить. В конце концов, Артур знал себя лучше, разве нет?..

Я сменила позу, вытягивая больную ногу, и между делом заметила:

— Если так, ты выбрал не ту банду. Бессердечным место среди «Парней О’Дрисколла» или с теми из Толл-Триз, полагаю.

Артур негромко фыркнул.

— Я ещё не пал так низко.

Он пересел ближе к дереву, вновь устраиваясь у корней, как в кресле. Поёрзал там, подвигал рукой в повязке, и по его лицу скользнула тень удивления, будто оттого, что кусок ткани смог принести значимое облегчение.

— Ну а ты, если бы могла выбирать, к какой банде бы примкнула? — заговорил Артур, шаря в кармане, но глядя на меня сквозь прищур.

— Ни к какой, — отозвалась я. — Не надо мне такого счастья.

Артур вытащил пачку сигарет, но, заглянув внутрь, недовольно повёл глазами и со вздохом сунул пачку обратно в карман. Затем недоверчиво приподнял губу в ответ на мои слова, а во взоре читалось укоризненное «Зануда».

— Для тебя это, может, будет откровением, после жизни с О’Дрисколлами-то, но банда нужна не только для того, чтоб было веселее устраивать кровопролитие, — проговорил Артур со спокойной уверенностью. Я ответила скептичным взглядом из-под изогнутой брови. — Мы… приглядываем друг за другом, — добавил он, чуть двинув плечом. — Ну… по большей части. — Его сосредоточенное лицо смягчилось касанием ироничной улыбки.

— Ага, — протянула я, — кроме тех моментов, когда ты ускользаешь из-под присмотра, чтоб словить пулю от какой-то девицы в бегах.

Артур послал мне недовольный взгляд, да вот только угрюмость в его глазах рассеивали искры веселья. И от своей затеи он решил не отступаться.

— Ну так всё же, если бы пришлось выбирать? Давай, цветик, прикинь ради интереса, — подзадорил он.

И будто бы даже не заметил, как «цветик» сорвался с его губ. А я заметила. И ощутила знакомое жжение в груди, но предпочла отмахнуться. То ли размякнув от усталости, то ли разомлев от обеда и тёплого ласкового солнца, я испытала скорее желание поддержать эту ленивую забаву, чем потребность щёлкнуть его по носу.

Я отклонилась назад, упираясь руками в траву; веки лениво опустились.

— Что ж… — выдохнула я. — В лучшем случае я бы, конечно, вовсе выбирать не стала и предпочла бы быть самой по себе. Но если уж «ради интереса»…

Даже с закрытыми глазами я могла видеть внимательную физиономию Моргана и даже то, как его лицо вспыхнет в ответ на мой выбор, потому решила немного потянуть время и… подразнить его.

— Пожалуй, неважно, кто был бы в соперниках, — Билли Кид, Отис Миллер или Лэндон Риккетс, — в лениво-задумчивой манере протянула я, снова умолкла на несколько секунд, а затем закончила бодро и лаконично: — Я бы выбрала О’Дрисколлов.

— Издеваешься? — гулко выпалил Артур. Я не удержалась и взглянула на него сквозь ресницы. — Лучше выберешь тех, кто хочет тебя убить, чем… — он замялся и фыркнул. — Тех, кто не хочет. Очень умно.

Забавно… Мой отказ выбрать ван дер Линде как будто бы его задел. Конечно, после его оды Датчу, наверное, любой на моём месте пал бы на колени, напрашиваясь присоединиться к его банде.

— Ты сказал «ради интереса», — пожала я плечами. — Ради интереса представим, что шансы равны и парни Колма хотят моей смерти не больше, чем остальные.

— Да они же натуральное отребье! Сборище безжалостных подонков и убийц…

Я приподняла веки, глядя на него сквозь апатичный прищур.

— А вы, значит, нет?

Артур немного потупился, но взгляд его остался всё таким же острым.

— Ну, мы, конечно, не церковный хор, но мы хотя бы имеем хоть какое-то понятие о морали. Мы не причиняем вреда невинным, стараемся обходиться без насилия. Мы никогда…

— Тебе необязательно убивать человека лично, чтобы отнять его жизнь, — ровным тоном перебила я. — Забери у него пару долларов, он не сможет купить билет в дилижанс, будет добираться на перекладных, сгинет в дороге…

— Ну так это его выбор, — хрипло бросил Артур.

— Да неужели? — Я саркастично хмыкнула. — Выбор без выбора, как по мне.

Он слегка закатил глаза, но всё же закивал.

— Ладно-ладно, мы — мерзавцы, я и не спорю. Но ты бы всё равно выбрала бесчестных ублюдков Колма, а?

— Говоря начистоту, если бы мне пришлось выбирать, последнее, о чём бы я думала, это совесть и честь. Я бы думала о своей шкуре, а здесь всё просто: я знаю О’Дрисколлов и как выживать среди них. — Я пожала плечами. — Ничего личного.

Артур недоверчиво цыкнул, чуть прищурившись.

— Ты не похожа на того, кого не волнует совесть, — заметил он с бледной тенью кривой ухмылки.

— А ты не похож на бессердечного, — парировала я, а затем развела руками: — Полагаю, мы оба ошиблись.

Он медленно кивнул с тяжёлым вздохом и протянул хриплое:

— Похоже на то.

Мне почудилось эхо разочарования в его голосе, но кто знал, в чём крылась причина; в конце концов, Морган был не из тех, кто любил признавать собственную неправоту.

Мой взгляд бесцельно поплыл по пейзажу. Сложенная из тёмных брёвен хижина, устроившаяся на опушке, вдруг показалась неправдоподобно уютным уголком, как таинственный домик в лесу из сказок — обманчиво гостеприимный, в котором всегда жди подвоха. Даже в минуту лености ворчащий голос беспокойства не желал смолкать.

— Где мы сейчас? — спросила я, нарушая тишину.

Этот чёртов прищур… Мой беззаботный тон Моргана не обманул.

— Не поздновато ли спрашивать? — в светской манере поинтересовался Артур, будто по его лицу не было понятно, что его забавляет моя опрометчивость.

Я слегка двинула плечом, храня невозмутимый вид.

— Не хотела, чтобы ты сразу понял, что я не знаю эти края, — отмахнулась я.

Он насмешливо фыркнул:

— Будто это было не очевидно…

Я только повела глазами, скорее уязвлённая, чем раздражённая. Да уж, Морган был явно не из тех джентльменов, кто готов притвориться, что купился на безыскусную ложь, лишь бы не смущать леди. И тем более не из тех, кто упустил бы возможность подразнить «наивное создание».

— Ну уж извини, первый раз в бегах — растерялась.

Его губы дрогнули в ответ на мою притворную досаду.

— О, ты неплохо справляешься для первого раза.

— Ох, не льстите мне, мистер, — отмахнулась я. — Будь это так, ты бы меня не нашёл, правда?

Артур выдохнул смешок, слегка кивая.

— Правда. Но, эй, даже у лучших стрелков бывают осечки, — ободрил Морган. Насквозь лукавым тоном.

И всё же — ободрил.

Я покосилась на него с любопытством.

— Выходит, ты тоже пару раз попадался законникам?

— Пару раз — это ещё мягко сказано, — снисходительно фыркнул Артур. — Как бы мы ни были осторожны, законники всегда тут как тут.

Я многозначительно вздохнула.

— Кажется, это называется «цивилизация».

Артур скривился так, будто я выругалась совершенно неподобающим образом, а после демонстративно закатил глаза. Затем всё же поведал, в какую глушь нас занесло и какими тропами из неё можно выбраться.

— Ну а там, — он указал рукой на север, — есть станция, за перевалом.

Я проследила за его жестом. Что ж, значит, за перевалом…

Когда следующим утром, закончив с перевязкой, я попросила Артура объяснить мне дорогу к роднику, он строго сдвинул брови и принялся ёрзать на стуле, явно намереваясь вставать. Ну разумеется: принести воды — его обязанность…

— Я не за водой… Не только, — попыталась возразить я. — Лошадей напою…

Артур коротко кивнул и протянул почти скучающим тоном:

— Ладно, но я пойду с тобой.

Сердце ёкнуло: я собиралась к источнику, чтобы наконец привести себя в приличный вид, — вот только компании мужчины мне не хватало!

— Я пойду сама! — отрезала я. Вышло даже суровее, чем хотелось, и от этого брови Артура приподнялись; он чуял подвох. — Мне… мне нужно побыть одной, — раздражённо выдохнула я.

Смятение на лице Артура стало более ярким. Он открыл рот, наверное, чтобы напомнить, что мы и без того посреди леса, но затем его глаза округлились на миг — от осознания. Он тут же потупился, почёсывая шею, и буркнул небрежное: «Понял».

Мне отчего-то сделалось неловко, и я торопливо выспросила все подробности, как отыскать родник. Наконец с ведром в одной руке и поводьями в другой я заковыляла прочь, тщательно скрывая сильную хромоту. Бдящий взор Артура следовал за мной… ну или за Боудиккой, или нами обеими: он доверил мне свою лошадь с неохотой — то ли думал, что украду, то ли, что украду и сбегу… то ли беспокойство о верной кобыле было всё ещё сильнее доверия ко мне. Впрочем, ничто из этого меня не уязвило бы.

— Только… не делай глупостей, — прозвучал за спиной его хриплый голос, пропитанный грубоватой заботой.

Я оглянулась через плечо.

— Делать глупости — это по твоей части, — задиристо отозвалась я, и угол хижины скрыл из виду насупленную физиономию Артура.

Пожалуй, удача и впрямь решила обернуться к нам более доброжелательной стороной. По крайней мере, ненадолго. По-утреннему свежий воздух ещё холодил кожу, но облачная дымка над головой почти рассеялась, ветер лениво кочевал высоко в кронах, и там, где солнце ныряло меж ветвей, как в прорубь, над землёй витало приятное тепло, пахнущее сладкой хвоей и лесной сыростью. Артур считал, скоро придут затяжные дожди — нередкие гости в этих горах, так что солнечный день был славной удачей для моей затеи.

Источник оказался не так уж далеко. Укромно спрятался на скалистом склоне, и, если бы не наставления Артура, я бы его точно не отыскала. Родник выбирался из расщелины меж мшистых камней; едва слышно журчала вода в чашеобразной впадине в пару футов шириной, а из неё скромный поток бежал дальше по склону — кристально-чистый и флегматичный.

Я нетерпеливо бухнулась на колени и окунула руки в воду. Всё тело тут же пробрало дрожью — вода была ледяной, и я невольно ахнула, но рвение моё осталось прежним.

Спешить было некуда. Я позволила лошадям напиться вдоволь, а затем привязала их неподалёку; солнце тем временем поднималось всё выше, и лучи всё ближе подступали к прогалине меж сосновых крон, обещая мне кусочек тепла после во всех смыслах освежающего омовения. С каждой минутой ожидания одежда на мне будто бы становилась всё тяжелее, а пальцы припекало от желания поскорее смыть — содрать — с себя все слои грязи. Первым делом постирала блузку и юбку: зола из камина, ягоды бузины из подлеска, шишки и камень вместо стиральной доски — чем не радости жизни?.. Руки немели от усилий и холода, но, кажется, я ещё никогда прежде не чувствовала такой отрады от стирки. Затем, поозиравшись насторожённо, я скинула корсет и сорочку…

Пока одежда сохла на камнях и сосновых лапах, я наконец отдалась заботам о собственном теле. Ладони привыкли к студёному потоку, но, стоило брызнуть на плечи, как из горла против воли вырвалось звонкое восклицание, смешанное с дрожащим хихиканьем. Я охала, фыркала, шипела и вздрагивала всем телом, но снова смачивала кусок ткани и водила им по вздыбившейся мурашками коже.

Артур бы на это съязвил, непременно, приплёл бы мою «утиную» хромоту и осклабился бы бесстыже в ответ на мою остроту, и я бы плеснула на него отрезвляющую горсть студёной воды… Я замерла, опомнившись: да нет, осклабился бы он гораздо раньше! Я торопливо завертела головой, приглядываясь к лесу; щёки налились жаром. От мысли, что Морган мог смотреть, мог видеть — меня, здесь, нагишом, сердце заколотилось часто и гулко, и я невольно сжалась от смущения. Но, проклятье… Мне так живо виделось его лицо: левый уголок губ приподнят в хитрой ухмылке; веки чуть сомкнуты — скрывают за подозрительным прищуром осколки лукавых искр; голубые глаза — затоплены солнечным светом, переливаются, как чистый аквамарин, и мягкая солнечная бахрома на ресницах…

Я хлопнула ладонью по воде, а затем зачерпнула и бросила в лицо холодные капли. Снова с губ слетел резкий выдох. А толку-то?.. Это была какая-то издёвка, ей-богу.

Наконец я натянула влажную сорочку и, отыскав солнечную проплешину чуть в стороне, устроилась под деревом, прикрывая глаза, греясь в тёплых лучах, наслаждаясь ощущением согретой коры под спиной, отстранённо перебирая пальцами тяжёлые, мокрые пряди волос. Тишина казалась долгожданной и вместе с тем чуждой. Я знала, покой был таким же временным, как и ясная погода; над горизонтом уже собирались наполненные дождём облака. Может, именно поэтому хотелось впитать каждый миг этого спокойного одиночества, — ведь как знать, когда оно повторится вновь? Сейчас мне не нужно было слушать, слышать, думать, отвечать, следить за каждым вдохом. Можно было просто… молчать.

Артур бы мог сидеть напротив, прячась от солнца под шляпой. Он умел молчать, умел ценить это молчание и не бояться его, уж это я ощутила. И даже если бы один из нас тихо фыркнул или испустил долгий выдох, другой не стал бы спрашивать, будто покорно и с уважением соблюдая неписанные правила этого ритуала. Это было бы приятное молчание; тишина казалась бы ощутимой, немного вязкой, терпкой, но не вызывала бы неловкости или неуютного беспокойства.

Сердце слегка кольнуло от осознания, что, наслаждаясь тишиной и одиночеством, я мысленно готова была разделить это одиночество, да не с кем-нибудь — а с Артуром Морганом. Быть может, даже… желала. Чутьё твердило, что его вторжение в моё одиночество не потревожило бы хрупкий покой. Почему я вообще подумала о нём? И почему, чёрт возьми, я не злилась и не раздражалась о мысли о подобном вторжении? Почему в груди горело, но спокойно, и жгло не гневом, а чем-то болезненно-приятным? Я испустила разочарованный выдох. Да я словно потерявшийся щенок! Только этого не хватало…

Миновал полдень. Я натянула ещё мокрую одежду и отправилась блуждать по окрестностям, изредка поглядывая через плечо, не скрылся ли из виду склон с родником и пасущиеся рядом лошади. Всё одно далеко уйти не могла: боль в ноге гудела неустанно, порой вспыхивала, будто на голени стягивался невидимый жгут, — я уже смирилась, что, похоже, дело было не только в ране, но и в растяжении. «…ляг и подними ногу повыше», — прогудел в голове строгий голос Моргана, и живо возникла картинка: я лежу на перине, утопая в одеялах, умостив ногу на целую стопку подушек… а над душой стоят законники, звякая кандалами. То-то была бы потеха.

Среди хвоща и кустарника нашлась скудная поляна с лечебными травами. Вдали меж деревьев проглядывало мглистое небо. Артур считал, что выбираться из леса надо до того, как придут дожди, иначе можно застрять в хижине на несколько недель. Его плечо заживало; пара-тройка дней, и он мог возвращаться в седло, разумеется, будучи осторожным и держась подальше от перестрелок и езды галопом. Тут бы порадоваться, но в душе горчило тоской. Хотелось убедить себя, что всё из малодушия, — из Моргана вышел славный союзник, вот и было горько терять его. Однако же сердце наливалось всё большей тяжестью, и, как бы мне ни хотелось обманываться, ни малодушие, ни эгоизм, ни расчётливость не были тому причиной. Представив, как мы сухо прощаемся у хижины и как затем идём разными тропами, я не смогла сдержать неровный вздох. В горле запершило… Я запрокинула голову, сосредотачивая взор на ярусах сосновых лап, только бы воображение померкло.

Обратно к хижине я отправилась другим путём. Отяжелённая влажностью юбка замедляла шаг, и лошади, что теперь вели меня, то и дело останавливались: Боудикка вопросительно и требовательно фыркала, а игреневая, соглашаясь, покачивала головой. У неё, у игреневой, оказалась дурная привычка шататься, где вздумается, стоит только поводу ослабнуть, но в присутствии Боудикки — важной, собранной, горделивой кобылы, — игреневая вела себя пристойно.

Остановившись, чтобы дать ноге отдохнуть, я свободно опёрлась на Боудикку; рука бережно прижимала к груди букет трав.

— Почему «Боудикка»? — спросила я, с усилием поскрёбывая шею кобылы. Та в ответ снисходительно фыркнула. — Ну да, тебя устраивает, понимаю. Но вообще люди такого сорта, как твой хозяин, куда менее изысканны в именах… Хотя, может, тебя и не Артур так назвал? — Боудикка только хвостом махнула и продолжила жевать кустарник. — Хотя, — задумчиво протянула я, — ты, кажется, очень ему преданна, не похоже, что он тебя украл, но кто знает… ну кроме вас двоих. И всё-таки обычно таких, как ты, называют Огненными Бестиями или Рыжими Нэлли. — Боудикка повернула ко мне голову, словно бы спрашивая: «Я, по-твоему, похожа на Рыжую Нэлли»? Я усмехнулась и провела рукой по её морде. — Согласна, ты больше похоже на Боудикку. И где только взял это имя?.. Боудикка, — медленно проговорила я, и лошадь тихо фыркнула, словно в одобрение. — Как будто из легенд про короля Артура…

Я осеклась, и на губах зажглась азартная ухмылка. Наша с Морганом история, конечно, была далека от романических легенд, но было бы забавно выяснить, кому же из нас двоих досталась роль девы в беде. Меня пробрало разбойничьим смехом, едва я вообразила физиономию Артура: возмущение, гнев, уязвлённая гордость, приправленные мальчишеским весельем. Даже захотелось поскорее вернуться к хижине.

Но всё же торопиться не стала. Боудикка отыскала малинник на склоне оврага. Длинные плети гнулись низко к земле под тяжестью крупных переспелых ягод, и я кинулась их собирать, даже несмотря на занывшую болью ногу. Малина густо покрыла дно ведра. Я двинулась в обратный путь, грезя о травяном чае с ягодами и будто слыша Артурово: «Ну, на закусь для виски сойдёт». У каждого свои радости… Но всяко станет меньше ворчать, когда буду поить его «лечебной отравой»…

Боудикка вдруг резко стала, её уши повернулись вперёд.

Донёсся трескучий раскатистый хлопок.

Ещё одна попытка

Прим.: “One More Shot” досл. «Ещё один выстрел/ попытка/ порция (алкоголя)»

Гром?.. Пусть бы это был гром…

Ведро рухнуло к ногам, и я помчалась к хижине. Задыхаясь, выплёвывала шумное: «Домой», и следовала за Боудиккой. Нутро скрутилось, сердце застряло в горле.

Это был не гром.

Выстрел.

Лес вдруг оказался таким большим, дремучим, будто от родника до хижины лежало не полмили, а десяток; ориентиры кругом были знакомые, но словно бы и не те; в глазах рябило от прямых стволов и неказистых зарослей. Наконец впереди мелькнула бревенчатая стена. Лошади галопом помчались туда, а затем принялись игриво гарцевать на опушке. Я вылетела к хижине совсем не с той стороны, с какой ожидала. Взгляд заметался, споткнулся о багровое пятно на земле; следом запнулась и я. Внутри всё похолодело. Путаясь в юбке, я обогнула хижину; глаза, как назло, то тут, то там подмечали следы крови, на языке мольба мешалась с проклятьями.

Я неуклюже взлетела на крыльцо и, рванув дверь, ввалилась в хижину. Никого. Дыхание спёрло. Я бросилась обратно наружу.

Но налетела на Артура, как на волнорез.

— А! — его болезненное восклицание заглушило мой собственный крик. Он схватился за плечо, запрокидывая голову с гримасой боли на лице. — Да чтоб тебя, чёртова женщина! — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Ты точно пытаешься вылечить моё проклятое плечо, а?

Я метнулась к нему — и тут же замерла в полушаге.

Артур был жив. Цел. И даже язвил. Что за чертовщина?!

— Я слышала выстрел. Это был ты? — выпалила я рваным полушёпотом.

Артур посмотрел на меня, резко выдохнул через ноздри и коротко кивнул.

— Ты убил кого-то?

Его лицо всё ещё омрачала боль, но по губам скользнула тень ухмылки.

— Ну… можно и так сказать.

