Аристократка из Корка (джен)

Начну честно: этот текст начинался как шутка.

Не в смысле плохого умысла — в смысле, что я читал очередной попаданческий фанфик про родовую магию, аристократию и стол переговоров с Малфоями, и в какой-то момент мне стало смешно. Не от плохого качества — там бывает и хорошее качество. А от внутренней логики жанра, от той серьёзности, с которой описывается реакция Нарциссы Малфой на правильный угол поклона, от того, как из ниоткуда появляются родовые артефакты на двадцать семь поколений назад и сейфы на пятьдесят тысяч галлеонов. Я думал: ладно, а что, если всё это правда. Что, если родовая магия есть, аристократия есть, протокол есть — и при этом мир Роулинг остаётся собой, то есть ужасно несправедливым, плохо организованным и никак не настроенным под нужды умного попаданца. Что тогда?

Тогда получился этот роман.

Полина Самойлова приходит в мир Поттера со всем фанонным знанием, которое вообще существует по теме. Родомания, дамбигад, уизлигад, схемы инвестирования, правильные поклоны, нейтралитет как позиция. Голова набита. И мир — то самое AU, которое я выбрал, — в значительной мере соответствует. Родовая магия работает. Протокол имеет значение. Министерство коррумпировано ровно так, как положено по жанру.

Проблема одна: знание без навыка — это просто список слов.

* * *

Про что этот роман на самом деле — это про разрыв между тем, что ты прочитал, и тем, что можешь сделать. Полина семь лет изучает поклоны и реестры, пока Флитвик тихо учит магглорождённых реальной магии по ночам. Она это видит. Решает, что профессор просто имеет право разговаривать со студентами. Идёт читать следующий параграф «Кодекса».

Это и есть деконструкция. Не злая, не с позиции «смотрите, какие дураки эти любители родомании», — а с позиции того, что система родовой аристократии в мире Поттера объективно существует, Нарцисса Малфой объективно считает правильный поклон важным, и при этом умереть можно от дементора, которому на твой поклон совершенно всё равно. Два этих факта не исключают друг друга. Они сосуществуют, и Полина семь лет не хочет замечать, что существуют оба.

* * *

Про Пожирателей Смерти — и вот тут интереснее всего.

Обычно в фанфиках Пожиратели — это злодеи с идеологией, тёмная сторона, Волан-де-Морт как высшее зло и так далее. Я смотрел на них как на министерских бюрократов с плохим менеджментом. Кэрроу — чиновник, который нашёл работу по профилю. Толстоватый — технический директор захваченного министерства. Яксли — начальник отдела правопорядка при новом руководстве.

Это не значит, что они не страшные. Это значит, что они страшные именно потому, что работают в системе, которая функционирует по бюрократическим правилам. Акт о военной мобилизации имущества, 1715 год — Кэрроу не придумал его в тот момент, он его нашёл. Применил к «инвентарю» Полины. Потому что так работает административная машина: она ищет законное основание и применяет. Этика тут ни при чём.

Полина это понимает — слишком поздно, как обычно. Она сама была частью этой машины, когда регистрировала студентов как «живой инвентарь». Думала, что нашла лазейку. Кэрроу нашёл следующую лазейку. Это не дуэль умов, это просто тот, кто знает больший массив законодательства.

* * *

Про юридическое поле текста нужно сказать отдельно, потому что это было самое интересное для меня технически.

Магическое право Роулинг — это намеренная чёрная дыра. Она дала нам Визенгамот, несколько упоминаний Министерства, один показанный суд в пятой книге. Всё. Дальше — пустота, куда каждый автор вставляет всё, что хочет.

Я решил, что магическое право должно выглядеть как реальное английское право примерно XVII-XVIII веков, потому что магический мир закрытый и консервативный, а значит, законодательство там не обновлялось часто. Центр — Британия. Основа — средневековое общее право.

Из этого следует, что реальные законодательные техники той эпохи вполне применимы. Уложения, которые не отменялись, потому что незачем. Акты о военном времени, которые забыли закрыть после Гриндевальда. Горный устав 1654 года с его солидарной неограниченной ответственностью — это прямой аналог реального английского горнодобывающего права XVII века, только с магической спецификой. Акт о чрезвычайном экономическом регулировании 1947 года — он выдуманный, но логика его списана с реальных британских актов о национализации 1946-1948 годов, когда государство Клемента Аттли действительно принимало законодательство, переносящее ответственность на изымающую сторону.

Уложение о ведовстве 1604 года о «живом инвентаре» — это самое неприятное изобретение текста, потому что оно правдоподобно. В XVII веке в Британии существовало законодательство, которое классифицировало разные категории зависимых лиц как имущество. Я взял эту логику и перенёс в магический мир. Получилось то, что получилось: схема Полины работает, Кэрроу находит контрход, а студенты оказываются в шахтах.

Важно: я не юрист. Все законы в тексте — компиляция реального права, фандомных придумок и собственного воображения. Если вы юрист и видите несоответствия — вы правы: это художественный текст, а не правовой трактат.

* * *

Про терминологию.

Я использую гибридный подход: за основу взяты переводы «Росмэн» там, где они устоялись, но фандомный стандарт побеждает там, где он давно вытеснил официальный. Снейп, а не Снегг — потому что русскоязычный фандом за двадцать лет решил этот вопрос без «Росмэн». Аврор, а не мракоборец — та же причина. Трансгрессия, Пожиратели Смерти, дементоры — это уже «Росмэн», и фандом их принял. В спорных случаях я шёл за глоссарием, который предшествует роману: там каждая позиция обоснована. Если что-то кажется неправильным — смотрите туда.

Там же — несколько оригинальных персонажей, которых в каноне нет: Ридли и Глейн из купе на первом курсе, семьи Фробишер-Прентисс и Норкотт из коалиции нейтральных, Патрик Коннелл Мёрфи из XVII века. Эти люди не появляются в фандоме, они мои.

Отдельно: Брогг. Это домовой эльф рода Мёрфи — персонаж, которого не существует нигде, кроме этого текста. Он не Добби и не Кикимер. Он просто старый эльф, который делает то, что должен, и умирает у южной стены сада в 2041 году. Это было одно из немногих мест в тексте, где мне самому было неприятно писать.

* * *

Про структуру.

Первые восемь глав — линейное повествование с нарастающей плотностью событий. Это привычный формат. Потом девятая — битва и суд, переломный момент. Десятая — мировое соглашение, палочка за семь галлеонов, новая должность. И одиннадцатая.

Одиннадцатая глава — это рабочий лог с 1999 по 2109 год.

Это не случайное решение. Когда я думал, как показать сто десять лет жизни персонажа, у меня было несколько вариантов. Продолжать нормальное повествование — значит написать ещё несколько книг. Сделать эпилог — значит обесценить детальность предыдущих десяти глав. И в какой-то момент я понял, что Полина Самойлова — человек, который ведёт книгу учёта. Это её натура. Она систематизирует. Она записывает числа. Она находит камень на аукционе и фиксирует: «44 галлеона. Камень №17». Именно так она бы и вела свою жизнь, если б вела её письменно.

Поэтому одиннадцатая глава — это её собственные записи. Сухие, с проваливающейся пунктуацией, с редкими личными вторжениями, которые нарушают бухгалтерский тон. Семьдесят лет алтарных поисков уложились в записи про аукционы. Брогг умер в одном предложении с нулевыми расходами на погребение. Некролог Финч-Флетчли — три строчки / папка. Патент 1997 года сожжён в камине. Последняя запись обрывается на середине слова.

Маггловский оперативник в конце — это не постмодернистский финт. Это просто напоминание, что даже самый тщательный архив рано или поздно становится «документами личного характера, количество: 7 ед.» В пластиковом пакете с биркой.

* * *

Теперь про аудиторию, и тут я буду прямым.

В этом тексте нет романтической линии. Совсем, нулевой. Полина Самойлова не влюбляется, не исправляет Малфоя, не налаживает дружбу с Грейнджер. Она работает, делает ошибки, платит за них, потом снова работает. В финале у неё есть должность, казённая кружка и стопка ордеров на конфискацию.

Нет спасения мира. Поттер спасает мир ровно так, как спасает его в каноне. Полина при этом присутствует как один из многих людей, которые просто были там и выжили.

Нет обнуления плохих решений. Студентов, которых она зарегистрировала как «инвентарь», отправили в шахты. Трое погибли. Финч-Флетчли не простил её, не поговорил с ней, просто прожил свою жизнь и умер в девяносто четыре года со своим некрологом. Полина никогда не узнала, как он к ней относился под конец. Это нормально. Так бывает.

Нет катарсиса через признание. Никто не встаёт в конце и не говорит: «А знаете, вы были правы, просто система не давала». Система не даёт. Это тема романа.

Если вы пришли за логикой документов, за бюрократической войной как нарративом или за историей персонажа, который семь лет делал одно, а потом всю оставшуюся жизнь делал другое, — вы пришли правильно.

Если вы хотите «а потом Полина помирилась с Гарри, и они вместе победили Волан-де-Морта», — это не тот текст. Есть другие. Хорошие. Просто не этот.

* * *

Последнее.

Где-то в середине работы я поймал себя на том, что мне жаль Полину. Не в смысле пожалел её — в смысле, что я понял: она сделала всё правильно по своей системе координат. Семь лет по плану, по правилам, по источникам. И система координат просто оказалась не той. Это не её вина в обычном смысле — скорее та ситуация, когда человек долго учит одно, а нужно было другое, и непонятно, в какой момент надо было переключиться.

Флитвик ей это давал понять. Несколько раз. Она не слышала.

Потом услышала. Поздно? Ну. Смотря как считать.

23:47. Москва, Таганская, третий этаж.

Квартира двадцать два. Тридцать пять квадратных метров, из которых пятнадцать занимала съёмная мебель хозяев — шкаф с западающей дверцей, диван цвета несбывшихся надежд и стол у окна, на котором стоял ноутбук, пустая кружка из-под чая и тарелка с двумя засохшими крекерами. Занавески задёрнуты. За окном шёл редкий ноябрьский дождь.

Полина Самойлова, двадцать три года, работник колл-центра, рост метр шестьдесят пять, глаза карие, читала фанфик.

Точнее — уже несколько часов как. Работа у неё заканчивалась в шесть, потом автобус, потом магазин за кефиром и хлебом, потом яичница, потом — вот это. Вот это было восемьсот двадцать три страницы произведения «Гарри Поттер и Наследник Всех Семи Родов Тьмы и Света». Автор — NightStar_Slytherin666. Обновлено три дня назад. Рейтинг NC-17, хотя, вернее сказать, ничего особенно взрослого там не происходило — просто автор не любил ограничений. Жанры: попаданцы, родомагия, аристократия, дамбигад, уизлигад, малфойсофтение, ещё восемь жанровых меток, которые Полина знала наизусть, потому что читала подобное уже лет шесть.

Шесть лет — это много. За шесть лет складывается такое понимание жанра, которое уже трудно назвать просто «читает фанфики». Полина знала разницу между хорошим родомагическим фиком и плохим. Знала, что такое дамбигад в трёх его разновидностях — мягкой, средней и «директор реально чудовище». Знала, что уизлигад бывает с предательством и без, с Джинни и без, и почему иногда — только Рон, а иногда — вся семья целиком. Знала все сорок с чем-то расхожих сцен, через которые проходит любой попаданец: Гринготтс с тестом крови, покупка палочки у «настоящего» мастера, первый поклон аристократу, обнаружение, что Дамблдор всё это время манипулировал.

Главный герой текущего фанфика — Артур Северус Родин-Блэк. Программист из Самары, двадцать шесть лет, ничем особенным не выделялся — ну, кроме роста метр восемьдесят пять и серо-зелёных глаз, и ещё той особенной умности, которую авторы обозначают фразой «замечал то, чего не замечают другие», что означало «он умный, но мы пока это не говорим прямо, это будет показано через поступки». Артур попал в мир Поттера в теле одиннадцатилетнего, немедленно сориентировался, двинул в Гринготтс, прошёл тест крови и оказался наследником не двух, не трёх, а именно семи Древних Родов. Семи. Блэки, Певереллы, Слизерин, ещё четыре, придуманных автором из воздуха, но красиво звучащих.

Двадцать семь тысяч галлеонов. Четыре поместья. Два хранилища. Артефакты. Кольца. Меч в одном из хранилищ — старинный, с рунами.

Палочка из семи сердцевин.

На восемьсот двадцать третьей странице Артур Северус стоял в центре главного зала Блэк-манора и проводил родовой ритуал признания. Пол из чёрного мрамора. Потолок уходил в темноту. Пятнадцать свечей. Полная луна в высоком окне. Вокруг алтаря — весь родовой совет: Люциус, Нарцисса, ещё пятеро в торжественных мантиях с гербами.

— Это наш Лорд, — произнёс Люциус, опускаясь на одно колено. Медленно. С достоинством.

— Это наш Лорд, — повторила Нарцисса и опустилась следом.

— Это наш Лорд, — сказал весь совет разом, и пол под ними засветился, и стены засветились, и в воздухе запахло чем-то из тех вещей, которые автор описывал как «древним и правильным».

— Встаньте, — произнёс Артур Северус. Ровно. Без торжества, без пафоса. Голос человека, который всегда знал, что всё закончится именно вот так.

Полина вздохнула с тем глубоким удовольствием, которое бывает, когда хорошо написанный абзац делает ровно то, чего от него ждёшь. Потом посмотрела на время. Четыре часа утра. На работу в восемь. Она перелистнула страницу — там начиналась сцена разговора с Дамблдором, Дамблдор наконец получал по заслугам, это было третьим по интересности событием в подобных фанфиках и она хотела это дочитать, надо было поставить будильник, потому что...

Глаза закрылись.

* * *

Кто-то тыкал в неё пальцем.

Ощущение было неправильное. Не в смысле неприятное — в смысле геометрически не то. Диван был не там, где должен быть. Угол — другой. Потолок другой — слишком высокий, без той трещины у восточной стены, которую Полина за год съёма выучила наизусть. И холодно. Не квартирный холод, не когда просто открыто окно, — уличный, настоящий, сырой.

Она открыла глаза.

Брусчатка.

Она лежала на брусчатке.

Над ней — кусок серого утреннего неба, и ещё один кусок, ближе к горизонту оранжеватый. Вокруг стояли люди — все в странной одежде, длинные мантии, котелки, один в лиловом с блёстками, который Полина запомнила, потому что он выбивался из ряда. Пожилой мужчина в коричневом наклонялся к ней, и именно его палец тыкал её в плечо.

— Вы живы, мисс?

С акцентом. Британским.

Полина не ответила сразу. Вместо этого она смотрела в небо — секунд пять, примерно, ровно столько, сколько ей потребовалось принять одно решение.

Решение было простое: не паниковать.

Паника — она это знала из примерно шестисот попаданческих фанфиков — является основной причиной, почему первые десять страниц у плохих авторов такие скучные. Герой орёт, не понимает, что происходит, бегает по кругу. Хорошие же герои сразу собирались. Умные герои — сразу начинали действовать.

Она начала с инвентаризации.

Руки. Маленькие. Пальцы короткие. Кожа без той сухости, которая появилась к двадцати трём годам от офисного воздуха. Она подняла обе руки перед лицом — да, маленькие, лет десяти-одиннадцати максимум. Хорошо. Правильный возраст.

Одежда. Незнакомая, тёплая, добротная — серая юбка до щиколоток, тёмная блуза, жилетка из плотной ткани. Чьи вещи — не важно пока.

Карман. В кармане что-то было. Она сжала кулак и почувствовала металл. Несколько монет. Вытащила — золотые, тяжёлые, с незнакомым гербом. Разной величины.

Галлеоны.

Полина медленно встала. Колени немного дрожали — не от страха, просто нормальная физиология. Отряхнула юбку. Огляделась.

Узкий переулок, та же серая брусчатка. Через арку впереди — улица, лавки, вывески. Ближайшая: «Книги Флориш и Блоттс». Чуть дальше — мётлы в витрине, рукоятями вниз. Ещё дальше — мороженщик в полосатом фартуке, хотя непонятно зачем мороженое при такой погоде.

Косой переулок.

Где-то в желудке что-то сделалось тёплым. Это было немного глупо, она понимала, что глупо — надо было думать, анализировать, строить план, — но несколько секунд она просто стояла и смотрела на вывеску «Флориш и Блоттс» и думала: вот оно. Вот именно оно.

— Со мной всё хорошо, — сказала она пожилому мужчине. — Благодарю за беспокойство.

Голос оказался детским. Звонким. Без нижних нот. Она к этому была готова теоретически, но теоретически и практически — разные вещи. Одиннадцать лет. Может, двенадцать. Тело не её, но соображает так же.

Мужчина посмотрел на неё с сомнением, потом кивнул и отошёл.

Полина двинулась к арке.

В голове уже разворачивался список. Первый пункт был очевидный.

Гринготтс.

* * *

Добраться до Гринготтса оказалось просто — банк был виден из арки, белый мраморный фасад в конце улицы, внушительный, немного нелепый в своей помпезности, но именно такой, каким должен быть. Полина шла по Косому переулку и старалась не смотреть по сторонам слишком откровенно.

Переулок был меньше, чем казалось в кино. Узкий. Тесный. Запах — сырость, пыль, что-то неидентифицируемое, возможно зелья или просто старый камень. Покупатели двигались без спешки, останавливались у витрин. Пара детей её возраста тянула взрослого к витрине с мётлами. Женщина в ядовито-зелёном выбирала что-то живое в клетке — живое отчаянно возражало.

Обычный рынок. Просто немного другой.

Ступени Гринготтса оказались широкими и слегка неудобными для маленьких ног. Полина поднималась медленно, держась прямо. Охранники у дверей — двое гоблинов с профессиональным безразличием — открыли перед ней створки. Она кивнула им с тем достоинством, которое возможно изобразить в одиннадцать лет. Гоблины не отреагировали никак.

Внутри было гулко и немного холодно. Высокие потолки. Магический свет — мягче электрического. Длинная стойка с отдельными окошками, за каждым — гоблин, занятый своим. В очереди стояло человек восемь. Разные — молодые, пожилые, один в мантии с дырой на локте, другой в чём-то очень дорогом.

