Аристократка из Корка (джен)

Визенгамот молчал до ноября.

Не официально молчал — официально процесс «находился на пленарном рассмотрении», что в переводе с юридического означало: никто не знал, что делать. Полина узнавала о статусе дела через нотариуса, который узнавал от своего знакомого в канцелярии, который узнавал от секретаря одного из советников, так что вся цепочка была примерно как испорченный телефон, только с гербовыми печатями на каждом звене.

В октябре пришёл промежуточный ответ — пергамент на трёх страницах, мелкий шрифт, из которого следовало, что Визенгамот «принял к рассмотрению аргументы обеих сторон» и «изучает применимость смежных прецедентов». Нотариус прочитал это и сказал, что «смежные прецеденты» — это хорошо. Она спросила, почему хорошо. Он объяснил: если бы они хотели просто отклонить её ходатайство, им не нужны были бы смежные прецеденты.

Ладно. Ждём.

Она снимала комнату в Косом переулке — маленькую, с одним окном, выходящим на задний двор соседнего дома, с кроватью, столом, одним стулом. Хозяин — пожилой волшебник с вечно забывчивым видом — брал недорого, потому что заклинание звукоизоляции в комнате работало примерно в половину мощности и по ночам было слышно, что делается у соседей, а соседи, судя по всему, были людьми с насыщенной жизнью. Её это не особенно беспокоило. Она спала плохо в любом случае.

Два месяца — октябрь, ноябрь — она провела в режиме ожидания, что было странно после года, когда каждый день что-то происходило. Теперь ничего не происходило. Или происходило, но медленно, в канцеляриях и архивах, без её участия.

Она ходила в библиотеку — публичную, при Министерстве. Читала. Не «Кодекс» — это всё осталось в поместье под процессуальным арестом, ей туда нельзя было пока. Справочники и подшивки «Пророка» за 1992-й — старые новости, давно кончившееся, ни к чему не относящееся. Почему-то от этого было легче.

* * *

Двадцать третьего ноября нотариус написал, что Люстрационная комиссия готова обсуждать мировое соглашение.

Она перечитала это три раза. Мировое соглашение значит: никто не выиграл, никто не проиграл, договорились. Это хуже победы и лучше проигрыша. В её случае — ровно то, что нужно, потому что проигрыш это сто сорок тысяч галлеонов, которых у неё нет.

Первая встреча — в декабре, в небольшом кабинете на третьем этаже Министерства. Юрист Комиссии, нотариус от неё, чиновник Гринготтса в углу с папкой. Гринготтс всегда присутствовал в подобных делах — как кредитор, как хранитель, как свидетель собственной же бюрократии.

Условия Комиссии: передача сейфа 482, отказ от патента на шахты, признание регистрации студентов. Взамен: снятие всех финансовых претензий, освобождение поместья от ареста, прекращение производства.

Признание факта регистрации.

Она подумала об этом. Признать, что она регистрировала людей как инвентарь. Это правда, это было, это не исчезнет, если признать или не признать. Документы уже есть. Подпись уже стоит. Признание просто убирает один юридический спор и ничего не добавляет к тому, что и так известно.

— Хорошо, — сказала она.

Нотариус кашлянул. Юрист Комиссии что-то записал.

Второй пункт: поместье освобождается от ареста, но при этом родовой алтарь, демонтированный в мае в ходе превентивного обеспечения и реализованный на аукционе, возврату не подлежит. Вырученные средства ушли в счёт процессуальных издержек. Это условие не обсуждается.

Она знала про алтарь. Знала с мая. Получила официальное уведомление — три строчки, без подробностей. Алтарь демонтирован. Камни проданы. Выручка зачтена.

Три ритуала в год. Семь лет. Поместье Мёрфи, Йоркшир. Восстановленный Патриком Коннеллом в 1650-х и существовавший триста лет. Камни, из которых его собрал Брогг по одному с аукционов конфиската — с 1912 по 1939 год. Это она знала из плана, который ещё не наступил и который теперь не наступит в той форме.

Ладно.

— Хорошо, — повторила она.

