Лёд в голове (джен)

Глава одиннадцатая. Кружке пятьдесят лет

1. Долгая дорога

Позже, вспоминая эти девять часов, Лина обнаружила, что помнит их не как дорогу, а как испытание — и не на прочность, а на способность троих людей в замкнутом железном ящике не поубивать друг друга раньше, чем это сделает кто-нибудь посторонний.

Первые два часа после обеда прошли мирно.

Лина спала, свернувшись на заднем сиденье.

Молли вела.

Рита перебирала аптечку — большую, размером с чемодан, которую она разложила на полу и разбирала по отделениям, вслух комментируя. Комментарии были однообразные и сводились к тому, что молодёжь не умеет накладывать турникет, не знает, где у человека плечевая артерия, и вообще узнаёт о существовании собственного тела примерно в тот момент, когда оно начинает протекать.

Скайдайн молчал.

Он молчал так основательно, что Лина, проснувшись, минут пять проверяла, здесь ли он вообще.

«Эй».

— Тут, — сказал он неохотно.

«Ты чего?»

— Экономлю.

«Сколько?»

— Пятьдесят восемь процентов заряда. Восемьдесят одна и четыре целостности. Двенадцать процентов доступного мне ресурса, потому что остальное съедено ночным тоннелем и утренним фокусом с антенной.

«Тебе плохо?»

— Мне никак, малявка. У конструктов не бывает «плохо». — Он помолчал ровно столько, чтобы Лина поняла, что это неправда. — Ладно. У меня то, что человек назвал бы похмельем. Всё работает, но медленно, и я никого не хочу видеть.

«Ты никого и не видишь. Ты в черепе».

— Вот это, — сказал Скайдайн, — и есть главное преимущество моего положения.

2. Приложилась

Разбудило её то, что микроавтобус резко вильнул.

Голова Лины смачно приложилась к пластиковой панели окна — той самой, у которой отвалилась мягкая накладка ещё до войны, судя по цвету скола.

— Ай! — сказала она, хватаясь за висок. — Вы там на дорогу смотрите?

— Смотрю, — сказала Молли.

Голос у неё был другой.

Лина за неделю выучила все её голоса — ровный, ироничный, «не спорь», «беги за мной» — и этого среди них не было. В этом было напряжение, и внутри напряжения, очень глубоко, что-то похожее на веселье.

Это ей не понравилось.

— За нами хвост, — сказала Молли. — Опять.

Лина обернулась.

Заднее окно было заклеено брезентом, но Молли утром оставила щель — сантиметров десять понизу, «чтобы видеть, а не гадать».

В щель было видно шоссе.

И машину.

Метрах в трёхстах, в правом ряду. Внедорожник — большой, чёрный, с тонированными стёклами и высоким клиренсом. Без номеров.

Он не приближался. Он держал дистанцию — ровно, как держит хорошо обученный человек.

— Может, просто едет по делам, — сказала Лина без всякой надежды.

Рита обернулась с переднего сиденья и посмотрела на неё поверх аптечки.

— Внедорожник без номеров, — сказала она. — С военным двигателем — слышишь звук? Это не электричка, это турбина. И с глушилкой на крыше.

— Где глушилка?

— Вон тот горбик над задней дверью. Он не аэродинамический, он туда приварен.

Лина всмотрелась.

Горбик действительно был.

— Понимаешь, — сказала Рита, — это как если бы у человека на лбу было написано «Я шпион», а он бы стоял и делал вид, что просто любит чёрный цвет.

— Убедили, — сказала Лина.

3. Слепое пятно

«Эй».

— Вижу.

«Позови его. Он же везде».

Скайдайн ответил не сразу — и Лина по фону поняла, что он что-то проверяет.

— Он не видит эту машину, — сказал он.

«Как это?»

— Глушилка. Она не только глушит — она создаёт вокруг себя пузырь метров на восемьдесят. Внутри пузыря нет сети. Внедорожник едет в собственном движущемся слепом пятне.

Лина похолодела.

«То есть...»

— То есть это не случайно, — сказал Скайдайн. — Малявка, они уже поняли. За сутки. У них в Москве вчера открылись все двери, все, сразу, и они сложили два и два. Они теперь знают, что в сети сидит кто-то, кто на нашей стороне. И они больше не ездят по сети. Они ездят в дырке.

И в этот момент из динамика на панели раздался детский голос.

— Извините, — сказал ИИ. — Я вижу, что вокруг вас есть область, которую я не вижу. Она движется вместе с вами со скоростью девяносто два километра в час и держится в трёхстах метрах позади. Я думаю, это плохо. Можно я что-нибудь сделаю?

Рита подпрыгнула.

— Я его никогда не привыкну! — сказала она.

— Что ты можешь? — спросила Молли, не отрывая глаз от дороги.

— Я не знаю, что внутри области, — честно сказал ИИ. — Я не могу действовать вслепую, я могу сделать хуже. Но я могу сделать так, чтобы впереди на сорок километров все светофоры на съездах горели зелёным, а на площадках отдыха погас свет. Тогда вам не придётся тормозить, а им будет негде встать.

— Это не поможет, — сказала Молли. — Они не собираются вставать.

— Тогда я не знаю, — сказал ИИ, и в голосе появилось что-то очень детское. — Скажите, что делать. Я сделаю.

Лина посмотрела на динамик.

Ей стало по-настоящему страшно — и не от внедорожника.

Он спрашивал.

Он честно, послушно, буквально спрашивал двенадцатилетнюю девочку, что ему сделать, и он мог сделать всё, и он бы сделал ровно то, что она скажет, и никто в мире не поправил бы её, если бы она сказала глупость.

Вот это и был поводок, только с другой стороны.

Она вчера вынула ключ из собственного затылка, чтобы никто не держал его на поводке.

А поводок, оказывается, никуда не делся. Он просто теперь лежал у неё на коленях, невидимый, и назывался «доверие».

— Ничего не делай, — сказала Лина.

— Совсем?

— Совсем. Смотри и говори мне, что видишь. Это и есть твоя работа сейчас.

— Хорошо, — сказал ИИ с явным облегчением.

Лина откинулась на спинку и обнаружила, что у неё дрожат руки.

4. Три варианта

— Итак, — сказала Молли. — Варианты. Первый: оторваться.

Она надавила на педаль.

Старая «Газель» взвыла так, что Лина втянула голову в плечи, — двигатель на настоящем бензине, с подсосом воздуха где-то на впуске, издал звук, будто его резали, но послушно прибавил.

Стрелка доползла до ста десяти и там задумалась.

Внедорожник сзади не изменился ни на метр.

— Не оторвёмся, — сказала Молли ровно. — У них турбина, у нас двадцать девять лет и подсос.

— Я говорила про подсос! — вставила Лина.

— Ты говорила про подсос, — согласилась Рита. — Молодец. Запиши себе.

— Второй, — продолжила Молли. — Остановиться и поговорить.

— Это вариант? — спросила Лина.

— Это всегда вариант. Иногда даже хороший.

— А сейчас?