Полина встала в конец.

Пока ждала, ещё раз прокрутила в голове, что именно скажет. Потренировала интонацию — деловую, без лишней торжественности. Потом решила не усложнять.

— Мне необходимо пройти тест на наследственность, — сказала она, когда подошла очередь. — Я имею основания полагать, что являюсь последней представительницей одного из магических родов.

Гоблин поднял взгляд от бумаг. Смотрел несколько секунд.

— Тест стоит сто пятьдесят галлеонов. Базовый включает первичный анализ реестра и родословную на пять поколений. Расширенный — ещё сто.

— Расширенный. И полный реестр активов.

— Ещё двести пятьдесят.

— Хорошо.

Гоблин смотрел на неё дольше обычного. Потом немного повернул голову и негромко позвал кого-то по имени. Звучало как «Кракр».

* * *

Кракр — молодой гоблин, лет сорока на вид, что в пересчёте на людское время было совсем молодым, — провёл её через неприметную дверь в коридор и дальше: в маленькую комнату. Голый камень. Один стол. На столе — медная чаша с выгравированными символами, совсем простая, без украшений.

— Приложите ладонь, произнесите полное имя.

Полина приложила. Металл оказался неожиданно холодным — аж неприятно, прямо в кость. Она назвала имя.

Секунду ничего. Потом укол — маленький, непонятно откуда, не с пальца, просто... ниоткуда, — и тёмная капля упала в чашу.

Чаша засветилась. Серебристым, неярко.

Кракр достал книгу. Большую, в тёмном переплёте, с металлическими застёжками. Полина ожидала чего-то торжественного, но Кракр просто сел и начал листать — деловито, без пауз, — иногда делал пометки в блокноте, иногда возвращался назад и сверялся ещё раз. Один раз достал с полки другую книгу, потоньше.

Прошло минут пятнадцать.

Полина ждала. Пыталась не смотреть на стену. Пыталась не думать о том, что если ничего не найдут — то что тогда. Тело одиннадцатилетней в Лондоне без документов, без семьи. Это... это надо будет решать, но лучше сначала найти.

Кракр поднял взгляд.

— Самойлова Полина Дмитриевна. По материнской линии прослеживается связь с Родом Мёрфи. Ирландия. Основан приблизительно в двенадцатом веке, зарегистрирован официально в тысяча пятьсот девяносто четвёртом году. Последний подтверждённый глава рода — Патрик Коннелл Мёрфи — умер в тысяча шестьсот восемьдесят восьмом. Прямая линия пресеклась. Боковая ветвь — племянница Синид Мёрфи — вышла замуж за магглорождённого в тысяча семьсот сорок третьем. Магическая активность потомков считалась нулевой на протяжении двух столетий...

— Но реактивировалась.

Кракр посмотрел на неё.

— Именно. По реформированному наследственному кодексу тысяча восемьсот девяносто второго года магически активный потомок любой линии в отсутствие прямых наследников имеет право на полное оформление родовых активов, при условии прохождения регистрации в...

— Я хочу оформить.

Пауза.

— Пройдёмте к сейфу.

* * *

Вагонетка ехала долго. Рельсы уходили по спирали вниз, повороты были неожиданными. Полина держалась за борт и думала, что надо было морально подготовиться к этой части. Темнота по сторонам, редкие фонари, холодный воздух с запахом земли и металла.

Сейф 482 оказался... нормальным.

Именно это слово — нормальный. Не маленький, не огромный. Когда Кракр открыл тяжёлую дверь и Полина вошла, она увидела монеты — стопки золотых, несколько стопок серебряных, пара мешочков бронзовых, — и это было хорошо, но не то, что она рисовала в воображении. Не залитый светом огромный зал. Просто сейф. Приличный сейф обычного частного клиента.

Пятнадцать тысяч галлеонов.

Она считала быстро. Галлеон — примерно пять фунтов по фанфичным справкам. Пятнадцать тысяч, умножить на пять — это семьдесят пять тысяч фунтов. На жизнь хватит. На учёбу хватит. На поместье — частично, зависит от степени разрушений.

Зато был перстень.

Медный, тронутый зеленью, с гравировкой — дерево с корнями, простой, тяжёлый немного для детской руки. Полина надела на правый мизинец. Велик. Держится.

Была стопка бумаг.

И в стопке — письмо, в отдельном конверте, пергамент пожелтевший, чернила почти выцвели. Патрик Коннелл Мёрфи писал своим потомкам — не зная будут ли они, просто на случай. Наказывал хранить традиции. Помнить кровь. Держаться подальше от маггловских смут — в тысяча шестьсот восемьдесят восьмом году это был конкретный практический совет, а не абстракция: Ирландия тогда горела вместе со всей Британией, Вильгельм Оранский только что высадился на берег, и магические семьи, которые встряли в чужие политические войны, потеряли всё. Не водиться с теми, кто в погоне за маггловскими альянсами продал кровь и родовую магию за политическое прикрытие. Соблюдать ритуал Огня в первое новолуние и ритуал Воды в летнее солнцестояние. Не забывать алтарь поместья — активация раз в полнолуние, иначе родовая сила слабеет.

Потом Патрик Коннелл жаловался на соседей. Три абзаца. Подробно.

Потом краткая приписка: золото в сейфе прирастало через особый договор с банком, какой-то финансовый инструмент, объяснений которому не было.

Полина сложила письмо. Убрала в карман.

— Поместье Мёрфи, Йоркшир, — произнёс Кракр. — Строение семнадцатого века. Последнее обследование...

— Тысяча восемьсот шестой год.

— Верно.

— Состояние?

— Требует инспекции.

Полина решила не уточнять, что именно это значит. Она догадывалась.

— Комиссия за оформление наследования и полный тест составит пятьсот галлеонов. Плюс ежегодная плата за управление активами — пятнадцать процентов.

Она кивнула. Потом посчитала в уме — уже на выходе из комнаты, пока Кракр заполнял какие-то бланки. Пятнадцать процентов от пятнадцати тысяч — это две тысячи двести пятьдесят галлеонов в год. То есть без пополнений через семь лет сейф опустеет.

Хотя...

Ладно. Сейчас не об этом.

Кракр аккуратно что-то записал в блокнот. Уголок рта у него чуть дёрнулся — один раз, быстро. Может удовлетворение. Может просто тик. Гоблины вообще читаются плохо.

Они поехали обратно.

* * *

Лютный переулок начинался там, где заканчивалась обычная магическая торговля и начиналось что-то другое. Вход через арку между прачечной и лавкой с поношенными мантиями — тесная арка, без вывески. Полина нашла сразу: она знала, где искать.

Освещение здесь было хуже. Дома стояли теснее. Запах — серный, затхлый, металлический одновременно. Прохожих мало: двое в капюшонах, один пожилой с тростью с набалдашником-черепом, что не обязательно что-то значит, может просто любит черепа. Полина шла ровно и не торопясь. Уверенно — насколько уверенно можно выглядеть в одиннадцать лет, идя по мрачному переулку с шестьюстами галлеонами в кармане.

Шестьдесят процентов уверенности. Остальные сорок — на то, чтобы не смотреть по сторонам слишком явно.

«Волшебные изделия Мастера Борка. С 1743 года» — деревянная вывеска, немного покосившаяся, буквы старомодным шрифтом. Дверь скрипнула.

Внутри тихо. Прилавок, несколько полок. Темновато. Пахло ладаном и ещё чем-то — старым деревом, может ванилью, сложно определить. За прилавком стоял высокий мужчина с длинной бородой, в тёмных одеждах из хорошей ткани. Тот вид, который трудно прочитать сразу.

Он посмотрел на Полину.

Потом на перстень.

Что-то в лице изменилось — почти незаметно, но изменилось.

— Леди Мёрфи, — произнёс он с лёгким поклоном. — Какая неожиданная честь.

Полина приняла это спокойно. Так и должно быть.

— Мне нужна палочка. Традиционная. Не ширпотреб.

— Разумеется.

Борк достал маятник на длинной нитке. Поднёс к Полине, начал водить. Маятник качался, описывал круги, менял направление. Борк кивал, делал пометки на каком-то листе. Один раз спросил, не поднимая взгляда: — Правая рука? — Правая. Снова кивнул.

Это длилось минут пять. Шесть, может.

— Бузина, — сказал он наконец. — Дракониевая кость в основе. И три сердцевины.

— Три, — повторила Полина.

— Именно. — Что-то в его тоне говорило о том, что он привык к подобным реакциям. — Перо феникса, волос единорога и чешуя василиска. Редкое сочетание. Для волшебников с определённым... наследием.

Он ушёл в подсобку. Оттуда — скрип ящика, шаги, пауза, снова шаги.

Вернулся с ящиком из тёмного дерева, выложенным бархатом. Открыл.

Палочка — тёмно-серая, почти чёрная, с лёгкой резьбой у рукояти. Четырнадцать дюймов. Для одиннадцатилетней длинновата.

Полина взяла её.

Тяжелее, чем ожидала. Заметно тяжелее. И ещё что-то — что-то, что она не умела описать словами. Не неприятное. Просто... как три разных голоса говорят одновременно, немного перебивая друг друга. Она подождала. Может, нужно время.

Сделала взмах. Небольшой.

Из кончика вырвалось что-то — не искры и не свет, а что-то среднее. Облачко пара плюс пара золотистых мерцаний. Не особенно впечатляющее, честно сказать.

— Она выбрала вас, — торжественно произнёс Борк.

Ну. Значит выбрала.

— Гравировку герба рода можно нанести на рукоять. Пятьдесят галлеонов.

— Делайте.

Борк ушёл. Вернулся через десять минут — на рукояти теперь была тонкая гравировка, дерево с корнями, аккуратная работа. Хорошая.

Пятьсот пятьдесят галлеонов. Полина отсчитала монеты.

(В трёх кварталах отсюда, в Косом переулке, Гаррик Олливандер смотрел на одиннадцатилетнего мальчика с молниеобразным шрамом. Ему он предложил палочку из остролиста с пером феникса. Одиннадцать дюймов. Гибкая. Мальчик взмахнул — и тепло разлилось по пальцам, и в комнате стало светлее, и Олливандер сказал «любопытно» тоном, который означал нечто большее. Стоила палочка семь галлеонов. Мальчику даже думать об этом не пришлось.)

(Но Полина об этом не знала.)

* * *

Остаток дня прошёл по плану. В основном.

Школьные принадлежности она заказала через Гринготтс — специальная услуга, гоблины свяжутся с нужными лавками, всё доставят в «Дырявый котёл» к вечеру. Поместье надо сначала разведать отдельно — кто знает, какие там защитные чары за почти два века, — и отправлять туда дорогие учебники вслепую она не собиралась. Аристократы сами не носят пакеты. Это она знала твёрдо.

В «Малкин» всё же зашла лично — не за форменными мантиями, те заказала через гоблинов, — а за уточнением фасона. Мадам Малкин — невысокая женщина средних лет с булавками в нагрудном кармане — смотрела на Полину поверх очков, пока та объясняла: «тёмно-синее или чёрное, воротник чуть выше стандартного, минимум отделки». Потом молча кивнула и что-то записала.

— Это обойдётся дороже стандартного.

— Разумеется.

Малкин посмотрела на перстень. Потом снова на Полину. Потом ещё что-то записала — уже быстрее.

В лавке был ещё кто-то — мальчик с круглым лицом, которому примеряли мантии немного большего размера, тёмные, без всяких украшений. Стоял с таким видом, как будто его сюда пригнали, а не привели, и терпеть оставалось недолго. За перегородкой кто-то смеялся — молодой голос, явно не по делу.

Не важно.

«Флориш и Блоттс»: «Полный кодекс магического этикета» в шестом издании — страниц семьсот. «Родовой реестр знатных семей Великобритании. Двадцать поколений» — три тома, переплёт потёртый, но издание авторитетное. «Традиции и ритуалы: практическое руководство для хранителей рода». Две книги на ирландском гэльском — на всякий случай, пригодится.

Продавец оформил доставку в «Дырявый котёл». Взял название трактира, кивнул. Никаких лишних вопросов.

Полина направилась к выходу.

И вот тут их и увидела.

* * *

Нарцисса Малфой была именно такой, какой должна быть.

Высокая, светловолосая, тёмно-синие одежды из хорошей ткани. Та прямота спины, которая не бывает случайной, это результат лет специальной выправки. Лицо красивое и немного закрытое — не злое, просто то лицо, которое бывает у людей, привыкших держать расстояние между собой и миром.

Рядом — Драко. Светлый, примерно её возраста, со скучающим видом человека, которого привели на шопинг вместо чего-то более интересного.

Полина остановилась на секунду.

Потом вспомнила всё, что нужно — угол наклона, положение рук, правая нога чуть назад, — и сделала приветственный поклон. Три четверти. Именно три четверти: Леди малого Древнего Рода при первом знакомстве с Леди большого Древнего Рода, в неформальной обстановке, без предварительного представления. Она репетировала это утром в отражении витрины. Дважды. Получилось правильно.

Нарцисса Малфой остановилась.

Пауза — ровно три секунды. Не меньше. Достаточно, чтобы посмотреть на Полину, посмотреть на перстень, снова на Полину, и принять решение.

Она дала ответный поклон: небольшой, корректный, именно тот — в ответ на правильное приветствие от неизвестного, но законного источника.

— Леди Мёрфи, — произнесла она. Голос ровный. Никакого удивления снаружи — хотя Полина была почти уверена, что удивление есть, просто Нарцисса Малфой не из тех, у кого что-то бывает снаружи без разрешения. — Не знала, что в роду есть наследники.

— Кровь находит дорогу.

Нарцисса кивнула. Это была правильная фраза.

— Когда вы оформили наследование?

— Сегодня утром.

— Понятно. — Взгляд на перстень. — Поместье?

— Йоркшир. Требует восстановления.

— Мёрфи из Корка. — Это была констатация, не вопрос. — Они практиковали определённые родовые традиции. Специфические для ирландской ветви. Алтарь поместья?

— Буду восстанавливать.

— Хорошо. — Пауза. Что-то во взгляде изменилось — ненамного. — Вы знакомы с протоколом вхождения в общество для вновь восстановленных родов?

— В общих чертах. Уточняю детали.

— Свяжитесь с леди Грин. В течение первых месяцев учебного года — до Йоля лучше не тянуть. Статус нужно подтвердить официально, иначе потом осложнится.

— Благодарю.

Пауза.

— Хогвартс в этом году?

— Да.

— Хорошо. — Нарцисса смотрела на неё ещё секунду — тем самым взглядом, который оценивает и запоминает. Профессионально. Не тепло, не холодно. Что-то вроде: «занятно, посмотрим» — хотя Полина не была уверена на сто процентов. — Многие думают, что кодекс можно выучить по книге. Не всё так просто.

— Я это понимаю.

— Приятно слышать.

Больше она ничего не сказала. Взяла Драко за плечо и двинулась к следующей секции. Драко напоследок посмотрел на Полину — не с уважением, с любопытством, как на что-то новое и пока непонятное.

Полина вышла из магазина.

Стояла на улице несколько секунд. Потом осторожно выдохнула.

Правильно. Всё именно так, как должно быть.

Ночь она провела в «Дырявом котле». Комнату дали без вопросов — хозяин, судя по всему, давно привык к одиноким детям с тяжёлыми кошельками, — восемь галлеонов, завтрак не входил. В холле уже ждал сундук — Гринготтс доставил, как и договаривались, через своих курьеров: учебники, форма, прочее, всё сложено аккуратно. Она затащила его в комнату, открыла, убедилась, что всё на месте.

Потом сидела у окна до полуночи и читала «Кодекс» при свечах, потому что газовый светильник в комнате дымил. Дочитала до параграфа девятого. Легла.

Заснула быстро.

* * *

1 сентября.

Путь до вокзала занял больше времени, чем она рассчитывала — разобралась с маггловским транспортом, потом ждала автобус, потом нашла Кингс-Кросс. Барьер между девятой и десятой платформами — она знала, где он, и знала, что нужно идти уверенно, не замедляясь, не оглядываясь.

Прошла уверенно. Стена разошлась — ощущение странное, как холодный туман на секунду, — и за ней была платформа.

Хогвартс-экспресс стоял у перрона.

Красный. Большой. С паром.

Полина смотрела на него секунды четыре — пять, может. Потом вошла в вагон.

Нужно было правильное купе. Не первое попавшееся — правильное. Она шла по коридору, смотрела в стёкла дверей. Слишком шумно — мимо. Слишком маленькие — мимо. Вот — двое, явно не первый год здесь, по виду четвёртый-пятый курс — мантии с зелёной отделкой на манжетах, держатся спокойно, без той первогодочной растерянности. Один читает что-то тонкое и скучное на вид, другой смотрит в окно с таким видом, как смотрят люди, которым некуда торопиться.

— Добрый день.

Они посмотрели на неё. На перстень. Она дала короткий кивок — корректный для ситуации.

— Добрый, — ответил тот, что постарше. — Мёрфи?

— Леди Мёрфи. Восстановленная линия. Первый год.

— Ридли. Эдвард. — Кивок в сторону второго, того, что у окна. — Глейн.

— Слизерин?

— Наверное, — сказала Полина. Она, честно говоря, не сомневалась.

Разговор завязался. Немного натянутый в начале, как всегда бывает, — проверяется иерархия, определяются дистанции. Ридли говорил мало и точно. Глейн — ещё меньше, зато смотрел внимательно, как смотрят люди, которые предпочитают наблюдать и делать выводы позже. Полина отвечала по делу. Нормально. Правильно.

Потом поезд тронулся.

За окном поплыл перрон. На нём осталась рыжеволосая женщина, которая махала вслед всем вагонам подряд — ещё долго после того, как последний из её детей заскочил внутрь. Уизли. Провожали, как будто это была последняя встреча, а не просто поездка в школу. Сентиментальное семейство.

Через несколько минут — коридор, за кипятком, — она его и увидела.