Третий пункт — про Брогга — нотариус зачитал быстро, почти скороговоркой, что было плохим признаком. Контракт с домовым эльфом Броггом Мёрфи, зарегистрированный как имущественное обязательство Рода Мёрфи, в соответствии с судебным решением переходит к государству как часть урегулирования долговых обязательств рода. Эльф будет переведён на государственную службу. Условия его размещения — на усмотрение Министерства.

Место размещения — теплицы Хогвартса. Это она тоже уже знала.

Юрист Комиссии смотрел на неё. Нотариус смотрел на неё. Чиновник Гринготтса смотрел в свою папку.

— Хорошо, — сказала она третий раз.

* * *

Финальное соглашение подписали двадцать восьмого декабря 1998 года. Последний день рабочей недели перед новогодним перерывом. Канцелярия работала с утра, в коридорах пусто, пахло чаем.

Она подписала три экземпляра. Нотариус расписался как свидетель. Юрист Комиссии расписался со своей стороны. Чиновник Гринготтса забрал банковскую часть документов и ушёл — без слова, сразу, у него были ещё дела очевидно.

Два часа спустя Гринготтс прислал уведомление: сейф 482 закрыт. Баланс — ноль. Счёт ликвидирован.

Она держала уведомление в руках. Сейф 482. Пятнадцать тысяч галлеонов в августе 1991 года. Тест крови, медная чаша, Кракр с блокнотом, вагонетка вниз в темноту, запах металла и земли. Перстень с гравировкой дерева на рукояти. Письмо Патрика Коннелла Мёрфи, 1688 год, пергамент пожелтевший.

Нулевой баланс.

Семь лет и четыре месяца.

* * *

Поместье она поехала закрыть в январе.

Не сразу. Соглашение давало ей право вернуться, забрать личные вещи, закрыть дом до будущего использования. Поместье было её — юридически чисто её, свободно от любых претензий, это то, что удалось сохранить. Просто в нём не было алтаря, не было Брогга, не было денег на содержание, и что с ним делать дальше — непонятно. Но оно было её.

Она приехала в Йоркшир поездом — маггловским, потому что он проходил ближе к деревне — и шла от станции пешком, примерно сорок минут, по дороге, которую знала. Январь, холодно, поля замёрзли. Серое небо. Кое-где снег в низинах.

Ворота поместья были закрыты — не на замке, просто закрыты. Она толкнула. Скрипнуло. Вошла.

Двор — нормальный, никаких следов погрома. Чиновники Министерства, которые приходили в октябре, видимо, были аккуратны. Трава под снегом. Деревья голые. У южной стены — то место, где были цветы, которые Брогг посадил, сейчас просто земля под снегом.

Она прошла через двор к восточному флигелю. Открыла дверь. Внутри пахло нежилым — сыростью, деревом, тем специфическим запахом, который появляется, когда дом стоит несколько месяцев без людей.

Подвал. Алтарная комната.

Пустая.

Ну, не совсем пустая — остались стены, пол, потолок. Осталась подставка из чёрного бархата, которую Брогг сделал из дощечки когда-то на шестом курсе, под пузырёк с лапой докси. Чудом уцелела или просто никому не была нужна. Полина подняла её. Маленькая, деревянная, бархат местами потёрся. Три сикля из Лютного переулка за лапу, три галлеона за нотариальное оформление, двести галлеонов штрафа, когда трёх свидетелей не нашлось.

Она поставила подставку обратно на пол. Постояла.

Камни алтаря — те самые, которые Брогг находил на аукционах конфиската с 1912 по 1939 год — их здесь не было и не будет. В плане, который она когда-то видела. Теперь не будет.

Ладно.

* * *

Брогг пришёл сам. Она не ожидала — думала, что он уже в Хогвартсе и перевод состоялся ещё в декабре. Но он пришёл утром следующего дня, пока она разбирала что-то в кабинете на втором этаже.

Услышала шаги — лёгкие, характерные, Брогга ни с кем не спутать — и вышла в коридор.