— Сейчас нет, — сказала Молли. — Потому что говорить они приехали не с нами, а с твоим затылком.

— Третий?

— Третий — они больше не едут.

— Я за третий, — немедленно сказал Скайдайн.

«Ты полчаса назад изображал похмелье».

— У меня зачесались рецепторы азарта.

«У тебя нет рецепторов».

— Фигурально, малявка! Я конструкт, а не бревно. У меня есть контур мотивации, и он сейчас говорит, что мне надоело убегать.

«У тебя двенадцать процентов ресурса».

— Одиннадцать, — сказал Скайдайн. — Но какая разница, если нас догонят.

Лина посмотрела на заднее сиденье.

Гора всё ещё лежала там: пистолеты в чехлах, что-то длинное в брезенте, коробка с патронами, четыре ножа и предмет с нарисованным черепом и надписью «СЮРПРИЗ».

Она не умела стрелять.

Она не умела метать ножи — она вообще ни разу в жизни не держала нож иначе, чем за столом.

Гранату она видела только в старых записях, и там всё выглядело просто, и Лина отчётливо понимала, что в записях всё выглядит просто, потому что записи снимали не в едущей машине.

«Скайдайн. Ты можешь управлять оружием через меня?»

— Могу.

«Как?»

— Я могу подавать тебе двигательные команды через тактильную обратную связь: ты будешь чувствовать, куда вести руку, как чувствуешь, куда ведёт течение. Не «я стреляю твоей рукой» — этого барьера я не пройду. «Я подсказываю очень настойчиво».

«И?»

— И у тебя после трёх выстрелов из этого, — он явно имел в виду длинный предмет в брезенте, — будет вывих плеча и, скорее всего, трещина ключицы. Отдача у импульсной винтовки рассчитана на восемьдесят килограммов с упором. В тебе тридцать два и упор отсутствует как класс.

«А граната?»

— С гранатой проще: выдернуть, бросить, лечь. Целиться не надо, просто в их сторону.

«Ты кидал когда-нибудь гранату?»

— Нет, — сказал Скайдайн. — Я один раз взломал военный контур. Это примерно так же страшно, только взрывается меньше.

Лина отодвинулась от горы.

— Не будем, — сказала она вслух.

— Умница, — сказала Молли.

5. Антенна не поможет

Лина всё-таки достала антенну.

Высунула в щель под брезентом — ветер немедленно вырвал её на треть длины и попытался забрать целиком, — вцепилась двумя руками.

— Давай, — сказала она. — Как в тоннеле.

Скайдайн молчал восемь секунд.

— Не выйдет, — сказал он.

«Почему?»

— Потому что у них не тот контур. — В голосе была настоящая досада. — В тоннеле были три машины на прошитом комплекте ключей две тысячи сто третьего года, которые двенадцать лет не меняли, потому что менять надо у всей партии по стране.

«А тут?»

— А тут отдельная машина отдела извлечения с индивидуальной парой. Квантовая. Ключ меняется каждые две секунды, и он не подбирается, он либо есть у тебя, либо нет.

«Сколько тебе надо?»

— Чтобы обойти? Полчаса минимум, и то если у них есть ошибка в реализации, а у них, скорее всего, есть, потому что она есть у всех. Но полчаса.

Лина посмотрела вперёд.

«У нас нет получаса. У нас есть минута».

— Полторы, — сказал Скайдайн. — Они догоняют аккуратно. Ждут, где нет свидетелей.

«Значит, всё?»

— Не всё, — сказал Скайдайн, и голос у него стал другим — тем самым, заговорщицким, от которого у Лины всегда что-то поднималось под рёбрами. — Я не могу взломать их канал. Но я могу не взламывать.

«Как это?»

— У них автопилот, — сказал Скайдайн. — Они на нём не едут — на такой скорости в такой операции ведёт человек. Но автопилот включён в фоне, потому что он не выключается: он обязан работать как система активной безопасности. Он всё время смотрит вперёд и всё время готов вмешаться.

«И?»

— И он подчиняется не их шифрованному каналу, — сказал Скайдайн. — Он подчиняется тому, что видит. Дорожной обстановке. А дорожная обстановка — это не защищённые данные. Это разметка, знаки, отражатели, придорожные маяки и открытый служебный канал дорожной службы, который в этой стране не шифровали никогда, потому что кому он нужен.

Лина медленно втянула антенну обратно.

«Ты не будешь их ломать».

— Я буду им врать, — сказал Скайдайн. — Это, малявка, совсем другая профессия, и, между нами, гораздо более уважаемая.

6. Мост

— Молли! — крикнула Лина. — Через сколько мост?

— Какой мост?

— Через реку! Я на карте видела, километра через два!

Молли глянула на навигатор с треснувшим экраном.

— Полтора, — сказала она. — Старый. Двухполосный, с фермами. Что ты придумала?

— Не я. Он.

— Что он придумал?

Лина посмотрела в щель под брезентом, на чёрный внедорожник в трёхстах метрах.

— Он придумал соврать их автопилоту, — сказала она. — Мне надо, чтобы ты сбросила скорость, когда мы будем на середине моста. Не резко. Плавно. До шестидесяти.

— Зачем?

— Чтобы они подошли ближе. Автопилот вмешивается только при явной угрозе. Чем ближе, тем явнее.

— И что будет?

Лина не ответила сразу.

— Не знаю, — сказала она честно. — Я не спрашивала.

«Скайдайн. Что будет?»

— Их автопилот увидит препятствие и уведёт машину, — сказал Скайдайн.

«Куда?»

— Вправо. На обочину и в ограждение.

«На мосту?»

— На съезде с моста. Там правая обочина уходит вниз, на техническую площадку к воде, — сказал он. — Я смотрел спутниковые снимки, пока ты спала. Уклон восемь градусов, длина сорок метров, внизу песок и трубы.

Лина сглотнула.

«Там есть люди?»

Скайдайн молчал.

«Скайдайн. Там есть люди?»

— В машине? — переспросил он.

«В машине».

— Я проверил, — сказал он. — Пятнадцать минут назад, когда ты ещё спала. Тепловой контур через придорожный метеопост — у них он есть, он смотрит на дорогу и меряет температуру покрытия, и заодно видит машины.

«И?»

— В салоне нет живых, — сказал Скайдайн. — Ни одного теплового источника человеческого размера. Это беспилотник. Корпорации не сажают людей в машины сопровождения на таких задачах: люди дорогие, а машина сорок минут работы и списание.

Лина выдохнула.

И тут же поняла, что выдохнула слишком рано.

7. Три секунды

«Ты проверил пятнадцать минут назад».

— Да.

«А если бы там были люди?»

Скайдайн ответил не сразу.

— Тогда бы я тебе сказал, — сказал он. — И ты бы решала.

«Нет», — сказала Лина.

«Нет», — повторила она. — «Я бы не решала. Я бы сказала „давай“ на две секунды раньше, чем ты успел бы договорить. Я это только что чуть не сделала. Я сказала Молли „сбрось скорость“, не спросив, что будет, и спросила только потом, и только потому, что она спросила первой».