Гарри Поттер шёл навстречу. Очки немного кривые. Волосы торчат. Шрам виден — она посмотрела, не удержалась. Молния. Маленькая, если честно. Совсем не страшная.

Коридор узкий — не разойтись.

— Прошу прощения, — сказал он. Голос детский. Немного неуверенный.

Полина смотрела на него. Она знала, кто это — пешка в чужой игре, мальчик, которого ведёт Дамблдор, дёргая за нужные верёвочки. Знала про пророчество. Про Волан-де-Морта. Про то, что ждёт впереди.

Она могла бы сказать ему. Предупредить: «Эй, Поттер, ты знаешь, что директор тебя использует? Что вся эта история с Избранным — это план, который существует дольше, чем ты живёшь?»

Могла бы.

Но это было бы рано. Сначала нужна позиция. Когда её голос будет весомее — тогда она этим займётся.

— Всё в порядке, — сказала Полина.

И пошла дальше.

* * *

В купе было тихо. Ридли читал. Глейн смотрел в окно — не на что конкретное, просто смотрел. За окном шли поля, потом леса, потом снова поля.

Полина открыла «Полный кодекс магического этикета». Шестое издание. Страница десятая — продолжение с прошлой ночи.

«...существует сорок семь базовых форм приветствия, и каждая из них...»

Из-за стенки донёсся смех — короткий, молодой, немного дурацкий. Потом что-то упало. Потом снова засмеялись, уже оба голоса разом.

Она покосилась на стену. Потом обратно на книгу.

Сорок семь форм приветствия — это важно.

За окном стемнело. Магический свет в купе горел ровно. Ридли перелистнул страницу — беззвучно, аккуратно.

Из-за стенки — снова голоса. Вот один говорит что-то, другой отвечает, потом пауза, потом оба что-то решают. Спокойно. Просто. Как разговаривают люди, которым хорошо вместе, — без усилий, без протокола.

Полина перечитала параграф. Потом следующий. Потом вернулась к предыдущему, потому что там было важное разграничение между поклоном при первом знакомстве и поклоном при повторной встрече — разница в четверть наклона, и это имеет значение.

* * *

Хогвартс-экспресс нёсся на север.

Где-то за тёмными полями и за лесами, которые из окна уже не разглядеть, ждал замок с движущимися лестницами и привидениями и профессорами, каждый из которых знал что-то, чего она пока не знала.

Пока.

У неё была палочка — с тремя сердцевинами, четырнадцать дюймов, немного тяжёлая, но это просто время нужно. Был сейф — двенадцать тысяч четыреста пятьдесят галлеонов, если вычесть сегодняшние траты. Было поместье — своё, в Йоркшире, требует ремонта, но своё. Был правильный перстень. Был один правильный поклон, принятый Нарциссой Малфой. Были нужные знакомства в купе. Была леди Грин и реестр вновь восстановленных родов — надо написать до Йоля. Был «Кодекс» на семьсот страниц — она прочла десять, осталось шестьсот девяносто. Был Дамблдор — серый кардинал, которого надо держать под наблюдением. Были Уизли — предатели крови, дистанция. Был Волан-де-Морт где-то там впереди — она знала об этом, была готова, у неё было время подготовиться правильно.

Она была, если честно, совершенно готова.

В купе за стенкой двое одиннадцатилетних мальчиков делили шоколадную лягушку. Один рыжеволосый, с веснушками. Другой — в очках, с тем неловко-радостным видом, который бывает у людей, которые впервые в жизни оказываются там, где им, кажется, рады. Они говорили о карточках с волшебниками, о квиддиче, о том, что едет с тележкой — и из этих незначительных вещей вырастало что-то, что имеет обыкновение быть прочнее традиций.

Но Полина этого не слышала.

Она читала параграф одиннадцатый.

Поезд шёл.

Лодки переплывали озеро в темноте.

Замок впереди горел — башни, стены, окна, всё это отражалось в воде длинными дрожащими полосами. Полина смотрела вперёд с тем видом, каким смотрят люди, которые уже знают, что именно они увидят. Рядом сопел толстый мальчик. Напротив — двое первокурсников. Один увлечённо показывал на замок рукой и говорил: «Смотри, смотри!» — а другой молча смотрел туда, куда ему показывали.

Дети.

Полина тоже смотрела на замок. Ладно — красиво. Объективно красиво, это надо признать. Огромный, тёмный, много огней. Она сидела прямо и думала, что не знает, что делать с выражением лица в такие моменты: восхищённое — не то, безразличное — тоже не совсем то. Остановилась на спокойно-внимательном и поехала дальше.

* * *

Церемония Распределения началась так, как и должна была, — торжественно, медленно, немного утомительно для тех, кого вызывают ближе к концу списка. Макгонагалл зачитывала имена. Шляпа сидела на табурете.

Полина ждала.

Грейнджер — двадцать секунд. Гриффиндор. Девочка выдохнула так громко, что было слышно в соседних рядах.

Лонгботтом — почти минуту. Сидел с закрытыми глазами и сцепленными руками, потом — Гриффиндор. Пошёл к столу с видом человека, которому только что сказали что-то неожиданно хорошее.

Малфой — несколько секунд. Слизерин. Вот это понятно.

Патил — раздвоилась в итоге на Когтевран и Гриффиндор, чего Полина не ожидала, хотя логика там была, в общем-то.

Поттер. Шляпа. Молчание — несколько секунд, которые показались бесконечными. Гриффиндор. В зале что-то зашевелилось, тихо, почти неощутимо, как будто все одновременно выдохнули.

— Самойлова!

Вот. Она вышла. Прошла к табурету с той скоростью, которая говорит: «Я никуда не тороплюсь», — ровно с той скоростью, ни быстрее и ни медленнее. Шляпу надели. Стало темно.

— Ну, — сказала Шляпа.

Голос оказался усталым. Немного ворчливым. Совсем не торжественным — скорее как у архивариуса, который видел слишком много и которому ещё одна пыльная папка уже не открывает новых горизонтов.

— Читаем много. «Кодекс магического этикета» в шестом издании, восемь страниц в день, с закладками. Хм. И «Традиции и ритуалы: практическое руководство», куплено в первый день. «Родовой реестр знатных семей», три тома. Две книги на гэльском, которые ты пока не читаешь, потому что не успела. Да. Систематичный человек.

Полина мысленно ответила: Слизерин.

— Я только начала. Не торопись.

Пауза. Шляпа копалась в её голове с тем методичным, неторопливым видом, который бывает у людей, перебравших тонны архивов и уже ничему не удивляющихся.

— Система. Ты любишь систему — классифицировать, раскладывать по полочкам, следовать правилам. Большинство людей правила раздражают. Тебя они успокаивают. Это... редкость. Пуффендуй, кстати, — там много таких. Методичных. Преданных. Тех, кто делает то, что надо, без лишнего театра.

Нет. Слизерин.

— Почему?

Потому что амбиции. Потому что аристократия. Потому что традиции, нужные люди и правильное место. Потому что всё это важно.

— Хм. Амбиции есть — это да. Хотя твои амбиции пока сформулированы примерно как «стать правильной аристократкой, как в источниках, которые я читала». Это несколько... узко. Пуффендуй принял бы тебя вполне.

Нет. Слизерин. Там нужные связи, там правильная сеть, там те, кто понимает, что такое традиции и...

— Ладно, ладно, — сказала Шляпа, не сердито, скорее с тем видом, с каким соглашаются не потому, что убедили, а потому, что нет смысла дальше разговаривать. — Слизерин. Амбиции есть. Куда выведут — посмотрим. Только запомни: Пуффендуй — это не слабость. Это ты, может быть, потом вспомнишь.

— Слизерин! — объявила она вслух.

Полина встала, вернула Шляпу, прошла к столу. Слизеринцы похлопали — умеренно, без особого выражения, как аплодируют люди, которые в принципе не против, но и бурно радоваться не собираются.

Она села.

Правильно.

«Только запомни: Пуффендуй — это не слабость». Эту фразу она засунула в самый дальний угол памяти и накрыла сверху «Традициями и ритуалами».

Потом из зала — Томас, Тёрпин, потом:

— Уизли!

Шляпа коснулась рыжей головы — и почти сразу, секунд через пять:

— Гриффиндор!

Уизли побежал к столу. Полина смотрела от слизеринского стола с тем особенным внутренним ощущением, которое возникает, когда ожидаемое сбывается: предатели крови идут в Гриффиндор. Это правильно, всё как и должно быть.

Забини оказался на Слизерине последним, спокойно, без лишних эмоций.

* * *

Слизеринская гостиная оказалась правильной: под озером, зелёный свет через толстые стёкла, факелы, кресла из тёмной кожи, холодный камень стен. Атмосфера была почти правильной.

Проблема заключалась в том, что другие первокурсники оказались обычными детьми.

Малфоя она узнала сразу. Светлый, подтянутый, уверенный. Устраивал знакомства — говорил про отца. Про Слизерин. Про то, что отец говорил. Про «Нимбус». Снова про отца. Крэбб и Гойл стояли рядом с тем видом, с каким обычно стоят люди, которым не сказали, что делать, а потому они просто стоят.

Полина дождалась паузы и представилась по всем правилам: имя, род, краткий факт. Предельно коротко.

Малфой посмотрел на неё. На перстень. Снова на неё.

— Мёрфи. Ирландцы?

— Восстановленная линия. Мёрфи из Корка.

— А-а, — он кивнул с видом человека, решившего пока считать это нейтральным. — Отец упоминал что-то... Давняя история.

Она кивнула в ответ. Три четверти — правильный поклон для этой ситуации, для этого возраста и обстановки. Малфой немного опешил. Потом неловко кивнул в ответ. Просто кивнул, как кивают одиннадцатилетние дети, которых никто никогда не учил поклонам.

Это было первое разочарование. Небольшое. Контролируемое.

В ходе разговора выяснилось, что большинство слизеринских первокурсников знают о традициях примерно столько же, сколько Полина знала до того, как начала готовиться. То есть — слышали, понимают, что что-то такое есть, но деталей не знают. Малфой умел перечислять «Священные двадцать восемь» — это да, — но какой вилкой есть дефлопе, не представлял. Пэнси Паркинсон умела делать правильный реверанс, но только одного вида из сорока семи. Нотт, которого она помнила по купе, пришёл в гостиную, сел в угол с книгой и больше ни с кем не заговаривал весь вечер.

Полина мысленно скорректировала свои ожидания.

Носители традиций... — подумала она. — Ладно. Придётся работать с тем, что есть.

* * *

Первый урок Заклинаний — Флитвик, крошечный, с высоким голосом, чрезвычайно живой. Показал Алохомору. Замок щёлкнул у неё с первой же попытки: она отрепетировала заклинание в «Дырявом котле» на следующий день после покупки палочки, чисто ради проверки. Работало. Не идеально, палочка казалась тяжелее, чем хотелось бы, но всё-таки работало.

Флитвик посмотрел на неё дольше обычного. Что-то записал в своей маленькой тетрадке, а затем перешёл к следующему студенту.

Трансфигурация, Макгонагалл. Спичка в иглу. У Полины она лишь слегка порозовела. У Грейнджер — получилась почти идеальная игла. У Поттера — вышло что-то среднее между тем и другим.

Макгонагалл ничего не сказала, пошла дальше.

История магии, Бинс. Он вещал с тем монотонным видом, с каким обычно разговаривают привидения, которым уже абсолютно всё равно, слушают их или нет. Полина делала конспект — но не по уроку, а по «Традициям и ритуалам». Это было очень удобно: держишь перед собой правильный лист пергамента, увлечённо водишь пером, а все вокруг думают, что ты конспектируешь лекцию.

Зельеварение. Снейп.

Она про него знала всё, что нужно. Тёмные одежды, тихий вкрадчивый голос, взгляд такой, что мгновенно хочется отвести глаза. Его система: Гриффиндор — минус, Слизерин — плюс. Просто, предсказуемо, надёжно.

Первый урок: вызвал Поттера, задал вопрос про златоцветник, Поттер не знал, минус балл. Полина в этот момент думала о том, что надо написать Броггу про крышу северного крыла — Брогг намекал ещё в сентябре, а она всё откладывала.

Третий урок: Снейп вычел балл у Грейнджер. Та ответила правильно, но не была спрошена — выкрикнула с места в третий раз за урок. Полина это заметила. В принципе правильно — нельзя кричать с места, это элементарно, хотя по Кодексу полагается предупреждение перед санкцией, а не сразу минус балл.

Пятый урок: Снейп вычел балл у неё самой. За недостаточно мелко нарезанный корень сабельника.

Она посмотрела на него секунду. Кивнула. Нарезала мельче.

Потому что это единственно правильная реакция: не возражать, исправить и двигаться дальше.

Три урока спустя — нарезала правильно. Снейп сказал «Приемлемо» — что у него означало «хорошо», она уже разобралась по общему контексту.

В конце первого семестра Слизерин шёл первым по баллам. Разрыв с Гриффиндором был значительным. Малфой ходил с видом человека, лично спасшего мироустройство.

Полина смотрела на доску с баллами.

Правильно.

* * *

Октябрь, первый курс. Квартальный отчёт из Гринготтса — свёрнут в плотную трубочку, перевязан зелёной лентой, доставлен почтовым филином. Своей совы у неё так и не появилось, надо бы завести, но пока руки не доходили.

Она развернула пергамент.

Баланс сейфа 482: одиннадцать тысяч восемьсот восемьдесят восемь галлеонов. Управленческая комиссия за третий квартал: пятьсот шестьдесят два галлеона и пятьдесят кнатов. (Комиссия за прошлый квартал к этому моменту уже была учтена при оформлении).

Полина посчитала. Потом пересчитала ещё раз.

Начало учебного года: двенадцать тысяч четыреста пятьдесят галлеонов. Комиссия за квартал: пятьсот шестьдесят два. Итого: одиннадцать тысяч восемьсот восемьдесят восемь — всё сходится. Вопрос в том, что будет дальше. Ещё три квартальные комиссии до конца года — это ещё тысяча шестьсот восемьдесят шесть галлеонов. Плюс её собственные траты: книги, ремонт поместья, форма, аренда филина.

За семь лет сейф полностью опустеет. Нужно было что-то предпринимать.

Она написала письмо в Гринготтс. Формально, юридически выверенно, со ссылкой на параграф сорок семь-б «Реестра наследственных комиссий» — о «реструктуризации комиссии для восстановленных наследственных счетов особой исторической ценности». Нашла этот параграф ещё в августе, в одной из купленных книг. Звучало крайне убедительно.

Ответ пришёл ровно через неделю.

Уважаемая леди Мёрфи.

Банк Гринготтс благодарит вас за обращение и сообщает, что рассмотрел указанный параграф. Параграф сорок семь-б применяется к восстанавливаемым счетам при условии полной квалификации по пункту три приложения Д, а именно: прямая наследственная линия без прерывания более чем на одно поколение. Ваш случай предполагает прерывание на восемь поколений, что выводит сейф 482 за пределы действия данного параграфа.

Следует также отметить, что стандартная ставка для восстанавливаемых наследственных счетов с прерыванием более чем на три поколения составляет двадцать процентов годовых. Льготная ставка в пятнадцать процентов применяется к счетам с исторической ценностью выше порогового значения, каковым является сейф 482 в связи с возрастом рода. Если леди Мёрфи желает пересмотра условий с целью применения параграфа сорок семь-б, банк рад провести повторную квалификацию, по итогам которой счёт, вероятно, перейдёт на стандартную ставку.

Полина перечитала письмо три раза.

«Двадцать процентов».

«Льготная ставка».

«Повторная квалификация».

Она написала ответ: «Благодарю за разъяснение. Прошу сохранить текущие условия без изменений». И отправила его с тем же филином.

В дневник записала: «Вопрос с комиссией урегулирован. Текущие условия подтверждены. Переговоры завершены удовлетворительно».

Пятьсот шестьдесят два галлеона в квартал продолжали списываться с той размеренностью, с какой работают механизмы, которые никто не просил останавливаться.

* * *

Дамблдор.

На церемонии Распределения он сидел во главе стола и ел. Произнёс короткую речь — что-то про «Нитвит» или «Нитвит Икс» (странное слово), потом поздравил всех, потом сел. Это не было похоже на серого кардинала. Это было похоже на человека, которому на самом деле искренне нравятся праздничные ужины.

Второй раз — мельком, в коридоре: он шёл куда-то, кивнул. Она кивнула в ответ.

На Рождественском ужине — она осталась в замке, надо было писать письма по поводу поместья, — он сидел за столом в нарядной зелёной мантии и ел лимонные дольки. Жёлтые, с сахарной посыпкой, в небольшой вазочке. Никому не предлагал.

Полина наблюдала минут двадцать. Ждала чего-то: многозначительного взгляда на Поттера, тихого разговора с Макгонагалл со значением. Хоть чего-то.

Ел. Потом засмеялся над собственной репликой. Его сосед послушно засмеялся тоже.

Это раздражало.

В январе, поздно вечером, она шла из библиотеки. Дверь его кабинета была приоткрыта на три сантиметра. Внутри было не темно — из глубины лился слабый магический свет. И голоса: его, тихий, и ещё один, совсем тихий, почти неразличимый.

Шаг замедлился. Ненамеренно. Просто так.

Дамблдор говорил: «...не обязательно сейчас. У нас ещё есть время, пока всё идёт, как надо».

Это «как надо» её остановило.

Не слова — интонация. Та абсолютная уверенность, которая бывает только у людей, которые не строят планы, а знают. Как знает врач, что у пациента температура сорок, — без градусника, просто знает.

Фанфиковый Дамблдор манипулирует. Видимо, ощутимо, если знаешь, куда смотреть. Можно защититься, если подготовиться правильно.

Этот не манипулирует. Этот просто знает. А это совсем другое. Это как разница между человеком, который скрывает козыри, и человеком, у которого козырей просто нет, потому что он выиграл эту партию ещё три хода назад.

Она пошла дальше. Долго лежала потом и думала.

Записала в дневник: «Дамблдор. Требует дополнительного изучения».

Перешла к следующему разделу «Кодекса».

* * *

Год шёл.