У меня внутри всё дрожало от тревоги, пока Артур вёл меня вокруг хижины. Перед глазами маячило распростёртое тело очередного О’Дрисколла, я уже слышала, как Артур признаёт, что нас нашли, а значит, пора делать ноги…

У торцевой стены стояли распорки для шкур и добычи. На перекладине болталась тушка жирной индейки, на землю капала кровь.

Я уставилась на Моргана в безграничном изумлении, и он наконец отнял руку от плеча, указывая на тушку, словно бы я её в упор не видела. Что-то по-мальчишески горделивое мелькнуло на его лице.

Захотелось его поколотить или хотя бы отвесить затрещину. Я испытала головокружительное облегчение, а затем меня окатило слабостью; пришлось спешно привалиться спиной к стене.

— А зачем стрелял?! — гневно выплюнула я.

— А что мне надо было делать? Сапогом её пришибить? — Артур взмахнул рукой, его самодовольство несколько померкло.

Я жадно вдохнула, пытаясь унять сбитое дыхание.

— Ты в чёртову пуму не стрелял!

Он тихо фыркнул, поводя глазами.

— Успокойся, мы уже не так близко к дороге, — протяжным тоном отмахнулся Артур. — И, клянусь, я хочу свежего мяса сильнее, чем не хочу встречаться с О’Дрисколлами, — добавил он с лёгким ворчанием. Затем его взгляд переметнулся от индейки ко мне, скользнул торопливо с ног до головы, и его глаза прищурились. — А с тобой-то что?

Этот вопрос заставил меня мигом приосаниться. Только теперь я опомнилась, что стою с распущенными, влажными и, наверняка, всклокоченными волосами, наполовину мокрая юбка тянет к земле, а боль в ноге такая, что всем весом подпираю хижину. Пока я возвращала бесстрастный вид, Артур внимательно следил за мной. Слишком внимательно.

— Всё в порядке, — буркнула я. — Спешила взглянуть на твою добычу.

Я заставила себя оттолкнуться от стены и шагнуть к распоркам, храня невозмутимый вид, лишь бы Морган перестал смотреть так придирчиво.

— Надеюсь, ты знаешь, как её приготовить? — поинтересовался он из-за спины.

— Знаешь что… — я запальчиво обернулась и едва не потеряла равновесие. И его рука тут же подхватила меня под локоть. Я вырвалась, но не в гневе, а скорее в показном раздражении. В чертах лица Артура было выписано уж слишком многозначительное понимание. — Ой, да иди ты… за малиной!

Скажи мне кто-нибудь неделю назад, что я буду ощипывать проклятую индейку, чтобы приготовить обед для охотника за головами, явившегося по мою же душу, я бы не преминула съязвить о том, что история будто бы сошла со страниц бульварного романа. И тем не менее…

Артур и впрямь отыскал ведро и собранную мной малину, а затем уселся на крыльце перебирать револьверы. Индейка готовилась на вертеле над очагом, дразнясь ароматом настоящего мяса, а я возилась с травами за столом. Морган порой косился на меня из открытой двери, но молчал.

— Твои грозные косые взгляды не помогут, — наконец не вытерпела я. — Я всё равно напою тебя отваром.

— Ты угрожаешь мне, женщина? — возмутился он, правда, с оттенком веселья в хриплом голосе.

— Ага, — невозмутимо протянула я, перебирая листья. — Ради твоего же блага, несчастный раненый мерзавец.

Артур раздражённо фыркнул и проворчал — вроде под нос, а вроде и так, чтобы я услышала:

— Чёртова наседка…

Я повернула голову в его сторону. Морган сидел на самом крыльце, слегка привалившись к перилам, всем видом показывая, что занят крайне серьёзным делом.

— Забавно наблюдать, как капля травяного чая может разрушить весь твой образ «сурового и страшного разбойника».

Артур глянул на меня, сдвинув брови, одним взглядом выражая своё горячее несогласие.

— Уверен, моё плечо может обойтись и без твоих проклятых зелий, ведьма. Оно и так заживёт. — Он помолчал пару секунд и добавил: — Если не будет больше случайных ударов головой и столкновений…

Даже не знаю, что зацепило меня сильнее: само напоминание или налёт поддразнивания в тоне Моргана.

— О, постараюсь держать свою голову подальше от твоего плеча, — с колкой любезностью отозвалась я. — А вообще… Тебе явно не впервой залечивать раны и пить тоники и всякие отвары. Чего расхныкался?

— Эй, следи за языком! — гаркнул Артур. Резко выдохнув через нос, он продолжил ворчать с меньшей горячностью: — Просто вкус отвратный. И никто до тебя не был столь… настойчивым.

— Ну, что сказать? — вздохнула я. — Тебе чертовски повезло, что именно я выстрелила в тебя и потом взялась подлатать. Если бы не моя… «настойчивость», ты был бы уже давно мертвее мёртвого.

— О да, я «везучий» мерзавец, не то слово.

Артур помолчал немного. Я с хмурым видом сосредоточенно перебирала листья, но ощущала жжение в виске от настырного взгляда Моргана.

— Ты язвишь больше обычного. С чего вдруг? Всё тихо, у нас есть индейка и виски…

— Как мало тебе надо для счастья… — пробубнила я под нос.

И он был прав, чёрт возьми. Выстрел не принёс беду, всё обошлось, у нас был кров, вода и еда… Всё складывалось вполне сносно, особенно для беглянки вроде меня, но во мне не осталось ни капли того лёгкого, почти беззаботного настроя, что я обрела у источника. Под рёбрами разрасталось, словно ядовитое облако, чувство тоски и… будто бы неуместности. Как бы я ни старалась отвлечься, оно всё росло, наполняя грудь тяжестью, а душу горечью.

Когда индейка наконец была готова, я вонзила в неё нож почти с яростью. Из мяса потёк сок, капли зашипели на углях, и я вдруг осознала — это был первый раз. Первый раз за два с лишним года, когда я готовила для другого мужчины. Не кидала в кипящую воду очередную банку консервов или солонины, чтоб накормить очередного пациента, а именно готовила настоящее блюдо. Ещё и старалась. И мысль о том, что я действительно старалась, ужалила больнее прочего.

Артур упорно не желал возвращаться в клетку из четырёх стен, да снаружи и впрямь дышалось свободнее, потому пир мы устроили прямо на крыльце. Вид сочного мяса и дразнящий аромат даже потеснили ненадолго мою хандру. Артур не церемонился: накинулся на свою порцию, как оголодавший волк, чавкая и причмокивая, едва успевая пережевать перед тем, как отхватить новый кусок. Что ж, зверский аппетит был признаком хорошего здоровья, и это не могло не радовать.

Артур вдруг замешкался, ища бутылку, но затем заметил мой взгляд. Тут же сглотнул и неловко отёр жир с бороды.

— Я… это… извини…

Я не сразу сообразила, к чему это он, а после едва сумела удержать весёлую улыбку: Морган смутился своих повадок, надо же.

— О, я принимаю твоё… рвение за комплимент моей стряпне, — беззаботно отмахнулась я, поведя плечами.

— Говоря начистоту, — отозвался Артур с набитым ртом, — я бы её и сырой сожрал. — Через секунду он прекратил жевать и покосился на меня с опаской. Я же ответила ему угрожающе-ледяным взглядом. Прикусывая губу, чтоб не усмехнуться. — Ну… эм… так, конечно, куда лучше, да, — торопливо проговорил Артур, взмахнув куском мяса. И тут же продолжил уплетать индейку, будто боясь, что я решу её отобрать.

Нельзя не признать: его смущение было совершенно неожиданным для сурового стрелка и бандита и вместе с тем — чертовски подкупающим. Редкое зрелище, пробуждающее азартное желание видеть подобное почаще.

Индейка определённо пошла на пользу не только моему животу, но и духу. Мрачность отступила, но терпкая тоска осталась.

— Угостишь парой глотков? — я кивком указала на початую бутылку виски.

Артур охотно налил полкружки, не слушая моих протестов.

— Половина этой бутылки по праву твоя, — заявил он, вручая мне выпивку.

— Это раздел добычи, а? А как же доля банде? — Я покосилась на него с наигранным неодобрением и сделала осторожный глоток.

Артур задорно хмыкнул.

— Доля? От того добра в фургоне? Или от цены за твою голову?

И ведь ни по его лицу, ни по голосу было не понять, дразнит ли он или говорит всерьёз.

— Вот как? — Я многозначительно кивнула. — Даже после того, как я спасла тебя?

— А мы разве не квиты? — отозвался он, сдвинув брови в задумчивости. Вопрос был и впрямь любопытный. Артур глотнул виски и добавил: — И всё равно — ты спасала не меня, а свою совесть.

Я выдохнула сухую усмешку и несколько раз кивнула, наблюдая, как выпивка кочует меж жестяных бортов кружки. Отчего-то совесть всё равно никак не могла успокоиться, испытывая меня назойливым, неразборчивым шёпотом.

Я подняла взгляд на Артура.

— А что спасал ты? Мог бы сдать меня О’Дрисколлам.

— Думаешь, я совсем чудовище? — со странной интонацией спросил он.

Кажется, подобные вопросы задавались риторически, но он словно бы ждал ответа. Я промолчала, прямо и спокойно глядя ему в глаза, и, наверное, поэтому заметила проблеск в его взгляде — будто бы облегчение.

Артур глухо фыркнул и, сделав быстрый глоток, добавил со знакомой задиристостью в хриплом голосе:

— К тому же всегда приятно вставить им палки в колёса.

Пожалуй, Шекспир нашёл бы нечто поэтичное в кровной вражде двух банд. Я не знала, с чего всё началось: в конце концов, на изнанке закона нажить врагов было куда проще, чем завести друзей. Среди ребят Колма, наверняка, были те, кто хотел бы увидеть, как Моргана переедет поезд… несколько раз. Может, о подобном мечтал и сам Колм. Новички банды впитывали эту ненависть с первой бутылкой виски, распитой у лагерного костра, и, кажется, никому не было дела до причин. Вот и Артур — будто бы воспринимал существование целой банды, готовой его убить, как рядовую часть ремесла.

— Мне всё было любопытно, почему ты ездишь в одиночку? — заговорила я.

Артур непринуждённым жестом поправил револьвер на поясе и, немного двинувшись, подогнул ногу.

— Так проще, — он небрежно дёрнул плечом.

— Ты ведь сам говорил, что вместе — безопаснее. А как же «прикрыть спину»?

— Я прекрасно могу позаботиться о себе сам, — возразил он со смесью уверенности и горделивого упрямства.

— Спорное заявление… — Я указала выразительным взглядом на его левую руку в повязке.

Артур только фыркнул, закатывая глаза. Он снова откупорил бутылку, плеснул пару глотков в стоящую на ступеньке кружку, воткнул пробку обратно и, на секунду помедлив, отложил бутылку в сторону, где тени были глубже. Затем взял кружку, умостил локоть на колене и сидел так с минуту, гоняя виски.

— Я… предпочитаю одиночество. — Меня зацепил его беглый взгляд. — Я не самый общительный малый. А многие не любят просто сидеть в тишине, сами с собой, знаешь…

— Забавно… — протянула я, усмехнувшись своим мыслям.

Артур задержал на мне вопросительный взгляд. Мои губы тронула мимолётная улыбка.

— Похоже, мы оба предпочитаем тишину и при этом болтаем, как старые друзья, — пояснила я.

Уголок его губ приподнялся в понимающей ухмылке.

— Твоя правда, — кивнул Артур. Затем двинул лежащей в повязке рукой и театрально насупился под сердитое ворчание: — Но лучше б ты выбрала иной способ подружиться.

Я слегка развела руками.

— О, ну ты выглядел весьма свирепо, когда вломился в ту хибару. Кто ж знал, что вы такой добряк в душе, мистер Морган, — призналась я, приправив искренние слова мягким сарказмом.

Артур закатил глаза на моё заявление, а затем всё же чему-то усмехнулся и тут же утопил усмешку в виски.

Я тоже сделала глоток. Виски жёг горло, разгоняя огонь в груди, и, я надеялась, этот огонь сможет выжечь терзающий меня едкий мрак… Ну или хотя бы уймёт ноющую боль в ноге.

Мы сидели в молчании, но не в тишине: перекрикивались птицы, порывы ветра посвистывали в макушках сосен, фыркали привязанные неподалёку лошади. Мой бесцельный взгляд бродил по лесу. Подумалось про перевал, про станцию… Всё это казалось таким далёким, будто бы ненастоящим. Будто бы остался только лес и бревенчатая хижина в прогалине старого сосняка. Я вздохнула и уткнулась в кружку; резкий запах ударил в нос, отгоняя меланхоличные думы: беглянке от них не было никакого проку.

— Знаешь, ты… из тебя сносная компания, — вдруг подал голос Артур.

Я глянула на него в замешательстве. Похоже, моё лицо сделалось неуместно смурным, раз он решился на добрые слова, пусть даже и в своей снисходительной манере.

— Ну, когда ты не стреляешь в меня, — тут же добавил он, напуская суровости в голос. — И не заставляешь пить всякую гадость. И не бодаешь головой. И не умничаешь.

Я спокойно выслушала его, чувствуя, как к губам пробивается улыбка.

— То есть — никогда?

— Да ладно, — протянул Артур, — мне казалось, мы поладили.

— Это потому, что большую часть времени ты пробыл без сознания. — Я фыркнула с притворным раздражением. — И то уже с тех пор с дюжину раз назвал меня «невыносимой».

Артур черканул пальцами по шляпе:

— Это комплимент, мадам, — его хриплый голос пролился вересковым мёдом.

— Надо же, — выдохнула я. — Зануда, сущее наказание, ведьма, а теперь — мадам! Похоже, я выросла в твоих глазах.

Его лицо сделалось нарочито угрюмым, брови сдвинулись, и блеск глаз растворился в тенях.

— Ага, выросла, — буркнул Артур. — Как мозоль от курка.

— Фу… — Я наигранно скривилась. — Вам определённо стоит пересмотреть набор ваших комплиментов, мистер. — Я покачала головой в ироничном осуждении, забавляясь этой беседой.

Артур сухо усмехнулся на мой упрёк, бросив на меня многозначительный взгляд.

Да уж, в словах он был явно не мастер, тем более в изысканных, однако в его грубых комплиментах было то же, что и в его «медвежьем» смехе, — искренность. А ещё… странная, будто бы совершенно неуместная для его неотёсанных манер и резковатых слов теплота. Он был словно уголь в остывшем камине: твёрдый и грубый на вид, но ещё хранящий внутри себя последние искры тепла.

— Я не то чтобы привычен быть… милым, — помолчав, проговорил Артур, и последнее слово прозвучало как-то неуклюже, будто на другом языке. Он бегло глянул на меня и добавил на полтона тише: — Тем более с такой невыносимой женщиной.

— И снова комплимент, — беззлобно проворчала я.

— Ну, извини… — Он шевельнул рукой вдоль оружейного пояса. — С пулями я управляюсь лучше, чем со словами.

— Для такого, как ты, это неудивительно.

Артур взял отставленную в сторону кружку и посмотрел на меня сквозь испытующий прищур.

— Такого, как я? — медленно повторил он.

Я кивнула.

— Да. Ты, наверное, стрелять научился раньше, чем читать.

— А-а. — Артур ухмыльнулся и глотнул виски. — Это точно. И, скажу тебе, — он указал на меня кружкой, — учиться стрелять было куда веселее.

Я понимающе хмыкнула: кто бы сомневался. Взгляд задержался на его раненом плече, скользнул вниз по петле-повязке и вернулся к поблёскивающим — то ли озорством, то ли хмелем — глазам.

— Так, может, я всё же выбрала верный способ, чтобы найти путь к твоему сердцу, а? — Я спешно прильнула к кружке, чтобы спрятать внезапную и отнюдь не язвительную улыбку.

— О да, — Артур выразительно кивнул, — пуля туда точно доберётся.

Я не это имела в виду, и, кажется, он это тоже понимал, но его слова вызвали не огорчение, а облегчение от того, что он не стал копаться в смыслах.

Позднее, как настоялся свежий отвар, я загнала Моргана в хижину на перевязку. Пока я промывала настоем его рану, Артур лишь изредка морщился да с церемонным видом потягивал виски.

— Ты удивительно невозмутим для того, кто совсем недавно едва не сыграл в ящик, — заметила я, накладывая чистый бинт.

— Виски что надо, — ответил Артур. Я послала ему выразительный взгляд. Он слегка повёл глазами и равнодушно двинул плечом: — Это не первая пуля в моей жизни. И не последняя.

Я шумно вздохнула. В его голосе звучало спокойствие и безучастность, будто речь шла всего лишь о подбитом глазе.

— Тебя вовсе не заботит, что тебя могут убить в любой момент?

Его мускулы под моей рукой слегка напряглись.

— Я с этим смирился, наверное, — задумчиво проговорил Артур. — Это… ну, часть жизни. Я — беззаконник, чего ещё ждать?

Бинт лёг аккуратно; светлая ткань мягко обхватила затемнённую солнцем кожу. Я помогла Артуру натянуть и застегнуть рубашку, поправила повязку для руки и наконец уселась за стол.

— Такая жизнь выматывает, нет? Ты не устал от всего этого? — Я подпёрла подбородок рукой и задержала на Артуре флегматичный взгляд.

— Выматывает? — Последовала мрачная усмешка. Артур подтолкнул лежащий в стороне патрон для карабина и начал гонять его меж пальцев. — Пожалуй… — со вздохом признал он. — Но это всё, что я знаю, и всё, на что я сгожусь.

Я скептично поморщилась.

— Отчего ты так уверен, что жизнь преступника — это всё, на что ты годен?

Артур глянул на меня с блеском снисходительной улыбки в глазах.

— Потому что я не знаю ничего другого, — сказал он, будто напоминая об очевидном. — Всё, что я умею делать как надо, — это кулаками и револьвером получать то, что мне нужно. Ты можешь представить меня… ну не знаю… лавочником?

Представилось это легко, и зрелище, стоит признать, было абсурдным: грозная фигура, возвышающаяся над прилавком, пристальный взор, пронизывающий каждого гостя, и табличка где-нибудь на видном месте: «Покупай или вали к чёрту». Я невольно фыркнула с усмешкой.

— Да уж, из тебя вышел бы ужасный лавочник…

Артур кивнул, мол, говорю же.

— Я не гожусь ни для чего другого. Я просто, — он небрежно пристукнул патроном по столу, — малый с оружием.

Кажется, я уже привыкла, что его самоуничижительная ирония была эдакой частью его шарма, и всё же эти слова — «Просто малый с оружием» — заставили меня мрачно поджать губы.

— Неужто думаешь, что не сможешь научиться жить «правильно»? — спросила я, и в голосе зазвенел брошенный вызов.

Артур провёл рукой по волосам и чесанул затылок.

— Может, и смогу… Но не скажу, что хочу. — Стул гундосо скрипнул, когда Артур смело откинулся на спинку и пристроил ногу на колене. Я смотрела на него спокойно и внимательно, и, вздохнув, он продолжил: — Эта жизнь может быть трудной и жестокой, да, но она свободна. Никто не указывает мне, что делать, куда идти…

— Ох, да ладно, — не удержалась я, насмешливо фыркая. — Тут ты лукавишь, Артур. — Я одарила его красноречивым взглядом и принялась загибать пальцы: —Ты всегда связан нуждами банды, в первую очередь. Делаешь то, что говорит мистер ван дер Линде. Твоя свобода заканчивается на границе штата или округа, где тебя разыскивают. Разве не так?

Артур выслушал меня, чуть прищурив глаза, а затем упрямо сдвинул брови.

— Я не «связан» нуждами банды, женщина. Это называется верность, — спокойным, но твёрдым тоном возразил он. — Я делаю это не потому, что должен, а потому, что хочу, ясно? К тому же, — он пригубил виски, — это всяко лучше, чем быть бедолагой, что гробит себя на ферме за пару центов.

Я помолчала, задумчиво перебирая пальцами по столу. Затем, чуть склонив голову набок, медленно проговорила:

— Выходит, между «тяжёлой жизнью вне закона» и «более тяжёлой нормальной жизнью» ты предпочитаешь вариант что полегче?

— Легче? — хрипло выплюнул Артур, а затем выдал громкое едкое: «Ха!». — Серьёзно? Считаешь, эта жизнь проще? Я не помню, когда последний раз спал по-человечески. Я вечно в бегах, постоянно оглядываюсь, постоянно настороже. Даже если зашёл в чёртов салун пропустить стаканчик… — Он резко опрокинул кружку, делая большой глоток. — Проще, пфф! — Кружка со стуком вернулась на стол, и патрон, подпрыгнув, лениво покатился в мою сторону. — Думаешь, такие, как я, выбрали эту жизнь, потому что мы ленивые или что-то в этом роде?