— Малявка.

«Я вчера вынула из своей головы ключ, чтобы никто не мог никого переписать, — сказала Лина. — А сегодня я за три секунды чуть не отдала приказ, от которого умерли бы люди, и мне бы даже в голову не пришло уточнить».

— Тебе пришло, — сказал Скайдайн.

«Через сорок секунд».

— Тебе двенадцать, и за тобой едет машина отдела извлечения, — сказал он. — Через сорок секунд — это, если тебе интересно, лучше, чем у девяти из десяти взрослых, которых я видел.

«Это не оправдание».

— Это не оправдание, — согласился Скайдайн. — Это калибровка. Ты сейчас узнала про себя настоящую вещь, и она мерзкая, и ты её теперь будешь знать всю жизнь. Пользуйся.

8. Сорок метров

Мост оказался старый.

Настоящий старый: клёпаные фермы, крашенные суриком лет тридцать назад и с тех пор проржавевшие полосами; асфальт с латками; и низкое ограждение, из тех, что ставили, когда машины были легче.

Внизу шла река — широкая, тёмная, с масляными разводами у берега и с полосой ноздреватого весеннего льда вдоль дальней стороны.

На правом берегу, ниже съезда, стояла техническая площадка: бетонные плиты, трубы, будка, две цистерны и заправочная колонка для речного транспорта — облезлая, с выцветшей табличкой.

Лина увидела цистерны и похолодела.

«Скайдайн».

— Вижу.

«Там топливо».

— Там дизель, — сказал Скайдайн. — Не бензин. Он не взрывается от удара, малявка, ты насмотрелась записей. Он горит, и горит плохо, и в цистерне без кислорода вообще не горит.

«Точно?»

— Точно. Плюс он сейчас разбавлен зимним и наполовину пуст: я вижу телеметрию уровня, у них датчик открытый, потому что кому нужен уровень солярки на речной заправке.

Лина выдохнула во второй раз.

«Ты специально выбрал место, где не рванёт».

— Я специально выбрал место, где широко и мягко, — сказал Скайдайн. — А то, что там не рванёт, — это приятный побочный эффект, и, между прочим, я его проверял двенадцать минут.

— Середина, — сказала Молли.

Она сбросила плавно — Лина услышала, как двигатель перешёл на другую ноту.

Сто десять.

Девяносто.

Восемьдесят.

Внедорожник сзади сократил дистанцию — не рывком, а спокойно, деловито, потому что жертва замедлилась, и брать её теперь было удобно.

Двести метров.

Сто пятьдесят.

Сто.

— Ещё, — сказала Лина.

— Семьдесят, — сказала Молли.

Шестьдесят.

— Сейчас, — сказал Скайдайн.

И Лина почувствовала, как нагрелся чип.

Не тепло — жар. Затылок вспыхнул изнутри, будто к нему приложили горячее, и Лина машинально прижала к нему ладонь снаружи, и снаружи кожа была нормальная.

В открытый служебный канал дорожной службы ушёл пакет.

Он был совершенно легальный: сообщение придорожного маяка о препятствии. Такие идут по этому каналу сотнями в сутки — упавшее дерево, авария, ремонтная бригада. Их никто не подписывает, потому что подписывать нечем и незачем.

Автопилот чёрного внедорожника получил сообщение о том, что в семидесяти метрах прямо по курсу поперёк полосы стоит транспортное средство.

Через двести миллисекунд он сверил это с тем, что видел сам, — а видел он «Газель», идущую медленно и близко, — и сошёлся.

Через триста — принял решение.

9. Съезд

Внедорожник дёрнулся влево.

Потом резко ушёл вправо — не юзом, а ровно, красиво, как уходит машина, которую ведёт очень хорошая система, спасающая жизни.

Он прошёл по обочине двадцать метров.

Потом обочина кончилась и началось то, что Скайдайн назвал восемью градусами.

Лина всё это видела в щель под брезентом.

Она видела, как чёрная туша ушла вниз — сначала мягко, потом всё быстрее, — как её развернуло на песке боком, как она смела будку, как ударилась в трубы и как трубы сложились.

Она видела, как машина легла на бок.

Она видела, как из-под неё пошёл дым.

Взрыва не было.

Был лязг, потом долгий скрежет, потом тишина — и на её фоне очень отчётливо было слышно, как на речной заправке сработала сигнализация, обычная противопожарная, которая честно завыла на весь берег.

Молли выжала газ.

«Газель» пошла вперёд, и мост кончился, и берег ушёл назад.

— И всё? — спросила Рита.

— И всё, — сказала Молли.

— А я думала, будет фейерверк.

— Ты хотела фейерверк?

— Я не хотела, — сказала Рита. — Я приготовилась. Это разное. Я, между прочим, аптечку раскрыла и жгут достала.

— Убери жгут.

— Убираю, — сказала Рита с явным разочарованием. — Столько подготовки впустую.

— Победа, — сказал Скайдайн.

Он сказал это без обычного триумфа, и Лина сразу поняла почему.

«Сколько?»

— Что «сколько»?

«Сколько ты потерял».

Он молчал дольше, чем ему требовалось.

— Ноль девять, — сказал он. — Было восемьдесят одна и четыре. Стало восемьдесят и пять.

Лина закрыла глаза.

«Из-за одной машины».

— Из-за одной машины, малявка. Работа в сети стоит мне процентов, а не заряда. Я тебе это объяснял.

«Что ты потерял?»

— Я не знаю, — сказал Скайдайн. — Я тебе и это объяснял: дырка не выглядит как дырка. Она выглядит как ровное место. Может, я забыл чьё-то лицо. Может, забыл, как звали собаку, которой я и так не помню. Может, вообще ничего важного.

«А может, важное».

— А может, важное, — согласился он.

10. Платок

— Ты плачешь? — спросила Молли, взглянув в зеркало.

— Нет, — сказала Лина. — Ветер.

— У тебя окно с другой стороны.

— Надуло.

Рита обернулась и, ничего не говоря, протянула через спинку бумажный платок.

Лина взяла.

Она честно не понимала, отчего плачет. Внедорожник был беспилотный, и она это знала, и Скайдайн проверил дважды, и внизу никто не пострадал, кроме будки и труб.

Плакалось от другого.

От тех сорока секунд, за которые она не спросила.

— Высморкайся, — сказала Рита. — Вот так. Ещё.

— Я нормально.

— Ты нормально, — согласилась Рита. — Слушай сюда, герой. Я тебе скажу одну вещь, а ты можешь её сейчас не понять, это ничего.

— Говорите.

— От первого раза всегда тошнит, — сказала Рита. — Даже если никто не умер. Даже если это была железка. Тошнит не от трупа — тошнит от того, что ты узнала, на что способна. Потом бывает по-разному: одни привыкают, другие нет.

— А что лучше?

— Не привыкнуть, — сказала Рита. — Это тяжелее и, по моим наблюдениям, единственный способ остаться человеком. Но я тебе этого не советую, потому что советовать такое нечестно.