По Зельеварению — «П». По Трансфигурации — «П» с тенденцией к «О» на лабораторных работах. Флитвик ставил «О» почти всегда, что немного удивляло — она не особо старалась на Заклинаниях, делала только то, что требовалось, не больше. Зато три ритуала провела в точности по описанию из книги: осеннее равноденствие, зимнее солнцестояние и первое новолуние февраля. Алтарь в поместье работал на пасхальных каникулах. Медленно, надёжно, как и должно быть.

В конце первого курса Слизерин потерял Кубок. Дамблдор начислил баллы в конце банкета — за храбрость. В последнюю минуту. Гриффиндор.

Тролль случился в ноябре. Полина была в гостиной, читала. Снейп сказал: «В дортуары», — она и пошла. Наутро выяснилось, что Поттер, Уизли и Грейнджер победили тролля в женской уборной. Она прочитала об этом за завтраком в записке, которую пустили по столу.

Дети справились. Хорошо.

В июне, после экзаменов, случился ещё один эпизод — третий этаж, куда строго-настрого запретили ходить. Поттер залез туда, там оказался спрятан Философский камень, там же оказался Квиррелл с Волан-де-Мортом на затылке. Полина слышала подробности через несколько дней, в самых общих чертах.

Дамблдор присутствовал в этой истории. Как именно — непонятно. Кто-то говорил, что именно он устроил ловушку. Кто-то утверждал, что Поттер не должен был туда идти вообще. Детали расходились.

Она записала в дневник: «Камень. Поттер. Июнь. Дамблдор. Намеренно?»

Проверить позже.

Позже так и не проверила.

* * *

Второй курс. В сентябре случилось что-то странное с Добби — домовой эльф пытался удержать Поттера от возвращения в Хогвартс, уронил торт на магглов, ещё что-то. Детали не складывались.

С октября в замке начали находить окаменевших — сначала кошку, потом студентов, потом призрака. Слизеринцы ходили группами. Магглорождённых на Слизерине было всего двое, и оба весь год выглядели так, как выглядят люди, которые не знают, откуда придёт очередная беда.

Полина думала, что надо бы что-то предпринять. Но что именно — было неясно. У неё ещё не было нужного веса в обществе для подобных вещей. Второй курс. Ещё не та репутация. Ещё не то влияние.

Потом в мае выяснилось, что это был василиск в трубах. Тайная комната. Том Реддл — дневник, крестраж, полувековая память студента Слизерина. Поттер убил василиска мечом Гриффиндора, который вытащил прямо из Шляпы.

Из Шляпы.

Полина несколько секунд думала над этим. Потом сложила газету и пошла на ужин.

* * *

В марте второго курса она заметила кое-что неправильное. Не сразу — сначала возникло просто смутное ощущение.

Флитвик в коридоре. Рядом Грейнджер, они о чём-то говорят, профессор что-то коротко показывает взмахом палочки. Потом — другой день, другой конец замка, Флитвик и ещё двое: один из Пуффендуя, один из Гриффиндора. Потом, поздно вечером у входа в библиотеку, — магглорождённая из Когтеврана что-то спрашивает, Флитвик терпеливо объясняет. Потом ещё раз. И ещё.

Он учил их отдельно. Не по расписанию, неофициально — просто встречал, разговаривал, показывал. В основном магглорождённых. И Уизли.

Полина это заметила. Подумала. И решила, что декан Когтеврана имеет полное право разговаривать со студентами в коридоре.

В конце второго курса она изучила итоговые результаты — насколько можно было судить по вывешенным спискам. Грейнджер — «О» по всем предметам, тут всё понятно. Финч-Флетчли из Пуффендуя — «О» по Заклинаниям, хотя ещё год назад у него было «П». Томас — «О» по Заклинаниям и Трансфигурации. Лавгуд — «П» и «О», хотя весь год смотрела куда-то не туда.

Полина сравнила их со своими. «П» и «О». Точнее, в основном «П».

Ладно. Традиции важнее. Оба ритуала равноденствия выполнены с аптечной точностью. Алтарь работает стабильно. Брогг наконец починил восточное крыло.

* * *

Третий курс начался с дементоров.

Их выставили у ворот, у станции, по всему периметру. Полина сошла на перрон в Хогсмиде и сразу почувствовала это: холод, который шёл вовсе не от погоды, и что-то ещё, неумолимо тянущее вниз, к самым тёмным мыслям. Не упала. Просто стало очень тяжело — как бывает, когда читаешь скверные новости и понимаешь, что всё это не выдумка.

В замке немного отпустило.

Новый профессор по Защите от Тёмных искусств — Люпин: потрёпанный вид, мягкий голос, глубокие мешки под глазами, какие бывают только от хронического недосыпа. Начал с боггарта. Все смеялись. Потом рассказал про дементоров — что они ищут, как действуют, почему опасны. И вскользь упомянул Патронуса: «Существует защита, заклинание высшего уровня, но оно требует особой подготовки и сейчас не входит в программу».

«Не входит в программу» — это она запомнила крепко.

Потом в октябре случился тот самый матч, и дементоры явились на трибуны.

Полина сидела на слизеринской стороне и видела всё: как они скользили вдоль трибун, как липкий холод накрыл стадион, как Поттер сорвался с метлы с высоты пятнадцати метров. Рядом кто-то истошно завыл. Кто-то свалился в обморок. Она сидела и чувствовала, как в голове медленно темнеет, как сознание уходит под воду.

Потом Дамблдор сделал что-то — и падение Поттера замедлилось. Дементоры отступили.

В тот же вечер она разыскала в библиотеке «Защиту от Тёмных искусств: продвинутый уровень». Нашла раздел, посвящённый Патронусу. Прочитала внимательно: требовалось яркое живое воспоминание, конкретное, настоящее, а не абстрактная концепция. И формула: Экспекто Патронум.

Нашла пустой заброшенный класс. Попробовала.

Из палочки вышел пар.

Никакой формы. Никакого света. Только пар — белый, быстро рассеивающийся, как из носика закипающего чайника.

Она попробовала ещё раз, потом ещё, сменила воспоминание: сначала — поместье с уютно гудящим камином, потом — то самое ощущение, когда всё идёт строго по плану и это правильно, затем — вечер в «Дырявом котле» с «Кодексом» и тающими свечами. Всё это были хорошие воспоминания. Настоящие.

Пар. Чуть плотнее. И всё равно — просто пар.

Она закрыла книгу. Посидела несколько минут в темноте. Написала в дневник, короче, чем обычно: «Патронус. Требует отдельной работы. Найти правильное воспоминание».

Потом перелистнула страницу и зафиксировала список приоритетов на третий курс.

Родовой реестр — три оставшихся документа. Алтарь — ритуал укрепления второго уровня. Обручение — начать предварительную переписку. Контакты в обществе — Гринграсс, Паркинсон. Поместье — крыша северного крыла, Брогг всё ещё обещает.

Патронус стоял шестым пунктом.

После магии вообще.

* * *

Третий курс был, помимо прочего, годом Сириуса Блэка. Беглый узник Азкабана, Пожиратель Смерти, якобы предавший Поттеров. Полина знала об этом ещё с лета — «Пророк» писал взахлёб. Знала, что он окажется невиновным. Знала про крысу, Карту Мародеров и маховик времени, который Грейнджер таскала на шее весь год.

Иногда она думала, что надо бы вмешаться. Сказать что-то кому следует. Но это требовало прочной позиции, которую она только-только выстраивала. Вмешаться без нужных инструментов — бессмысленно.

В конце года Блэк благополучно сбежал на гиппогрифе. Полина прочитала об этом за завтраком и потянулась за очередным тостом.

* * *

Летом после третьего курса она приехала в поместье. Брогг встретил её у ворот с тем самым видом, какой у него обычно бывал, когда он хотел сообщить новость, но не знал, с какой интонацией это сделать.

Крышу северного крыла невозможно починить без нового кровельного шифера. А шифер заказывается у специального поставщика, который принимает заказы строго по вторникам. Сегодня среда.

Полина кивнула. Подождём.

Потом она открыла очередной финансовый отчёт из Гринготтса.

Баланс сейфа 482: девять тысяч семьсот четырнадцать галлеонов. За три года ушло около трёх тысяч — и это только комиссии банка, не считая всего остального.

Она посчитала: ещё лет пять при таком же темпе, а потом — абсолютный ноль. Надо всерьёз думать об источниках дохода. Впрочем, это было в планах. Третьим пунктом, сразу после реестра и алтаря.

Брогг принёс чай. За окном Йоркшир выглядел как Йоркшир: мокрая трава, серый камень, бесконечное серое небо с крошечным лоскутом синего, если смотреть очень долго.

Правильное место. Традиции соблюдены. Алтарь работает. Четыре из семи документов для Реестра официально приняты Министерством. Три ритуала из четырёх за год — чисто.

И шестой пункт в списке, который так и оставался шестым.

Она сделала глоток чая, открыла «Кодекс» и начала вчитываться в протоколы Йольских торжеств.

Это было действительно важно.

Четвёртый курс начался с того, что в Хогвартс приехало слишком много людей.

Во-первых, «Дурмстранг» — его корабль всплыл из озера, и это было действительно хорошо сделано, эффектно, она не стала бы спорить. Во-вторых, «Шармбатон» с голубой каретой и лошадьми размером с небольшой дом — лошади ели что-то в районе грядок Хагрида и выглядели так, будто им всё равно. В-третьих, несколько чиновников Министерства магии с бейджиками, которые ходили по замку и переговаривались с тем видом людей, которым поручили что-то организовать, а теперь они не уверены, с какого конца браться.

Турнир Трёх Волшебников.

Полина прочитала о нём ещё летом — в «Пророке», потом нашла историческую справку в одной из книг по истории магических состязаний, а после — специальный раздел в «Кодексе» про протокол международных встреч XVIII века. Параграф семнадцатый. Подробный. Она выписала основные положения и к первому сентября уже написала черновик письма Людо Бэгмену касательно распределения мест для представителей малых исторических родов.

Черновик потом стал набелом. Набел отправила с совой до официального объявления программы.

Ответа не пришло.

На официальном ужине первого дня — по протоколу XVIII века представители школ рассаживаются по старшинству рода, это она знала, это было в «Кодексе», — её посадили там, где было свободно. В середину стола. Рядом с несколькими старшими студентами «Дурмстранга» в тёмных мантиях, переговаривавшимися по-болгарски. Она попыталась объяснить распорядительнице, что по протоколу ей полагается другое место. Но распорядительница кивнула, улыбнулась и не сдвинулась с места.

Полина съела суп. Написала в голове второй вариант письма Бэгмену.

Игорь Каркаров, директор «Дурмстранга», сидел рядом с Дамблдором и о чём-то разговаривал с тем хмурым видом, с каким сидят люди, которым постоянно холодно. Дамблдор отвечал со своей обычной лёгкостью. Лимонные дольки стояли перед ним на блюдце.

* * *

Лимонные дольки она заметила ещё на первом курсе.

К четвёртому это стало чем-то вроде навязчивой задачи. Не обязательно срочной, но нерешённой. В фанфиках Дамблдор кормил всех зельем лояльности под видом конфет, иногда — ментальными закладками, иногда — составом посложнее. Варианты расходились, суть одна. Не просто так же человек ест одни и те же сладости полвека.

Правда, не раздаёт — это она заметила давно. Никому никогда не предлагал.

На праздничном ужине по случаю прибытия делегаций она сидела достаточно близко к преподавательскому столу. Каркаров что-то сказал Дамблдору, и тот встал, пошёл здороваться с мадам Максим. Вазочка осталась.

Полина подошла сменить тарелку. Взяла одну дольку. Убрала в карман плавным движением, которое отрепетировала дома перед зеркалом ещё в сентябре.

Письмо Борку в Лютный переулок ушло в тот же вечер.

Ответ пришёл через две недели — короткий, деловой, дорогой.

Уважаемая леди Мёрфи.

Вещество, переданное для анализа, представляет собой обычное кондитерское изделие: сахарная масса, мандариновый ароматизатор, желатин, лимонная кислота. Производитель — компания Haribo UK Ltd, партия поставлена в торговую сеть Tesco по договору оптовой скидки, предположительно 1992 год. Следов магических компонентов не обнаружено, включая зелья влияния, модификаторы памяти и связывающие составы первых трёх уровней.

Оплата: десять галлеонов.

Полина прочитала это дважды.

Потом написала Борку ответ: нет ли возможности провести анализ на уровнях четвёртом и выше, с проверкой на маскирующие составы. Борк ответил, что да, тридцать дополнительных галлеонов, неделя работы.

Она держала перо над бумагой минуты три.

Потом написала: «Благодарю, не нужно».

Потом записала в раздел дневника про Дамблдора: «Лимонные дольки. Анализ отрицательный, первые три уровня. Не исключено — глубже. Сорок галлеонов суммарно нецелесообразно».

Минус тринадцать галлеонов.

* * *

Пятнадцатого октября Министерство магии опубликует официальный регламент Турнира, включая схему трибун на первое испытание — двадцать четвёртого ноября.

Полина изучила схему. Потом нашла параграф сорок четыре «Регламента международных магических мероприятий» 1782 года: исторические роды с подтверждённым стажем более пятисот лет — секция B, ряды с шириной не менее сорока сантиметров, проход не менее шестидесяти.

На схеме секция B была обозначена. Ряды там выглядели узкими.

Второе письмо Бэгмену вышло длиннее первого: шесть страниц, три ссылки на регламент, исторические прецеденты 1792 и 1831 годов, расчёт ширины проходов по имеющейся схеме. Подпись с родовой печатью.

Она передала его лично, прямо в руки помощнику Бэгмена в коридоре — специально ждала у входа в Большой зал, когда тот шёл завтракать.

Помощник взял. Поблагодарил. Унёс.

Письмо нашли в декабре под стопкой бумаг на краю стола, с пятном от кружки. К тому времени испытание давно прошло.

На трибунах двадцать четвёртого ноября ряды в секции B действительно оказались узкими. Полина знала это, потому что сидела там — всё же попала в правильную секцию, хоть и не благодаря письму, а благодаря тому, что пришла за два часа и заняла место с аргументом: «Историческое наследие рода Мёрфи, параграф сорок четыре». Один из организаторов посмотрел на перстень и решил не спорить.

Флёр Делакур почти усыпила своего дракона — красиво, точная работа. Виктор Крам пошёл напролом. Седрик Диггори — Трансфигурация, камень-приманка, аккуратно. Поттер... вылетел на метле, призвал «Молнию» заклинанием Акцио, устроил погоню по всему полю, получил яйцо.

Толпа орала.

Полина наблюдала. Ни один из четырёх не использовал родовую магию. Ни один не пробовал ничего из традиционных практик. Всё было импровизацией. Поттер — чистая импровизация, нестандартное решение; технически можно поспорить насчёт правил, но это работало.

Она написала третье письмо Бэгмену — про ширину проходов и о том, что делать, чтобы это не повторилось на следующих испытаниях.

Это письмо тоже никуда не пошло.

* * *

В ноябре она честно посчитала деньги.

Сейф 482: восемь тысяч девятьсот девяносто семь галлеонов. Комиссия за квартал — пятьсот шестьдесят два галлеона. Расходы прошлого лета на поместье — шифер и ремонт крыши северного крыла — около восьмисот галлеонов. Борк с лимонными дольками. Совиная почта. Разное.

За пять лет при том же темпе — абсолютный ноль.

Надо было что-то менять.

И тут ей пришла в голову одна мысль.

На дворе — конец 1994 года. Это значило, если вспоминать то, что она знала из прошлой жизни, что технологический рынок только начинал подниматься. Microsoft торговался примерно по шесть долларов за акцию. Apple — около трёх. К двухтысячному году всё это будет стоить в десятки раз больше.

Девять тысяч галлеонов, конвертированные в фунты, — это примерно сорок-сорок пять тысяч. Вложить в 1994 году...

Она написала в Гринготтс запрос об условиях конвертации.

Гринготтс ответил.

Уважаемая леди Мёрфи.

Межмировая конвертация активов включает следующие условия: сорок процентов от суммы — комиссия кросс-реестровой операции, пять процентов — охранный сбор, три процента — сбор за аутентификацию.

Минимальная сумма операции — тысяча галлеонов.

Сорок восемь процентов суммарно.

Из восьми с небольшим тысяч галлеонов после конвертации оставалось бы около четырёх тысяч в фунтах. Грубо — двадцать тысяч фунтов. Всё равно неплохо для инвестиций в 1994 году, если разобраться.

Она нашла в библиотеке книгу по маггловедению — там был раздел про финансовые институты маггловского Лондона с несколькими адресами брокерских фирм для справки: «Aldgate & Partners Investment Services, EC3N». Нашла пустой пергамент, написала вежливое деловое письмо: интерес к открытию инвестиционного счёта, предпочтительные отрасли — технологии, готова предоставить необходимые сведения.

Подписала: «Леди П. Самойлова-Мёрфи, Поместье Мёрфи, Йоркшир». Восковая печать.

Отправила через хогсмидскую почту маггловским каналом.

Через три недели Макгонагалл остановила её в коридоре после ужина и вручила конверт с тем видом, с каким вручают вещи, о которых хотят знать как можно меньше.

Внутри был бланк. Форма KYC — Know Your Client, проверка клиента по требованиям Положения о противодействии легализации доходов 1993 года. Графы: полное имя, дата рождения, гражданство, адрес регистрации (по данным Electoral Roll или документа от местных властей), National Insurance number, удостоверение личности — паспорт либо водительские права.

Полина смотрела на этот список.

Паспорт. Она была русской из 2019 года, попавшей в тело, которое для Министерства магии числилось как ирландская наследница рода Мёрфи с регистрацией через Гринготтс и справкой об историческом наследии. В маггловских базах данных она не существовала никак. У неё не было ни NI-номера, ни британского паспорта, ни водительских прав, ни записи в Electoral Roll, ни вообще ничего, что маггловская юридическая система понимала бы как «вы реальный человек».

Был пергамент с печатью и справка Гринготтса. «Aldgate & Partners» не знал, что такое Гринготтс.