Я медлила в замешательстве. Да, пожалуй, я хотела его подразнить, но вовсе не ожидала, что он воспримет мои слова как насмешку или даже оскорбление. В его порыве мне слышалось не только возмущение моей глупости. Но и ещё кое-что весьма знакомое, хоть и сокрытое сардонической интонацией. Злость. Злость на осточертевший уклад жизни. «Такие, как он» оказывались по иную сторону закона по совершенно разным причинам, и «такие» были самыми разными людьми, среди которых уж точно нашлись бы те, кто выбрал путь беззакония именно потому, что так было проще.

Я поймала патрон двумя пальцами; металл был на удивление тёплым.

— У всех свои причины, свои истории…

— Точно… — выдохнул Артур. Затем повернул голову, и его сосредоточенный взгляд вонзился в меня. — И какая у тебя?

Если это был контрудар, то весьма находчивый и решительный, а если неподдельное любопытство, то весьма неожиданное. Я вальяжно отклонилась на спинку стула и, сложив руки на груди, посмотрела на Артура в упор.

— Откровенность за откровенность? — предложила я.

Он усмехнулся с косой улыбкой и кивнул:

— Ну да, этим обычно и заканчивается совместное распитие крепкого…

Я вспомнила о едва початой порции виски и притянула свою кружку ближе, а затем сделала быстрый глоток.

— Мне не было и двадцати, — беззаботным тоном заговорила я. — Я помогала местному доктору с перевязками и лекарствами. Однажды доктор был в отъезде, и пришла местная женщина. У неё болел муж, она часто покупала лекарства для него, и я дала ей то, что она просила. Тем же вечером она отравила мужа, а утром обвинила меня в его смерти, мол, это я сделала неверную дозу. Я знала, что не могла ошибиться настолько, нужно было проверить пузырёк, но я была так наивна и так напугана, а она так яро грозилась натравить на меня своих братьев, что я просто… сбежала. И бежала неделями куда глаза глядят. А поскольку при мне не было ни гроша, пришлось воровать, и от этого было ещё страшнее. Казалось, куда бы я ни подалась, всюду на меня будут смотреть косо. Казалось, все знают, что я сотворила. А потом я встретила Дэнни и… решила остаться.

Артур выслушал меня с выражением саркастичного недоверия, а затем принялся недоумённо качать головой. Я могла только весело усмехнуться, увидев безмолвное понимание в его глазах.

— Ну, я знал, что ты из приличной семьи, по тебе видно. Чёрт… Как ты только могла на это купиться? — Я снова усмехнулась, иронично поводя глазами. Артур почесал затылок и вопросительно искривил губу. — И ты всё ещё готова помогать людям? После такого?

— Я уже не столь юная, не столь наивная и, определённо, не столь пугливая, — заверила я с напускным самодовольством.

Морган чему-то хмыкнул и, чуть сдвинув брови, отвёл взгляд.

— Думаю, ты слишком хорошая. На свою голову.

Я пожала плечами.

— «Хороший» или «плохой» зависит от точки зрения. В твоих глазах я хороший человек, потому что помогла тебе. В глазах, скажем, властей я плохая — потому что помогла тебе.

С его губ слетела сдержанная усмешка, сопровождая отстранённый кивок.

— Что ж, твой черёд. — Я швырнула ему патрон, и широкая ладонь тут же его накрыла. — Почему ты выбрал такую жизнь?

— Не то чтобы у меня был выбор, — отозвался Артур, глядя в сторону. Затем его голос зазвучал на полтона тише: — Мальчишкой я выживал сам по себе. Потом Датч… банда, они взяли меня к себе. Научили всему, что я знаю. А когда стал достаточно взрослым, чтобы что-то выбирать, — он пожал плечом, — я уже не знал иного пути, иной жизни.

— Но ты же видишь, как живут другие…

Артур повернул ко мне голову, непонимающе морщась с хмурым видом.

— Ладно, пусть не быть тебе фермером или лавочником, — принялась рассуждать я, — но ты бы мог применить свои разбойничьи умения в правом деле. Та же охота за головами или охрана дилижансов… — Мои губы изогнулись в плутоватой ухмылке. — А ещё из тебя бы вышел отличный законник, с твоим-то опытом по другую сторону закона.

Артур закачал головой.

— Мы не поладим, я и закон, — заявил он, взмахнув кружкой. Его лицо в эту минуту было непреклонное, хоть и не ожесточённое. — У меня нет к ним ни капли уважения, и притворяться я не стану.

Я деловито приосанилась, обводя его оценивающим взглядом.

— Хм... — задумчиво протянула я. — Мне кажется, всё дело в... ценности. Вы волевой человек, мистер Морган, и, думаю, могли бы обуздать свои привычки и характер, чтобы они соответствовали порядочной жизни, если бы у вас была на то веская причина.

— Привычки и характер! — Он хохотнул, забавляясь. — Ты и впрямь думаешь, всё дело только в проклятых привычках и характере? — Его голос стал громче, в нём смешалась издёвка и негодование. — Это всё, что я есть. Тигр не может сменить свои полоски. — В меня упёрся строгий, но азартный взгляд. — Ты бы не предложила законнику стать бандитом, верно?

Я усмехнулась, иронично изогнув бровь.

— Полагаю, законники становятся бандитами чаще, чем бандиты становятся законниками.

Артур закатил глаза с безмолвным «Зануда».

— На кой чёрт мне это нужно? — презрительно фыркнул он. — Что может дать мне «порядочная жизнь», чего у меня ещё нет?

— Сможешь спокойно спать по ночам, например, — с готовностью отозвалась я.

— О да, спокойный сон того стоит, конечно…

— Ты бы знал, если бы разок попробовал…

Артур беззлобно махнул на меня рукой и сосредоточился на том, как перекатывается меж пальцев патрон по столу. Спустя несколько секунд, он фыркнул с весёлой усмешкой.

— Артур Морган — отъявленный бандит на страже закона! — Он снова хохотнул и одарил меня снисходительным взглядом. — Чёрт, а ты умеешь повеселить, цветик.

— А я бы на это посмотрела… — пробормотала я.

— Я бы и дня не продержался, — заверил Артур. Я уж хотела было подначить его на спор, но он опередил меня, решительно тряхнув головой. — Нет, я не буду их верным псом. Я плохо лажу с их… как там его… лицемерием. — Артур посмотрел на меня и, презрительно искривив губу, продолжил: — Если бедняк украл мешок зерна, потому что семья умирает с голоду, — это преступление, если какой-то богатей украл сотни акров земли — это деловой подход.

Я кивнула под долгий шумный вздох.

— Да, увы, закон и справедливость не всегда одно и то же.

— Закон простит самого Дьявола, если им это выгодно, — согласился Артур и с раздражением оттолкнул патрон.

— И это нас зовут бесчестными, — улыбнулась я.

— О да. — Он сухо усмехнулся. — Мы же злодеи: крадём, обманываем, убиваем, — не то что закон… Стоит на страже добра и справедливости! — язвительно произнёс Артур и, прежде чем глотнуть виски, пробормотал: — Ну по крайней мере они себе так говорят.

— И по крайней мере мы честны достаточно, чтобы признать собственную бесчестность, — добавила я.

Артур задержал на мне одобрительный взгляд и поднял кружку:

— За честность среди бесчестных.

Я сделала ответный жест; кружки встретились.

— За честность среди бесчестных.

Тем временем патрон медленно, будто нехотя, перекатился на мою сторону стола, и я поймала его двумя пальцами. Солнце над лесом садилось быстро, свет тускнел, и золотистый блеск патрона поблёк, стремительно выцветая на глазах.

Я взяла огниво и пошла разжечь камин. Больная нога заставила неуклюже усесться на пол; я наскребла трут и начала неторопливо высекать искру из кремня, по-детски забавляясь тому, как рассыпаются крошечные огоньки. Наконец трут занялся, затем задымил мелкий хворост, и робкое пламя начало карабкаться по дровам.

И вдруг за спиной прозвучал непривычно тихий голос Артура:

— Когда я попытался… нормальная жизнь… Это кончилось… плохо. Из-за меня. Потому что я всё ещё был тем, кто я есть.

Я зажмурилась, стискивая зубы. Надрыв в его хриплом полушёпоте заставил моё нутро болезненно сжаться, и, словно гной из раны, снова просочилось, казалось бы, забытое, пережитое… но на поверку всё ещё ядовитое. Грудь сдавило, едва удалось сделать неровный вдох. Я сглотнула ставший в горле ком и, открыв глаза, уставилась в пламя.

— Да, нам приходится платить за наш выбор… — Я старалась ответить ровным тоном, но голос всё равно надломился.

Виски в моей кружке кончился. Голову заволокла тяжёлая пустота; на языке чувствовалась тоскливая горечь.

Привалившись плечом к стене у окна, я наблюдала, как облачная дымка неторопливо гасит звёзды. Лунный свет тускнел. Отражение в стекле стало ярче, и я перевела взгляд на застывший силуэт — точно фотокарточка в рамке меж оконных реек. Затем медленно обернулась.

Артур обмяк на стуле, вытянув одну ногу; правая рука свободно лежала на столе, пальцы порой лениво постукивали по кружке. Он неотрывно смотрел в огонь, моргая лишь изредка, плавно. Это был долгий, глубокий взгляд, пристальный, но не напряжённый. Извечно серьёзное лицо, даже обрамлённое густыми тенями, больше не казалось маской неприступности. И губы… Самую малость, едва заметно, будто по случайности, но всё же уголок его губ был приподнят, и не в привычной косой ухмылке, а в улыбке — лёгкой, тёплой, неожиданно безмятежной, словно бы огонь шептал ему о чём-то приятном, мирном, согревающем…

— Чего уставилась?

Я встрепенулась. На миг взгляд встретился с его хитро улыбающимися глазами и шустро юркнул прочь. Я непринуждённо фыркнула.

— Вовсе нет.

Краем глаза я заметила, как Артур слегка склонил голову набок.

— Да, не уставилась. Пялилась, — растянул он, и сквозь хрипотцу в его голосе послышались нотки знакомой дерзости.

Я шумно втянула воздух носом, скрещивая руки на груди.

— Вот ещё! — Он только приподнял край губы в кривой ухмылке. — Я смотрела не на тебя, ясно? Я смотрела… сквозь тебя, — отмахнулась я раздражённо. Я чувствовала, как к щекам подбирается предательское тепло, но хранила невозмутимый вид.

Артур крякнул в весёлой усмешке.

— Сквозь? Что такого особенного в темноте за моей спиной? Здесь есть ещё три таких же угла, дорогая.

Как он говорил, как смотрел… Он знал, что смутил меня, и теперь нарочно задирал, испытывая моё терпение. С другой стороны, мы оба знали, что в эту игру можно было играть вдвоём.

Я развела руками, якобы признавая поражение.

— Подловил, — вздохнула я. — Я смотрела на тебя. Но лишь потому, что проявляю сестринскую заботу: приглядываю, чтобы виски тебя не оглушил.

— Ну разумеется, — саркастично протянул Артур.

Я вновь отвернулась к окну. Лес растворился в темноте, звёзд не было видно. Зато было видно всё то же Морганово отражение в квадратном стекле, и взгляд то и дело сновал к нему и обратно. Его глаз мне было не разглядеть. Но я остро чувствовала: он смотрит.

— И кто теперь пялится? — Я круто обернулась, и наши взгляды вновь столкнулись, как летящие навстречу пули.

Артур быстрым движением потёр шею, сухо фыркая.

— Просто… держу тебя в поле зрения, — небрежно бросил он.

Ах вот как это называется, мысленно хохотнула я. Привалившись спиной к стене, я задержала на нём ироничный взгляд и приподняла брови.

— «Держать в поле зрения» и «не сводить глаз» — несколько разные понятия, знаешь ли.

— А, у меня неважно со словами, — отмахнулся Артур, дёрнув плечом. Искоса глянул на меня и вновь уткнул взгляд в камин.

Его отроческое смущение было столь неожиданным и вместе с тем очаровательным, что пришлось кусать губу, чтобы сдержать озорную улыбку.

— Зачем же тебе «держать меня в поле зрения»? — поинтересовалась я невинным голосом. — Неужто опасаешься?

Артур издал фыркающий смешок и в недоумении покачал головой.

— Да-да. Я ведь очень хрупкий малый. Не могу вынести саму мысль, что на меня нападёт прекрасная женщина, — проговорил он насквозь пропитанным сарказмом тоном.

Я послала ему насмешливый взгляд.

— Учитывая эту пустую бутылку, тебе сейчас прекрасная женщина привидится хоть в лошади, хоть в дереве.

Артур возмущённо вскинул брови.

— Во-первых, я вижу яснее ясного, — заявил он. Затем протянул руку к бутылке и взболтнул остатки. — Во-вторых, она не совсем пустая. — Он вылил виски в кружку и отчего-то помедлил. — В-третьих, — он поднял голову, сверкая хитрой ухмылкой, — теперь ты не сводишь с меня глаз.

Виски делал тягучий ритм его голоса ещё более вязким; его слова мягко перекатывались на языке, текли флегматичной балладой, то потрескивая, то опадая обратно в баритон.

— Ох, ты прав, — прошептала я, и в моих словах уже не было притворства.

Щёки горели, но я всё смотрела на него; рассудок твердил с укоризной: «Как ты смеешь!» — я всё смотрела; в груди стягивался тяжёлый ком — а я смотрела.

Артур неловко заёрзал. Ей-богу, под дулом револьвера он чувствовал себя спокойнее, чем под моим пристальным взором. Он потёр шею, будто в растерянности, будто не зная, чего ожидать — наброшусь ли я на него, как та самая пума, или засмеюсь, продолжая игру.

— Как не смотреть?.. — тихо пробормотала я. — Когда ты похож на оленёнка… с этими твоими добрыми глазами, мерцающими так чарующе…

Его лицо вытянулось, глаза распахнулись и, не моргая, застыли на мне. И сам он оцепенел, будто оглушённый. Его губы разомкнулись, но, кажется, впервые за эти дни Артур Морган потерял дар речи, и из его горла выбрался лишь неровный выдох.

Я поняла, что не могу больше сдерживать улыбку, и торопливо подошла к камину, оборачиваясь к Артуру спиной. Губы слегка дрожали, и к горлу подбирался беззаботный смех.

Артур наконец кашлянул, пробурчал что-то неразборчивое и глотнул виски. Поддаваясь азарту, я оглянулась через плечо. Сорвался смешок. На лице у Моргана отражалась натуральная оторопь, несмотря на все его попытки вернуть угрюмый вид, а главное, даже в скупом свете огней я заметила — его щёки пылали.

Я развернулась и танцующей походкой захромала ближе, бессовестно любуясь и его смущением, и злостью на самого себя.

— Ну и ну, мистер Морган, — протянула я. — Если бы я только знала…

Он ткнул в меня колючим взглядом из-под бровей, и я остановилась в паре шагов от него.

— Не нужно было стрелять, чтобы обезвредить тебя. Достаточно было сравнить тебя с милым и нежным созданием, — проговорила я, едва сдерживая смех. — Может, со щенком…

— Замолкни, женщина, — буркнул он, надувшись, и снова пригубил виски, цедя последние глотки, как сокровище.

— Не то что?

Артур медленно поднял голову; в сокрытых тенями глазах полыхнул огонь — то ли угроза, то ли отражение пламени.

— Не то узнаешь, каким свирепым может быть этот «щенок», — произнёс он негромко, голосом угрожающе-спокойным.

Мои глаза сверкнули в ответ на его вызов.

— Лает, но не кусает, — выдохнула я. — И впрямь щенок.

— Следи, чтоб он не откусил тебе голову, дорогая, — с притворным дружелюбием предостерёг Артур. — Думаешь, я позволю тебе вот так просто уйти?

Я легко усмехнулась и небрежным жестом указала на больную ногу.

— Мне не так уж трудно помешать. А кроме… — Взгляд смелым росчерком обрисовал его фигуру. — Я сомневаюсь, что ты вообще сможешь встать с этого стула. — Я слегка подалась вперёд и добавила с придыханием: — Большой и страшный… разомлевший щенок.

Кружка стукнула по столу. Артур поднялся: медленно, плавно; взгляд — острый, словно приставленный нож. Я вздёрнула подбородок, чтобы смотреть ему в глаза, и плутовская улыбка на моих губах лишь стала ярче.

— И что же? — я изогнула бровь.

В его горле зарычало тихое негодование. Во все прочие дни после этого обычно следовало: «Ты невыносима, женщина» — гневное или ироничное, или полное разочарования. Но сейчас он молчал. И нет, в его глазах не было ни доброты, ни тепла, ни мальчишеского простодушия, ни даже ироничного охотничьего задора. Нет, это были глаза хищника. Тёмные, бездонные, полные огня. Взгляд затягивал, словно бездна, и, если смотреть достаточно долго, наверное, можно было бы увидеть себя, сгорающей в этом самом огне.

Но он не жёг. Он… пробудил жажду. Раскалил тлеющие угли и в моей душе, разгоняя по венам горячую кровь, и меня поглотило лишь одно желание — превратить огонь в бушующее пламя.

— О, ты такая бесстрашная, да? — прохрипел Артур полушёпотом.

— Что ты, вовсе нет, — покачала я головой. — Но щенков я не боюсь. Даже громадных…

— А стоило бы.

Он резко шагнул. Я попятилась. Беззвучно ухмыльнулась.

— Ты безоружен.

Он насмешливо хохотнул.

— О, не беспокойся. С тобой я и голыми руками управлюсь.

Я скосила красноречивый взгляд к его перевязанному плечу и вновь посмотрела в глаза.

— Одной рукой.

Он снова шагнул, я снова отступила.

— Предостаточно.

Если гнев мог быть радостным — то именно такой сверкал в его глазах.

— Судя по тому, что я вижу в этих прекрасных щенячьих глазах, ты слишком мягкосердечен, чтобы действовать.

Артур рассмеялся. Низко, хрипло, но искренне, и я ощутила невольный трепет, дыхание слегка сбилось.

— Думал, ты уяснила: моё сердце — кусок мяса, не больше. — Снова шаг назад. Артур качнул головой, слегка прищуриваясь. — Оно тебе не поможет.

— Да неужели? — протянула я сквозь медленную улыбку. Взгляд отпустил его взор, скользнул по очерченному тенями лицу, а затем, глядя в ясные глаза, я пролепетала на одном дыхании: — Почему же тогда этот «кусок мяса» заставил тебя краснеть, когда я назвала тебя милым щенком?

Он почти скривился, выплюнул что-то оглушающе-насмешливое.

— Краснеть?! Пфф! — Кончики его ушей горели, краска ползла всё ниже. Он заметил беглое движение моих глаз, но парировал с чрезмерной дерзостью: — Ты такая самоуверенная, дорогая. Я просто борюсь с искушением… научить тебя следить за языком.

— Не могу дождаться… — саркастично усмехнулась я. — Может, милый щенок наконец превратится в волка…

— Не стоит подпускать волков слишком близко, — шёпотом прорычал Артур, делая шаг. По телу прошёл приятный озноб, тревожа трепет в груди. — Особенно когда не умеешь стрелять.

Я попятилась. Но отступать было некуда — спина ткнулась в стену. Отступать я не собиралась.

— Хватит лаять — кусайся уже, разъярённый щенок.

Артур остановился. Он нависал надо мной; со стороны, пожалуй, это было похоже на ягнёнка против волка… да нет, скорее гризли. От воображения подобной сцены моя ухмылка лишь стала наглее, ведь я не чувствовала себя беззащитной овечкой.

Он нависал надо мной. Совсем рядом хрустел поленьями камин, но жар шёл не от очага. Прогорклость в воздухе была не от дыма — от его дыхания, скользящего по моему лицу. Ослеплял не яркий фонарь на столе — а блеск в его глазах, искры горящего пороха, и сердце заколотилось в горле от этого взгляда, как от приставленного к виску дула.

Самое глупое, что можно сделать, едва научившись держать револьвер, — начать дуэль с опасным стрелком. Но разве не так безрассудно повышаются ставки в пылу азарта?

— Думаешь, справишься? — хриплый голос, теперь приглушённый, обволок меня шершавым бархатом.

— Да. А ты?

И я поцеловала его.

То ли его качнуло, то ли он и впрямь подался ко мне, но поцелуй вышел неуклюжим, наши зубы стукнулись. «Ва-банк!» Я не отступила.

Артур замер на мгновение, даже не дыша. Но мгновение испарилось, и он впечатал меня в стену с той же страстью, с какой отпечатал ответный поцелуй на моих губах — клянусь, это было безмолвное «Заткнись наконец-то, женщина!». Ярость, смешанная с горечью поражения… или триумфа?..

В груди стало невыносимо больно и так… чертовски хорошо. Тепло. Рука… Его рука на моей спине, неприлично низко — именно там, где нужно. Рука властная, смелая… Жёсткие пряди меж моих пальцев, спутанные… Зудящее покалывание на щеке от его щетины… Губы… Виски на языке… Каждое прикосновение обжигало, безжалостно, хладнокровно снимало швы на старой ране. Один за другим. Пуская боль вместо крови. Боль от воспоминаний: такие же крепкие руки, что сжимали меня когда-то. Такой же пьянящий запах… Такой же грубый поцелуй… Такой же сдавленный стон…

Такой же?!