Он стоял у лестницы. Маленький, с большими ушами, немного ссутулившийся — то ли от возраста, то ли от чего-то ещё. В руках держал что-то завёрнутое в тряпку.

— Брогг, — сказала она.

— Хозяйка, — сказал он. — Брогг пришёл попрощаться. Брогг уходит сегодня.

— Я знаю.

Он протянул ей свёрток. Она развернула. Внутри — небольшой серый камень, округлый, гладкий, с едва различимой гравировкой по краю. Один из камней алтаря. Откуда он взял именно этот — она не знала. Может, оставил, когда демонтировали, спрятал, сохранил. Гоблинские чиновники, видимо, не пересчитывали по штукам.

— Брогг нашёл, — сказал он. — Брогг думал, хозяйке будет нужен.

Она держала камень. Тяжёлый для своего размера. Холодный.

— Спасибо, — произнесла она.

Брогг кивнул. Посмотрел на неё — один раз, прямо, с тем взглядом, которым смотрят, когда запоминают. Потом повернулся и пошёл к выходу.

Она смотрела ему вслед. Он не оглянулся.

Дверь закрылась.

Она стояла в коридоре с камнем в руках. За окном — январский Йоркшир, белый и серый, голые деревья. У южной стены снег прикрыл место, где была клумба.

Не оглянулся.

Ну. Это правильно, наверное. Правильно — не в смысле хорошо, а в смысле точно так оно и есть.

* * *

Личные вещи она собрала за день. Книги — часть оставила, часть взяла. «Кодекс» в шестом издании — взяла. «Традиции и ритуалы» — оставила. «Родовой реестр» три тома — оставила. Блокноты с записями — взяла все. Дневник с приоритетами — взяла.

Перстень — на пальце. Остаётся.

Камень от алтаря — в карман.

Вечером последнего дня она обошла поместье. Не медленно и не торжественно — просто прошла по комнатам, по коридорам, по двору. Осмотрела крышу с земли — держится, Брогг починил два года назад. Восточная стена — тоже нормально, по крайней мере снаружи. Сад у южной стены — пустой, земля мёрзлая.

Заперла дом. Ключ взяла с собой.

Пошла обратно на станцию.

* * *

Семь галлеонов.

Вот что у неё было на утро четвёртого января 1999 года. Семь галлеонов и двадцать три кната — то, что осталось в кошельке после поездки в Йоркшир и обратно. Государственное пособие для перемещённых лиц, фигурантов завершённых дел — именно эту формулировку использовали в документах — составляло семь галлеонов в неделю. Выплачивалось по пятницам, через почту.

Комната в Косом переулке стоила три галлеона в неделю. Итого на еду и прочее — четыре галлеона. Это немного, но это не ноль.

Она сидела в своей комнате с одним стулом и смотрела на кошель. Думала — надо что-то делать. Не в смысле прямо сейчас, сегодня — а в смысле вообще, дальше. Поместье есть — пустое. Сейфа нет. Работы нет. Палочка...

Палочка.

Борк, три сердцевины, четырнадцать дюймов. Она взяла её со стола — стол был единственный предмет мебели кроме кровати и стула — и подержала. Тяжёлая. Три голоса, которые всегда тянут в разные стороны. Хорошо, что Флитвик говорил «привычка к неудобному инструменту тоже навык» — иначе было бы совсем грустно. Хотя, вернее сказать, привычка к неудобному инструменту это хорошо, пока у тебя нет выбора инструмента, а теперь выбор есть теоретически.

Семь галлеонов.

Олливандер.

* * *

Олливандер работал. Это она знала — магазин в Косом переулке снова открылся летом 1998-го, и его имя снова было на вывеске. Говорили, что после освобождения из плена он вернулся тихо, без истории, просто однажды утром в лавке снова зажёгся свет.

Она шла по Косому переулку в начале января. Холодно, утро, народу мало. Лавки открывались, кто-то мёл крыльцо, пахло выпечкой из кафе на углу. Нормальный Косой переулок. Почти как всегда.

«Олливандер, мастер по изготовлению волшебных палочек с 382 года до н.э.» — вывеска на месте. Дверь закрыта, но в окне свет.