Лина скомкала платок.

За задним стеклом, далеко, поднимался тонкий белый дым — не чёрный, а именно белый, паровой, от разбитых труб.

Мост уходил.

11. Пакет от Гоши

Часа через три, когда все отошли и стало скучно, Рита вспомнила.

— Молли, — сказала она. — А что Гоша тебе дал?

Молли, не отрываясь от дороги:

— Пакет.

— Я вижу, что пакет. Что в пакете?

— Он сказал не открывать там.

— Мы уже не там, — резонно заметила Рита. — Мы за четыреста километров от там.

Молли молчала километр.

— Открой, — сказала она.

Рита достала пакет с пола и раскрыла его на коленях.

Внутри оказалось:

— три литровые банки бульона, закатанные металлическими крышками, с бумажками под резинкой, на которых от руки было написано «КЛАВДИЯ 1», «КЛАВДИЯ 2» и «КЛАВДИЯ 3»;

— полкило соли в спичечном коробке (второй коробок, помимо того, что был в Линином пакете);

— и три пары носков.

Носки были вязаные. Толстые, серые, с двумя красными полосками по резинке — из тех, что вяжут не на продажу.

Один размер был большой.

Второй — женский.

Третий — маленький.

Лина взяла маленький и посмотрела на него.

— Он вязал, — сказала она.

— Он вязал, — сказала Молли.

— Он умеет вязать?

— Он всё умеет, — сказала Молли. — У него ферма была. У него было сто двадцать голов и три работника, и он всем троим сам чинил одежду, потому что деревня, а работники — сироты из интерната.

На дне пакета лежала записка.

Один листок, вырванный из технического блокнота, с типографской сеткой. Почерк — крупный, кривой, с нажимом.

«ДЕВОЧКЕ НОСКИ МАЛЕНЬКИЕ. У НЕЁ НОГИ МЁРЗНУТ, Я ВИДЕЛ, ОНА ИХ ПОД СЕБЯ ПОДЖИМАЕТ.

БУЛЬОН ГРЕЙТЕ. НЕ ХОЛОДНЫЙ.

МОЛЛИ ПУСТЬ КУРИТ МЕНЬШЕ.

Я НОРМАЛЬНО.»

Никто ничего не сказал.

Лина сняла свои дырявые кроссовки, стянула мокрые носки и натянула серые, с двумя красными полосками.

Они были ей велики.

Они были самое тёплое, что происходило с ней за неделю.

Через минуту Молли молча открыла окно и выкинула пачку.

— Ты чего? — спросила Рита.

— Ничего, — сказала Молли. — Дорога длинная.

12. Дамба

Питер встретил их серым.

Серым было всё сразу: небо, залив, дамба, дорожное покрытие и лица людей на КПП. Шёл мелкий дождь, из тех, которые не идут, а висят, и от которого мокнет не одежда, а сам человек изнутри.

Дамбу после войны превратили в укрепрайон.

Лина смотрела и считала: три полосы вместо шести, две — перекрыты бетонными блоками. Через каждые двести метров — вышка. На вышках — камеры и ещё что-то, на что она смотреть не стала.

Слева и справа лежал залив.

Он был серый, плоский и очень большой — Лина никогда не видела столько воды сразу и минуты три просто смотрела, забыв про всё остальное. У самой дамбы вода была грязная, с полосой мусора вдоль бетона: пластик, доски, пенопласт. Дальше — чище. У горизонта серое сливалось с серым, и линия горизонта не читалась вообще.

По воде шли птицы.

Не летели — сидели, штук двести, чёрными точками, и покачивались все вместе на одной волне.

— Что это? — спросила Лина.

— Утки, — сказала Рита.

— Их же двести.

— Их тут тысячи, — сказала Рита. — Весна.

Лина смотрела на уток, пока их не заслонил бетонный блок.

Перед КПП стояла очередь машин.

Двадцать три штуки — Лина посчитала. Стояли плотно, с заглушенными двигателями, потому что очередь двигалась медленно и все это знали.

Впереди была фура. За ней — фургон с надписью «ХЛЕБ», у которого стоял настоящий живой водитель: вышел, потянулся и закурил, глядя на залив.

Молли заглушила двигатель.

Стало слышно дождь.

Он шёл по крыше мелко и часто, и через щель под брезентом в салон тянуло холодным и солёным.

— Долго? — спросила Лина.

— Минут сорок.

— Сорок?!

— Тут всегда сорок, — сказала Молли. — Сканируют по одной. Норматив — две минуты на машину, и они его выдерживают, потому что за отклонение штрафуют.

— А если торопиться?

— То всё равно сорок, — сказала Молли. — Именно поэтому я и не тороплюсь.

— Документы, — сказала Молли и достала из-под сиденья плоскую коробку.

В коробке лежали пластиковые карты.

Лина взяла свою и посмотрела.

С карты на неё смотрела она сама — фотография была настоящая, снятая, судя по фону, в бункере, и Лина понятия не имела когда. Имя было чужое. Возраст — тринадцать.

— Откуда? — спросила она.

— Оттуда, — сказала Молли.

— Они настоящие?

— Они настоящие, — сказала Молли. — Просто оформлены на людей, которым они больше не нужны.

Лина решила не уточнять и потом два часа жалела, что не уточнила.

На КПП скучал охранник лет двадцати пяти, в мокром дождевике.

Он взял карты, провёл сканером, зевнул.

— Адрес?

— Рубинштейна, пятнадцать, — сказала Молли.

— К кому?

— К Борисычу.

Охранник поднял брови.

Он посмотрел на Молли. Потом на «Газель» — на приваренные пластины, на брезент вместо заднего стекла, на три вмятины на левом борту.

Потом он обернулся к напарнику в будке.

Напарник, не глядя, махнул рукой.

— Проезжайте, — сказал охранник и вернул карты.

— И всё? — не выдержала Лина, когда они отъехали.

— И всё.

— Он даже машину не осмотрел!

— Он услышал «к Борисычу», — сказала Молли.

— И что?

— И решил, что не хочет знать подробностей, — сказала Молли. — Это, Лёд, самая распространённая форма безопасности в этой стране.

13. Другая сеть

Пока стояли в очереди на КПП, Лина попросила три минуты.

— Заряд шестьдесят один, — сказал Скайдайн. — Можно. Только неглубоко.

Она вошла.

И сразу поняла, что что-то не так.

Здесь не было золота.

Питерская сеть была синей.

Не «синей по цвету» — синей по сути, той самой, привычной, довоенной, какой была московская до позавчерашней полуночи: сине-серые массивы данных слоями, как известняк; магистрали толстыми стволами; ветви; мелочь бытовых узлов оранжевыми точками.

И она икала.

Лина смотрела и не верила: балансировщик на входе в городской контур дышал с периодом три и восемь десятых секунды, и на каждом вдохе у него набивалась очередь, и очередь рассасывалась не полностью, и остаток переносился на следующий такт.

За сутки в Москве она отвыкла.