Окутанный сладким мороком разум молчал. Разве что в сердце кольнуло… Но тело отзывалось — на тепло, на силу, на простую, понятную мужскую жажду, на искренность безыскусных ласк. Я тянулась к нему, как мотылёк к губительному пламени, хотела не сгореть — выжечь, добраться к самому жару, чтобы расплавить оковы.

Дэнни предпочитал бурбон…

И вдруг — будто шестерню заклинило. Глаза распахнулись.

Нет! Не такой же! Другие руки, другие губы, другое тепло!

Тело, выгнувшееся ему навстречу, вдруг затвердело, как гипс. Я резко оборвала поцелуй. Оттолкнула Артура; судорожные пальцы скребанули по бинтам.

Дышалось с трудом. Взгляд застыл на пульсирующей артерии на его шее.

Не было сил посмотреть ему в глаза. Потому что я знала, что увижу другое лицо, другие глаза, другого… Хотя обоих предала одинаково. Натиск чувств в груди атаковал исподтишка, оглушая и повергая в ужас: казалось, одно неловкое слово, мысль, вдох, и эта мятежная тьма разорвёт меня изнутри. Даже задыхаясь, надо было сдержаться.

Артур застыл в нелепой позе, дышал шумно и часто, молчал, смотрел. И прежде, чем он успел бы что-то сказать, я бросила:

— Прости… заигралась. — Внутри кипело, терзало, а слова прозвучали спокойно, даже равнодушно.

— А-а… Вот как это называется? — протянул Артур, и его голос холодел с каждым звуком. — Не стоило начинать, если не готова закончить.

— Да, не стоило. — Я сглотнула, опуская голову. — Я лишь… Это было ошибкой.

— Ошибкой? Ох, ну конечно.

Он гневным шагом вернулся к столу и залпом опрокинул кружку с остатками виски.

— Ты случайно прилипла ко мне. Случайно вцепилась мне в волосы. — Кружка со стуком опустилась. Артур снова обернулся ко мне. — Губы тоже не туда попали?

— Я сказала — прости!

Плохо дело: голос начинал дрожать, гулкий стук в голове заглушал мысли. Взгляд зачем-то отлип от пола и поднялся к руке Артура — а он стиснул кулак: медленно, до побеления сухожилий, будто на моей шее.

— Ты сказала «заигралась». Я что — развлечение? Чтоб скоротать время, пока твой грёбаный О’Дрисколл не вернулся? — с остервенелой сдержанностью процедил он.

— Нет, я не это имела в виду, — пролепетала я.

Хотелось сбежать. Может, и стоило, но я заставила себя поднять на Артура глаза и тут же об этом пожалела, тщетно пытаясь удержать ошмётки самообладания. Уж лучше бы он смотрел на меня, как на врага, чем — так.

— Я… Это не было игрой, но это было неправильно. Я поцеловала тебя, потому что хотела. Хотела в тот момент… Но я… — «Остановись! Остановись! Замолчи, безмозглая!» — Я хочу, чтобы это было… из-за тебя, а не из-за виски или тоски, или из-за дурмана в голове после всего пережитого… Ты — хороший человек, и я… я не хотела тебя использовать.

— О, так ещё лучше, конечно, — закивал он с едкой усмешкой. — Ты не играла, а просто использовала. Спасибо за честность, дорогая.

— Нет, я не… Чёрт!.. — воскликнула я в беспомощности: перед ним, перед собой, перед проклятым хаосом в душе. — Я лишь… лишь хотела почувствовать что-то кроме пустоты, вспомнить, каково это…

— Поздравляю. Почувствовала. А я теперь чувствую себя последним идиотом! —выплюнул он, и его грубый голос заставил меня сжаться.

— Ты утрируешь… — тихо пробормотала я, не зная, куда деть дрожащий взгляд.

— Я — что?! — выпалил Артур. — Ты бросилась на меня, и теперь заявляешь, что я просто… грёбаное напоминание! Удобный кусок мяса!

— Всё не так, чёрт возьми! Я просто забылась! — В голосе зазвенела жалкая смесь мольбы и отчаяния.

Я чувствовала, что ещё немного, и проиграю — не Артуру, самой себе. Рухну на колени, буду давиться рыданиями, захлёбываться болью, сквозь слёзы исповедоваться у его ног. Я не хотела сражаться с ним, я не имела на это права, не сейчас, но даже трусливо сбежать не могла — тело будто окаменело под его пронзающим взором.

Артур картинно покачал головой.

— Ох уж эта чёртова бабская память… Любопытно, твой ненаглядный знал, какая ты… забывчивая, цветик?

Я содрогнулась под резкий вдох, вскидывая на него взгляд.

— Хочешь ударить — ударь. Но ты не имеешь права…

— Имею! — рявкнул Артур. — Когда ты целуешь меня, а в голове у тебя он — я ещё как имею право!

— Оскорблять меня?

Морган слегка развёл руками:

— Лишь говорю как есть. — Он резанул меня взглядом, его голос упал до низкого хрипа: — Продала банду, с которой была столько лет, ради своей шкуры. Ждёшь того, кто, похоже, давно сдох в какой-нибудь канаве, — и целуешь его врага. — Несколько ударов сердца, и он добавил: — Или убийцу…

— Что? — Мысль, что он действительно мог убить Дэнни, вонзилась больнее всех прочих слов.

Его губы исказила кривая ухмылка, почти оскал.

— Знаешь, я бы и впрямь не запомнил, даже если бы прикончил его, ты права. Но, — он привалился к столу и безучастно дёрнул плечом, — я всегда рад избавиться от ещё одного ублюдка О’Дрисколла. Ах да, забыл, — он театрально хлопнул себя по лбу. — «Хорошего О’Дрисколла».

Клокочущая тьма внутри меня вдруг затрепетала, присмирела от леденящего касания гнева.

— Не смей… — сквозь зубы проревела я, подаваясь к нему.

— Говорить правду, а? — Он взмахнул рукой: — Да ты не знаешь ни капли о верности.

Из моего горла выбрался глухой надменный смех; я повела глазами, качая головой.

— О, ну так скажи это, — пропела я. — Скажи! — Я шагнула навстречу, прожигая Моргана искрящим жёлчной улыбкой взглядом. — «Чего ещё ждать от той, кто не больше, чем грёбаная шлюха О’Дрисколлов».

Мимолётная тишина. Морган сглотнул, его взгляд дрогнул на мгновение. Затем, выпятив губу, он сухо хмыкнул, холодно глядя мне в глаза.

— Смотрю, тебе не впервой такое говорить… — В его голосе было меньше огня, меньше яда, да вот только мне уже не было до этого дела.

Я широко развела руками с издевательски-доброжелательной улыбкой:

— Вот и радуйся — зато не опозорился, согрешив со мной. — Я злорадно усмехнулась, когда он нервно замешкался. — Но не смей делать вид, что тебе не нравилось.

— Нравилось? — И вновь не голос, а сдавленный рык: — О да… Обожаю. Когда женщина целует меня, а смотрит так, будто ищет другого.

Я закатила глаза.

— Странно, должен был давно привыкнуть, — бросила я, направляясь к столу. — Ведь это единственный способ терпеть тебя. — Боль в ноге вдруг стала приятной, воодушевляющей. Я вальяжно расположилась на стуле и пробормотала вполголоса: — Одного только виски явно недостаточно…

Артур вынужден был повернуться. Он смотрел на меня сверху вниз, но в его лице отражалось не превосходство, а лишь привычная, безыскусная, угрюмая грозность.

— Да ну? — Он сухо усмехнулся. — Зачем тогда целовала? Захотелось сладкого, как раньше? — Я покосилась на него из-под изогнутой брови, и он ехидно цыкнул. — Что, я не дотянул?

Чем неистовее гудело пламя гнева в душе, тем спокойнее я держала себя с Морганом. Было даже что-то приятное в том, чтобы вот так глядеть на него — снизу вверх, гордо вздёрнув подбородок с невозмутимым видом.

— Говорю же, виски было маловато, — я пожала плечами. Артур недоверчиво фыркнул, и я нацепила сердобольную улыбку; голос тёк ядовитым сиропом: — О, милый, ты и впрямь решил, что кто-то может желать тебя не из-за страха, денег или безысходности?

На его скулах заходили желваки.

— Лучше прикуси свой проклятый язык, женщина, — медленно проговорил он.

— Что так? — манерно ахнула я. — Разве не ты говорил, что тебе по нраву мой проклятый язык, а?

— Осторожнее. — Это был уже грозный рык сквозь зубы. — Я не твой сгинувший ублюдок, я не стану…

— О, ты точно не он, — я покачала головой, вызывающе глядя ему в глаза. — Он не прятался за цинизмом, как ты. Не прикидывался чудовищем, чтобы все боялись подойти ближе.

Артур многозначительно хмыкнул. Медленно подступил, будто испытывая меня на прочность, будто давая последний шанс сдаться. В свете камина из-за спины он выглядел угрожающе, словно вылез из преисподней. Тут бы мне вспомнить все байки у костра, что травили в банде Колма про Артура Моргана — «Руку Дьявола»… Но я не боялась.

— С чего ты взяла, что я только прикидываюсь? — произнёс он, досылая каждое слово, как патрон в револьверную камору.

Я закатила глаза со скучающе-раздражённым видом.

— Ох, уволь, это уже такой избитый ход.

Вновь на его лице вздулись желваки. Вновь его шумный выдох через ноздри заглушил треск поленьев. Вновь я краем глаза заметила, как он сжимает кулак — и на раненой руке тоже.

— Иди к чёрту, — выплюнул Морган. Хлёстко, как пощёчину. И тут же направился прочь.

— С радостью. К утру меня здесь не будет, — метнула я ему в спину. Хотелось, чтобы ранило.

— Наконец-то!

Он рванул дверь и вышел в ночь. Дверь захлопнулась с грохотом выстрела, стекло в окне рассекла трещина.

И наступила тишина.

Огонь стрекотал, будто десяток языков, цыкающих с нескончаемым причитанием. Я схватила бутылку и швырнула её в камин. Пламя вспыхнуло, но тут же угомонилось, продолжая свой размеренный шёпот.

Сердце неистово колотилось, мешая дышать. Я смотрела в огонь, пережёвывая меж стиснутых зубов всё, что хотелось сказать, выпустить вдогонку, как выстрел в спину — подлый, но такой чертовски приятный. Снова и снова я вспоминала его слова: от злости горло сводило спазмом, но я продолжала. Потому что это было правильно. Единственное верное, разумное решение за последние дни. Раздражение, злость, враждебность — вот что мне было нужно, чтобы остаться в живых. Вот какие голоса я должна была слушать. Тогда бы не оказалась здесь, в этой проклятой хижине, в этой проклятой ситуации. Столько лет с бандой О’Дрисколла, и ни разу даже самая отборная брань не вызвала у меня ничего, кроме презрения. А слова Моргана… О, он знал, куда метил!.. И не потому, что был так умён. Потому что я ему позволила. Позволила увидеть, куда нанести удар, позволила подойти достаточно — слишком — близко. И, заслушавшись глупых голосов, позволила себе стать уязвимой. Муки совести, чуткость, сострадание, человечность, чтоб их! Попыталась разглядеть в мерзавце человека!

К чёрту всё! Мне давно следовало убраться отсюда.

Слепой, глухой, безмолвный

Я уехала с наступлением сумерек.

Ночь была изматывающе долгой. Я лежала на онемевшем боку, лицом к стене, с часами в руке, снова и снова искала стрелки в темноте, но рассвет не хотел наступать скорее. Трудно было улежать смирно, когда кровь кипела, когда тело зудело от решимости и необходимости действовать, но я не сдавалась. И не позволяла этому огню угаснуть. Даже когда злость вдруг шатко колыхнулась, как пламя под порывом ветра, — в тот момент, когда с шорохом отворилась дверь и за спиной зашуршали вялые шаги, — я не поддалась, а, напротив, подбросила в это пламя углей: там, за спиной, было чужое, враждебное, ненастоящее. Мимолётное наваждение, сдобренное виски.

По лесу кочевал сизый туман. Лошадь неохотно петляла меж деревьев, пока я искала выход к тропе, что должна была вести на север, к перевалу. Если, конечно, Морган не соврал. Хотя зачем ему утруждать себя подобным? Я вполне могла сгинуть и без лишних усилий с его стороны: ему достаточно было не помогать. Впрочем, вслепую плутать по незнакомому лесу было всяко лучше, чем провести ещё один день в компании этого человека.

Злость на Моргана теперь смешалась со злостью на саму себя, оттого что, уезжая, я замешкалась из-за чувства вины — мерзавец или нет, но он был ранен, и со своим плечом уж точно не управился бы сам. При этом, конечно же, меня и близко бы не подпустил из гордости, упрямства и желания указать мне моё место. В конце концов, разве это были не его слова: «Я могу сам о себе позаботиться»? К тому же в хижине остался полный котелок свежего отвара и чистые повязки. Захочет выжить — как-нибудь справится. А нет, так, может, задумается о цене своего пустого бахвальства. Всё это было уже не моей заботой, а бессмысленная вина была совершенной глупостью — но упорно горчила в душе даже сквозь злость.

Наконец я вышла к тропе. Выходит, была не такой уж беспомощной… Утро выдалось пасмурное, солнце не грело, но его хотя бы можно было разглядеть среди облаков, и, опасливо осмотревшись, я пустила лошадь по дороге быстрым шагом. Без надзора Боудикки игреневая вновь начала проявлять свой хулиганский норов, так что и поводьев не выпустишь. То и дело приходилось её одёргивать, чтоб не лезла в придорожный кустарник за лакомством, и понукать, когда она в очередной раз решала, что ей, в сущности, некуда спешить. Ей-богу, знай я характер этой кобылы, выбрала бы приземистую гнедую… С другой стороны, раз всё внимание было поглощено дорогой и непослушной лошадью, в голову не лезли ненужные размышления. Эти самые размышления мне и без того сослужили поганую службу…

К полудню облачность поредела, и я даже перестала зябко ёжиться. Тропа теперь вела точно на север — широкая, ровная и, на моё счастье, безлюдная. Игреневая тоже словно бы смирилась и держала себя пристойнее, ну или просто кончился кустарник, который ей не терпелось общипать. Мне даже удалось полюбоваться окрестностями. За очередным разом взгляд приметил блеск воды меж деревьев, и я свернула с тропы.

Пологий спуск вывел к небольшому круглому озеру, окружённому, словно оборкой, невысокими пушистыми соснами и лиственным молодняком. На тёмной, зеркально гладкой поверхности воды отражалась далёкая одинокая гора.

Я спешилась, раздражённо зарычав, когда в раненой ноге вновь пробудилась боль.

— Напейся вдоволь, подруга, — вздохнула я, подталкивая игреневую к кромке воды, — неизвестно, когда нам с тобой ещё раз так повезёт.

Лошадь на это снисходительно фыркнула, мол, и без тебя знаю.

Какое-то время я просто стояла на берегу, разминая затёкшее тело, а взгляд бесцельно блуждал по пейзажу, пока я наконец не заметила, что то тут то там гладь озера подёргивалась и шла кругами. С берега видно не было. Пришлось подобрать юбку и, карабкаясь с камня на камень, забраться подальше вглубь. Догадка оказалась верной: в озере обитала рыба, причём вполне себе солидного вида. А я бы вряд ли долго протянула на двух задеревенелых сухарях…

Распарывая подшитый подол юбки, чтобы вытащить суровую нить, я не могла сдержать саркастичной усмешки, вспоминая, как Дэнни учил меня рыбачить. Кому дело принципа, а кому мучительное испытание… Однако же теперь и леску сплела, и сучок для крючка выбрала, и червей под камнем отыскала. Немного везения, и я могла рассчитывать на чудесный обед… пусть даже и с рваным подолом. Я кое-как добралась до самого дальнего камня, откуда уже и дна не разглядишь, и уселась там удить рыбу.

Одного не учла: рыбалка не только нагоняла скуку — но и высвобождала мысли. Глаза смотрели на тихую гладь озера, на плавное движение лески, на едва заметную дрожь на воде, и вот уже не я ловила рыбу — а мысли ловили меня, как неминуемая, вынужденная исповедь. Я отмахивалась от воспоминаний, как от назойливой мошкары, а когда перестало помогать, упрямо стиснула зубы.

Никаких сожалений. Только не о Моргане. В них не было никакого проку. Всё у меня складывалось сносно, пока я не позволила чувствам взять контроль над разумом. Брось его в той хибаре сразу после выстрела, — и была бы уже далеко, может, даже в безопасности. А совесть? Она и без того запачкалась, подумаешь, одним пятном больше… Ей бы стоило помалкивать, этой проклятой совести. Как и всем прочим порывам, что подначили меня рассмотреть человека, который скрывался под маской мерзавца. Самое отвратительное, что он был там — человек. И, увидев его однажды, я уже не смогла отвернуться то ли из любопытства, то ли потому, что ощутила ценность этой редкой находки. Отвернись, закрой глаза, — и не сидела бы сейчас, стискивая зубы, а, напротив, напевала бы под нос от радости, что наконец разошлись мои пути с очередным подлецом. Но не бросила же, не отвернулась! Теперь расплачивайся. И всё пытался пробиться голос, оправдывающий одно, порицающий другое. Голос, не лишённый правоты, — но совершенно бесполезный. Нет. Никаких сожалений. Морган того не стоил. Стоил он разве что той самой пули из старого револьвера.

Удача всё же снизошла ко мне. Два карася размером с ладонь каждый — ну чем не везение? Вспомнилась зажаренная индейка, и я снова закинула удочку…

Загалдели птицы. Я насторожилась, когда стая вспорхнула над кронами. Что-то мелькнуло в глубине деревьев. Я застыла, обратившись в слух; пальцы вцепились в древко удочки. Тишина вокруг была обманчиво мирной. И сквозь неё — звонкий треск. Снова. Уже громче. Уже ближе. Чёткий, мерный ритм. Кто-то шёл по лесу. И шёл прямо к озеру.

Леденящий тошнотворный ком ударил под рёбра.

Меня нашли.

О’Дрисколлы? Законники? Или очередной охотник за лёгкой сотней долларов? Какая к чёрту разница!

Рука лихорадочно метнулась к поясу, и пронзил ужас — револьвер в седельной сумке. Я суматошно заозиралась. Лошади не было, а я торчала посреди озера, как та самая подстреленная утка.

Идиотка! Кто в здешних местах отпускал оружие дальше, чем на вытянутую руку?!

Снова звонкий хруст, почти у берега. В зелени молодых сосен проплыла крупная густая тень.

Мысли стали удивительно ясными и неторопливыми. Вот и всё. Добегалась.

Сейчас ветви раздвинутся. Я увижу чужое лицо и блеск ствола. И всё кончится разом. До смешного глупым образом. Жаль некому будет усмехнуться.

Я распахнула глаза шире, до рези, чтобы увидеть того, кто придёт. Когда не можешь ни бежать, ни сражаться, остаётся одно — не отворачиваться.

Взгляд затаился на кромке леса, искал и ждал, но видела я совсем другое.

Его глаза… Чистые, ясные… Бездонная глубь взора… Россыпь солнечных бликов на радужке.. Тень от ресниц на скуле… Губы, изогнутые в робкой улыбке… Прилипший ко лбу непослушный локон… Морщинки веселья в уголках век… Как бы я хотела услышать его голос, его искренний смех снова… хоть раз, ещё один, последний раз!..

Мелькнул тёмный силуэт. Качнулась сосновая ветка совсем близко к озеру.

Из зарослей ольхи на берег ступил… олень. Тряхнул головой, сбрасывая с рогов листву, и лениво потянулся к воде, совершенно не обращая на меня внимания.

— Чёртов рогач, — сипло выплюнула я, сгорбившись под навалившейся слабостью.

Олень лишь снисходительно повёл ухом в мою сторону и продолжил пить.

В голове прояснилось. Сознание рванулось прочь от бездны, возвращая окружающий меня мир. И принесло с собой ужасающую, немыслимую правду.

— Нет, нет, нет…

Глаза зажмурились до боли, будто в попытке раздавить виденное, но образ лишь проступил яснее.

Как же так, Дэнни?! Его взгляд, его черты, его улыбка… Гнусное предательство! В мгновение наичистейший искренности, когда хватаешься за святое, я ухватилась за… подделку. Одним этим мигом осквернила всё, чему клялась, чему хранила верность. Моё собственное сердце так ловко, не глядя, подменило карты, и я не заметила — не почувствовала — обмана. Нашла утешение не в родном и любимом, а в чужом и враждебном. В подлой иллюзии.

Но она была такой чертовски живучей. Такой… настоящей.