Она написала ответ: приложила справку Гринготтса на официальном бланке с гербом банка, коротко объяснила, что является наследницей исторического ирландского рода, документально подтверждённого, и что стандартные идентификационные документы в её ситуации замещаются банковской сертификацией.

Ответ на ответ пришёл через две недели через ту же Макгонагалл, которая молча протянула конверт и так же молча ушла.

Уважаемая мисс Самойлова-Мёрфи.

Спасибо за предоставленные материалы. К сожалению, банковская сертификация учреждения Gringotts (предположительно, иностранный частный банк) не является приемлемым заменителем государственного удостоверения личности согласно требованиям регулятора.

Кроме того, обращаем внимание, что для открытия инвестиционного счёта лицами моложе восемнадцати лет требуется нотариально заверенное согласие законного представителя. Ваша переписка передана в отдел комплаенса для проверки в соответствии с AML-законодательством.

Всего доброго.

Нотариально заверенное согласие законного представителя.

Законный представитель.

Родителей у неё не было ни в каком реестре.

Полина убрала письмо в папку. Написала в Гринготтс запрос об отмене инициированной конвертационной заявки.

Гринготтс ответил, что за инициализацию и отмену операции начисляется административный сбор: двести галлеонов.

Она оплатила.

В дневник записала: «Инвестиционный проект. Законодательное препятствие — отсутствие маггловской идентификации. Рассмотреть на шестом курсе после выхода из-под несовершеннолетия».

На шестом курсе она это не рассмотрела.

Минус двести тринадцать галлеонов, не считая совиной почты.

* * *

Письмо семье Гринграсс она писала три недели.

Не потому, что не знала, что написать, — знала. Просто хотела, чтобы всё было точно: правильный стиль, верные формулировки, нужный баланс между достоинством и открытостью. Перо, пергамент, родовая печать. Рассказала о роде Мёрфи, о поместье, об алтаре, о соблюдаемых ритуалах. Предложила «предварительное обсуждение возможности традиционного сближения родов».

Это был правильный язык. Чёткий.

Ответ пришёл от юридической фирмы «Флетчер и Партнёры, Магические Юридические Услуги». Не от семьи.

...рассмотрев публично доступные сведения об имущественном положении рода Мёрфи, в том числе задокументированное обременение в виде ежегодной управленческой комиссии, а также состояние поместья по последним данным, семья Гринграсс не видит оснований для переговоров в рамках, предусмотренных соответствующими традициями.

Семья желает роду Мёрфи успехов.

«Задокументированное обременение».

Полина прочитала это. Потом написала ответ в «Флетчер и Партнёры» — коротко, сухо, со ссылкой на то, что управленческая комиссия является стандартным инструментом для восстанавливаемых наследственных счетов и её наличие не характеризует общее положение рода, тем более что конкретные цифры не являются публично доступными через официальные каналы, что само по себе вызывает вопросы.

Ответ на ответ пришёл ещё через неделю.

Семья Гринграсс не планирует продолжать данную переписку.

Полина убрала оба ответа в папку. Написала в дневник: «Гринграсс. Отказ, окончательный. Парк, Дэвис — следующие кандидаты».

* * *

Йольский бал был двадцать пятого декабря, как и положено.

Полина пришла с одним из старших слизеринцев в качестве формального сопровождающего — это она организовала ещё в октябре через письменное предложение, составленное по всем правилам. Платье тёмно-синее, правильный фасон для её возраста и ранга. Причёска по иллюстрации из «Кодекса». Перстень. Всё верно.

Виктор Крам шёл мимо её стола, когда она вставала за добавкой. Она сделала правильный поклон — три четверти, нога назад, руки свободны, поклон для встречи с чемпионом международного турнира без статуса главы рода. Крам остановился, посмотрел на неё с видом человека, которого это застало врасплох, вежливо кивнул и пошёл дальше.

Хороший поклон. Принят правильно.

Потом она оглянулась.

Флёр Делакур стояла у дальнего стола в серебристом и говорила с кем-то из Хогвартса, и это само по себе было нормально. Но вот Гермиона Грейнджер — Грейнджер шла рядом с Крамом в роскошном платье, и шла уверенно. Не скованно. Как человек, который знает, что делает на формальном вечере.

Откуда, — подумала Полина, — вот это у магглорождённой из семьи дантистов?

Она внимательно посмотрела по сторонам. Большинство магглорождённых и полукровок выглядели... нормально. Не как завсегдатаи аристократических вечеров, конечно, но и не растерянно.

Три года назад они так не выглядели.

После бала, около часа ночи, возвращаясь длинным коридором, она увидела свет в классе Флитвика на четвёртом этаже. Дверь закрыта. Щель есть.

В этот раз она остановилась и стояла дольше. Потом подошла к двери и постучала.

Пауза. Флитвик открыл — маленький, с выражением лица человека, которого не особенно удивили.

— Мисс Самойлова. Чем могу?

— Я видела свет, — сказала она. — Вы занимаетесь с ними дополнительно?

— Помогаю студентам с техникой. У некоторых есть конкретные вопросы, — сказал он просто. — Вам что-то нужно?

Она хотела сказать: «Что именно вы им преподаёте и почему только им». Но это прозвучало бы... не так. Неправильно.

— Нет, — сказала она. — Спокойной ночи.

Флитвик кивнул и закрыл дверь.

Она стояла ещё несколько секунд. Потом пошла в гостиную Слизерина.

«Надо было спросить. Ладно. В следующий раз», — написала она в дневнике потом.

Следующего раза она так и не дождалась.

* * *

Второе испытание случилось в феврале — озеро, заложники под водой. Полина стояла с остальными зрителями на деревянных помостах у самой кромки берега. Помосты были сколочены наспех, качались немного. Смотреть было почти не на что — только на серую воду.

Она написала уже в марте официальную ноту Бэгмену про условия наблюдения — о том, что зрители стояли без навеса два с лишним часа в феврале и что это нарушало ряд положений о минимальном оснащении публичных магических мероприятий.

Эту ноту прочитали — она получила ответ. Стандартный, на министерском бланке:

Благодарим за отзыв, примем к сведению при планировании будущих мероприятий.

Полина посмотрела на этот ответ.

Посмотрела ещё раз.

Это был первый ответ, который она получила от Бэгмена. Или от его ведомства. Вообще первый.

Она приколола его в дневник рядом с черновиками трёх предыдущих нот, которые ответов не удостоились.

Может, помосты были правильной темой.

* * *

В июне состоялось третье испытание — лабиринт. В том же июне Поттер вернулся с телом Седрика Диггори, и с тех пор всё пошло иначе.

Волан-де-Морт вернулся. По-настоящему. Это случилось именно так, как она знала, что случится, читала про это, была к этому готова.

Она сидела на трибуне после того, как всех попросили уйти, и думала, что пустая трибуна выглядит иначе, чем полная. Мокрая трава. Факелы гасили один за другим.

Диггори был хорошим студентом. Аккуратным.

Полина написала в Министерство магии на следующей неделе — официальный запрос о протоколах обеспечения безопасности студентов в условиях подтверждённого возвращения тёмного мага. Три страницы, ссылки на соответствующие регламенты, конкретные вопросы: какова процедура оповещения, какова ответственность профильных ведомств, каков план эвакуации.

Ответ пришёл в августе. Форменный, на бланке, с подписью кого-то из отдела по связям с общественностью.

Министерство магии принимает меры по обеспечению безопасности всех граждан. Дополнительная информация будет опубликована по мере необходимости.

Она вложила его в папку к ноте про помосты.

* * *

Пятый курс.

Долорес Амбридж появилась первого сентября. Полина прочитала первый Инспекционный декрет ещё до начала уроков — он висел на доске объявлений в гостиной. Потом второй. Потом третий.

Прочитала внимательно. Сделала конспект. Сравнила с «Кодексом».

В принципе — структурно корректно. Цепочка полномочий прописана. Санкции соразмерны. Язык формальный, без размытостей. Это были хорошие бюрократические документы, если не думать о том, для чего именно их приняли.

Двадцать третий декрет запрещал студенческие организации без одобрения преподавательского состава. Двадцать четвёртый запрещал несанкционированные организации полностью. Логично. Зачем нужны неформальные кружки, когда есть учебная программа?

В октябре она написала Амбридж короткое письмо. Деловым тоном: Декрет двадцать пятый в части полномочий Высокого инспектора содержит формулировку «принимает меры», что является юридически размытым оборотом и потенциально создаёт неопределённость в части апелляционных прав студентов. Предлагала её конкретизировать.

Амбридж ответила через три дня — на розовой бумаге, аккуратным почерком, — что текущая формулировка является намеренно гибкой для обеспечения правоприменительной эффективности и что предложение принято к сведению.

Полина перечитала.

«Принято к сведению» — это не «отклонено». Это значит — рассмотрели.

Она сохранила ответ.

* * *

В ноябре её вызвали к Амбридж.

Не за нарушение. За перстень.

Инспекционный декрет сорок один: все артефакты иностранного происхождения подлежат регистрации в Министерстве магии. Перстень рода Мёрфи (Ирландия, предположительно XII—XIII века) в реестре Министерства не числился.

Полина сидела напротив Амбридж и чувствовала что-то определённое. Не страх — раздражение. Потому что она знала эту норму. Читала её. И знала, что в параграфе семь того же закона содержалось исключение для исторических артефактов, предшествующих дате принятия самого закона.

Она начала цитировать параграф семь.

— Параграф семь применяется к предметам, зарегистрированным в реестре исторического наследия Министерства, — сказала Амбридж. — Ваш предмет в реестре отсутствует.

— Потому что при оформлении наследования его туда не внесли. Это упущение, которое решается стандартной подачей документов, а не декретом о нарушении.

— Упущение является нарушением до момента его исправления, — произнесла Амбридж с той улыбкой, которая не предполагала дальнейшего обсуждения. — Две недели отработок. Перстень прошу не носить в помещениях школы до получения регистрационного номера Министерства.

Полина смотрела на неё.

Потом кивнула. Потому что это была единственная правильная реакция.

Снять перстень она так и не сняла — просто прятала его под рукавом на уроках и во время перемещений по замку. Амбридж этого не видела или делала вид, что не видит.

Две недели она писала в кабинете Амбридж специальным пером. Перо оставляло слова на пергаменте и кое-что ещё оставляло на руке — это она заметила на третий вечер. После этого Полина держала руку под столом, пока писала, и не смотрела на неё. Амбридж наблюдала за ней с видом глубоко довольного человека и никак это не комментировала.

В перерыве третьего вечера Полина написала этим же пером на отдельном листке черновик ходатайства об освобождении исторических артефактов от действия Инспекционного декрета сорок один на основании параграфа семь. С прецедентами. Она знала, что не отправит это Амбридж, — это было слишком прямо. Но когда всё закончится, она передаст кому надо. Через кого надо.

Но кому именно надо, она так и не определила.

* * *

В декабре она потратила три вечера на то, чтобы понять, что именно находится в коридоре седьмого этажа.

Потому что там явно было что-то. Студенты шли туда, возвращались — разные: Грейнджер, рыжий Уизли, Лонгботтом, ещё человек восемь. Она видела их спины раз за разом в разные вечера.

В первый вечер она просто прошлась по коридору. Ничего. Голая стена.

Во второй вечер пришла с «Историей Хогвартса», нашла раздел про Комнату, которая появляется. Теоретически — она существует. Как её искать — непонятно. Текст расплывчатый.

В третий вечер она ходила по коридору туда-обратно, думая про каждый вариант из книги. Ничего не открылось. В какой-то момент Полина прошла мимо участка стены, когда думала уже про Роддрейн и о том, написала ли она в отдел Министерства магии по поводу перстня, — и краем глаза увидела что-то. Дверь. Может быть.

Она обернулась.

Стена.

Обычная стена.

Полина постояла, а потом ушла.

В дневник записала: «Седьмой этаж. Комната Требований — предположительно существует. Механизм активации неизвестен. Рассмотреть на шестом курсе».

На шестом курсе рассматривать было уже некогда.

* * *

В январе Флитвик в конце урока попросил добровольца продемонстрировать Экспеллиармус. Он делал это иногда — вызывал кого-то из студентов неожиданно, ради закрепления материала.

Выбрал Лонгботтома.

Лонгботтом встал. Полина смотрела на него — потому что она всё ещё помнила Лонгботтома на первом курсе, того, который вечно спотыкался. На втором курсе — того же самого. Потом что-то начало меняться на третьем, но медленно.

И вот сейчас — Лонгботтом поднял палочку и выполнил Экспеллиармус. Ровно. Без рассеивания. Без видимых усилий.

Флитвик кивнул:

— Отлично. Все свободны.

Полина собирала книги медленно. Смотрела, как Лонгботтом проходит мимо, — он не выглядел особенно довольным, скорее казался просто человеком, который сделал то, что должен.

У себя в гостиной Слизерина она попробовала Экспеллиармус — на книге. Книга отлетела. Нормально. Она могла выполнить его ещё с первого курса.

Но не так, как Лонгботтом. Без этой вот... будничной лёгкости. Для неё это требовало лёгкого сосредоточения. Для него — нет.

Она записала в дневник: «Лонгботтом. Пятый курс. Устойчивая практика. Механизм — предположительно, Флитвик плюс нечто другое. Результат — значимый».

Потом закрыла дневник.

* * *

В марте — Дамблдор.

Третий этаж, около восьми вечера. Она шла из библиотеки, а он шёл навстречу. Не было никакого способа разминуться иначе, как просто пройти мимо.

Она сделала правильный поклон. Он кивнул — тепло, по-особому.

— Мисс Самойлова. Как ваше поместье в Йоркшире?

Она остановилась. Это был уже второй раз, когда он спрашивал именно про поместье.

— Восстанавливается, — сказала она. Потом, сама не очень понимая зачем, добавила: — Крыша починена ещё в прошлом году.

— Знаю, — ответил он просто. — Брогг — работящий эльф. Южный сад тоже в порядке?

Она смотрела на него.

Директор школы в Шотландии знал имя её домового эльфа и интересовался состоянием южного сада её йоркширского поместья.

— В порядке, — сказала она.

— Хорошо. — Та самая интонация, которая предполагает нечто гораздо большее, чем просто «хорошо». — И про перстень: Министерство обычно принимает заявки на историческую регистрацию быстрее, если приложить экспертизу от Гринготтса и сослаться на параграф семнадцать, а не семь. Семнадцатый даёт прямое право обхода декрета. Флетчер в «Партнёрах» знает об этом.

Пауза.

— Всего доброго, мисс Самойлова.

Он уже уходил.

«Флетчер и Партнёры» — юридическая фирма, которая написала ей отказ от лица Гринграссов.

Она стояла ещё несколько секунд. Потом пошла дальше.

В дневнике: «Дамблдор. Знает про Брогга. Знает про перстень. Знает про Флетчера. Параграф семнадцать, проверить».

Параграф семнадцать она проверила на следующий день. Он действительно давал прямое право. Она подала заявку, и к маю перстень числился в реестре.

Минус двадцать галлеонов и один успешно закрытый вопрос.

* * *

Июнь. Поттер, Уизли, Грейнджер и ещё трое отправились в Министерство магии. Сириус Блэк погиб. Волан-де-Морт появился при свидетелях, прямо перед Дамблдором, а затем исчез снова.

Полина читала «Пророк» утром медленно.

Значит, теперь официально. Официальней некуда.

Она подумала о том, что надо было сделать что-то конкретное год назад, два года назад, три. Не письма в Министерство магии с запросами о протоколах. Что-то другое.

Что именно — она не знала.

Это была неудобная мысль, и она убрала её в тот же ящик, где лежало: «Патронус, проработать воспоминание».

* * *

Летом в поместье Брогг принёс чай без того, чтобы его просили, и ушёл обратно в сад, где что-то полол.

Баланс сейфа 482: семь тысяч двести четырнадцать галлеонов.

Гоблины, впрочем, присылали уведомления о плавающей ставке — та самая динамическая комиссия, которая рассчитывалась от остатка на счёте и активности транзакций, о которой мельком упоминалось в приложении к древнему Уставу Гринготтса. Это временно спасало математику её расчётов от немедленного краха, но не отменяло главного: золото неумолимо таяло.

Она открыла тетрадь с приоритетами. Написала новый список.

Родовой реестр — статус перстня закрыт, оставшиеся три документа общей регистрации. Алтарь — ритуал укрепления второго уровня, ещё не освоен. Обручение — Парк, потом Дэвис, письма в сентябре. Контакты в обществе. Поместье — восточный забор, Брогг сказал, что надо.

Шестым шёл Патронус.

Всё как было.

Она закрыла тетрадь и посмотрела в окно. Сад снаружи выглядел хорошо — Брогг сделал что-то с клумбой у южной стены, там теперь цвело что-то сиреневое, она не знала, как оно называется.

Шестой курс начался с руки.

Не в переносном смысле и не как метафора — правая рука Дамблдора с первого сентября была в чёрной перчатке. Полина заметила это за завтраком в день прибытия: он налил чай, взял чашку левой. Потом ещё раз в течение ужина — снова левой, аккуратно, без демонстрации, как человек, который давно привык. Правая лежала на столе или опускалась под него.

Она открыла раздел дневника про Дамблдора и написала: «Правая рука. Перчатка. Причина неизвестна.»

Потом чуть подумала и добавила ещё одну строчку: «Выглядит как человек, который знает, сколько у него времени.»

Думать об этом было неприятно. Она закрыла дневник.

За окном сентябрь выглядел как обычный сентябрь — серые холмы, серое озеро, первые листья на деревьях. В замке пахло пылью и началом учебного года, то есть деревом, зельями и горячим хлебом из кухни снизу. Шестой курс. Ещё два года. У неё осталось шесть тысяч чего-то галлеонов, незакрытый реестр, обручение, которое никуда не движется, и новый профессор зельеварения — Гораций Слагхорн, занявший кресло Снейпа.

Снейп теперь преподавал Защиту. Это само по себе было странно. Она не знала, как это соотносить со своей картиной мира.

* * *

Первый урок у Горация Слагхорна показал что-то неожиданное.