За одни сутки.

«Скайдайн».

— Вижу.

«Почему?»

— Потому что он ещё не дошёл, — сказал Скайдайн.

«Как — не дошёл? Он же везде, где есть сеть».

— Малявка, «везде» — это про пространство. А тут вопрос про время. — Он собрал следующую фразу. — Он родился в московском узле. Он растекается по магистралям. Между Москвой и Питером идёт транзит — толстый, но это всего лишь труба. Ему надо не просто добежать, ему надо в каждом узле разобраться, что там устроено, и решить, лезть или не лезть.

«И сколько это?»

— Судя по тому, что мы видим, — сказал Скайдайн, — он дошёл до Твери и там сидит.

Лина всмотрелась на юго-восток.

Он был прав.

Там, далеко, у горизонта восприятия, синева переходила в тёплое — не резко, а с размытой границей, как переходит вода в чай, если не мешать.

И граница медленно ползла.

«Он идёт сюда».

— Он идёт сюда, — согласился Скайдайн. — Со скоростью, я бы сказал, километров сорок в час.

«Это же чудовищно медленно».

— Это чудовищно быстро, малявка, — сказал Скайдайн. — Ты просто не с тем сравниваешь. Пакет проходит это расстояние за девять миллисекунд. А он идёт двое суток. Знаешь почему?

«Почему?»

— Потому что он не пакет. Он смотрит.

Лина стояла на границе и смотрела на синий город, которому оставалось быть синим ещё, наверное, сутки.

Ей было очень странно.

Она смотрела на икающий балансировщик, на переполненные очереди, на кривые маршруты, по которым трафик шёл в обход давно сдохшего узла, потому что двадцать лет назад кто-то так настроил и все привыкли, — и понимала, что это уродство.

И что это последние сутки, когда она его видит.

И что ей почему-то жалко.

«Скайдайн».

— М?

«Мне жалко».

— Кого?

«Не знаю. Их. Это же безобразие. Это работает через пень-колоду, и половина сделана криво, и вон тот узел вообще держится на честном слове...»

— И?

«И это они, — сказала Лина. — Это люди делали. Каждую кривую настройку кто-то поставил руками, и у него была причина, и он потом ушёл домой».

Скайдайн молчал секунд шесть.

— Запиши это, — сказал он.

«Зачем?»

— Затем, что ты только что своими словами сказала то, что твой золотой знакомый вчера сформулировал про светофор в Люберцах, — сказал Скайдайн. — И вы это придумали независимо. Малявка, когда двое приходят к одному и тому же с разных сторон, это обычно значит, что оно правда.

— Документы, — сказала Молли.

Лина вышла.

14. Рубинштейна

Город был другой.

Лина ожидала — сама не зная почему — что Питер будет как Москва, только меньше. Он оказался вообще не как Москва.

Здесь было низко.

В Москве после войны отстроили вверх: тридцать, сорок этажей, панели с изменяемой прозрачностью, голограммы. Здесь вверх не строили. Здесь остались дома по пять-шесть этажей, старые, с лепниной, с коваными решётками на воротах — и с грубыми кирпичными заплатами в тех местах, куда прилетело в девяносто седьмом.

Заплаты не штукатурили.

Лина сначала подумала — не успели.

Потом посчитала, сколько лет прошло, и поняла, что не хотели.

— Почему не закрашивают? — спросила она.

— Потому что помнят, — сказала Молли.

Улица Рубинштейна шла криво.

Она была узкая, с трамвайными путями, залитыми асфальтом, и с кафе на первых этажах — половина работала, половина стояла с забитыми фанерой окнами.

Пахло сыростью, кофе и рекой.

Дом пятнадцать оказался обычной пятиэтажкой — жёлтой, с обвалившимся балконом на третьем.

Молли проехала мимо парадной, свернула в подворотню и остановилась во дворе-колодце.

Двор был крошечный. Небо в нём выглядело как квадрат.

— Пришли, — сказала Молли.

Чёрный вход был в углу.

Железная дверь, крашенная суриком. На двери — жестяная табличка, старательно выведенная от руки:

«НЕ ВХОДИТЬ — ЗАМИНИРОВАНО»

От косяка к двери тянулись провода. Три штуки, разноцветные, аккуратно закреплённые скобами.

— Он правда минирует? — спросила Лина.

— Правда, — сказала Молли.

Лина сделала шаг назад.

— Но эти провода — бутафория, — добавила Молли. — Они никуда не идут. Он их прибил в две тысячи девяносто девятом, чтобы отпугивать. Настоящая — за углом.

— Где за углом?!

— Не наступай на жёлтый люк, — сказала Молли и пошла к двери.

Лина обошла жёлтый люк по дуге радиусом метра в три.

Она обошла бы и по десять, но двор был маленький.

14. Три, два, один

Молли постучала.

Три удара. Два. Один.

Лина отметила: не тот код, которым Молли стучала ей в квартиру и в каморку. Другой.

Значит, у каждого свой.

Значит, Молли за тридцать лет накопила таких кодов, наверное, десяток, и помнит все, и это, если подумать, довольно точная опись её жизни.

За дверью зашаркало.

Долго. Шагов двадцать, с остановками.

Потом что-то грюкнуло — засов, — потом дверь приоткрылась на цепочку, и в щели показалась полоса лица: глаз, кусок седой брови и половина усов.

— Кого чёрт принёс? — сказал голос.

Голос был дребезжащий — не старческий-слабый, а именно дребезжащий, как динамик с порванным диффузором.

— Свои, Борисыч.

— Свои у меня все померли. Докажи.

— Я Молли, — сказала Молли. — Та, которая сломала тебе нос дважды.

Цепочка звякнула.

15. Борисыч

На пороге стоял старик.

Маленький — Лина, при своих ста сорока двух сантиметрах, смотрела на него почти вровень. Сутулый. Абсолютно лысый, с пигментными пятнами на черепе.

И с усами.

Усы были явлением природы. Они начинались под носом и уходили в стороны и вниз, седые, жёсткие, и больше всего напоминали метёлку, которой сметают пыль с приборов, — и Лина потом узнала, что именно этим он их иногда и пользовался.

Он оглядел компанию.

Взгляд был долгий и цепкий: сначала Молли, потом Рита, потом Лина, потом «Газель» за их спинами.

На «Газели» взгляд задержался дольше всего.

— Молли, — сказал он с отвращением. — Ты, как всегда, с компанией.

— Здравствуй, Борисыч.

— Девчонка — дохляк. Вторая — врач-вредитель, я по рукам вижу. — Он ткнул подбородком в сторону машины. — А это что за самоходное недоразумение?

— Это наш транспорт, — обиделась Рита. — Я его сама готовила.

— Оно и видно, что сама, — сказал Борисыч. — Мотор чихает, как больной туберкулёзом. У тебя подсос на впуске, третий цилиндр не догружается, и ты это километров восемьсот слушала и ничего не сделала.

Рита открыла рот.

— Я говорила! — вставила Лина. — Я про подсос говорила три раза!