Грудь свело спазмом.

А если… Что, если это и была исповедь? Что, если сердце не солгало и не обманулось, а просто выбрало жизнь? Выбрало того, кто действительно был рядом. Не предало, нет. Всего-навсего исцелилось. Незримый шрам, обжигающий болью, лишь служил доказательством, — ведь прежде не было ничего, будто и самого сердца не было. Была пустота. А теперь под рёбрами разливалась спокойная тяжесть, и даже сквозь страх и стыд я могла ощутить её горькую сладость.

Я видела его. Это был он. И вдруг всё, кроме этого простого факта, оказалось неважным.

— Боже мой, Артур…

Каждая минута казалась несправедливо долгой. Несносная лошадь самовольно бродила в подлеске аж на другой стороне озера; все мои возмущения не стоили и секунды её внимания — кизил был важнее. Я взлетела в седло и требовательно прищёлкнула языком. Мы промчались галопом несколько миль, пока наконец лес не стал похож на ту местность, где в глубине дебрей скрывался охотничий домик.

Я то и дело сбивалась с пути, если он вообще был. Надо было искать ориентиры, а я искала подходящие слова, хотя не имела ни малейшего представления, что вообще хотела сказать. Объясниться? Попросить прощения? Открыться? Всё казалось пустым, будто я не пыталась изложить то, что на сердце, а подбирала реплики для безыскусной пьесы.

«Я не хотела тебя ранить…» Ложь. Хотела. Пусть и не со зла. В те минуты хотелось задеть, ранить, отплатить той же монетой за боль в моей собственной душе. Я не помнила, какие именно слова говорила Артуру, но помнила жжение яда в груди, помнила циничную расчётливость, помнила злорадство.

«Я сама не ведала, что творю…» Ложь. Трусливая попытка сыграть в наивность. Я знала, что делала, но не в полной мере сознавала последствия. То ли из глупости, то ли из неуместной беспечности.

«Я больше не чувствую в душе пустоты, что была до встречи с тобой…» И я почти слышала его язвительный, справедливый смешок: «Рад, что развлёк тебя, цветик».

«Я не знаю, что сказать». Пожалуй, это было самое честное и настоящее, что я могла бы придумать. Эти слова вновь и вновь возвращались, поселяя в душе злость на саму себя и вместе с тем причудливое смирение — как у Артура, покорно принимающего ещё одну кружку «мерзкой отравы».

Однако все мои переживания оказались напрасны.

К хижине я вышла в глубоких сумерках. Увидев издалека знакомую крышу, приостановилась, чтобы сделать ещё один вдох и, быть может, унять наконец беспокойное сердце. А потом заметила — ни света в окошках, ни дыма из трубы.

Уехал.

Сердце сжалось и угомонилось под гнётом обречённого смирения. Я кисло усмехнулась.

На что же я надеялась? Артур порывался уехать, ещё когда едва на ногах стоял, что уж теперь. Ну а я… Я могла теперь подавиться своими словами, чувствами и сожалениями.

С горьким смехом я прижала пятками бока игреневой, и она лениво продолжила путь к хижине: всё одно деваться было некуда — хоть переночую под крышей, наедине с душевными терзаниями и напрасными «Если бы».

Безучастный взгляд провалился сквозь тени, мысли стягивались в унылую трясину… Игреневая вдруг резко дёрнула повод, так что меня качнуло вперёд, а лошадь закивала и тихо заржала в знак приветствия.

— Боудикка! — невольно выпалила я.

Кобыла, гарцуя, приблизилась, горделиво перебрала копытами и издала радостное фырканье.

Сердце сделало кульбит. Неужели?..

Игреневая и без моей подсказки ускорилась, и они с Боудиккой потёрлись носами. Наклонившись, я принялась почёсывать её лоб и щёки, по-детски радуясь тому, что ей это нравилось. Затем моё волнительное возбуждение подёрнулось тревогой: Боудикка была наполовину подготовлена к поездке — под седлом, но без оголовья. Спешившись и глянув вблизи, я обнаружила, что и ремни подпруги были затянуты кое-как, а стремена не выправлены. В животе стянулся тугой ком от предчувствия недоброго.

Я заторопилась к хижине, а вечерняя темнота словно бы старалась меня обогнать. Ещё несколько шагов, и внутри всё похолодело — дверь скалилась тьмой, словно распахнутая пасть. Ноги слушались плохо. Вскарабкавшись по ступеням, я приостановилась на крыльце и протянула робкое: «Артур?». Тишина. Лошади за спиной нервно фыркали. Я никак не могла заставить себя переступить порог, будто оттуда, изнутри, из немой темноты на меня хищно взирал ужасающий кошмар, поджидая, как добычу. Нутро дрожало. Я чертыхнулась и сделала широкий шаг вперёд; скрипнула доска под ногой.

Взгляд заметался в растерянности, выхватывая уже знакомые силуэты: холодный камин, кровать, стол и… Внутри всё оборвалось.

Я даже не заметила, как оказалась у дальней стены, грохнувшись коленями на пол. Весь мир сжался до бесчувственной фигуры Артура, неуклюже сидящего в углу.

— Артур!

Я обхватила его лицо ладонями. Ужас отступил — я ощутила его горячее тепло и трепет вены на шее. Темнота скрадывала последние очертания, за которые цеплялся лихорадочный взгляд. Рука вслепую метнулась к его раненому плечу, прижалась к груди чуть ниже. Сухо, крови нет. Я позволила себе осторожный выдох. А когда вдохнула — в нос ударил резкий запах спирта.

— Да ты издеваешься…

Зажёгшийся светильник превратил остатки моего ужаса в ярость — такую же крепкую, как чёртов виски, бутылки из-под которого валялись по всей хижине.

— Какой же ты дурак, Морган! Лучше б тебе помереть от этой выпивки, несчастный раненый болван! Просила же не делать глупостей!

Уж не знаю, как случилось, что его планы уехать превратились в попойку. Его рубашка была расстёгнута варварски, половины пуговиц не осталось, а повязка на ране вообще держалась каким-то чудом. Когда я стянула с него рукав и притронулась к бинтам, Артур вдруг дёрнулся, промямлил что-то неразборчивое, но всё ещё заметно… Моргановское.

— Не мямли мне тут! Похоже, горячка выжгла твои мозги, пьяное ты бревно!..

Моя возня с его раной, по всему, действовала отрезвляюще. Он вяло лепетал что-то, порой выплёвывая невнятные восклицания, и даже пытался отогнать меня — ну или поймать пальцами воздух, чёрт его знает.

— Что… кто?..

— Твоя смерть во плоти, — гневно прошипела я.

Наконец его глаза почти открылись и даже на мгновение сосредоточились на мне.

— Не… не надо…

Его протест был до смешного забавным и нелепым, делая мою злость всё более снисходительной. Морган попытался встать — взмахнул руками, а, когда ничего не вышло, решил сидя отползать к кровати, в убежище.

— Что не надо? — фыркнула я, глядя на него сверху вниз. — Тащить тебя в преисподнюю?

Артур скорчил обиженно-несогласную гримасу, почти жалобную и совершенно неожиданную для сурового и закалённого боями мужчины.

— Не хочу… не хочу умирать, не-а…

— Ладно, подожду до завтра, — строгим тоном рыкнула я.

Его физиономия просветлела, и он выдохнул что-то ещё более невнятное, но уже радостное, а я, улучив момент почти содействия, подтолкнула его и помогла вскарабкаться на кровать. Он шмякнулся лицом в матрас скорее, чем я успела удержать его, и тут же взвыл из-за раненого плеча.

— Угомонись и спи уже, несчастный раненый мерзавец, — шикнула я, когда Морган снова зашевелился.

— Я… я ещё не… закончил!

— О-о, ещё как закончил! Все бутылки до последней капли!

— Все? — Артур застонал и грустно вздохнул. — Совсем?

— Совсем. А не угомонишься, продолжим путь в преисподнюю.

То ли угроза подействовала, то ли изошли последние крупицы трезвости, но его протест превратился в вялое, неразборчивое бормотание под нос, которое затем стихло с долгим глубоким выдохом.

Выдохнула и я, устало опускаясь на край кровати. Поправила бинты и задержала руку на его плече дольше, чем следовало.

— Спи, бандит…

Около полудня следующего дня из хижины начали доноситься звуки жизни и страданий. Сидя снаружи у стены, я покосилась на распахнутую дверь и не смогла сдержать злорадной ухмылки, когда Артур в очередной раз зашёлся проклятьями и негодующим ворчанием. Меж тем внутри меня всё подрагивало от напряжения. Я не ждала многого от нашей встречи, но сердце всё равно дало несколько излишне громких ударов.

Наконец Артур выполз на крыльцо. Пошатнулся, будто солнечные лучи ударили его, и, укрываясь рукой от света, вслепую двинулся к ступеням.

— Осторожно, ведро, — ровным тоном произнесла я.

Морган замер на секунду. Затем его голова медленно повернулась в мою сторону. Он молча уставился на меня, с усилием подняв тяжёлые веки, и с четверть минуты просто смотрел, будто пытаясь определить, не привиделась ли я ему.

— Ведро.

Его взгляд проследил за моим и плавно съехал к ведру с водой на нижней ступени. Послышался растерянно-уставший стон. Артур спустился, взял ведро, поставил его на крыльцо и, снова бросив на меня недоверчивый взгляд, сунул голову в воду. С полминуты спустя, он вынырнул, громко фыркая, и тряхнул головой, о чём тут же пожалел и схватился за виски. Затем снова покосился на меня.

Я только брови приподняла. С его волос капала вода, несколько прядей прилипли ко лбу, в щетине застряли сверкающие солнцем капли, но лицо всё равно оставалось тусклым от усталости, гнева и будто бы огорчения.

— Забавляешься моим страданием? — хрипло бросил Артур.

Тут я поняла, что уголок моих губ тянулся вверх в лукавой ухмылке, и прятать её было поздно.

— Может, чуть-чуть.

Его взгляд сверлил меня так истово, будто стараясь прогнать, как наваждение. Но я никуда не делась, и наконец Артур недовольно зарычал.

— И какого чёрта тебе надо?

Всё это уже было тем вечером, когда я выстрелила в него. Тот же вопрос… И тот же взгляд. Взгляд недружелюбно настроенного чужака.

— Ты.

Лицо Моргана исказила гримаса, и тогда до меня дошло, насколько двусмысленным оказался мой ответ. Однако я испытала скорее смущение, чем сожаление.

— Мне осточертело латать твоё плечо снова и снова, — заговорила я с колючей миролюбивостью, — поэтому я останусь, либо пока оно не заживёт, как следует, либо пока О’Дрисколлы не найдут и не убьют нас. Так что тебе придётся мириться с моим присутствием ещё немного, нравится тебе это или нет.

Артур выслушал молча, его лицо осталось непроницаемым, а глаза всё так же испытывали меня тяжёлым мрачным взглядом. Какое-то время он просто смотрел на меня: может, решал — поблагодарить или послать к чёрту.

— Делай, что хочешь. — Он раздражённым жестом зачесал волосы назад. — Только… держи рот на замке.

Тут бы мне победно усмехнуться, но его слова отозвались в душе тягучей горечью. Разумеется, это было не дозволение. И не смирение. И даже не снисходительное равнодушие. Показалось, будто он и впрямь послал меня к чёрту — просто удивительно вежливым манером.

Весь день Артур проспал под деревом. Ну или умело делал вид, что спал. Его не тревожил ни ветер, ни насекомые, ни яркое солнце, ни даже Боудикка, когда она вдруг улеглась рядом, устроив свою большую рыже-алую голову на его ногах. Дважды он позволил мне сменить повязку и компресс на его ране, при этом вёл себя так, будто я возилась с пнём, а не с его собственным плечом: мне не досталось ни то что взгляда, но даже раздражённого вздоха. Впрочем, я запаслась терпением, пусть и сама не знала, чего ждала. Не считая момента, когда сойдёт похмелье…

Уже после заката, когда снаружи моросил дождь, Артур перебрался за стол и занялся чисткой оружия. Я сидела на полу у камина, по новой подшивая подол. От очага шёл приятный сладковатый аромат. Дрова мелодично потрескивали, рассыпали искры, а за моей спиной так же благозвучно позвякивали металлические детали карабина и револьвера. Артур работал удивительно тихо, и всё равно я ловила каждый аккуратный щелчок; мои пальцы гоняли иглу туда-сюда, а перед мысленным взором были его руки, двигающиеся непринуждённо и вместе с тем с выверенной точностью… Мягкая песнь, смешанная из шороха дождя, треска поленьев и негромкого бряцания, будто бы приглушила колючую тишину.

Я беззвучно шикнула, когда игла ткнулась в ладонь. Затем чертыхнулась про себя. Ну разве не глупость? Сидела спиной к человеку с оружием — к тому самому, у которого на лице уж излишне красноречиво было написано грозное и хладнокровное: «Тебе здесь не рады». Резонное. И, пожалуй, мною заслуженное.

Игла вновь укусила ладонь, но в этот раз по замыслу: нужно было перебороть желание обернуться, бросить на него беглый взгляд, проверить… И я вновь не знала, что же хотела увидеть в полутёмном углу за спиной.

Артур первым лёг спать, устроившись на матрасе у дальней от кровати стены. Туда не доставало тепло камина, но доползал холод из-под двери. Я долго выжидала, упрямо кусая губу, и наконец, решив, что он уснул, сгребла одеяло в охапку и опасливо двинулась к нему. Через пару шагов предательски скрипнула половица. Фигура Артура встрепенулась, и я почти отпрыгнула обратно к камину, будто чуть не угодила в капкан. Артур поёрзал и шумно выдохнул; его спина смотрела на меня, как крепостная стена. Я так и не решилась повторить свой манёвр. Оставила одеяло на стуле, а сама забралась на кровать, прячась под пыльником.

Не спалось. Я слушала глубокое, мерное дыхание Артура, и всякий раз, как ритм слегка сбивался или звучал едва слышный вздох, моё тело цепенело на мгновение. Его рана не выглядела хуже… А если я не заметила? А если боль усилилась, а он молчал? Или жар поднялся? Или ему просто было не очень удобно на жёстком полу?.. Я ехидно усмехнулась в ответ собственным переживаниям: сердце бы не ворочалось так беспокойно, будь Артур всего лишь «несчастным раненым мерзавцем». Да и вообще многое было бы гораздо, гораздо проще…

Ещё даже не начало светать, когда я проснулась от тихого шороха. В полумраке хижины тенью двигался Морган. И, пока я лежала, не шевелясь, и соображала, чем он занят, он почти бесшумно, но смело вышел наружу. Я припала к окну.

В тусклой серости утра Артур походил туда-сюда, неспешно и вроде бы бесцельно, затем исчез из видимости на долгие несколько минут, а когда вернулся — за ним следовала Боудикка. Осёдланная. Я подавилась возмущённым вдохом и рванула с места.

Артур только слегка повернул голову в мою сторону, когда хлопнула дверь, но затем продолжил возиться с подпругой. В петле на седле уже было прилажено ружьё.

— Ты куда это? — прохрипела я; вышло скорее испуганно, чем негодующе.

— Охотиться, — бросил Артур, так и не повернувшись.

Я закатила глаза под тихий скрип зубов, но заговорила сдержанным тоном:

— Тебе всё ещё не положено. Твоё плечо…

— Я не спрашивал твоего разрешения, — грубо оборвал он, резко затянув петлю на ремне. Затем взял поводья и размеренным шагом двинулся прочь.

Мне же оставалось молча смотреть ему вслед, задыхаясь от злости. Он не стал бы меня слушать, не стал бы спорить… Да чёрт возьми! Прострели я ему ногу, он бы всё равно поковылял или пополз в лес, упёртый болван!

Я проклинала его от души и во весь голос, час за часом блуждая по хижине и около неё, притворяясь, будто ищу, чем бы развеять скуку, будто вовсе не из-за тревоги не могу найти себе места. Солнце встало, разогнало туман, напитало лес светом, скрылось за облаками, а Артура всё не было. Затем пришли тяжёлые свинцовые тучи, и пустился дождь. Я начала чертыхаться громче, чтобы заглушить шум ливня. Поднялся ветер, изо всех щелей потянуло холодом. Я разожгла камин, но не искала тепла. Кочевала от окна на крыльцо и обратно. Проклятья всё чаще перемежались молитвами, и за это я уже чертыхалась на саму себя. Артура всё не было. Я знала, он должен был вернуться, — просто потому, что, реши он уехать, не стал бы прятаться за отговорками, а сказал бы об этом прямо.

Чтобы не думать о том, что может случиться с упёртым раненым мерзавцем на охоте в лесу в такую непогоду, я думала о том, что выскажу ему по возвращении: за глупость, за бесшабашность, за упрямство, за… Мелькнула мысль — а вдруг он это назло? Я даже остановилась в своих метаниях по хижине, вообразив картину: Морган сидит в какой-нибудь уютной пещере, слушает дождь в полудрёме, ухмыляется, зная, что меня здесь изъедает тревога. Я даже горько усмехнулась… но затем тряхнула головой. Бред это всё. Что он, взбалмошный отрок?! Хотя такой вариант, пожалуй, был бы для него всяко лучше…

Раненой ноге не пришлась по вкусу моя суета. Вновь пробудилась назойливая боль, отравляя тревогу кислой горечью раздражения. Я уселась на стул у окна, но из-за дождя на стекле едва ли можно было что-то разглядеть. «Чёртов Морган, лучше бы тебе вообще не возвращаться…» — процедила я сквозь зубы, пока ногти впивались в спинку стула. А ведь не было ещё и полудня.

Казалось, прошла вечность, прежде чем за окном почудилось движение. В груди вспыхнуло, но тело вдруг отказалось повиноваться, неуклюже окаменев на стуле.

Артур вернулся. Мокрый до костей. Бледный даже в свете камина. С тушкой кабана на плече, уже разделанной. Пахнуло дождём, сыростью и свежей кровью.

Я молча смотрела, как он приостановился в дверях и обвёл хижину угрюмым взглядом. Вся моя злость, вся жажда реванша погасли, будто принесённый им дождь загасил раскалённые угли, осталось только жжение — в сердце, в груди, в кончиках пальцев, назойливый зуд от желания обогреть его. Но я знала: моё тепло наткнётся на его холод, и всё вновь негодующе зашипит.

Я решительно поднялась и подошла к нему, храня невозмутимый вид.

— Хватит стоять, под тобой уже целая лужа собралась, — сухо проговорила я.

Артур опустил взгляд, а я, улучив момент, стянула кабана с его плеча. Морган что-то выплюнул раздражённое и неразборчивое, а я потащила добычу на стол. Тяжёлый, зараза.

Артур тем временем поставил ружьё у входа, повесил шляпу на крюк, а затем с остервенелым упорством, стиснув зубы, стянул с себя куртку. Его взгляд вдруг метнулся ко мне, будто Артур опасался, что я подойду к нему. Я только неслышно вздохнула и перетащила стул к камину.

— Похлёбка ещё горячая, — я небрежно указала на котелок у очага.

Артур коротко кивнул, но, едва сделав полшага, замешкался: в сапогах хлюпала вода, и он так неловко держал куртку, не зная, куда её деть, что мне пришлось прикусить губу, чтобы помешать неуместной улыбке. Куртку он мне отдал так же неохотно, как и кабана. Хотелось поязвить, но явная дрожь в его теле превратила колкое замечание в очередной безрадостный выдох. Артур скинул сапоги, почти бегом добрался к огню и тяжело упал на стул.

Я подошла, вешая куртку у камина.

— Рубашку, штаны.

— Зачем это? — встрепенулся Артур, и в его голосе зазвенело то ли смятение, то ли почти испуг.

Я послала ему выразительный взгляд.

— О, бога ради! Ты будто монах в борделе. Вся одежда мокрая насквозь, — я взмахнула рукой, — и повязка, скорее всего, тоже.

Он как-то сгорбился и проворчал:

— Это всего лишь дождь.

— Да, и у тебя всего лишь зуб на зуб не попадает, — вполголоса отозвалась я, решительно подаваясь к нему.

Артур метнул в меня грозный взгляд. Я замерла, приподнимая руки в примиряющем жесте. Несколько капель соскользнули с его волос на лоб и скатились вниз, прячась в бороде, и меня вдруг кольнуло чувство вины. Понадобился глубокий вдох, чтобы обуздать назойливый огонь в душе, — он явно не согревал.

— Позволь хотя бы повязку сменить, — мягким тоном попросила я.

Раздражение на лице Артура сменилось подозрительностью, а меня потянуло на нервный смешок, но я сдержалась. Он обречённо вздохнул и отрывисто кивнул. Затем принялся недовольно сопеть, когда я всё же сняла с него рубашку, — и тем не менее терпел и мою близость, и неудобство, глядел в сторону с таким видом, будто ни рана, ни плечо не имеют к нему никакого отношения.