Она толкнула дверь. Колокольчик звякнул. Внутри — тот же запах, опилки, что-то деревянное, что-то смолистое. Стеллажи с коробками. Полумрак.

Олливандер появился из глубины магазина. Он выглядел... нормально, если честно. Немного более хрупко, чем в её памяти с первого курса, но в целом — тот же. Большие бледные глаза, тихий голос.

— Добрый день, — произнёс он. Посмотрел на неё. На палочку у неё в руке. — Борк?

— Да.

— Ирландская работа. Три сердцевины.

— Да.

— Вы с ней работали долго?

— Семь лет.

Олливандер взял палочку двумя пальцами, повернул к свету, положил обратно.

— Три сердцевины это сложно, — сказал он. — Хорошая идея в теории. На практике — конфликт намерений. Каждая сердцевина тянет к своей магии. — Пауза. — Что ищете?

— Что-то простое. Дешёвое.

Он кивнул. Без замечаний по поводу «дешёвого». Пошёл к стеллажам.

Она стояла и смотрела, как он просматривает коробки. Методично, без торопливости. Доставал одну, смотрел, ставил обратно. Потом другую. Потом ушёл совсем вглубь, за поворот стеллажа, откуда звучало шуршание и тихое «хм».

Вернулся с одной коробкой. Простой, в потёртом картоне, без особых пометок.

— Тёмная вишня, перо феникса, двенадцать дюймов, — произнёс он. — Очень прямолинейная. Одна сердцевина.

— Хорошо.

— Попробуйте.

Она открыла коробку. Вишнёвая — тёмная, почти чёрная в полумраке, блестящая, лёгкая. Намного легче Борка. Взяла.

Что-то изменилось сразу — вот прямо в руке, в том, как она лежит. Не тепло, не свет, просто — правильно. Как бывает, когда пробуешь написать не своей ручкой, а потом берёшь свою и понимаешь, что тут разница.

Она взмахнула. Простой взмах, без заклинания.

Из кончика палочки вышел аккуратный шарик белого света. Ровный, чёткий, без рассеивания. Не пар, не облачко — именно свет. Висел секунду и погас.

— Намерение первично, — сказал Олливандер.

— Я знаю, — ответила она.

Он посмотрел на неё немного иначе. Потом назвал цену.

Семь галлеонов.

Она заплатила. Все семь. Всё, что было.

Потом взяла Борка и положила его на прилавок. Олливандер поднял бровь.

— Выбросить, — сказала она. — Или что вы делаете с такими.

— Разберём, — произнёс он. — Три сердцевины — интересный материал, даже если они не работают вместе.

— Хорошо.

Она взяла вишнёвую палочку и вышла из магазина.

* * *

На улице — холодно, январь, обычное утро. Колокольчик за ней звякнул, когда закрылась дверь. Она стояла на крыльце, смотрела на Косой переулок. Лавка напротив открывалась — хозяин поднимал ставни, зевал. Кто-то прошёл мимо с покупками. Обычно.

В руке — вишнёвая палочка. Семь галлеонов. Двенадцать дюймов. Одна сердцевина.

В кармане — камень от алтаря Брогга.

На пальце — перстень Рода Мёрфи с деревом на гравировке.

Сейфа, очага, эльфа — нет. «Кодекс» в сумке, но уже непонятно зачем он нужен.

Она сделала взмах — тихо, быстро, никто не смотрел. Ровный белый шар. Чётко. Сразу.

Семь лет она работала с палочкой, которая давала пар. С первого курса до седьмого. Потом год с Флитвиком учила эту палочку делать, что надо, через намерение, через усилие, через компенсацию. А простая вишня с одной сердцевиной сделала белый шар без всякого усилия.

Жаль, если честно. Вернее — не жаль, это не то слово. Просто. Просто жаль, что на это ушло столько времени.

* * *

— Леди Мёрфи.

Голос — незнакомый. Она обернулась.

Мужчина. Средних лет, строгий костюм, папка под мышкой. Не из тех, кто ходит по Косому переулку просто так — у него был вид человека с конкретным адресом назначения, и этим адресом назначения была она.