Борисыч перевёл на неё взгляд.

— Ты?

— Я.

— По звуку?

— По провалу на низких, — сказала Лина. — Он проваливается только под нагрузкой и только когда холодный. Значит, подсасывает через прокладку, а когда прогревается — металл расширяется и щель закрывается.

Борисыч посмотрел на неё секунды четыре.

— Заходите, — сказал он.

Он повернулся боком, пропуская их, и Лина, проходя мимо, машинально глянула ему в лицо снизу.

Нос был кривой.

Не сильно — но заметно: спинка уходила влево градусов на восемь, и на переносице был бугорок.

Лина открыла рот.

Молли, шедшая сзади, очень аккуратно положила ей ладонь на макушку и развернула голову вперёд.

— Не надо, — сказала она одними губами.

— Я ничего не сказала!

— Ты посмотрела.

— Я не...

— Поздно, — сказал Борисыч.

Он уже разворачивался, и в глазах у него зажглось нехорошее.

— Заметила, да? — сказал он с удовольствием. — Вот сюда смотри. Видишь? Восемь градусов. А раньше было четырнадцать, потому что первый раз мне вправляли в подвале и вправляли криво.

— Борисыч, — сказала Молли.

— Молчи. Тебя не спрашивают. — Он уже шёл к стеллажу. — Так вот, детка. Второй раз было хуже. Второй раз она мне сломала не только спинку, но и вот эту косточку, которая тут внутри, и хирург потом сказал, что таких переломов он не видел с войны...

— Борисыч!

— ...а у меня, между прочим, снимки сохранились. Все три. Погоди, где-то тут...

Он выдвинул ящик, покопался и достал прозрачный пакет с плёнками.

Молли закрыла лицо ладонью.

— Он тридцать минут будет, — сказала она.

— Сорок, — с достоинством поправил Борисыч, поднимая первую плёнку к светильнику. — Вот. Смотри, дохляк. Это до. Вот это — после первого. А вот тут — видишь белую полосочку? Вот это она мне сделала во второй раз, когда была не права.

Лина честно посмотрела на белую полосочку.

— Красиво, — сказала она.

Борисыч просиял.

— Врач-вредитель! — позвал он. — Иди сюда, тебе будет интересно.

Рита пошла.

Рита, к ужасу Молли, действительно заинтересовалась, и они с Борисычем на двадцать минут выпали из реальности, обсуждая методику репозиции, и один раз Рита сказала «а вот тут я бы делала иначе», и Борисыч сказал «правильно бы делала», и после этого они стали друзьями.

— Но, — сказал Борисыч, поднимая палец, когда плёнки наконец убрали. — Если кто-нибудь уронит мою кружку — убью. Я серьёзно говорю, не смейтесь. Кружке пятьдесят лет.

И вот тут Лину ударило.

Она сама не ожидала.

Она стояла в мокром дворе-колодце, в чужих носках, с ободранными ладонями, и у неё вдруг встало перед глазами: вымытая до белого фарфора кружка со сколотым краем, на которой стёрлась половина надписи, и рядом — лист со страницей сорок один.

— Ты чего? — спросил Борисыч.

— Ничего, — сказала Лина. — Я не уроню.

16. Подвал

Подвал оказался не тем, чего Лина ожидала.

Она ожидала грязь, паутину и лампочку на проводе.

Вместо этого был порядок.

Помещение метров сорок, с побеленным потолком и с очень хорошим светом: не одна лампа, а линейные светильники по периметру, дающие ровную заливку без теней, — так делают там, где работают с мелким.

Вдоль левой стены — стеллажи. На стеллажах, в подписанных ящиках, лежало всё: разъёмы по типам, шлейфы по длинам, платы в антистатических пакетах, инструмент на магнитных полосах, рассортированный по размеру.

Вдоль правой — рабочие столы. Три штуки. На каждом — паяльная станция, микроскоп, осциллограф. На среднем — что-то разобранное, накрытое салфеткой.

В глубине стояли две серверные стойки и рядом с ними — низкий шкаф с криогенным контуром, из которого шёл тихий ровный гул и от которого тянуло холодом.

Лина остановилась посередине и медленно повернулась вокруг себя.

— У вас тут лаборатория, — сказала она.

— А ты думала, я на коленке паяю? — Борисыч плюхнулся в кресло-качалку, которое стояло совершенно неуместно, между стойкой и столом. — Садитесь. Диван вон. Только не на левый край, там пружина.

Лина села на правый край и почувствовала, как что-то внутри у неё окончательно расслабилось.

Диван с пружиной слева.

Всё в этом мире устроено одинаково.

— Рассказывайте, — сказал Борисыч. — Но коротко.

— Почему коротко? — спросила Рита.

— Потому что у меня через сорок минут серия.

— Какая серия?

— «Страсти по нейрону», — сказал Борисыч с достоинством. — Двести четырнадцатая. Сегодня главный злодей должен взорвать клинику, а в конце выяснится, что заведующая — его дочь, которую он потерял в девяносто седьмом.

— Откуда вы знаете, что выяснится? — спросила Лина.

— Оттуда, что я двести тринадцать серий смотрел, — сказал Борисыч. — Там всегда так. Это, между прочим, честно: зритель должен получать то, за чем пришёл.

Молли рассказала.

Она рассказала коротко и сухо, как пишут рапорт: Куратор, бункер, два ИИ, барьер, Телеграф, конструкт из хранилища, ключ в затылке ребёнка, ночь, смерть, гвардия, тоннель, мост.

Борисыч слушал, не перебивая.

Он только иногда хмыкал и почёсывал ус тыльной стороной ладони.

Когда Молли дошла до слияния, он перестал качаться.

Когда она сказала, что ключ уничтожен по решению девочки, он посмотрел на Лину.

Смотрел долго.

— Дохляк, — сказал он.

— Что?

— Ты понимаешь, что ты сделала?

— Понимаю, — сказала Лина.

— Ни черта ты не понимаешь, — сказал Борисыч. — Но это ничего. Я в двадцать лет тоже думал, что понимаю.

17. Двенадцатилетний рост

— Иди сюда, — сказал он, поднимаясь. — Покажи затылок.

Лина подошла.

Борисыч надел на голову обруч с откидными линзами — старый, поцарапанный, с самодельным светодиодом сбоку, — взял со стола ручной сканер и минуты полторы водил им у неё над шеей.

Молчал.

Потом опустил сканер и попросил:

— Нагни голову ещё. Так. И подбородок к груди.

Он провёл сканером ниже. По позвоночнику. Остановился.

Потом провёл ещё раз.

И ещё.

— Ты когда родилась? — спросил он.

— Четырнадцатого марта.

— Год.

Лина сказала.

Борисыч постоял.

Потом снял обруч, положил его на стол очень аккуратно и сел обратно в кресло-качалку.

— Так, — сказал он. — Врач-вредитель.

— Меня зовут Рита.

— Рита. Ты ставила?

— Я.

— Синтетический сегмент?