Бинты промокли, но, по счастью, рана выглядела хорошо; вероятно, прохлада от мокрой ткани тому поспособствовала. Судя по плотно сжатым губам Артура, боль вновь усилилась, и я ощутила странную смесь сочувствия и злорадства от подобной «расплаты» за его глупость. Может, он и сам сожалел. А может, просто злился на плечо, на погоду… и на меня, разумеется.

Я бросила беглый взгляд на кабанью тушку.

— Ты и впрямь охотник, — заметила я, накладывая сухую повязку.

— Просто повезло, — бросил Артур.

— У нас осталась соль. Могу засолить… в дорогу.

Он безучастно кивнул.

— Я возьму половину. Лишнее не потащу, можешь забрать, что останется.

Грудь налилась тяжестью от этого голоса — в нём не было ничего. Даже злости. Ей-богу, сразу после того, как я выстрелила в него, он был и то дружелюбнее… на свой манер. Отпускал остроумные замечания с невозмутимым видом, кололся сарказмом во взгляде, снисходительно ухмылялся… и ворчал бесконечное: «Ты невыносима, женщина». По крайней мере, видел меня, а теперь — словно бы смотрел сквозь, как на надоедливый предмет интерьера.

Теперь, даже сидя сгорбленным у камина — без рубашки, с взвившимися от влаги волосами, босиком, он пугал меня куда сильнее, чем в тот момент, когда вломился в ту хибару.

Хижина превратилась в тюремную камеру. И, судя по напряжённой спине Артура, тюремщиком была я и словно бы неустанно держала его на прицеле. Даже согревшись и отдохнув, он остался холодным и неприступным. Почему не уехал? Ещё и этот кабан… Лишь готовился к долгой дороге?

Дождь то ли миновал, то ли взял передышку.

Снаружи дышалось свободно. В холодном воздухе зазвучали осторожные голоса птиц.

Неуклюже хромая по мокрой земле, я подошла к лошадям. Потрепала игреневую по холке и, подступив к Боудикке, не смогла сдержать улыбки, будто оттого, что лошадь смотрела на меня совсем не так, как её хозяин. Рука прошлась по влажной шкуре, сгоняя капли. Боудикка ткнулась носом мне в живот и чуть повернулась, подставляя шею и плечо.

— Ну хоть ты не кусаешься, — кисло усмехнулась я, почёсывая её.

В умных лошадиных глазах была успокаивающая глубина. Пожалуй, Боудикке наши волнения казались напрасной вознёй… Я подступила ближе и, обняв её за шею, уткнулась в её влажный лоб. Мы обе замерли, и на это время на душе стало чуть менее скверно.

— Позаботься о нём, девочка, — прошептала я. — Должно быть, ты одна из немногих, кому он это позволит.

Что-то заставило обернуться к хижине. Показалось.

В этот момент, как когти ястреба, он настиг меня — вопрос, который я услышала ещё там, у озера, и от которого пыталась ускользнуть. А нужно ли это ему, Артуру? Нужны ли ему мои чувства, моя откровенность? Быть может, я видела лишь то, что хотела видеть? Быть может, актом величайшей симпатии было то, что после всего случившегося он всё ещё не собирался везти меня законникам? А прочее… Видела лишь то, что хотелось. Быть может, он и впрямь просто терпел меня, а я… хваталась за тени? Имела ли я вообще право поселить в его душе тот же шторм, что терзал меня? Во имя чего?..

Боудикка толкнула меня в плечо, будто в попытке отрезвить. Я взглянула на неё и вдруг увидела в её больших чистых глазах проблеск завтра — фигуру одинокого всадника, исчезающего среди деревьев.

Все эти переживания были не ко времени. Но могло и не быть иного времени.

Мысль о том, что я никогда не увижу его глаза, пронзила телесной болью. В порыве беспомощности я вновь обернулась к хижине. И вновь увидела закрытую дверь. Вновь услышала: «А нужно ли это ему?».

Где мы проведём черту

Я стояла в дверях хижины, наблюдая, как сыплется морось с разлапистых сосен. Голова кружилась — то ли от воздуха, то ли от… всего. В горле собирался очередной тяжёлый вздох. Тянуло обернуться, но я лишь упрямо уводила взгляд в лес, потому что там, в пасмурном полумраке за спиной, скопилось что-то незримое, но уже почти осязаемое. Беззвучно клокотало, бесплотно давило на плечи.

Артур сидел у стола в компании светильника, возился с подпругой… или кобурой? Да неважно. Я ощущала на себе взгляд, которого не было. Слышала слова, которых он не произнёс… ещё? Или уже? Мы молчали. Истово соблюдали безмолвный договор то ли из трусости, то ли из общего блага, чтобы не слышать и не говорить лжи. Будто бы молчание было искренностью! Я словно оказалась на краю пропасти и ждала чьей-то команды. Или дозволения? Всё было как-то не так: не та погода, не та обстановка, не те слова, не те мысли…

Как же осточертели пустые надежды и сожаления!

Я круто обернулась, привалилась плечом к проёму.

— Завтра уедешь, да? — даже не спросила, а заявила.

Артур и глаз не поднял; хриплый голос резанул, как стилет:

— Давно пора.

Я прикусила язык — взаправду и, кажется, впервые в жизни чтобы удержать колкие слова, которые так торопились ответить на его выпад — и сказать совсем не то, что хотелось, что следовало. Вот только — что?!

У нас не было времени на ложь.

— Я не хочу, — слетело, сорвалось с губ, как удивлённый выдох, и я отчего-то поморщилась из-за своих же слов.

Артур не услышал. Или сделал вид, что не услышал.

Я задержала на нём взгляд. Просто смотрела. Уже не беспокоясь, что он заметит, что придётся срочно прятать глаза. Больше не пытаясь угадать, что кроется в его напряжённо сгорбленной фигуре и в непроницаемом лице.

У нас не осталось времени на ложь, и как минимум на одно признание я была обязана.

Я заставила ноги двигаться, неторопливо подошла к столу и остановилась. Между нами был всего лишь шаг. Зазвенели секунды тишины.

Артур раздражённо фыркнул и с угрожающей медлительностью поднял на меня взгляд — дерзкий, точно безмолвный вызов.

— Что?

На мгновение взгляд трусливо съехал к воротнику его рубашки. Я сцепила руки, сжимая пальцы до хруста, и вновь посмотрела ему в глаза.

— Мне так жаль, Артур, — голос сделался приглушённым и неожиданно тяжёлым. — Прости за то, что ранила. За то, что причинила боль. — Я торопливо сглотнула ком. — И за то, что вернулась.

Его брови сдвинулись в смятении, и лицо ожесточилось ещё больше.

— Как мило с твоей стороны, — протянул он насквозь саркастичное. Затем вдруг грозовой взгляд померк, и стало не по себе, когда искры в его глазах погасли под натиском горечи и разочарования. — Опять твои игры?

Сердце болезненно сжалось от этого усталого, почти пепельного голоса.

— Никаких игр, — одними губами выдавила я, и последние звуки захлебнулись в сведённом горле.

Натиск в груди вдруг стал невыносимым. Казалось, ещё миг, и вырвется отчаянный крик.

Я наклонилась к Артуру. Он отпрянул — привычка, и мои губы коснулись воздуха, дробя и без того неровный выдох. «Что ты делаешь?» — то ли вопрос, то ли предупреждение в его режущем взгляде. Я бережно приложила ладонь к его небритой щеке. Он зажмурился на несколько секунд, словно бы это было не касание моих дрожащих пальцев к его лицу, а грубый толчок в раненое плечо.

— Ты прав, — горько улыбнулась я. — Тебе не нужен ещё один шрам от моей руки.

Он не двинулся, пока я плавно отстранялась. Я отступила, разворачиваясь, и вдруг — его пальцы обхватили моё запястье. Поначалу резко и требовательно, но уже через миг — осторожно и будто бы боязливо. Мы оба замерли, и время словно бы замерло вместе с нами, словно бы мир так же затаил дыхание. Затем Артур медленно потянул меня к себе, и, только когда подол моей юбки накрыл носки его потёртых сапог, мы взглянули друг другу в глаза. Сердце заколотилось громко, до боли, но в этой боли было освобождение.

— Думаешь, оно того стоит? — хрипло бросил он. Слышалось извечное: «Я того не стою».

— Надоело думать.

Я осела ему на колени, — отчасти из-за страха, что собственные ноги не удержат, — и Артур просто смотрел на меня. Взглядом, что был глубже океанской бездны. Просто держал за запястье. И, когда я прижалась губами к его губам — слишком порывисто и откровенно, — он не ответил. Но и не оттолкнул. Это был даже не поцелуй, а скорее прикосновение: опасливое, лёгкое, хрупкое, как крыло бабочки. Медленное, ведь, желая того или нет, я давала время передумать — нам обоим.

И Артур передумал. Его рука отпустила моё запястье, чтобы в следующий миг прижать меня к его груди. От неожиданности я едва не упала на него; в горле застрял испуганный вздох, когда ладонь невольно упёрлась в его плечо так опасно близко к повязке. Артур растянул кривую ухмылку, расправляя пальцы на изгибах моих бёдер.

— Болван, — шикнула я, и голос подёрнулся трепетом.

— Я привычен к боли.

— Знаю. Ты привычен ко множеству плохих вещей.

Эта мысль была такой отвратительно очевидной. Для него — данность, для меня, сейчас, в этот миг — жесточайшая несправедливость. И я осознала, что хочу быть для него другой:отличной от бесконечной суровости будней, от холода одиночества, от пустоты купленной любви. И это желание было столь приятно обескураживающим, потому что я хотела этого не ради себя — а ради него.

Наши лица были всего в паре дюймов друг от друга. Я посмотрела Артуру в глаза, и встретила чистый, искренний, но… ищущий взгляд, — предательский взгляд, не пожелавший подстроиться под самодовольную ухмылку. Закрывая глаза, я прижалась лицом к его щеке, и Артур неловко фыркнул в ответ на касание моих ресниц. Ладонь соскользнула с его плеча на грудь, пальцы зацепили край воротника, но остались на рубашке, лениво приглаживая потёртую фланель. Артур шумно выдохнул; его руки на моих бёдрах застыли тяжёлым грузом… А под моей ладонью билось его сердце. Воодушевлённое и испуганное. Испуганное мною — моими словами, моими прикосновениями, моей близостью… Это бедное уродливое сердце, спрятанное так глубоко ради его же блага. Слишком глубоко, чтобы его исцелить. Но и я не была ни лекарством, ни лекарем, и едва ли имела на это право.

Неосознанная попытка отстраниться, и его рука обхватила меня за талию — не объятие, а скорее захлопнувшийся капкан, не чувственное, а скорее инстинктивное. Рука не любовника, но охотника. Не поцелуй, а скорее клеймо — прижечь и отпустить, но уже помеченной. Я улизнула от его губ; он ответил гортанным ворчанием, и ремень на юбке болезненно застонал, когда его пальцы негодующе впились в мою талию, — безмолвное «Да как ты смеешь, женщина!».

А я смела… Запустила руку в его волосы, небрежно разгоняя короткие, спутанные пряди тем же жестом, которым он обычно проводил по голове в минуту растерянности. Он вроде и прижал меня крепче, но его тело встретило меня, как угрозу: каждый мускул — стальной прут, кольчуга, то ли для защиты от моих прикосновений, то ли от его собственных чувств. Кончик носа тронул его скулу, обожжённую ветром, с россыпью мелких шрамов вместо веснушек, и губы наконец отомстили за его поцелуй моим — нарочито бережным, как беглое касание перистого ковыля на его шершавой щеке. Артура пробрало дрожью. Я услышала тихий скрежет его зубов — злился на нас обоих. Пальцы принялись лениво ковырять уцелевшие пуговицы его рубашки, одну за одной. Дразнящий выдох в уголок его рта… Вереница томительных поцелуев от его уха вниз по шее к ярёмной впадине, отчего Артур стиснул зубы, проглатывая сдавленно-рычащий стон, а я чувствовала его пульс на своих губах…

Когда мои губы наконец вернулись к его губам, он выдохнул резко, почти гневно — и прижал меня так сильно, что рёбра затрещали. Криво ухмыльнулся, выдавив из меня краткий стон. Припал губами к моей шее, обжёг, как крапивой. И я ответила — поцелуем мучительно-нежным, подчёркнуто медленным. Не издёвка… Наивное желание снять с него проклятую кольчугу, расплавить сталь мускулов каждым своим поцелуем, каждым прикосновением. Мне не хотелось его дразнить… ну если только самую малость.

Артур будто даже ругнулся сквозь зубы — и потянул мою блузку из-под ремня. А я продолжала целовать его: неторопливо, назло, лаская дыханием шероховатые губы, ощущая, как его тело дрожит — но уже не в лихорадочном ознобе, а от знакомого трепета.

Я буквально чувствовала, как бесстыже сверкают мои глаза, и то и дело пряталась за ресницами.

— Ты краснеешь… — Артур шепнул мне прямо в губы.

А когда я застыла в растерянности, он только лукаво ухмыльнулся. И вот уже его руки нырнули под блузку, и он негодующе поморщился, натыкаясь на корсет и сорочку.

— Придётся постараться, — промурчала я ему на ухо.

— Задира.

Он поспешил избавить меня от блузки: узкая горловина зацепилась за косы, скребанула пуговицами по лицу, отчего щёки зарделись сильнее. С губ спорхнул неровный выдох. Руки предательски дрожали, когда я снимала с него рубашку; замешкалась у бинтов, и Артур нетерпеливо притянул меня за подбородок, будто нарочно отвлекая рваным поцелуем. Внутри меня полыхал огонь, но таяла я именно от его прикосновений — беспощадно медлительных, будто всякий раз, как его шершавые, мозолистые руки касались моей кожи, он сомневался. Но страсть была сильнее — сильнее нас обоих, потому мы укутывали друг друга шалью неловких ласк.

Послышался протестующий треск тесьмы на корсете.

— Да чтоб тебя… — глухо выплюнул Артур, и горячий воздух скользнул по моему плечу.

Я засмеялась и оставила поцелуй на его шее.

— Клянусь, — хрипло пробормотал он, — ещё мгновение, и я срежу ножом эту проклятую штуковину.

И ведь он мог… Я выровнялась, заводя руки за спину, направляя его пальцы вдоль крючков и завязок, и губы самовольно разъехались в смущённой улыбке — мои руки дрожали не меньше его.

Стяжки ослабли, и Артур отшвырнул корсет куда-то в сторону, как злейшего врага. Его руки дерзко нырнули под мою сорочку… Но тут же остановились, едва притронувшись ко мне. Будто могли оставить след, будто я — фарфоровая кукла, предназначенная для шелков и бархата, а не для рук, привыкших держать оружие да поводья. У меня зашлось сердце; невнятные слова превратились в сдавленный стон… и его руки исчезли. Я ощутила, как его тело напряглось и вовсе не от удовольствия, а поцелуй на моём плече оказался отстранённым, словно бы вынужденным.

В груди шевельнулось что-то ранящее.

Я слегка отклонилась и сама сняла сорочку, невольно вздрагивая от касания прохладного льна к разгорячённой коже… и от предвкушения. Я ждала его руки, но увидела туго сжатый кулак, стискивающий ткань юбки у моего бедра.

Он был привычен к боли… Привычен её причинять.

Я поймала его руку. Левую. Порывисто и немного нервно. И прижала к своей груди, к сердцу. Пальцы, едва касаясь, обрисовали контур его надплечья, скользя по бинтам, затем ниже — по словно бы окаменевшим мускулам к сгибу локтя, затем — бегущей лентой вдоль вздувшейся вены на предплечье до самого запястья. Я склонила голову. Сначала нежное касание там, где трепетал пульс, и следом поцелуй, и ещё, и ещё… Будто бы старалась наполнить его ладонь горсткой своей любви. Эту широкую, грубую ладонь со старыми мозолями у оснований пальцев, с заусенцами вокруг ногтей. Ладонь, всё ещё пахнущую оружейным маслом и сосновой древесиной…

И только теперь я взглянула на него сквозь ресницы. Артур смотрел на меня в упор — со смесью недоумения и восторга, и этот взгляд вновь заставил разум помутиться. А затем… Клянусь, я видела сверкнувшую искру осознания в его глазах. Искру, от которой вспыхнуло пламя, как вспыхивает свеча от пролитого виски.

Он сгрёб меня в объятия — так непринуждённо и решительно. Я едва успела разомкнуть губы, чтобы шикнуть о его плече, и не успела сообразить, как он уже посадил меня на стол. Светильник подпрыгнул, свет заметался по стенам. Я не глядя отпихнула его подальше. Артур приник ко мне; ноги кольцом сомкнулись вокруг его бёдер, держа его ближе, ещё ближе…

«Ближе» — последняя, единственная мысль, которой я позволила остаться в голове. Неподобающее, эгоистичное, кощунственное желание. Такое чертовски искреннее. Искажённое признание в исковерканной любви. Ему не суждено было прозвучать вслух… Да и к чёрту! Оно было на моих губах, ласкающих его тело. На кончиках пальцев, играющих в его волосах. В каждом стонущем выдохе, содрогающемся от чувств. В каждом изгибе тела, льнущего навстречу его загрубевшей нежности. Ближе! К его грязным поцелуям, от которых порядочной женщине стоило морщить нос. Ближе! К его настырным рукам, которые то нежили, то, забывшись, хватали, как соперника или добычу. Ближе! К каждому дюйму его кожи, которая обжигала топлёным воском. Ближе! Ближе к нему…

Всё остальное — декорация, сокрытая вечерним полумраком, как старым балдахином, за ненадобностью. Бесконечные складки моих юбок, звяканье пряжки его ремня, глухой стук ножа об пол из отстёгнутой кобуры…

— Не могу остановиться… — Артур щекотнул губами мочку моего уха, словно издеваясь, словно нарочно изматывая меня сладостью ожидания.

— Я точно пристрелю тебя, если посмеешь.

Он не посмел. Мы были слишком близки, чтобы остановиться. Слишком потеряны, чтобы даже попытаться. Разделяя дыхание в поцелуе, мы отдались друг другу, и наши тела стали единым целым. Израненные, опустошённые, выцветшие, но такие… живые. Жаждущие, а не тоскливо ждущие. Никаких щитов, никаких границ… Податливые, будто растаявшие свечи, наши тела плавились в нечто новое — пылкое, неогранённое, надрывно-искреннее.

Я утратила мироощущение, задыхаясь — от него. Но вдруг: хлопковая ткань под пальцами, запоздалое осознание, и Артур хрипло ахнул — от боли в плече; его пальцы вонзились в мою ногу. Я встревоженно замерла. Он повернул голову, нашёл мои губы, легко прикусил нижнюю, будто в наказание.

— Я приму это за комплимент.

Его голос — терпкий, напряжённый, низкий — вскружил мне голову почище виски. Он гордился… гордился, что заставил меня позабыть обо всём, об осторожности, позабыть саму себя, позабыть то, что, казалось бы, стало инстинктом. И он, чёрт возьми, имел на это полное право!

Наши тела нашли свой ритм, и я закусила губу от боли — но вовсе не телесной. В момент, когда Артур просто склонил голову и уткнулся лбом в изгиб моей шеи, меня пронзило осознание истинной кары за эти мгновения. То, как он держал меня. Как сплетались наши шумные дыхания, словно бриз, перерождающийся в бурю. Как его пот смешивался с моим, оставляя солёный вкус на губах. Как нельзя было разобрать, чьё сердце бьётся так неистово — его или моё собственное. Как его пальцы впивались в мою кожу, оставляя синяки, — и я хотела, чтобы они остались, чтобы хоть что-то в этом мире напоминало — вместе было. И то, как естественно он ощущался внутри меня. Всё это — нет, это было не благодатью, сколь много бы славящих бога вздохов ни слетело с моих губ. Это было проклятье. Явившееся не в одержимом страстью теле, а в душе — простым комком тягучей тоски.

— Артур!.. — я почти всхлипнула, ногтями впиваясь в его спину. Цепляясь за него руками и ногами, просто чтобы хоть немного отрезвить себя. — Ар!.. — Имя превратилось в захлебнувшийся вдох, и Артур отобрал его вместе с судорожным поцелуем.

И, когда растущее внутри напряжение высвободилось, мы приникли друг к другу ещё больше — если это вообще было возможно. Будто в отчаянной попытке спасти друг друга от того, что уже случилось.

Затуманенный блаженством взор застыл на стене. Тени на ней дрожали. Мы дрожали. Я боялась шевельнуться, боялась моргнуть, боялась вдохнуть чуть глубже, чуть резче и неловкой мыслью уничтожить эту негу.

Его руки отпустили меня, и я почти застонала. Но в следующий миг — Артур прижал меня к себе, спрятал в своих объятиях от всего мира. Зарылся носом в мои растрёпанные косы и сделал глубокий, медленный вдох.