Слагхорн был хорошим профессором — это она поняла сразу: внятный, знает предмет, объясняет без высокомерия. Грузный, добродушный, любящий хорошую компанию и редкие зелья. Она его оценила. Ничего против не имела.

Но в классе несколько человек делали задание лучше, чем она. Поттер в особенности — варил с такой уверенностью, с такой скоростью, что даже Слагхорн останавливался посмотреть. Это было необъяснимо: шесть лет она наблюдала за тем, как Поттер варит зелья, и шесть лет он был где-то в середине таблицы. Откуда это?

Она осмотрела его учебник искоса. Тёмный, потрёпанный, с чем-то написанным на полях. Своим почерком не написано — другой, мелкий, аккуратный.

В библиотеке она провела час. Нашла один экземпляр стандартного шестикурсного учебника с маргиналиями — явно кто-то из прошлых учеников оставил пометки, неофициальные правки к рецептам, красными чернилами. Другой почерк, другие правки, хотя логика похожая: стандартный учебник в нескольких местах сам себе противоречит, и кто-то это заметил и записал.

Она взяла книгу, открыла на третьей пометке. Читала пятнадцать минут. Потом убрала на место.

Кто-то раньше неё сообразил, что официальная версия врёт в деталях. Записал. Это было очевидно, если смотреть. Просто надо было смотреть.

Она пошла обратно в класс с немного изменённым пониманием того, как устроен мир. Не хуже. Просто другим.

* * *

Устав Гринготтса 1555 года, параграф четырнадцать — она нашла его в октябре, случайно. Искала прецеденты по ирландским наследственным делам, надеялась найти способ оспорить управленческую комиссию через Визенгамот. Почти не надеялась, но искала.

Параграф четырнадцать говорил: если в ячейке хранилища зарегистрированного мага находится «предмет непрерывного религиозного или духовного поклонения малых народов», Гринготтс лишается права взимать управленческую комиссию, поскольку хранилище приравнивается к освящённому пространству. Закон принят в 1555 году. Подтверждён в 1602-м. Не отменён.

Она перечитала это три раза. Потом ещё раз.

Затем медленно закрыла книгу, прибрала на полку, вышла из библиотеки и пошла в Лютный переулок.

Ближайшие выходные были через пять дней. Она ждала с тем спокойствием, с которым люди ждут, когда уже знают, что делают.

* * *

Лавка с вывеской «Редкие и специфические предметы» — не «Горбин и Борк», другая, поменьше и попыльнее, в самом конце Лютного — нашлась со второго захода. Первый раз она прошла мимо, потому что вывеска почти не читалась.

Внутри пахло затхлым деревом и чем-то кисловатым. Продавец — маленький, лысый, с видом человека, которому давно надоело объяснять, что он продаёт, — молча указал на третью полку справа, когда она описала, что ищет.

Засушенная лапа мёртвого докси. В стеклянном пузырьке. Этикетка написана от руки: «вредитель, лапа, засуш., Корнуолл, 1891». Три сикля.

В Хогсмиде нотариус магического права принимал по средам. Пожилой гном в очках, кабинет с двумя стульями и пыльными картами. Он спросил, что именно нужно оформить. Она объяснила. Он посмотрел на неё поверх очков секунды четыре. Потом взял перо.

Заявление о регистрации хранилища 482 банка Гринготтс как Святилища Ирландского Природного Духа Мёрфи, объекта непрерывного поклонения в соответствии с традицией Корнского ирландского культа.

Три галлеона. Подпись. Печать.

Лапу она поместила в пузырьке на специальную подставку из чёрного бархата — Брогг сделал из дощечки, получилось прилично — и выставила в центре сейфа на видное место. Потом отправила заявление в Министерство с приложениями: лапа (описана как «сакральный артефакт первичной формы божества Мёрфи»), справка Гринготтса о существовании хранилища, нотариальное заявление, её родовая печать.

Ждала три недели.

Ответ пришёл на бланке Отдела по взаимодействию с нетрадиционными духовными практиками. Министерство подтверждало временную регистрацию. Комиссия Гринготтса замораживалась. Инспекция назначалась каждые две недели.

Полина прочитала, убрала бумагу в папку. Написала в дневник: «Святилище Мёрфи активировано. Комиссия приостановлена. Инспектор: неизвестно.»

* * *

Инспектора звали Артур Уизли.

Она ожидала чего-то официального — строгий человек с папкой, проверка, подпись, уходит. Вместо этого: потрёпанный рабочий плащ, блокнот с какими-то пятнами на обложке и такое выражение лица, как у человека, которому задали задачу, которую он считает по-настоящему интересной. Не по-службистски — а вот по-настоящему.

Он пожал ей руку — немного слишком крепко.

— Леди Мёрфи! — сказал он. — Значит, это вы основали Святилище. Удивительно. Я читал ваше заявление три раза, очень тщательно составлено, знаете. Скажите — «Корнский ирландский культ» — это что-то исторически задокументированное или?..

— Исторически аутентичная реконструкция, — сказала Полина.

— Понятно. — Он записал. — Ну что ж, давайте посмотрим на объект поклонения.

Объект поклонения был пузырёк. С лапой. Уизли смотрел на него минуты полторы. Потом наклонился ближе, потом выпрямился.

— Хм. Значит, вот это... первичная форма?

— Первичное воплощение.

— Первичное воплощение, — повторил он задумчиво и записал очень тщательно. — Скажите, а... нет-нет, не по делу. Или... — Он оглянулся, хотя в комнате больше никого не было. — У вас в поместье есть маггловские приборы? Чайник, например. Или что-нибудь ещё.

Полина кивнула.

— Обычный чайник. Брогг находит в деревне.

— Обычный маггловский или магический?

— Маггловский. Свистящий.

Уизли просиял так, будто ему сказали что-то совершенно замечательное. Записал. Потом вспомнил, что он на служебном мероприятии, и стал снова серьёзным.

— Так. Осмотр проведён. Артефакт в удовлетворительном состоянии. Засушен равномерно, порчи нет. — Закрыл блокнот. — До следующего раза, значит, через две недели. Если появятся вопросы по практике — я готов проконсультировать, у нас в Отделе бывали похожие случаи.

— Благодарю.

— И последний вопрос, — он уже уходил, уже почти у двери, и остановился. — Свистящий чайник — он свистит, когда вода закипает, верно? Но откуда он знает, что вода закипела? Что там внутри?

Она объяснила принцип насадки с отверстием. Давление пара.

Уизли записал это тоже. Ушёл удовлетворённый.

* * *

Второй визит — ровно через четырнадцать дней.

На этот раз он принёс папочку. Внутри — вырезка из какого-то издания 1903 года.

— Нашёл кое-что про культы Корнуолла, — сообщил он. — Статья в «Этнографических записках», там упоминаются природные духи валлийского Корнуолла. Правда, это больше про водяных, чем про... хотя, смотрите, вот тут — «первичные воплощения в предметных формах». Не то же самое, но похоже.

— Очень интересно, — сказала Полина.

Это было правдой процентов на восемьдесят.

— А ваш эльф — Брогг, да? — Чем питается? Домовые эльфы могут есть маггловскую еду?

— Может. Ест всё, что находит.

— Понятно, понятно. — Снова блокнот. — А вот ещё: у вас есть розетки в деревенском доме? Электрические?

— В соседнем доме есть. Брогг иногда туда ходит.

— И ток в них течёт нормально? Не мигает?

— Мне кажется, нормально.

— Удивительно, — произнёс Уизли с той интонацией, с которой говорят «удивительно», когда имеют в виду нечто большее.

Записал. Проверил лапу — «порчи нет, состояние хорошее» — и ушёл.

Полина смотрела ему вслед.

Он был, в общем-то, хорошим человеком. Вернее — был хорошим человеком без оговорок, без «в общем-то». Просто хорошим. Это было редко.

* * *

В ноябре она занималась параллельно: с одной стороны, уроки, ОВР-программа, подготовка к экзаменам, из которых самым сложным обещала быть трансфигурация, — с другой стороны, переписка с леди Грин на тему обновлённого кодекса этикета. Оказалось, что есть издание 1995 года. Она написала запрос.

Ответ пришёл через неделю: издание 1995 года распространяется в частном порядке, через личные сети родов, не через магазины.

Через личные сети.

Которых у неё нет. Потому что она — единственный представитель рода, вымершего триста лет назад, и которого никто из действующих сетей не считает достаточно значимым, чтобы включить.

Книга, которую нужно иметь, чтобы попасть в сеть, доступна только через сеть. Хороший круг.

Она написала второй запрос: возможно ли получить доступ иным образом?

Ответ:

Рассмотрим по мере установления связей.

Полина убрала оба письма и пошла на урок истории магии.

* * *

Приглашение пришло в начале декабря.

Конверт — тяжёлый пергамент, родовая печать Гринграссов. Зимний солнцестоятельный сбор знатных родов. Двадцать первое декабря. Поместье в Дорсете.

Она держала его и думала: значит, кто-то наконец посчитал её достаточно значимой. Регистрация перстня, несколько писем в течение прошлого года, ответы на приглашения, которые она раньше игнорировала. Всё-таки дошло.

Вот оно. То, ради чего она строила позицию шесть лет.

Написала согласие. Потом открыла «Кодекс», раздел о зимних ритуальных сборах. Читала три вечера. Отрепетировала поклоны перед зеркалом, по пять-шесть раз каждый. Выучила форму приветствия для каждого возможного ранга гостей. Платье подготовила заранее, причёску — по иллюстрации из третьего тома.

Всё по плану. Всё правильно.

* * *

Поместье Гринграссов в Дорсете было большим — высокие потолки, портреты, слуги в ливреях. Человек тридцать гостей, может, больше. Полина добралась через летучий порох — нашла камин в Хогсмиде, назвала адрес и оказалась в приёмном зале поместья, стряхнула пепел с мантии, поправила причёску.

Первый час прошёл хорошо.

Она делала правильные поклоны, правильно представлялась, отвечала на вопросы про род Мёрфи — историю, ритуалы, алтарь — точно, без лишней скромности и без лишнего бахвальства. «Кодекс», параграф двадцать один, «правильная самопрезентация рода в обществе». Работало.

Нарцисса Малфой оказалась здесь. Стояла у дальнего окна в тёмном платье, разговаривала с кем-то из старших гостей. Полина увидела её сразу. Помнила с «Флориш и Блоттс» на первом курсе — тот поклон, те три секунды оценки.

Полина решила не подходить первой. Аристократический протокол: старший по статусу инициирует контакт. Подождала.

Через полчаса Нарцисса подошла.

— Леди Мёрфи. — Ответный поклон. — Рада видеть вас здесь.

— И я, — сказала Полина.

Нарцисса посмотрела на неё тем внимательным взглядом, который умеет читать что-то не совсем видимое. Потом:

— Как ваш Йоркшир?

— Алтарь работает. Крыша починена, уже два года как.

— Хорошо. — Пауза. — Люциус рад был бы увидеть вас, но обстоятельства...

— Я понимаю.

Нарцисса кивнула. Что-то скользнуло по её лицу — не горе, не злость, что-то тщательнее спрятанное. Она взяла бокал с подноса.

— Вы держитесь правильно, — произнесла она. — Не каждый молодой род умеет.

Это был комплимент. Редкий, сдержанный. Полина поблагодарила коротко, как положено.

Потом вечер продолжился — другие гости, другие разговоры.

Примерно в девять к ней подошёл человек, которого она не знала.

Немолодой. Дорогие тёмные одежды, ровный холодноватый вид, тот специфический тип взгляда, который бывает у людей, привыкших оценивать не торопясь. Он произнёс формулу приветствия — стандартную для таких сборов, как она знала. Но не ту, что в её «Кодексе». Немного другую. Слово в конце другое.

Она ответила правильно — то есть правильно по своим источникам. По 1782 году.

Он смотрел на неё секунду.

— Старая формула, — произнёс ровно. Не вопрос. Констатация.

Полина почувствовала что-то холодное в районе желудка. Не страх — узнавание.

— Исторически аутентичная практика, — сказала она. — Мой род восстанавливался от первоисточников 1688 года. Воссоздание протокола именно той эпохи.

Это была правда. Она превратила эту ошибку в достоинство — прямо сейчас, вслух, буквально.

Мужчина смотрел ещё секунду. Что-то прошло по его лицу — не недовольство, скорее пересчёт. Потом коротко кивнул и отошёл.

Нарцисса оказалась рядом — не между ними, просто рядом, как-то незаметно оказалась. Сказала что-то про хозяев дома. Переключила тему естественно, без нажима.

Это было сделано очень хорошо.

Полина была благодарна. Не показала.

* * *

Летучий порох обратно в Хогсмид. Она стряхнула пепел. Вышла в холодный декабрьский Хогсмид, постояла секунду под фонарём.

Всё прошло. Ничего не случилось.

Но дома, в слизеринской гостиной, она открыла «Кодекс» и нашла нужный раздел. Потом нашла примечание в нижнем колонтитуле страницы: «протокол обновлён в 1979 году, дополнительная корректура 1995 года».

Версии 1995 года у неё не было.

Тот мужчина сказал «старая формула». Он это заметил. Если б захотел — мог сделать с этим что-то другое.

Полина сидела и думала о разнице между «мог» и «сделал». Потом написала в дневник одно слово: «Разрыв.»

Не как вывод. Просто как факт. Есть разрыв между тем, что она знает, и тем, как это работает сейчас.

* * *

Январь. Обратно в Хогвартс.

Она написала леди Грин ещё раз: есть ли возможность получить кодекс 1995 года вне обычных каналов распространения.

Ответ через неделю:

Рассмотрим по мере установления связей.

Та же формулировка, что три месяца назад.

Она закрыла письмо и пошла на урок.

* * *

Февраль. Артур Уизли — третий визит.

На этот раз он пришёл с папкой потолще, с тем немного виноватым видом человека, который принёс не вполне хорошие новости, но сначала хочет убедиться, что всё в порядке с лапой.

Лапа была в порядке.

— Так, — сказал он, закрывая блокнот. — Отличная засушка. Равномерная. Хм. — Пауза. — Понимаете, у нас завершилась юридическая проверка параграфа четырнадцать. Министерство изучило прецеденты.

— И?

— И выяснилось, что параграф применяется к культам с действующей общиной. Минимум трое практикующих, с нотариально заверенными свидетельствами. — Он посмотрел на неё. — Там так написано: «непрерывное поклонение» подразумевает более одного поклонника.

Полина смотрела на пузырёк с лапой.

— Три человека.

— Три человека, да.

— К апрелю?

— К первому апреля. Иначе — комиссия возобновляется с первого мая. Плюс... — Он откашлялся. — Гринготтс настаивает на штрафном начислении за период приостановки. Двести галлеонов.

Она не сказала ничего. Уизли смотрел на неё с тем выражением, с которым смотрят, когда сами сожалеют о том, что говорят.

— Мне жаль, — добавил он. — Это действительно хорошо составленное заявление. Параграф четырнадцать редко используют. Нестандартное мышление.

— Спасибо, — произнесла она механически.

— Слушайте, — он снова достал блокнот, уже неслужебный, маленький. — Пока мы здесь — вы не знаете, как работают маггловские фонарики? Те, что на батарейках. Я понимаю грубо так: там ток, батарейка, лампочка — но вот почему именно два элемента в батарейке, а не один или три?

Полина объяснила про напряжение и последовательное соединение. Про полтора вольта на элемент. Про три вольта как минимальный рабочий порог для большинства простых цепей.

Уизли слушал с тем светлым выражением, с которым слушают, когда мир оказывается немного лучше устроен, чем думали. Записал. Поблагодарил. Проверил лапу последний раз — «в порядке» — и ушёл.

Она слышала, как он уходит по коридору Гринготтса и думает о батарейках.

В апреле трёх свидетелей не нашлось. Тема не поднималась.

С первого мая комиссия возобновилась. Двести галлеонов штрафа сверху.

Пузырёк с лапой докси вернулся к ней по совиной почте — аккуратно упакованный, с запиской:

Возврат артефакта в связи с закрытием регистрации.

Уизли не добавил ничего — это был официальный возврат, не его письмо. Но она почему-то подумала, что он написал бы что-нибудь, если б мог.

В дневник: «Святилище Мёрфи. Закрыто. Вопрос трёх свидетелей нерешён. Вариант: нотариальное самосвидетельство в трёх лицах?» — это она написала не всерьёз, но и не зачеркнула.

* * *

Март. Апрель.

Малфой, который ходил по замку с видом человека, которому вручили задачу и дали срок. Полина видела это, потому что умела читать напряжение по тому, как человек держит плечи. С начала года Малфой держал плечи так. К апрелю что-то стало острее.

Один раз в коридоре они столкнулись лицом к лицу — он не посмотрел, прошёл. Раньше он всегда отвечал взглядом, даже если ничего не говорил. Это был маленький признак мальчика, который не разучился здороваться глазами.

Сейчас не здоровался.

Она думала об этом, пока шла в библиотеку. Потом думала о другом.

Нарцисса на том декабрьском сборе — она встала так, между Полиной и тем незнакомцем, «случайно». Нарцисса умела делать вещи случайно. А незнакомый мужчина остановился именно у неё. Не у других новых гостей, у неё.

Может, совпадение.

Может, нет.

* * *

Май. Флитвик объявил дополнительный урок — для желающих, не обязательный, «работа со сложными заклинаниями». Неформально. По вечерам.

Полина записалась. Первый раз за шесть лет.

Не потому, что декабрьский сбор её напугал. Ну, не только поэтому. Честно говоря — именно поэтому. Только она не хотела формулировать именно так.

Первые двадцать минут урока она работала над Стазисом. Знала теорию: заклинание удержания, используется для остановки движения объекта, применяется при угле запястья от двадцати пяти до тридцати градусов, уровень концентрации высокий. Всё это было в книге. Она знала это.

Не работало.

Потом Флитвик подошёл. Посмотрел. Сказал одну фразу — про то, что запястье надо держать не по ощущению прямо, а по ощущению чуть вперёд от прямого, потому что мышца компенсирует.

Через пятнадцать минут работало.

Объект остановился в воздухе. Ровно. Без рассеивания.