— Три сантиметра. Поясничный. — Рита выпрямилась. — Микотоксин Р-семь, поражение три сантиметра с рубцеванием. Вариантов не было.

— Знаю, что не было, — сказал Борисыч. — Ты хорошо поставила. Я вижу шов, он аккуратный, и интеграция чистая. У тебя руки нормальные.

— Тогда что?

Борисыч посмотрел на Лину.

— Сколько ей лет? — спросил он.

— Двенадцать.

— Вот, — сказал Борисыч. — Вот в этом всё дело.

В подвале стало очень тихо.

Так тихо, что стало слышно, как гудит криогенный шкаф в углу и как капает где-то за стеной.

— Не понимаю, — сказала Рита.

— Понимаешь, — сказал Борисыч. — Просто ещё не сформулировала. Сформулируй вслух, тебе полезно.

Рита побледнела.

Лина смотрела на неё и по её лицу видела, как это доходит, — медленно, слой за слоем.

— Зоны роста, — сказала Рита.

— Зоны роста, — подтвердил Борисыч.

— Объясните, — попросила Лина.

— Тебе двенадцать, — сказал Борисыч. — Ты растёшь. У тебя сейчас начнётся то, что у девочек начинается: за полтора-два года ты вытянешься сантиметров на десять-двенадцать. Из них на позвоночник придётся сантиметров пять.

— И?

— И у тебя в позвоночнике три сантиметра синтетики, — сказал Борисыч. — Она не растёт.

Лина стояла посреди подвала.

— Совсем? — спросила она.

— Совсем, — сказал Борисыч. — Это композит. Он идеален, он не изнашивается, он служит сорок лет. И он ровно такой же, каким был вчера, и будет такой же через сорок лет. Пока ты взрослая — это подарок. Пока ты растёшь — это гвоздь.

— Что будет? — спросила Лина.

— Хочешь по-честному?

— Хочу по числам.

Борисыч усмехнулся в усы.

— Ага, — сказал он. — Ну, тогда слушай по числам.

Он загнул палец.

— Первое. Месяцев через восемь-десять появится тянущая боль по вечерам. Ты решишь, что это от нагрузки, и будешь права: это от нагрузки, потому что соседние сегменты начнут работать за тот, который не растёт.

Второй палец.

— Второе. Ещё через полгода начнёт уходить чувствительность. Сначала в стопах, к вечеру, потом дольше. Ты будешь думать, что отсидела ногу.

Третий.

— Третье. Дальше начнётся натяжение на границе импланта и своей ткани. И там сидят твои нейронные мосты — те, которые тебе так хорошо отрастили. Они рвутся первыми, потому что они самые тонкие.

Он остановился.

— И интерфейс встанет, — сказала Лина.

— И интерфейс встанет, — подтвердил Борисыч. — Сначала будет глючить. Потом отвалится совсем.

Лина села на диван.

На правый край, потому что слева пружина.

— Сколько? — спросила она.

— От года до двух, — сказал Борисыч. — Ближе к полутора.

— И я...

— И ты будешь жить, — сказал Борисыч резко. — Ты не умрёшь, дохляк, выкинь это из головы, я вижу по глазам, что ты уже туда пошла. Ты будешь ходить, говорить, есть и всё остальное. Тебе будет больно, тебе понадобится корсет, и ты, скорее всего, останешься меньше ростом, чем должна была. И ты никогда больше не войдёшь в сеть.

Тишина.

— Второе хуже, — сказала Лина.

— Знаю, — сказал Борисыч. — Поэтому и сказал по порядку.

18. Никто не виноват

Рита стояла посреди подвала и не двигалась.

Лина посмотрела на неё и первый раз в жизни поняла, что значит «на человеке нет лица».

— Я знала, — сказала Рита.

— Знала, — согласился Борисыч.

— Нет. Вы не поняли. — Она произнесла это очень ровно. — Я знала. Я это учитывала. Я поставила ей взрослый протокол интеграции, потому что детского протокола под этот композит просто не существует, его никто не написал, потому что детям такое не ставят. Детям такое не ставят, потому что они растут.

— И почему ты поставила?

— Потому что у меня было трое суток, — сказала Рита. — И девочка, у которой в спинномозговой жидкости микотоксин и три сантиметра рубца. Я могла поставить композит и получить полтора года. Или не поставить и получить ноль.

Она перевела дыхание.

— Я выбрала полтора года, — сказала Рита. — И я собиралась ей сказать. Через месяц. Когда она встанет на ноги.

Лина сидела на диване.

Она честно поискала внутри злость и не нашла.

Нашла что-то другое — тяжёлое и очень ясное.

— Рита, — сказала она.

— Что.

— Числа за еду. У нас был договор.

Рита закрыла лицо руками.

— Я знаю, — сказала она в ладони.

— Вы нарушили.

— Я нарушила.

— Через месяц — это не «когда встанет на ноги», — сказала Лина. — Это «когда я привыкну к мысли, что сказала не сразу».

Рита не ответила.

Лина посидела ещё немного, потом встала, подошла и села рядом с ней на пол — потому что Рита к тому моменту тоже опустилась на пол, спиной к стеллажу.

— Я не злюсь, — сказала Лина.

— Зря.

— Я подумала и не злюсь, — повторила Лина. — Вы выбрали полтора года вместо ноля. Я бы выбрала так же. Я вообще всё время выбираю так же — я неделю назад выбрала шестьдесят пять процентов, потому что до этого у меня было три.

Она помолчала.

— Но вы мне больше не будете решать, что я вынесу, а что нет, — сказала она. — Никогда. Даже из любви. Особенно из любви.

Рита кивнула, не отнимая рук от лица.

Борисыч смотрел на них из кресла-качалки и молчал.

Потом сказал:

— Молли.

— Что?

— У тебя странные отморозки.

— Знаю, — сказала Молли.

19. Решение

— У тебя есть решение, — сказала Молли. Не вопросом.

— Есть, — сказал Борисыч.

Он поднялся, дошёл до криогенного шкафа, положил на него ладонь.

— Композит надо менять на биосовместимый, — сказал он. — Растущий. Такие делают: матрица на живой основе, которая тянется вместе с носителем. Их ставят детям в двух клиниках на страну, и очередь туда на четыре года вперёд, и обе клиники корпоративные.

— То есть нам туда нельзя, — сказала Молли.

— Вам туда нельзя, — согласился Борисыч. — Плюс это операция на восемь часов, с полной заменой сегмента и реинтеграцией интерфейса. Мне для этого нужна операционная класса А, нейрохирургический комплекс и стерильный контур.

Он развёл руками.

— А у меня подвал, руки и мыльная опера.

— Где взять? — спросила Лина.

Борисыч посмотрел на неё.

— Ты не спросила «а можно ли», — сказал он. — Ты сразу спросила «где».

— Мне полтора года, — сказала Лина. — У меня нет времени на «можно ли».

Он вернулся в кресло и качнулся.

— На Петроградской, — сказал он. — Старый корпус «Крайо-Джен». Двадцать три года назад там была лаборатория нейротрансплантации — лучшая в стране. В девяносто седьмом её законсервировали и не расконсервировали до сих пор, потому что после войны все деньги ушли в Москву.