— Самойлова, — поправила она автоматически.

Он кивнул.

— Меня зовут Чарльз Беккет, заместитель министра по правовым вопросам. — Пауза. — У меня к вам разговор. Если у вас есть несколько минут.

Свободного времени у неё было сколько угодно. Она кивнула.

Они отошли от лавки, встали у стены. Беккет поставил папку под мышкой поудобнее, чуть наклонился — не заговорщически, просто чтобы не говорить громко на улице.

— Вы нашли Акт 1947 года, — сказал он.

— Нашла.

— В архиве. Самостоятельно. Без юридического образования. — Не осуждение, просто констатация. — Никто в Визенгамоте не вспомнил про него. Мы проверили: последний раз на него ссылались в 1951 году. Потом просто... перестали.

— Я знаю, — сказала она. — Его не применяли, потому что незачем было.

— Именно. — Он помолчал. — У нас сейчас есть необходимость в человеке, который умеет искать в архивах. Не в смысле юридического образования — в смысле умения видеть то, что другие не видят. Применять старые нормы в новых ситуациях. Работать с прецедентами, которые последний раз применялись пятьдесят лет назад.

Она смотрела на него.

— Что именно вам нужно?

Беккет открыл папку. Достал один лист — официальный бланк, она увидела название должности в заголовке: «Начальник отдела по ликвидации незаконных активов, Департамент магического правопорядка».

— Незаконные активы, — произнёс он, — это имущество родов, которые участвовали в режиме. Поместья, сейфы, артефакты, доли в предприятиях. Нам нужен человек, который умеет работать с документами и который не боится подписывать ордера на конфискацию. Даже когда семья богатая и с историей. Даже когда они приходят с адвокатами.

Полина смотрела на лист. Должность. Реальная должность, с жалованьем, с кабинетом, с полномочиями.

— Вы знаете, что у меня нет юридического образования.

— Я знаю, что вы прочитали «Кодекс магического этикета» в шестом издании, «Полный реестр знатных семей», несколько томов по наследственному праву и Акт 1947 года, который никто не читал со времён Клемента Аттли. — Беккет убрал лист обратно в папку. — Образование можно получить. Умение искать в архивах — сложнее.

Она подумала. Недолго — три секунды, может четыре.

— Когда начинать?

— Девятого января, — сказал он. — Если согласны.

— Согласна.

* * *

Девятого января она пришла в Министерство в половину девятого утра. Беккет встретил её у входа, провёл через несколько коридоров, показал кабинет — небольшой, четвёртый этаж, окно на внутренний двор, стол и несколько стульев и стеллаж пустой пока что.

На столе стояла кружка. Одна, казённая, без герба, с надписью «ММ» — Министерство Магии, — простая кружка, которых там было несколько тысяч в хозяйственных шкафах.

— Первая стопка у вас, — сказал Беккет и указал на папку на столе. — Дела Малфоев. Там сорок семь позиций, по каждой нужно определить правовую основу для конфискации.

Он ушёл.

Она села. Взяла папку. Открыла.

Первый ордер на конфискацию — поместье Малфоев, Уилтшир. Три страницы описания имущества, ссылки на нормы, дата. Её задача — проверить нормы, убедиться, что они корректны, подписать. Или не подписать, если что-то не так.

Она взяла чайник, который стоял на краю стола — кто-то заранее поставил, хозяйственные подготовились, — налила в казённую кружку. Чай.

Магглорождённый из Гриффиндора, тот пониже, который спас её в декабре 1997-го в хогсмидском переулке — она никогда не знала его имени. Финч-Флетчли, который стриг газоны под конвоем и не смотрел вверх. Брансуик, которая поставила зайца рядом с её выдрой и сказала просто «спасибо» и пошла дальше.

Флитвик, который сказал «хорошо» три из четырёх.

Артур Уизли, который записывал про батарейки.

Дамблдор, который знал имя Брогга.

Первый ордер — поместье Малфоев. Нормы корректны. Ссылки верные. Подпись стоит.

Она подписала. Взяла второй.