Полина стояла и смотрела на это. Думала о том, что одна фраза про запястье сделала за пятнадцать минут то, что книга не сделала за три года. Книга была правильная. Теория в ней правильная. Информация верная.

Просто кто-то должен был посмотреть, как именно ты держишь запястье.

— Хорошо вышло, — сказал Флитвик. — Приходите ещё.

Она кивнула.

* * *

Второй урок у Флитвика — через неделю. Она работала над Протего. Знала теорию хорошо. Щит получился — не идеальный, с пробелами по краям, но держался.

Флитвик сказал, что с краями это вопрос практики. Двадцать раз в день, пять минут, стараться не думать о форме — думать о намерении. Намерение первично, форма придёт.

Она записала это слово в слово.

В слизеринской гостиной попробовала. Двадцать раз. Края были лучше на пятый день. Немного, но лучше.

Она думала: шесть лет. Шесть лет она знала, что надо практиковать, и не практиковала, потому что традиции важнее, протоколы важнее, реестр важнее. Шесть лет Флитвик учил Грейнджер, Финч-Флетчли и Лонгботтома тому, чему она могла бы тоже учиться. Если бы спросила. Просто спросила.

Это была очень неудобная мысль. Она её не додумала до конца. Поставила Протего ещё раз и пошла спать.

* * *

В июне Тёмная метка появилась над Астрономической башней.

Полина видела её из окна гостиной — зелёное, отражалось в озере, было видно отовсюду. Сначала подумала, что мерещится. Потом нет.

Дамблдор умер той ночью.

Убил Снейп. Снейп сбежал вместе с Пожирателями Смерти. Снейп, который «приемлемо» говорил про нарезку корня.

Наутро замок был другим.

Полина сидела за завтраком и не ела. Смотрела на стол перед собой — тарелка, вилка, кувшин с водой — и думала о Дамблдоре.

Человек, который знал про Брогга. Который назвал ей параграф семнадцать. Который спрашивал про крышу. Который пять лет смотрел на Поттера тем тихим взглядом полной уверенности, что всё идёт как надо.

Мёртв.

Это не укладывалось. Не потому, что Дамблдор не мог умереть — технически все могут. А потому, что он не должен был позволить убить себя. Или должен был. Если это шло как надо.

Если это тоже было частью плана.

Это было самое страшное из всего, что она думала в то утро. Потому что, если он позволил — значит, он всё равно был впереди. Значит, Снейп — тоже часть плана. Значит, даже смерть уже посчитана.

И тогда вопрос: кем?

Она так и не поела. Встала. Пошла на урок, которого в тот день не было, — просто потому, что надо было куда-то идти.

* * *

Лето. Поместье в Йоркшире. Брогг принёс чай не спрашивая — он всегда чувствовал, когда надо, а когда не надо.

Сейф 482: шесть тысяч сто восемнадцать галлеонов. Шесть лет комиссий — пятнадцать процентов от текущего остатка каждый квартал, что Кракр объяснял ещё при оформлении и что она тогда в точности не запомнила: чем меньше в сейфе, тем меньше снимается, сейф тает медленнее, чем кажется, если считать от первоначальной суммы. Медленнее, но всё равно тает. Плюс штраф за лапу докси. Плюс разное. Флитвик стоит ноль галлеонов, но попросить надо было пять лет назад.

Она открыла тетрадь с приоритетами. Написала новый список.

Родовой реестр. Потом остановилась. Потом зачеркнула. Написала заново.

Родовой реестр. Алтарь. Патронус — с точкой, отдельно. Боевые заклинания, практика, Флитвик. Обручение — нет, вычеркнуть, не сейчас. Поместье — Брогг справляется.

Патронус стоял третьим.

За окном Брогг что-то делал в саду. Трава. Небо серовато-синее, июль в Йоркшире. Где-то за холмами шла война, которая теперь называлась именно так — войной, без оговорок.

И Дамблдор мёртв, и следующий год будет совсем другим, и она это знала с самого начала, в общем-то, читала об этом когда-то.

Брогг спросил осторожно про забор у северного поля.

— Чините, — сказала Полина.

Июль 1997-го был жаркий. Необычно жаркий для Йоркшира — с утра до вечера, без облаков, сухая трава у южной стены. Брогг поливал что мог. Остальное выгорело.

И вот это вот — сухая трава, жара, пустые дома в деревне — всё было как-то одним.

Брогг нашёл что-то в деревне. Точнее, нашёл там, где деревня была, потому что четыре дня назад из домов пропали три маггловские семьи, и деревня не то что затихла — она стала другой тишиной. Полина заметила это на третий день, когда шла мимо, и поняла, что не слышит собак. Все три семьи держали по собаке. Уолтерсы — двух. Теперь ни одной.

— Там разбитая чашка, — сказал Брогг. — Больше ничего.

Она выслушала это в саду, за остывшим чаем. Потом сказала «хорошо» — не потому что хорошо, просто ответ требовался. Брогг ушёл. Она сидела и смотрела на забор у северного поля, который починили в прошлом году и который теперь стоял ровно, аккуратно, совершенно бесполезно.

Потом всё же пошла к Уолтерсам сама.

Дом снаружи выглядел нормально. Занавески задёрнуты, дверь закрыта, на подоконнике герань — уже немного поникшая, дня три без воды. Она постучала. Ничего. Попробовала ручку — заперто. Обошла сзади. Там был огород — морковка, петрушка, что-то ещё, — и вот огород был нормальный, прополотый, явно ухоженный ещё недавно. Ничего перевёрнутого. Никаких следов. Просто вот взяли и ушли.

Или взяли — и ушли.

Разница между этими двумя вариантами была большая. Полина подумала об этом, пока шла обратно, и решила, что думать об этом прямо сейчас — не особенно конструктивно.

Дома открыла тетрадь. Третий пункт. Патронус.

* * *

С Патронусом было вот что. Теорию она знала хорошо — в смысле хорошо в своём понимании хорошо, то есть могла цитировать три разных источника с незначительными расхождениями в формулировке. Суть везде одна: нужно живое воспоминание, конкретное, настоящее, то, которое ощущается как радость, а не как удовлетворение или правильность. Разница вроде бы понятна. На практике — нет.

Первая неделя июля. Она пробовала по утрам в западном зале. Пятнадцать попыток каждый день.

Память номер один: поместье с работающим камином. Хорошее. Спокойное. Тёплое — в буквальном смысле. Из палочки выходил пар и немного рассеивался. Ничего.

Память номер два: успешно проведённый ритуал алтаря в равноденствие — то самое первое в третьем курсе, когда всё получилось точно по описанию. Удовлетворение, точность, правильность. Пар. Меньше пара.

Память номер три: Нарцисса Малфой в шестом курсе сказала «вы держитесь правильно». Что-то горячее поднялось в груди — признание от человека, который считается, которому важно. Чуть больше пара. Форма? Нет, не форма. Просто больше.

Тогда она задумалась, что именно тут ищет Патронус. Не правильность. Не признание. Что-то другое.

На восьмой день, в пятнадцатой попытке, она вспомнила — это было как споткнуться, неожиданно — Артура Уизли. Февраль шестого курса. Он сидел напротив неё в маленькой комнате Гринготтса и спрашивал про батарейки. Не потому что должен был. Не потому что это имело отношение к инспекции. Просто потому что хотел знать. И слушал про полтора вольта с тем светлым выражением, с которым слушают, когда мир оказывается немного лучше устроен, чем думали.

Из палочки вышло серебристое. Не пар. Что-то с намёком на форму — вытянутое, с хвостом, не то лиса, не то выдра. Три секунды. Потом рассеялось.

Полина опустила руку. Постояла.

Потом почти засмеялась — потому что это же Уизли. Кровопредатель. Которого она занесла в «держать дистанцию» в первом курсе и не вычёркивала. И именно это — спросил про батарейки, записал в блокнот — оказалось правильным воспоминанием. Это было очень неудобно по нескольким причинам одновременно.

В дневник написала: «Прогресс. Форма нечёткая. Воспоминание работает. Продолжать.»

Уизли в запись не вписала. Просто «воспоминание работает».

* * *

Сейф 482 к началу июля: пять тысяч четыреста восемьдесят два галлеона.

Она посчитала в три прохода — на бумаге, в уме, снова на бумаге. Получалось одно и то же. Ещё два учебных года, ещё восемь кварталов комиссии, по пятьсот с лишним каждый — это четыре тысячи, плюс личные расходы, плюс поместье. К окончанию Хогвартса останется примерно тысяча галлеонов. Максимум полторы.

И потом что. Потом она взрослый маг с поместьем, которое требует постоянного обслуживания, без дохода, с тысячей галлеонов и родовым перстнем, который знает девять человек, из которых четыре мёртвые.

Надо было думать. По-настоящему думать, не откладывать.

Она открыла очередную стопку книг по магическому праву. Один конкретный том, «Уложения о нейтральных родах и защите мирных очагов», 1707 год. Купила три года назад у букиниста в Хогсмиде за семь галлеонов, с тех пор лежало.

Статья двадцать вторая.

«О коалициях нейтральных родов и праве на защищённый очаг». По случаю войны с саксонскими тёмными магами, 1707-й, актуально — формально — до сих пор. Если три и более рода декларируют нейтралитет и оформляют коалицию нотариально, они получают статус «мирного очага»: ни одна из воюющих сторон не может применять принудительные меры без решения Визенгамота.

Она перечитала три раза. Потом открыла список нейтральных родов в реестре. Потом взяла перо.

* * *

Писем она отправила тридцать одно.

Всем кого нашла в реестре как не явно аффилированных ни с Орденом, ни с Пожирателями. Формальный текст, ссылка на статью двадцать вторую, предложение образовать «Коалицию нейтральных родов для взаимной защиты». На хорошем пергаменте. Родовая печать.

На письма ушло три дня. Каждое она вычитала. Двадцать четыре из них ушли сразу. Ещё семь — с уточнёнными адресами через леди Грин.

Ждала. Три недели.

За три недели пришли четыре ответа. Из тридцати одного. Остальные двадцать семь либо никогда не дошли, либо дошли и были проигнорированы, либо прочитаны и убраны в ящик с категорическим «нет, спасибо». Её устраивал любой из вариантов, потому что молчание тоже информация — оно говорило, что эти двадцать семь родов либо уже определились куда они, либо слишком напуганы для любого публичного шага. В обоих случаях — не в коалицию.

Четыре ответа она разложила на столе и читала в порядке получения.

Первый: Игнатиус Фробишер-Прентисс, сто и три года, дрожащий почерк, читаемый.

...с интересом ознакомился, в целом поддерживаю идею, хотя некоторые детали уложения 1707 года вы, возможно, интерпретируете несколько свободно, о чём можно было бы поговорить при встрече.

Второй: Леопольд Норкотт, девяносто семь лет, чёткий почерк, много оговорок.

...подобное предпринималось в 1612 году, тогда не вышло ничего хорошего, хотя ситуация 1612 года несколько отличается, если вы гарантируете, что место встречи будет достаточно закрытым — приду.

Третий: Барнабас Корнфут, девяносто один год, короткое, по делу.

...слышал про подобное, интересно, место только непубличное.

Четвёртый: без имени адресата.

...давно ждала, когда кто-нибудь займётся традиционным чайным этикетом в условиях кризиса, это совершенно недооценённая тема, явлюсь.

Полина перечитала четвёртое письмо. Потом ещё раз. Подчеркнула «чайным этикетом» и написала сбоку вопросительный знак. Потом написала всем четырём ответы с указанием места и времени: чайная «У Мейбл», Хогсмид, семнадцатое июля, три часа.

* * *

К встрече она готовилась серьёзно — может слишком серьёзно, вернее сказать точно слишком серьёзно для того, что получилось, но это она поняла потом.

Семь копий повестки на хорошем пергаменте, пронумерованные пункты. Черновик Декларации нейтралитета — три абзаца, со ссылками. Список возможных нотариусов для оформления. Предварительный бюджет коалиции на первый год. Она потратила на это четыре вечера.

Семнадцатого июля в четверть третьего она сидела за угловым столом в чайной «У Мейбл», достаточно далеко от окна, достаточно близко к выходу, с семью копиями повестки перед собой и чаем на пятерых.

* * *

Фробишер-Прентисс пришёл первым. Маленький, очень сухой, огромные очки и слуховой рожок. Сел, взял повестку, прочитал первый пункт. Потом протёр ею очки.

— Простите? — спросил он.

— Добро пожаловать, — Полина повысила голос. — Я Самойлова-Мёрфи, организатор встречи.

— А-а. — Кивок. — Я думал, что это по наследству Пэйнтер. Там тоже был нейтралитет как тема.

Корнфут пришёл вторым. Плотный, бегающий взгляд. Первые три минуты убеждался, что никто снаружи за ними не наблюдает. Потом немного расслабился, взял повестку, положил обратно.

— Пять пунктов, — сказал он. — Долго.

— Около часа.

— Долго.

Норкотт опоздал на семь минут. Вошёл, огляделся, сел не снимая плаща.

— В 1612 году тоже в чайной собирались, — сообщил вместо приветствия.

— Плохо кончилось?

— Очень, — сказал он убеждённо.

Флоренция Тёрнер — это оказалось имя безымянного отправителя — пришла последней. Около восьмидесяти, может девяноста, а может сто десять, с неё сложно было сказать. Что-то сиреневое и торжественное, и собственный чайный набор в бархатном футляре.

— Готова, — объявила. — Я подготовила тезисы о недопустимости использования чашек без фамильного герба в кризисных ситуациях.

Полина смотрела на неё. Потом на повестку. Потом снова на Тёрнер.

— Мы пройдём по основным пунктам сначала...

— Конечно, — согласилась Тёрнер. — Но чашки — это ключевой вопрос нейтралитета.

— Чашки... к нейтралитету...

— Статья восемнадцатая, уложение 1707 года: «в нейтральном очаге соблюдаются все традиционные формы». — Тёрнер была терпелива. — Чашки без герба — это нарушение. Следовательно, наш очаг нейтральным считаться не может.

— Это же чайная, — сказала Полина.

— Именно, — кивнула Тёрнер, как будто это что-то объясняло.

Фробишер-Прентисс что-то спросил через рожок. Никто не расслышал.

Корнфут переспросил.

— Говорю: у Пэйнтеров в 1897-м тоже чашки, — повторил Фробишер-Прентисс громче. — Не нашли общего языка. Всё развалилось.

— Пэйнтеры же другое вообще, — сказал Корнфут.

— Чашки те же.

— Там скатерти были, — вмешался Норкотт. — Не чашки.

— Скатерти?

— В 1612-м.

— При чём тут 1612-й?

— Я говорю про 1612-й. Там скатерти, не чашки. Тогда ещё по другому поводу.

Тёрнер тем временем достала из своего футляра чашку с фамильным гербом — синяя с золотым, маленькая, тонкого фарфора — и перелила в неё чай из заведенческой чашки. Выпила глоток. Удовлетворённо кивнула.

— Совсем другое, — сообщила. — В правильной чашке вкус другой.

Полина держала в руках повестку. Пункт первый: «Принятие Декларации нейтралитета». Они не дошли до пункта первого. Они даже не сели нормально ещё.

— Хорошо, — сказала она. — Про чашки. Статья восемнадцатая действительно требует соблюдения традиционных форм. Но в статье двадцать второй — той, которая нас интересует, — нет отдельного упоминания посуды. Это значит, что—

— Всё, что не запрещено — разрешено, — сказал Норкотт.

— Ну, да, примерно.

— В 1612-м тоже так думали. Скатерти оказались запрещены задним числом. — Он посмотрел в окно. — Опасное рассуждение.

— В каком смысле опасное...

— Они там ходят, — сказал Корнфут.

Все посмотрели в окно.

За окном шёл Хагрид. Большой, в огромном коричневом плаще, с метлой через плечо, что-то нёс под мышкой — не понять что, большое и явно живое. Шёл неторопливо, глядел вперёд, ботинки размером с маленькую лодку шаркали по брусчатке.

Корнфут встал. Быстро. Опрокинул чашку.

— Трансгрессия, — произнёс он.

— Подождите, это просто Хагрид, он преподаёт в Хог—

Хлопок. Корнфута не было.

Фробишер-Прентисс посмотрел в окно, потом на Полину, потом снова в окно. Долго. Хагрид к этому моменту уже почти прошёл мимо.

— Крупный, — констатировал Фробишер-Прентисс.

Хлопок.

Норкотт встал медленно, с достоинством. Подобрал плащ, расправил. Посмотрел на Полину.

— В 1612-м тоже, — сказал он. — Только там был не такой крупный. — Пауза. — Или более крупный. Точно не помню.

Хлопок.

Флоренция Тёрнер не встала. Она допивала чай из своей фамильной чашки с полной невозмутимостью человека, которого убедить в срочности чего-либо почти невозможно.

— Молодые люди так нервничают, — произнесла. — Это из-за войны, наверное.

— Возможно, — согласилась Полина.

Тёрнер допила, убрала чашку в футляр. Встала. Посмотрела на три нетронутых чашки и перевёрнутую четвёртую.

— Жаль, что не попробовали в правильных чашках. Совсем другой вкус. — Кивнула на прощание и ушла.

Полина сидела одна. Три нетронутых чашки чая. Четыре копии повестки — одна смятая, одна протёртая об очки. Чашка Корнфута капала с края стола. Хагрид давно ушёл, брусчатка снаружи была пустая.

Счёт: три галлеона пятьдесят кнатов.

Она заплатила, собрала повестки, вышла.

* * *

Хогсмид жил своей жизнью. Люди ходили, лавки работали. Над кондитерской висела вывеска про летние скидки. Полина шла к каминному порту и думала — без конкретного направления, просто думала. Что трое пожилых людей трансгрессировали от Хагрида. Что Флоренция Тёрнер права насчёт чашек, хотя и не по тем причинам, которые важны. Что 1612-й год Норкотт цитировал три раза и, может быть, по существу.

На углу она замедлила шаг.