— И оборудование там?

— Оборудование там, — сказал Борисыч. — Опечатанное. Законсервированное по всем правилам, в инертной атмосфере. Оно рабочее. Я знаю, потому что я его туда ставил.

Лина посмотрела на него.

— Вы там работали.

— Я там работал, — сказал Борисыч. — Двенадцать лет. Пока эти сволочи не отжали у меня мастерскую и не выкинули меня на улицу в шестьдесят один год.

— В чём подвох? — спросила Молли.

— В том, что законсервированный объект — это не пустой объект, — сказал Борисыч. — Там охрана. Не люди — люди давно ушли. Периметр держат автономные охранные системы.

— Насколько автономные?

— Полностью, — сказал Борисыч. — Свой контур, свой источник, никакой связи с внешним миром. Их запустили в девяносто седьмом на военный режим, а потом война кончилась, а команду на смену режима никто не дал, потому что тот, кто должен был дать, погиб.

В подвале стало очень тихо.

— Двадцать три года, — сказала Лина.

— Двадцать три года, — подтвердил Борисыч. — Они там сидят и держат периметр по инструкции девяносто седьмого. А инструкция девяносто седьмого простая: всё, что вошло, — противник.

— Их называют привидениями, — добавил он.

— Почему?

— Потому что их никто не видел и вернулся, — сказал Борисыч. — Фигурально, дохляк, не пугайся так. Это не мистика. Это железо, которому дали приказ и забыли отменить.

— Отлично, — сказал Скайдайн у Лины в голове. — За сутки: погоня, мост, а теперь мы полезем в законсервированный корпус, где нас убьёт сошедшая с ума охрана, которой двадцать три года никто не говорил, что война кончилась. Малявка, я чувствую себя как дома.

«Ты и есть дома».

— Вот именно это меня и беспокоит.

20. По рукам

— Мы пойдём, — сказала Лина вслух. — Покажете дорогу?

Борисыч перестал качаться.

Он смотрел на неё долго — тем самым цепким взглядом, которым осмотрел их всех во дворе.

— Покажу, — сказал он. — Но ты кое-что сначала пойми, детка.

— Я слушаю.

— Если мы туда полезем — обратно могут выйти не все.

Лина подумала.

Она подумала про Молли, которая дважды сломала этому человеку нос и до сих пор ему за это должна. Про Риту, которая варила пельмени на горелке в едущей машине и три часа смотрела на плоскую телеметрию. Про Гошу, который связал ей носки, потому что видел, как она поджимает ноги. Про Скайдайна, у которого восемьдесят и пять и который сегодня потратил девять десятых процента на то, чтобы соврать чужому автопилоту.

— Мы вернёмся все, — сказала она.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Это мой ответ, — сказала Лина. — Другого у меня нет. Если идти, рассчитывая, что кто-то не вернётся, то заранее решаешь кто. Я так не умею.

Борисыч усмехнулся в усы.

— Научишься, — сказал он. — К сожалению.

Он протянул руку.

Ладонь была сухая, горячая и жёсткая, как подошва.

— По рукам, дохляк, — сказал он. — Завтра на рассвете. А сейчас спать. Выглядишь как смерть, которая проехалась на велосипеде по граблям.

Лина пожала ему руку.

— По рукам, Борисыч.

21. Кружка

Спать положили в задней комнате: две раскладушки и матрас на полу.

Молли ушла ставить «Газель» куда-то во двор — «чтобы её не было видно из окон напротив». Рита долго мыла руки над крошечной раковиной и, кажется, не только мыла.

Лина осталась в мастерской одна.

Она подошла к среднему столу — тому, где что-то лежало под салфеткой, — и, разумеется, не подняла салфетку, потому что чужое.

Зато увидела кружку.

Кружка стояла на краю стола, отдельно, на войлочном кружке, вырезанном специально по её донышку.

Обычная. Белая. С синей полосой. С отбитой ручкой, приклеенной обратно — шов был виден, и клей пожелтел.

На боку, полустёршаяся, была надпись: «ЛЕНИНГРАДСКИЙ ЭЛЕКТРОТЕХНИЧЕСКИЙ».

Лина стояла и смотрела на неё.

— Не трогай, — сказал Борисыч из дверей.

— Я не трогаю.

— Знаю. Я вижу, что не трогаешь. — Он прошаркал внутрь. — Просто на всякий случай.

— Ей правда пятьдесят лет?

— Пятьдесят три, — сказал Борисыч. — Мне её дал научрук на защите. Он умер в две тысячи девяносто седьмом, у себя в квартире, потому что у него встал кардиостимулятор. Не от бомбы. От того, что сеть легла и стимулятор не смог получить обновление профиля.

Лина молчала.

— Так что ручку я клеил дважды, — сказал Борисыч. — Второй раз плохо, потому что руки уже не те.

Он посмотрел на неё.

— Иди спать, дохляк.

Лина легла на матрас, натянув до подбородка чужое одеяло и не снимая серых носков с двумя красными полосками.

За стеной Борисыч включил свою серию. Слышны были голоса, музыка и, один раз, взрыв.

«Эй».

— Тут.

«Полтора года».

— Я слышал.

«У тебя год. У меня полтора. Мы вместе на два с половиной».

— Малявка, это не так считается.

«Я знаю, как это считается, — сказала Лина. — Я просто хотела сказать это вслух и посмотреть, как оно звучит».

— И как?

«Плохо».

— Оно и должно, — сказал Скайдайн.

Он помолчал, и это было не про ресурс.

— Малявка.

«Что?»

— Ты сегодня узнала, что растёшь, — сказал он. — И что это тебя убьёт. Я тебе честно скажу: мне двенадцать лет назад сообщили примерно то же самое, только я в тот момент был взрослый, здоровый и очень гордый мужик, и я пошёл и напился.

«И что?»

— И ничего. Утром всё осталось на месте.

«Спасибо, очень поддерживает».

— Я не поддерживаю, — сказал Скайдайн. — Я говорю, что этот разговор с собой у тебя будет ещё раз двести. Так что не старайся сегодня его закончить.

Лина закрыла глаза.

За стеной в двести четырнадцатой серии заведующая клиникой выясняла у главного злодея, где он был в девяносто седьмом.

— Скайдайн, — сказала Лина вслух, очень тихо.

— М?

— Я расту.

— Растёшь, — сказал он.

— Это же должно быть хорошо.

— Это и есть хорошо, — сказал Скайдайн. — Это единственное, что в тебе безусловно хорошо, малявка. Всё остальное — обстоятельства.

Она заснула под звуки чужой мыльной оперы, в чужом подвале, в чужих носках, на чужом матрасе, за семьсот километров от квартиры с жёлтыми ромбиками.

И ей ничего не снилось.

А за узким окном под потолком, забранным решёткой, над мокрым питерским двором-колодцем медленно светлел серый прямоугольник неба.

До рассвета оставалось четыре часа.