Я расцепила ватные ноги, пряча лицо на его груди, под щекой — кромка бинта, и руки безвольно съехали к его пояснице. Теперь оказалось, край стола резал кожу.

— Боже… Я буду проклята за это.

Артур негромко усмехнулся, и от его бархатной хрипотцы зашлось трепещущее сердце.

— Славно… Значит, в аду у меня будет чудесная компания.

Я тоже усмехнулась, хоть и с оттенком горечи, — не могла не усмехнуться. А как иначе? Ведь мы оба знали, что ад — пожалуй, наш единственный шанс на любое «долго и счастливо».

Артур слегка двинулся в сторону, убирая правую руку. Я не обернулась, но по звуку поняла — он поправил светильник, который едва не упал со стола.

— Чуть не сгорели, — как-то неловко фыркнул Артур, вновь замыкая объятия.

Я провела рукой вверх и вниз по его спине; пальцы скользнули по бороздкам старых шрамов. И улыбнулась:

— Чуть?

Краткая анатомия молчания (для любителей)

К вечеру дождь превратился в ливень. В ранних сумерках хижину затопило синим полумраком и запахом сладкой сырости. В камине шептались языки затихающего пламени, потому что никто не подкормил огонь. Кровать была узкой для двоих и жалобно скрипела на каждое движение, зато не нужно было искать оправданий, чтобы быть друг к другу так близко.

Я лежала недвижно, устроившись у Артура под мышкой, слушая глубокое, размеренное дыхание, ощущая под ладонью пульсирующую артерию на его животе. Это была пытка. Подогнутая рука замлела, тело налилось тяжестью от долгого лежания без движения, и из-под лопатки тянуло тугой болью… Ерунда! Всё это не могло отвлечь меня от желания сколь эгоистичного, столь невинного, — чувствовать его. Артура. Изучить каждый дюйм его тела неторопливыми прикосновениями, ощутить рельеф его кожи кончиками пальцев, уловить горчинку дыма в его волосах… Я зажмурилась изо всех сил. В который раз. Не шевельнулась. В который раз. Это чёртово желание… Желание, рождённое не в низу живота, а в груди, не вожделение — а нечто куда более опасное.

Я лежала недвижно, потому что Артур спал, и, если мне было суждено вспоминать этот вечер, я хотела бы вновь услышать его безмятежное дыхание и ощутить спокойный пульс, — как доказательство, что даже в проклятых судьбах есть крупица покоя.

Отсвет пламени на стене мерцал и становился всё бледнее.

— Спишь? — голос Артура прозвучал не громче дождя за окном.

— Не могу.

Казалось кощунством растворить эти мучительно-сладкие мгновения даже в самом чудесном сне.

Артур сделал глубокий вдох. Его рука лениво сдвинулась от моей талии к изгибу бедра и обратно; он слегка прихлопнул пальцами, а затем, будто опомнившись, расправил ладонь — то ли приглаживая, то ли потирая. И всё равно мои ресницы запорхали на миг в блаженстве от этого простого жеста. Я прижалась к нему — почти неосознанно.

Он слегка напрягся: я ощутила движение его мускулов под ладонью.

— Что-то… не так? — осторожно спросил Артур, будто через силу.

Я ответила согретым улыбкой полушёпотом, глядя сквозь тени на стене:

— Всё хорошо.

До боли хорошо. Но я не могла ему этого сказать. Не должна была… не имела права говорить, что обрела дом — в его объятиях. Что вновь ощутила напрочь позабытое чувство покоя и безопасности — рядом с ним, с человеком, который на подобное заявление ответил бы насмешливым фырканьем и заметил бы, что я не в своём уме. Увы, рассудок был при мне, и поэтому я молчала, хотя казалось, будто каждая секунда этого молчания вскрывала невидимую, затянувшуюся, но не до конца зажившую рану где-то глубоко внутри. Но грешникам положено страдать…

Артур ничего не сказал, и я даже испытала некоторое облегчение, но лишь на короткий миг, потому что затем — он заключил меня в объятия, бережно и немного медлительно, всё ещё в сомнениях, а я поддалась и почти накрыла его тело своим, вплетаясь в него, словно дикий плющ в могучий клён.

— Чёрт… — резко, но тихо выдохнул Артур.

— Плечо? — встрепенулась я.

Его руки удержали меня, не дали даже немного приподняться, чтобы повернуть голову.

— Забудь уже о нём, — фыркнул он с налётом раздражения в голосе. Я ответила упрямым выдохом через нос. — Нет, цветик, не чёртово плечо… Просто… — он осёкся, а затем вздохнул. Слишком красноречиво — я будто бы могла ощутить его горечь на своих губах.

Артур помолчал, задумчиво водя рукой по моей спине, словно пастух моих мурашек, и наконец проговорил, но тоже с усилием, будто боролся с самим собой:

— Просто… ты в моих руках… это как… чёрт, будто так и должно быть.

Я почти застонала и уткнулась лицом ему в грудь, чтобы заглушить звук, если он предательски сорвётся с губ.

Его тело напряглось ещё больше. Я почти ощущала, как медленно и неотвратимо его существо наполняет тревога и сомнения, и от этого заискрила злость, но с губ слетело — уже нежным лепетом, почти мольбой:

— Тогда не отпускай…

— Не отпущу, пока не придётся. — И его объятия стали крепче; Артур дёрнул раненым плечом, но даже не подумал ослабить хватку левой руки.

«Осади его!»

Я прижалась к нему всем телом, обхватывая его со всей силой и нежностью, как если бы это могло унять тоскливый натиск в груди.

— Не отпущу, пока не придётся, — эхом повторила я.

Я закрыла глаза. Завтра. Послезавтра. Ещё неделя. Неважно. «Придётся» всё равно наступит. Будет неотвратимым, как пробуждение. Но если сон исчезал, как пойманный пальцами предрассветный туман, оставляя после себя лишь незнакомый терпкий привкус в лучшем случае, то этот день — все дни, в которые мы были рядом, — я была не намерена отпускать, потому жадно впитывала каждую деталь каждого мгновения, чтобы после, даже поблёкшее от времени, воспоминание всё равно осталось таким же живым, какой я себя ощущала, проживая его. В конце концов, никакого завтра могло не быть… А сейчас — сейчас было.

Тепло его тела, вновь напоминающее мою же безыскусную шутку про Артура-печку… Шум его дыхания… Порой вдох и выдох глубокие, медленные, как если бы он ловил себя на осознании момента. Тяжесть его руки на моей спине… Лёгкое щекотание волос на его груди по моей коже… Тупая боль в ране на щиколотке, потому что я лениво водила носочками пальцев вдоль его ноги… Горьковатый привкус пота в его аромате и запах виски и трав от повязки на его плече… Мурашки по всему телу от небрежного танца его пальцев в моих волосах…

Камин догорал, дождливый вечер задёргивал шторы. Я не желала отдавать Артура темноте и выскользнула из его объятий, чтобы зажечь лампы, а заодно подбросить дров. Как назло, фитиль одного светильника истлел, пришлось повозиться, чтобы заменить на новый.

— Можешь не торопиться, — вальяжно протянул Артур с плутовской улыбкой в голосе.

Я бегло глянула на него и поняла, что всё это время он бесстыже наблюдал за мной. Его ухмылка сверкнула ярче, и хитрый взор, на миг встретившись с моими глазами, пустился вновь кочевать по моей полуобнажённой фигуре.

— Наглец, — фыркнула я, сосредотачиваясь на фитиле; щёки пылали.

Артур хохотнул. Даже не видя, я знала, как сверкают его глаза.

— О, теперь ты смущаешься, цветик?

— Вовсе нет!

Он весело рассмеялся: то ли от самого ответа, то ли оттого, как неубедительно этот ответ прозвучал. Я прикусила губу. Пожалуй, я и впрямь смущалась, но не его взгляда, а того, что мне нравился этот — его­­ — взгляд.

Когда хижина наполнилась тёплым, ярким светом, который словно бы отсёк сырой мрачный вечер снаружи, я торопливо юркнула обратно на кровать. Уселась, поджимая ноги, и рука Артура тут же легла мне на талию, как на своё законное место. Я опустила голову, стараясь сохранить лениво-невозмутимый вид, и взгляд застыл на его груди.

— Столько шрамов… — тихо произнесла я; пальцы своевольно проплыли по нескольким бледным рубцам на его рёбрах.

Артур слегка напрягся от моего прикосновения.

— Да… Не самое приятное зрелище, это точно, — спокойно отозвался он.

Я позволила взору неторопливо блуждать по его телу — по историям, написанным там неровными белёсыми линиями. Жизнь человека можно было рассказать по шрамам. Когда я увидела их впервые, облитыми свежей кровью, я лишь сухо признала, что этот пациент привычен к ранениям и с ним будет просто. Сейчас передо мной был распахнут том трагичной истории, полной насилия и борьбы.

Рваный порез вдоль рёбер — нож в драке в какой-нибудь подворотне или, может, пьяная потасовка в салуне. Его дыхание сбилось, совсем чуть-чуть, когда мой палец очертил контур этого шрама, но Артур не пошевелился. Бугристый полумесяц у предплечья — косой выстрел, фыркнул бы: «Царапина!». Сбоку на бедре — поцелуй пули, сморщенный и бледный; он наверняка смеялся в своей грубовато-беспечной манере и сквозь зубы шутил, что это был низкий выстрел. Словно бы смерть была всего лишь мимолётной неприятностью… На спине, я помнила, будто кружок сургучной печати, — чья-то варварская работа, рану прижигали порохом.

Пока мои пальцы плавно кочевали от одной отметины к другой, Артур лежал почти недвижно, будто оцепенев. Насторожённый? Сбитый с толку? Потому что не знал женщины, которая бы не отвела взор? Потому что не привык ко взглядам, которые не осуждают, и к прикосновениям, которые не причиняют боли?

«Неприятное зрелище…» Но не для меня. Я видела человека, который прошёл сквозь ад и выжил, неся с собой напоминания о цене собственной жизни и о потерях. И, целуя его шрамы, я беззвучно изливала то, что он не позволил бы сказать вслух: «Красивый. Желанный. Мой». Мой… даже в мыслях голос сорвался.

Артур задрожал, как в ознобе, и его пальцы сжались на моей талии. Когда я подняла голову, меня встретил взгляд искреннего, почти детского смятения, словно бы он был напуган и растерян, но не решался меня остановить.

— Стрелять в тебя определённо того стоило, — расплылась я в лукавой ухмылке.

Артур кашлянул, избавляясь от красок смущения.

— Может… в следующий раз обойдёмся без стрельбы, а ты просто скажешь, что я тебе приглянулся, а? — Он напустил на себя хмурый вид, но теперь это было скорее частью ребячества. — А то моё тело уже не то что раньше. — И он показательно двинул плечом, гримасничая.

— О, я подумаю, — с притворной серьёзностью отозвалась я, наклоняясь ближе к его лицу. — Пусть даже я почти порядочная женщина, мне всё же не следует сознаваться в подобном, но твоё тело… — Я прикусила губу, сдерживая улыбку. — Чёрт, словно книга, от которой невозможно оторваться, — торопливо проговорила я, чтобы в голос не успел просочиться трепет. Усмехнулась от волнения и спешно добавила: — В дополнение к твоей ворчливой натуре, разумеется.

Артур молчал. Несколько секунд он просто смотрел на меня, вскинув брови, как на законника, предложившего ему выпить.

— Чёрт возьми, женщина… — хрипло протянул он, борясь с нервной улыбкой. — Продолжишь говорить такие вещи, и я совсем размякну. — Он снова попытался ворчать, но лёгкая дрожь в голосе и бархатные, вкрадчивые нотки выдали его с потрохами.

Я склонилась ещё ниже, так что наши лица оказались в дюйме друг от друга.

— Тогда я точно продолжу говорить такие вещи.

Взгляд зацепил ещё одну бороздку — метку на переносице, свидетеля очередного кулачного боя, пожалуй. Я оставила медленный поцелуй на его подбородке, где проступал шрам, непокрытый отросшей бородой.

— Чёртова задира, — бросил Артур, ущипнув меня за ногу, и успел поцеловать меня в лоб, прежде чем я отстранилась.

Я только ухмыльнулась. А он только свободнее смял пятернёй моё бедро.

— Этот шрам, кажется, очень давний, — заметила я, тронув его за подбородок, а затем увела пальцы вдоль линии нижней челюсти.

— Да, я тогда ещё пацанёнком был, — буднично кивнул Артур. И, помолчав секунду, добавил: — Когда отца вздёрнули.

Рука на его щеке замерла; я насторожённо посмотрела на него, но он был… спокоен. И в ровном голосе было лишь признание факта, не больше. Но, когда наши взгляды встретились, Артур всё же отвёл глаза, уголок его губ слегка дёрнулся — то ли пыталась пробиться горькая улыбка, то ли тень скорби. Я не знала, что сказать. Перед моими глазами был мальчишка, глядящий на собственного отца в петле. Мальчишка, у которого на всю жизнь осталась отметина на лице, и всякий раз, глядя в зеркало, он вынужден был вспоминать тот день. Глаза защипало…

— Эй… Нет, не надо, — торопливо пробормотал Артур, глянув на меня, и притянул к себе.

Я устроилась у него под правым боком, так близко, как могла, и сладко засопела, когда его рука крепко обхватила меня. Взгляд проплыл по его груди к плечу, следом скользнули пальцы, едва касаясь, и ладонь бережно, невесомо легла поверх бинтов. Вспышкой выстрела мелькнуло воспоминание.

— Этот шрам будет заметным…

— М-м, хорошо, — Артур почти промурчал, как сонный лев, и я прикрыла глаза, чтобы запомнить, впитать этот голос.

Артур повернулся на бок, опрокидывая меня на спину, небрежными поцелуями прочертил линию моей ключицы и положил голову мне на грудь — тяжело и неуклюже, как на подушку. Я уткнулась лицом в его макушку, зарылась носом в волосы, позволяя пальцам бесцельно перебирать беспорядочные пряди, пока в душе вновь разливалась согревающая тяжесть.

— Всё-таки кто-то размяк, — сквозь блаженную улыбку проговорила я.

Артур поднял голову и, посмотрев на меня в упор, сурово сдвинул брови. Но его глаза улыбались, и я вновь поймала себя на мысли, что готова смотреть в эти глаза вечность.

— Не смей кому-то сказать об этом.

— О том, что у тебя есть сердце?

Он вздохнул, покачивая головой с наигранной усталостью.

— Это всё ещё под вопросом.

Я задержала взгляд, любуясь блеском огней в его глазах, смакуя саму возможность смотреть на него вот так — свободно, неотрывно, искренне.

— Для меня — нет.

Артур иронично цыкнул и, усмехнувшись, вновь опустил голову, а затем проворчал, щекоча колючей щетиной и горячим дыханием:

— Тебе чертовски повезёт, если окажешься права.

Мой смешок тронул его волосы. Я прижалась губами к его макушке и выдохнула:

— Уже повезло.

Вновь в мыслях мелькнуло меланхоличное «До боли хорошо». От этой боли не хотелось скрываться. Не теперь. Это была прекрасная боль, напоминающая о том, что я жива.

Когда Артур решил, что настал его черёд позаботиться об огне в камине, я почти зарычала в негодовании оттого, что пришлось разомкнуть объятия. Я села в кровати, поджимая ноги, и со вздохом взглянула в окно. Серебристые капли дождя скользили по стеклу, вздрагивали, натыкаясь на свежую трещину, и, замешкавшись, перекатывались через этот тонкий рубец, сплетаясь и тая…

Зашуршало одеяло. Артур сел позади меня, его рука обхватила меня кольцом за плечи, и я плавно отклонилась, прижимаясь спиной к его груди. Он грубо ткнулся носом в мою щёку. Замешкался. И торопливо поцеловал в висок. Меня пробрало приятной дрожью от покалывания его щетины.

— Замёрзла?

Я покачала головой, бережно ловя его левую руку и притягивая её ближе.

— Только не твоих объятиях.

Артур негромко фыркнул — всё ещё с недоумением и смущением, — пряча лицо в моих волосах.

Вновь в груди стало тесно: от чувств и от того, о чём молчалось. Я лениво поглаживала его по руке; дождь ласкал треснутое стекло. Вдох… Выдох… Моё дыхание плавно подстроилось под его ритм, это было так легко, будто дыша в унисон, мы становились ближе, словно бы восстанавливая естественный, гармоничный порядок вещей. Я и позабыла, сколь прекрасным может быть разделить тишину с кем-то. Слушать лишь дыхание и млеть от осознания, что вот он, рядом, за моим плечом, как пресловутый ангел-хранитель… И, пожалуй, этому хранителю я бы доверила свою жизнь без раздумий. Может, в том числе и потому, что ангелом он вовсе не был. Чёртов Артур Морган… Да, тебе подходит.

Артур сглотнул; я ощутила, как на один удар его сердце стукнуло сильнее.

— Я тут подумал, — заговорил он вполголоса. И, будто смутившись этого, сухо кашлянул. — Ты… Ты могла бы присоединиться к банде. К нашим…

Он сказал это так просто, непринуждённо, будто от нечего делать. Я бы поверила. Если бы не его рука — та, что обхватывала меня спереди, держала за плечо: я вдруг почувствовала её вес, давящий мне на грудь.

— Артур…

— Датч придумает, как сделать тебя полезной, — продолжил рассуждать он. — С твоими навыками… Чёрт, да ты и сама знаешь!

Мне хотелось обернуться, взглянуть на него, но я вдруг… струсила.

— Всё это напрасно, — одними губами проговорила я. Артур услышал. Отнял щёку от моей головы, выпрямился, и его пальцы слегка дёрнулись, словно готовые хватать. — Датч вряд ли захочет видеть в своей банде женщину, которая настолько повязана с О’Дрисколлами. Так ещё и сдала их законникам. Ты сам говорил, с предателями… К тому же с меткой Колма на спине я сейчас как прокажённая. Если Датч не дурак, он пристрелит меня скорее, чем я выговорю его полное имя.

Артур шумно сопел, но возразить ему было нечего. Я глубоко вздохнула.

— А кроме… Я не хочу. Не хочу ни к Датчу, ни в иную банду… Я действительно намерена покончить со всем этим, раз выдался какой-никакой шанс.

Его рука немного расслабилась, но прижала меня крепче; я в ответ расправила пальцы вокруг его левого предплечья. Артур медленно — наверное, через силу — кивнул и замер, когда его лоб ткнулся в мой затылок.

— Но тогда я… не смогу тебя защитить. — Его горячий хриплый шёпот прошёлся по шее, и я обронила беззвучный стон.

— Ты и не должен. Это не твоя битва.

Он несогласно закачал головой, и его объятия стали не просто крепче, но покровительственными, почти ревнивыми. Он будто бы говорил: «Я должен защищать то, что мне важно». Я не противилась и себе не лгала. Разум твердил, что Артур не должен был ввязываться в то, что начала я, но в душе… В душе я знала, что с ним за моей спиной, со мной рядом, я всегда буду чувствовать, будто эти объятия не размыкаются, а значит, что бы ни случилось, я выстою — вместе с ним. Елейный голос пел, искушал, запугивал отчаянием и беспомощностью: поддайся, отступись, прими…

Я закрыла глаза на секунду. «Я не утяну тебя на дно…»

— И как я узнаю, что с тобой всё хорошо? — Его голос всё ещё звучал бархатно, негромко, но я слышала тонкое эхо подступающего напряжения.

— Вероятно, никак.

Артур резко выдохнул через нос, стискивая зубы. Встрепенувшись, я торопливо обернулась и обхватила его лицо ладонями. И, пока глаза отчаянно старались смотреть на него и не видеть невысказанного, я заговорила серьёзным тоном:

— Более того, если однажды ты узнаешь, что мне не повезло, что Колм нашёл меня, — ты не будешь вмешиваться. Ты не позволишь гневу погубить тебя, Артур.

— Цветик…

— Пообещай.

— Что за… Почему?

Сердце сжалось. Он и впрямь не понимал. Его вопрос был полон неподдельной растерянности, а в глазах — возмущение, но не гневное, не раздражённое, а рождённое искренним смятением, словно бы он вдруг заблудился на знакомой тропе. Это было одновременно трогательно и пугающе.

Я мягко улыбнулась.

— Потому что я хочу, чтобы ты был счастлив. Со мной или без меня. И не тратил жизнь на… такое.

Артур растянул косую ухмылку — блёклую, горькую; его взгляд улизнул к окну и застыл там, глядя сквозь темноту.

— Не беспокойся об этом… Не суждено мне быть счастливым, цветик, — сказал он ровным, спокойным тоном, который не сожалел и тем более не искал жалости — всего лишь признавал данность.

К горлу подкатил ком. Пальцы нежно скользнули вниз, остановились там, где вздрагивал пульс на его шее.

— Скажи, что ты в это не веришь, — пролепетала я. — Прошу…

— Неважно, во что я верю, это так и есть. Такая жизнь. А те моменты, что можно назвать… счастливыми… Они просто взяты взаймы… Ну или украдены… — Он усмехнулся, гулко и почти остервенело. — Это я умею. — Артур посмотрел на меня; его взгляд был тяжёлым, будто ждущим, ищущим, требующим осуждения. — Красть, отбирать, но не… строить… Для этого, наверное, надо остановиться для начала, а мы… я всегда в бегах. — Он неловко повёл плечом, мол, такие дела.

Дождь зашумел громче, словно мир снаружи решил напомнить нам, что мы не имеем права от него открещиваться. Даже на одну ночь.

— Но не сейчас, — вкрадчиво возразила я. Артур слегка кивнул, а на его лице меркла тень горькой улыбки. — Знаешь, мы можем перебраться в укрытие понадёжнее, и я могу прострелить тебе ногу, — тогда тебе точно не придётся никуда бежать.

С его губ сорвался звонкий смешок.

— Господи, женщина! Прекращай быть такой кровожадной!

Я прочертила ногтем указательного пальца линию вверх по его горлу, растягивая губы в медленной коварной ухмылке:

— Неужто дрогнуло сердце неустрашимого бандита?

Он вдруг перехватил моё запястье и рывком притянул меня к себе. Я беззвучно ахнула от неожиданности, когда наши лица едва не столкнулись, но Артур в ответ лишь обрисовал меня дерзким взглядом.

— Чертовски не люблю, когда мне угрожают, — низким чеканным тоном предупредил он, и, даже несмотря на всю безмятежность момента, я знала, что этот тон не в полной мере притворен.

В его глазах, что ещё несколько мгновений назад были тусклыми, теперь переливались искры.

— Что ж, — выдохнула я ему в губы, — тогда ты выбрал совершенно неподходящий образ жизни.

Он терпко усмехнулся; пальцы на моём запястье разжались, и шершавая ладонь прошлась по бедру к пояснице, прижимая меня ещё ближе.

— Да, пожалуй, я мастер принимать неверные решения, — пробормотал Артур, склоняя голову, и его колючая щека прижалась к моей. Я несогласно фыркнула, расправляя ладони на его спине. — Ладно-ладно, — уточнил он, — по большей части…

— Плевать, сколько неверных решений ты принял, пока то, что мы имеем сейчас, кажется правильным, — прошептала я, погружаясь в его объятия, как в ласковую воду.

Мне и впрямь было плевать. Плевать, насколько эгоистично я мыслила. Плевать, насколько зыбким было это «сейчас». Плевать на рыскающих в округе бандитов и законников. Важен был лишь Артур и каждый ускользающий миг, что мы могли провести вместе.

Тёмная тишина казалась мягкой, как пуховое одеяло; она деликатно молчала, позволяя мне слушать его дыхание, его сердцебиение, и впитывать, запоминать, словно песню, которая, когда тьма растает и тишина оживёт, будет звучать в мыслях нежной колыбельной всякий раз, как я буду закрывать глаза.

Что-то изменилось в его прикосновении. Касание его руки на моей талии стало тяжелее, но вместе с тем словно бы более отстранённым. Когда я притронулась губами к его шее, Артур неровно выдохнул. Я ждала, но он ничего не сказал: всё так же держал меня в молчаливых объятиях, почти недвижно, но я ощущала, как его тело противится чему-то, будто темнота, что пела мне колыбельную, ему шептала о чём-то горьком.

Я плавно отстранилась и взглянула на него. Мгновение мы смотрели друг другу в глаза, затем Артур торопливо отвёл взгляд — к окну и тут же вниз; его лицо помрачнело, он слегка нахмурился, будто стыдясь того, что я могла увидеть. Сомнения.

Сердце болезненно сжалось.

Почувствовав мой пристальный взгляд, Артур сдавленно кашлянул.

— Я просто… Мы с тобой глупцы, разве нет? — Он фыркнул с тихим смешком и дёрнул плечом, но как-то неловко; его тело напряглось, твердея, как доспех, даже несмотря на неуклюже-расслабленную позу.

Я улыбнулась, перебирая пальцами волосы на его затылке.

— Пожалуй. Мы, кажется, это сразу выяснили.

Артур негромко усмехнулся, кивая, но тяжёлый взгляд всё равно был опущен. Он снова молчал, а у меня в душе всё болело, желание укрыть его от ядовитого шёпота темноты, вытащить из холодного доспеха становилось всё сильнее. Я сосредоточилась на том, как пряди его волос струились меж моих пальцев и как его ладонь едва ощутимо скользила на изгибе моей талии при каждом его вдохе.

— Но ведь… но ведь это неправильно. В смысле… Мы… мы не должны быть здесь… вместе, как сейчас, потому что… — Его хриплый приглушённый голос затих, почти срываясь.

Мне потребовалось несколько лишних вдохов, чтобы голос не дрогнул.

— Потому что придётся расставаться?

— Да, чёрт возьми, — едва слышно пробормотал Артур, будто стыдясь собственных слов.

Я приложила ладонь к его щеке.

— Тогда пусть это будет не «Прощай», а «Увидимся».

Его взгляд взлетел ко мне. Артур скептично поморщился.

— Ты не чересчур оптимистична? — с тенью усмешки спросил он.

— Нет. Я лишь хочу увидеть тебя снова, — невозмутимо заявила я. — Быть может, обещание следующей встречи поможет нам выжить, несмотря ни на что.

С его губ слетел ироничный смешок — столь неподходящий к глубокому, серьёзному взгляду.

— Думаешь, получится?

— Почему нет? — пожала я плечами. — Мы оба достаточно упрямы для этого. — В его глазах мелькнул отсвет невидимой улыбки. Я вновь сомкнула руки кольцом на его шее и проговорила с дерзкой ухмылкой: — А если всё же жестокость судьбы возьмёт своё… Что ж, я отыщу тебя в Аду, Артур Морган. Словом, мы встретимся вновь, так или иначе.

— Ага, я уже слышу твоё «Я же говорила»… — проворчал он в притворном недовольстве, расправляя ладонь на моей спине.

— Но всё же я бы предпочла встречу при жизни. — Я взглянула на него с ироничной строгостью: — Так что до той поры не дай себя убить или посадить в тюрьму.

Артур фыркнул.

— Уж кто бы говорил, женщина. — Я изогнула бровь в ответ на это замечание. — Ты совершенно безрассудная. — Уголок его губ приподнялся в ухмылке, но уже не мрачной, а иронично-горделивой: — Хотя бы потому, что связалась со мной.

— А чего мне бояться? У меня на хвосте законники, охотники за головами, половина шайки О’Дрисколла, так ещё я подстрелила правую руку ван дер Линде. Да я одной ногой в могиле! Хочешь сказать, ты — опаснее всех других?

В ответ на мой задиристый тон Артур не усмехнулся, а снова сдвинул брови и его взгляд отяжелел.

— Нет, но… Ты должна…

— Я могу лишь бежать, Артур, — спокойно перебила я. — Остальное — не в моей воле, но я не хочу утонуть в страхе, забыв обо всём прочем.

— Чтоб тебя, Хэзер! — вспыхнул он, и голос сорвался в громкий хрип. — Я не это имел в виду. Но ты не можешь вести себя так, словно это какой-то пустяк.

Я безмятежно улыбнулась, надеясь усмирить его пыл.

— Не переживай, я беспечна и безрассудна, только пока я в твоих руках.

— А что потом?

Снова этот взгляд. Снова рука, прижимающая крепко и покровительственно. Артур снова промолчал, а я снова услышала: «…Защитить моё». Тут бы снисходительно фыркнуть: с чего он решил, что я — его. Мы оба не имели права так говорить, так думать, но… Но я была с ним, в его руках, мы целовали и ласкали друг друга как в последний раз, и, сколько бы слов ни было насильно проглочено, — слов, для которых было не время, — прикосновения выдавали нас с потрохами, а мы всё продолжали наше лицедейство. С губ невольно сорвался смешок от мысли, о каких же глупостях мы тревожились: словно бы, если не сказано — этого нет…

Я не могла обещать ему… ничего. Только надежду. Но надежда, он сам сказал и был прав, была опасной заразой. И, быть может, излишне могущественной для двух людей, чьи пути пересеклись, но должны были неминуемо разойтись.

Поддавшись порыву, я провела рукой по его волосам, взъерошивая спутанные пряди. Отчего-то этот жест заставил сердце снова сжаться. А Артур спрятал ребяческую улыбку.

— Знаешь, может, я напишу тебе письмо, как устроюсь, — проговорила я. — Если скажешь, куда отправить.

Артур задумчиво хмыкнул; его рука потянулась к затылку, но затем вместо ответа он только шумно вздохнул.

— Ты не знаешь, где окажешься? — догадалась я.

Он кивнул.

— Мы думали про Калифорнию, но пока всё время движемся на юг от Гризли… Ещё Датч упоминал Блэкуотер, но не знаю, ещё ничего не решено.

— Блэкуотер? Проклятье, — фыркнула я.

— Что не так?

— Не люблю этот город. Вечно там всё идёт наперекосяк. — Я вздохнула и, склонив голову набок, приподняла плечо. — Что ж, если с письмом не выйдет… Буду давать объявления в окрестные газеты. — Чуть запрокинув голову и глядя на него сквозь хитрый прищур, я провозгласила: — «Разыскивается Артур Морган… за кражу моего сердца».

Его брови взлетели, и Артур кольнул меня иронично-укоризненным взглядом:

— Выбери другие слова — меня засмеют.

Я упрямо закачала головой, пусть даже для меня самой фраза звучала пошло и напыщенно. Его рука медленно двинулась вверх по моей спине и остановилась меж лопаток, заставляя меня наклониться к нему.

Глядя на меня сверху вниз, Артур протянул задумчивое: «Хм».

— Пожалуй, есть ещё способ. Можешь преступить закон, и я сам тебя найду.

— И какой награды за мою голову будет достаточно, чтобы ты захотел взяться за поиски? — деловым тоном осведомилась я.

Артур на миг задумался.

— Не меньше полсотни.

— Ничего себе! — Мои глаза распахнулись в ироничном удивлении. Артур только плечами пожал с самодовольным видом. — Да тут одним украденным кошельком не обойдёшься… — Я вздохнула в притворном огорчении: — А я размечталась о том, чтобы покончить с беззаконием…

— Даже не думай, — он качнул головой с хитрой ухмылкой. — Иначе у меня не будет повода охотиться за тобой.

— О, ты всегда можешь охотиться за мной, чтобы отомстить за своё простреленное плечо, — тихо пробормотала я с невинным взмахом ресниц.

— Ах да, плечо… — скучающим тоном выдохнул он. И вдруг завалился на спину, увлекая меня за собой.

Кровать жалобно скрипнула, я испуганно ахнула — едва не ткнув рукой в это самое плечо, а Артур, — мимолётно поморщившись, — растянул самодовольную ухмылку.

— Сказал же, забудь. Мы квиты, цветик.

— Ты невыносим, — пробурчала я, шумно сопя.

— Эй! — возмутился он; его рука резко съехала с моей спины к излому бедра, и его пальцы стиснули мою ногу. — Это моя фраза. Я знаю не так много слов, имей совесть.

Я повела глазами, собираясь парировать, но не успела: его губы украли и мою колкость, и выдох, и желание спорить. Разве что чертыхнулась мысленно оттого, что этот «нечестный выпад» меня нисколько не возмутил, а заставил блаженно прикрыть глаза. Кто-то и впрямь размяк…

Когда поцелуй растворился, Артур вдруг сказал:

— Я сопровожу тебя через перевал.

— Артур… — запротестовала я, но он перебил со спокойной серьёзностью:

— Только через перевал. Ты в лесу ориентируешься, как новорождённый олень в городе.

Я несогласно поджала губы. Однако он был прав… или же мне просто хотелось поддаться медовому голосу, твердящему, что причина и впрямь веская, что дело не в сантиментах, а в прозаичном благоразумии.

Вздохнув, я кивнула.

— Хорошо. Только через перевал.

…его сердце билось медленно и ровно. Уже почти заснув, я поймала себя на мысли, от которой сладостно щемило в груди: оказывается, касание колючей бороды к моему лицу может быть таким чертовски приятным…

Беги

Воздух в хижине был стылый, но мне было тепло. Просыпаться не хотелось. Я смаковала это полуосознанное чувство покоя и наполненности так же, как наслаждалась ощущением согревающего прикосновения и беглым поцелуем глубокого дыхания.

Сквозь ресницы проник тусклый свет раннего утра. Я приоткрыла глаза. Взгляд мигом устремился к лицу Артура, и мои губы растаяли в улыбке. Он лежал чуть на боку, свободно откинув голову на недо-подушку. Его лицо было почти безмятежным — почти, осталась лёгкая складка у переносицы, и мне пришлось побороть желание стереть её нежным поцелуем. В сером свете из окна его черты казались более острыми и грубыми, но края ресниц словно бы светились, и этот неожиданный контраст заставил моё сердце сжаться. Я водила взглядом по его лицу, представляя, как повторяю эти линии кончиками пальцев, — поверх брови и вниз к скуле, ото лба через мягкий излом переносицы к разомкнутым губам и ниже, к подбородку, и снова вверх вдоль спрятанной в щетине нижней челюсти, к тяжёлым векам…

Но чем больше я на него смотрела, тем сильнее сдавливало грудь; что-то мрачное сочилось из сердца.

Так же как в тот раз… Я так же лежала в утренней тишине, так же нежилась в тёплых объятиях, так же ласкала лишь взглядом, не желая будить, — любовалась, не могла и помыслить, что больше его не увижу.

Под ложечкой засосало тошнотворное предчувствие. А если?..

Я прикусила губу, зажмурилась. По телу прошёл озноб, будто порыв сквозняка. Руки сами собой потянулись к Артуру, в его объятия, как к единственному спасению от этого внутреннего холода, но я вовремя себя остановила: нет, не стоило его будить… Взглянула на него и не смогла сдержать улыбки — он был таким… мирным. «Вот же он. Здесь. Рядом». Губы мелко дрожали… «Пока что». Я мысленно чертыхнулась. Зачем я вообще об этом подумала? Зачем впустила прошлое в наше хрупкое сейчас? Будто сунула себе же под нос ветку горькой полыни…

Я взмолилась богу, только бы кровать не скрипнула, и соскользнула на пол. Артур вздохнул, а затем двинулся, устраиваясь поудобнее. Отчаянно захотелось услышать его голос, увидеть его сонно-ворчливый взгляд, ощутить его ленивое прикосновение… Я сделала глубокий вдох и неровно выдохнула. Не хватало ещё ему испортить и сон, и утро.

Я вслепую сгребла вещи и улизнула из хижины. Одевалась снаружи, чтобы не шуметь лишний раз, и от колючего лесного холода даже притупился гадкий озноб вдоль позвоночника. Зачем-то прихватила и сумку… Чертыхнулась опять, но возвращаться не стала. Я обошла хижину кругом раз, другой; но больная нога не отвлекала, в груди лишь напирало сильнее, взгляд всё рвался то к двери, то к окошку…

Да чтоб его!

В суетной отрешённости я оседлала игреневую, остервенело стискивая зубы до ломоты в челюсти всякий раз, как в грудь ударяла незримая волна и в голове звенело: «Бежать!». Ну нет, бежать я не собиралась, но выветрить ядовитый морок из мыслей было необходимо. Боль в ноге вспыхнула, когда я садилась в седло, даря мне миг ехидной радости.

Снова самовольство лошади пришлось кстати. Я ехала бесцельно, но приходилось всё время быть начеку, чтоб не получить веткой по голове или кустарником по лицу, ведь игреневая не очень заботилась о том, что у неё был всадник. Кажется, и столь ранняя прогулка ей тоже была не по душе… Я о чём-то говорила с ней: то спорила, то обещала угощения по возвращении, то задавалась риторическими вопросами. А затем просто сосредоточилась на том, как мягко ступали копыта по хвойной подстилке, как шумело мощное дыхание лошади, как она фыркала порой, как поскрипывала амуниция, как редкие птицы перекликались в верхушках…

Наконец задышалось спокойнее. Стало зябко, а липкий холод внутри отступил. Я сделала глубокий вдох, смакуя сладкий запах пропитанных туманом сосен.

— Из тебя хороший попутчик, — улыбнулась я, прижимаясь к шее игреневой. — Поехали обратно?

И тут я саркастично хохотнула. И где теперь это «обратно»? Лес кругом был незнакомый, наполовину сокрытый туманом; на застеленной иголками земле на оставалось следов. «Ты в лесу ориентируешься, как новорождённый олень в городе», — вновь прозвучал в голове голос Артура. И живо представилось его лицо: нарочито-грозный взгляд и насмешливое «Я же говорил», с которым он встретит меня по возвращении. Потянуло на весёлый смех.

— Ладно, подруга, не всё так плохо. Нас всё-таки двое, да?

Я позволила лошади самой выбрать дорогу. Солнце едва поднялось, значит, мы не забрались так уж далеко от хижины. Игреневая, конечно, была своенравной и капризной, но не глупой, и я решила довериться её животному чутью: она бы вышла к дороге или к хижине. Игреневая поначалу брела нехотя, останавливаясь и будто раздумывая над следующим шагом, затем пошла увереннее, словно отыскав невидимый, но знакомый след. Я не пыталась понять её мысли, а просто внимательно смотрела по сторонам.

Вскоре впереди мелькнуло поваленное дерево у оврага. За ним, я помнила, должен был быть куст кизила, а за ним — тропа. Я благодарно потрепала игреневую по холке, и лошадь снисходительно тряхнула головой. Перед оврагом я спешилась и остановилась, выбирая обходной путь. Игреневой не терпелось добраться к кустарнику, и она снова дёрнула поводья. Я строго шикнула на неё.

И тогда заметила — тени за оврагом, на тропе чуть в стороне. Я тут же съехала в низину, грубо потянув лошадь следом. Игреневая недовольно и громко фыркнула. Я обняла её за голову, успокаивающе почёсывая по щекам; всем существом сосредоточилась на звуках с тропы. Ничего не было слышно. Затем — тихое ржание. Следом — моё сердце ушло в печёнки: игреневая заржала в ответ. Я обхватила её морду плотнее, зашептала на ухо испуганным шёпотом какие-то добрые слова. Снова тишина. Но потом громко фыркнула лошадь со стороны тропы, совсем рядом, будто за тем самым кустарником.

— Да нет тут ни черта! — рявкнул раздражённый мужской голос.

Ему ответили издалека: глухо и слов не разобрать.

— Тебе надо, ты и лезь! — снова огрызнулся тот же голос. — Мне осточертело лазать по грёбаным зарослям изо дня в день! Ещё и под дождём! Я тебе не грёбаный лесничий! — Издалека что-то крикнули. — Сам заткнись, — тише отозвался голос.

На несколько секунд воцарилось молчание; я всё держала игреневую и молила её не издавать ни звука.

— Может, грёбаному Айку стоило тогда оторвать свою задницу от стула и пойти самому искать эту чёртову богом забытую хижину, а? — вновь затрещал злобный голос. Игреневая резко дёрнулась, и я почти вцепилась в неё. Ему что-то ответили, и голос смягчился: — Клянусь богом, если эта тварь ещё не сдохла, я её и сам разделаю. — Лошадь наверху снова зафыркала. Голос зазвучал тише, уходя по тропе в сторону: — Охотник сказал, слева от тропы, вот и смотрите влево, идиоты!

Нет, нет, нет, нет, нет…

Я зажмурилась до боли. Вместо темноты увидела Артура — спящего и мирного.

Нет, чтоб вас!

Я потянула игреневую за собой вдоль по оврагу так быстро, как позволяли скрытные шаги. Выбралась из низины и вышла на тропу. Впереди, у куста кизила, дорога как раз изгибалась; из-за поворота не было видно чужаков.

В груди горело. Я стиснула зубы. Забралась в седло. Глубоко вдохнула.

Игреневая, тряхнув гривой, покорно двинулась шагом в том же направлении, что и всадники. Мы миновали поворот, и я увидела их в сотне ярдов впереди — четыре спины с ружьями на плечах. Пятки впились в бока игреневой, поводья натянулись, и лошадь заржала. Всадники тут же встали. Обернулись.

Мгновение ока. Мимолётный взгляд, которого хватило, чтобы мы, посмотрев друг на друга, всё поняли.

Ещё до того, как самый сообразительный из них распахнул рот для яростного: «Она!», я резко развернула игреневую и хлестнула поводьями. Лошадь сорвалась с места, быстро переходя на галоп, и весь мир сузился до одной-единственной лесной тропы. Гулкий стук сердца в ушах смешался с дробью копыт за спиной.

Артур…

Мой милый Артур…

Я могу лишь бежать, а ты…

А ты будь счастлив. Пожалуйста.