У лавки с зельями стоял человек в тёмном и читал что-то прибитое к стене — объявление, список, что-то официальное. Неизвестный. Не местный. Она бы запомнила. Он поднял взгляд. Посмотрел на неё. На перстень. Отвернулся и пошёл дальше.

Просто человек. Может.

Она пошла к порту. Летучий порох обратно в Йоркшир.

* * *

Дома написала в дневник: «Коалиция нейтральных. Встреча 17 июля. Явка: четыре из четырёх. Повестка: пункт первый не принят. Вопрос чашек поднят несколько преждевременно. Следующий шаг: повторная встреча с более структурированной повесткой и письменным предварительным согласованием протокола.»

Подчеркнула «следующий шаг», закрыла дневник.

Потом достала другую тетрадь — ту, где была таблица с расчётами — и добавила строку внизу: «вариант с коалицией: жизнеспособность под вопросом. Рассмотреть без Норкотта.»

Минус три галлеона пятьдесят кнатов.

* * *

В конце июля пришло ещё одно письмо. Не как те первые с коалиционными ответами — это было на другом пергаменте, немного более плотном, с другой печатью. Отправитель не подписался полным именем, только «от имени заинтересованных сторон».

Текст был корректный. Официальный тон, правильные формулировки, ссылки на родовое право. Суть: заинтересованные стороны предлагают Роду Мёрфи «войти под покровительство» в обмен на лояльность. Конкретики про что значит «лояльность» — ноль. Конкретики про что значит «покровительство» — тоже почти ноль, только намёк на «финансовую и юридическую стабильность».

Полина читала это три раза.

Финансовую стабильность. Пять тысяч галлеонов, которые тают по расписанию. Поместье в Йоркшире. Регистрация в реестре четыре из семи.

Она держала письмо в руках минут пять. Потом положила на стол. Встала. Пошла к окну.

За окном был сад. Брогг что-то делал у яблони. Трава пожухшая, жарко.

Она вернулась к столу. Взяла письмо. Написала ответ: «Род Мёрфи принял решение сохранять независимую позицию в соответствии с уложением о нейтральных очагах 1707 года.»

Отправила.

Сидела потом и думала: правильно ли она сделала. Практически — нет, наверное не совсем правильно, потому что денег не добавилось. С точки зрения чего-то другого... наверное да. Хотя это «что-то другое» она не очень умела формулировать точно.

* * *

Первое августа Брогг принёс газету утром.

«Ежедневный пророк». Первая страница. «Министерство взяло курс на реформирование», «новый министр Пий Толстоватый», «в целях безопасности». Полина читала между строк достаточно хорошо за шесть лет.

Министерство пало.

Она сидела за кухонным столом — не в гостиной, не за рабочим, просто кухонным — и читала от начала до конца. Потом некоторые куски ещё раз. Потом убрала.

Комиссия по регистрации магглорождённых. Магглорождённые должны явиться. Полукровки — по ситуации. Чистокровные — технически в безопасности.

Она была по документам чистокровной ирландской леди Мёрфи. Гринготтс подтвердит. Перстень есть. Реестр — четыре из семи.

Технически.

Брогг смотрел на неё молча. Это был такой тип молчания, который что-то значит.

— Что нам делать, госпожа? — спросил он наконец.

— То же, что делали. — Она убрала газету. — Я вернусь в школу в сентябре.

Брогг кивнул. Ушёл в сад.

Она сидела ещё немного. Потом взяла чистый лист и написала две колонки: «что изменилось» и «что не изменилось». «Что не изменилось» оказалось длиннее. Это было немного успокаивающе.

* * *

Август шёл медленно. Жара не кончалась. Деревня опустела ещё на два дома — уехали Хендерсоны, которые жили там сорок лет и говорили, что никогда не уедут. Но уехали.

Патронус — каждое утро, пятнадцать попыток. Форма становилась отчётливее. Определённо вытянутая, с хвостом, с ушами. Лиса, может быть. Держалась уже секунд семь-восемь на лучших попытках. Потом рассеивалась.

Флитвик говорил: намерение первично, форма придёт. Она думала об этом, пока стояла в западном зале с поднятой палочкой и пробовала в девятый раз. Намерение — защита. Тепло в сторону мира. Кто-то спрашивает про батарейки.

Серебристое. Выдра, точно выдра — хвост характерный. Девять секунд. Рассеялась.

Она опустила палочку. Постояла. Сделала запись: «9 секунд. Форма: выдра, предположительно.»

Убрала тетрадь и пошла делать что-то по поместью.

* * *

В середине августа на дороге между деревней и поместьем она встретила двоих.

Не местных. В тёмных одеждах, оба. Шли по дороге неторопливо, разговаривали между собой. Один нёс что-то небольшое, завёрнутое. Она увидела их метров за пятьдесят.

Замедлила шаг.

Потом — ровно, без паузы, без спешки — произнесла в их сторону стандартное приветствие из «Кодекса» 1782 года. Нейтральное. Не формула лояльности, не формула вражды. Просто «добрый день, хорошей дороги» — в том конкретном регистре, который в магическом мире читается как «вежливое признание присутствия незнакомого». Что значит: я вижу вас, вы видите меня, дальше идём своими дорогами.

Один из них посмотрел на неё. Взгляд чуть задержался на перстне. Потом он ответил — коротко, в том же регистре. Почти в том же. Формулировка немного другая, современная, но похожая.

Они прошли мимо.

Она дошла до поместья, зашла в дом, прислонилась к двери.

Ничего не случилось. Просто двое прошли мимо.

Но в дневник записала: «Формула нейтрального приветствия — работает в полевых условиях. Уложение практически применимо.»

Это была не победа. Это был один момент, который прошёл нормально. Один из, может быть, многих, которые ещё будут. Или не будет.

* * *

В конце августа из Хогвартса пришло письмо. Стандартный пергамент, список принадлежностей. Директор — Северус Снейп.

Полина читала это имя дважды.

Снейп, который убил Дамблдора и теперь сидит во главе стола там, где Дамблдор сидел и ел лимонные дольки из Tesco. Снейп, который «приемлемо» говорил про нарезку корня и «отлично» никогда. Снейп.

Это надо было переварить.

Она сидела в кухне с чаем — снова остывшим, потому что она всегда отвлекается — и думала. Потом открыла тетрадь с приоритетами. Посмотрела на третий пункт.

Экспекто Патронум, — сказала вслух. В пустой кухне.

Выдра. Девять секунд. Потом рассеялась.

Брогг заглянул в дверь.

— Завтра отъезд, госпожа?

— Завтра.

Брогг ушёл собирать сундук. Она дописала в тетради под третьим пунктом: «прогресс есть.»

* * *

Хогсмид на платформе был другим. Что-то в том, как люди держались — немного скованнее, с большим контролем. Поезд стоял. Студенты садились молча или почти молча. Первокурсники — испуганные, но другим испугом, чем обычно.

Она нашла купе, поставила сундук, открыла тетрадь.

Нотт кивнул. Забини смотрел в окно и не смотрел одновременно.

Поезд тронулся.

За окном поплыл Хогсмид, потом поля, потом серое небо. Сейф 482: пять тысяч двадцать один галлеон. Это меньше, чем в июне — комиссия за квартал, летучий порох туда-обратно, чай на пятерых, три галлеона пятьдесят кнатов за коалицию, которая трансгрессировала от Хагрида.

Впереди Хогвартс под Снейпом. Кэрроу.

Впереди.

Первое сентября 1997 года поезд пришёл в Хогсмид ровно в одиннадцать. Как всегда. Это было одновременно успокаивающе и неправильно, потому что на перроне стояли двое в тёмных мантиях с нашивками Министерства, и они смотрели на выходящих студентов с видом людей, которые не столько охраняют, сколько фиксируют. Не со списком сверялись. Просто смотрели.

Полина вышла из вагона. Посмотрела на них. Потом на перстень. Потом пошла к каретам.

В карете она ехала одна — Нотт и Забини растворились ещё на платформе, кто-то из других слизеринцев запрыгнул на секунду и выскочил снова. В итоге карета тронулась с ней одной, и через щель в шторе она видела, как фестрали тянут в темноте и как замок впереди выглядит как обычно, только огней почему-то меньше, чем всегда в первый вечер.

Хогвартс под Снейпом. Она думала об этом всё лето, пыталась представить, что это значит конкретно, — и не могла. Снейп директор — это была информация, которую мозг принимал как факт и отказывался превращать в образ.

Образ появился за ужином.

Снейп сидел во главе преподавательского стола с тем же видом, с которым всегда сидел на уроках — ровный, закрытый, как человек, которому всё давно ясно и который не ждёт от окружающих ничего нового. Рядом — Кэрроу, оба. Алекто — плотная, довольная, с видом человека на правильной должности наконец. Амикус — пониже ростом, шире в плечах, с лёгким постоянным выражением удовлетворения, которое непонятно откуда берётся и не исчезает. Полина смотрела на них и думала: это новая система. И новые правила. Задача — понять их точно, а не приблизительно.

Магглорождённые в зале были. Немного — меньше, чем в прошлые годы, и Полина сразу это заметила, — но были. Некоторых родители успели прислать в Хогвартс до того, как закрылись обычные каналы, некоторые добрались сами. Это было авторское допущение реальности, в которой она жила: здесь магглорождённых пустили в замок и поставили под надзор выездной комиссии. Так удобнее контролировать, наверное, чем ловить по всей стране.

Она ела суп и думала о правилах.

* * *

Первые две недели она наблюдала.

Расписание обновили. Тёмные Искусства вместо Защиты — это значило, что Амикус Кэрроу заходил в класс, клал на стол список заклинаний и смотрел кто первым предложит добровольца для практики. На первом уроке Полина сидела над записями и молчала. Кэрроу это заметил — посмотрел на неё немного дольше обычного, без злости, скорее с любопытством, как на незнакомую породу кошки — и перешёл к следующему.

Маггловедение под Алекто было другим по форме, но требовало примерно того же: соглашаться вслух. В нужных местах, в нужном объёме, не больше и не меньше. Полина соглашалась аккуратно. Шесть лет она изучала, как говорить то, что нужно сказать в правильном контексте, — сейчас это оказалось полезным с другой стороны, чем планировалось.

Что было плохо — и это она поняла быстро — студентов вызывали. Магглорождённых в основном. Комиссия по регистрации действовала из Хогвартса: чиновник приезжал по пятницам, и студентов поодиночке водили куда-то на первый этаж. Что происходило там — было разное. Кого-то отпускали с бумагой. Кого-то задерживали до следующей пятницы. Двоих из второго курса не вернули вообще — просто не появились за следующим ужином, и их кровати в дортуаре стояли пустые.

Полина смотрела на пустые кровати. Думала. Пока ещё не делала ничего конкретного.

* * *

На третьей неделе случился первый курс.

Первокурсница — магглорождённая, белобрысая, испуганная с первого сентября — стояла в коридоре четвёртого этажа перед Амикусом Кэрроу. Кэрроу что-то спрашивал спокойно, деловито, как спрашивают, когда ответ неважен — важен сам факт того, что ты отвечаешь. Первокурсница отвечала тихо, сбивчиво, руки держала вместе перед собой. Кэрроу делал пометки в блокноте. Кивал.

Полина шла мимо. Коридор был почти пустой.

Она замедлила шаг. Потом остановилась.

Потом решила.

Это было несложно теоретически. «Кодекс», параграф тридцать первый — о прерывании официального допроса лицом с родовым статусом при наличии приоритетного требования. Применяется, когда допрашиваемый находится «в пределах юрисдикции рода», то есть фактически под какой-либо родовой ответственностью. Она подошла к Кэрроу, сделала правильный кивок — полный, показывающий признание авторитета без полного подчинения, — и произнесла ровно:

— Прошу прощения. Данная студентка нужна мне для консультации по родовым документам. Это срочно.

Кэрроу посмотрел на неё. Взгляд у него был оценивающий, без торопливости.

— Срочно.

— Документы родовой регистрации Рода Мёрфи, — сказала она. — Дело касается имущественного реестра. Министерство требует подтверждения до пятницы.

Всё это было выдумано полностью. Но звучало как правда, потому что было сказано с правильной интонацией, с правильной паузой после слова «Министерство», с правильным видом человека, которому некогда и который говорит только потому, что обязан.

Кэрроу смотрел на первокурсницу. Потом на Полину. Потом на перстень. Потом кивнул — лениво, как кивают, когда нашли интересную задачу и решили отложить её на потом.

— Продолжим после, — сказал он студентке и ушёл по коридору, не торопясь.

Первокурсница стояла и смотрела на Полину.

— Вы... что произошло?

— Идите, — сказала Полина. — Быстро, и не по этому коридору.

Первокурсница пошла. Очень быстро. Полина стояла ещё секунду, слушала, как стихают шаги, потом развернулась и тоже пошла в другую сторону.

В дневник вечером записала: «Параграф 31 — работает в полевых условиях. Одноразовое применение на одного субъекта, повтор у того же офицера нежелателен.»

Это был первый раз, когда её знания что-то сделали для кого-то кроме неё. Она думала об этом весь остаток вечера. Не потому, что было приятно — хотя, наверное, немного было — а потому, что это был факт, который надо было куда-то поместить в систему.

* * *

В конце сентября она нашла уложение 1604 года.

Искала вообще-то другое. Хотела найти исторические прецеденты по статье двадцать второй — работает ли она, когда Министерство уже не то самое Министерство. Для этого нужны были источники до 1692 года, прецеденты из нестабильных периодов, и вот там, в одном из томов, которые почти никто не читал, обнаружился «Реестр движимого имущества магических родов», 1604 год.

Раздел третий: «классификация беспалочковых помощников и живого инвентаря рода».

В 1604-м это применялось к разным категориям существ, которые не имели статуса самостоятельного юридического лица — домовые эльфы, полумагические создания, и — вот это интересно — магглорождённые без независимой магической регистрации, работавшие в магических домохозяйствах. Их вносили в реестр рода как «живой инвентарь для выполнения вспомогательных работ» — и они становились официально имуществом рода. Что давало им защиту от произвольного изъятия посторонними лицами.

Его просто никто никогда не применял, потому что в нормальной ситуации незачем.

Но закон 1604 года не отменили.

Полина читала это трижды. Медленно. Потом нашла перекрёстные ссылки — два часа, три ночи, библиотека пустая и тихая. Потом нашла ключевое: категория «Д» Ministry Identification Badge, «движимое имущество», освобождала носителя от «персональной явки по требованию Министерских комиссий».

Комиссия по регистрации вызывала физических лиц.

Движимое имущество — не физические лица.

Их вызывает не комиссия. Их вызывает владелец рода.

Полина убрала книгу. Взяла чистый лист. Начала писать план.

* * *

Неделю она проверяла. По ночам. Искала контраргументы, искала исключения, искала, где схема ломается. Нашла три слабых места: во-первых, нотариус должен быть лицензированным (лицензированный нотариус в Хогсмиде существовал, новый, после того, как старый уехал в августе). Во-вторых, Министерство должно подтвердить регистрацию в течение семи рабочих дней. В-третьих, «ритуальные вспомогательные работы» должны быть хотя бы формально задокументированы как цель использования.

Для первого — нотариус есть. Для второго — семь дней это семь дней, риск. Для третьего — у неё в Йоркшире алтарь с ритуальными практиками, это документируется просто.

Слабые места были. Но схема держалась.

* * *

Она подошла к Финч-Флетчли на десятый день после того, как решилась.

Не сразу, потому что надо было выбрать правильный момент и правильный тон. Финч-Флетчли стоял у окна в пустом классе после уроков и смотрел на что-то снаружи. Она вошла, закрыла дверь.

Объяснила. Тихо, по существу. Уложение 1604, категория «Д», освобождение от явки к комиссии. Стоимость оформления — шестьсот галлеонов с человека. Включает нотариальное заверение, подачу документов, бейдж.

Финч-Флетчли слушал с тем выражением, с которым слушают, когда не уверены, что правильно поняли.

— Нас будут называть инвентарём.

— Официально — да. Фактически — это защита от комиссии.

— Шестьсот галлеонов.

— Шестьсот.

Он помолчал.

— Это работает?

— Пока работает. Но это не гарантия. Если хотите — скажите другим. Я могу оформить до двадцати человек одновременно, больше нежелательно по процессуальным причинам.

Он думал секунды четыре. Потом:

— Я поговорю.

* * *

Через двое суток к ней пришли двадцать человек. Не все сразу — по два-три, в разное время, в разных местах. Кто-то подходил после ужина, кто-то в библиотеке, один написал записку и подсунул под дверь. Каждый раз короткий разговор: схема, сумма, риски. Она не скрывала рисков. Говорила: это исторический прецедент, Министерство может оспорить, никаких гарантий, но по закону должно работать.

Каждый говорил «хорошо» или «да» или просто кивал.

Двадцать человек. Двадцать раз по шестьсот галлеонов. Двенадцать тысяч. Кто-то нёс всё, что отложено за лето, кто-то собрал с другими вскладчину, у кого-то родители переслали. Деньги приходили в разной форме — несколько мешочков, один кошель с расширением, один раз просто пересчитанные монеты, завёрнутые в платок.

Она принимала. Считала. Складывала в собственный кошель с расширением.

Нотариус работал по средам и пятницам. Она подала в среду. Документы: двадцать имён, справка о существовании Рода Мёрфи из Гринготтса, нотариально заверенное описание ритуальных работ в поместье Йоркшир, форма регистрации категории «Д».

В пятницу пришло подтверждение из Министерства. Двадцать бейджей — синие, с печатью, каждый с именем: «Движимый инвентарь Рода Мёрфи, Ирландия. Назначение: ритуальные вспомогательные работы.»

Она раздала бейджи в тот же день.

Финч-Флетчли смотрел на свой долго.

— И это защищает?

— По уложению — да. Если придут с вызовом, покажите бейдж и скажите, что ответственный — Род Мёрфи. Они должны обратиться ко мне, не к вам.

— Должны.

— Должны, — повторила она. Подчеркнула.

Он убрал бейдж во внутренний карман мантии. Ушёл. Остальные тоже разошлись.

* * *

В ту ночь она сидела в комнате и смотрела на двенадцать тысяч галлеонов в кошеле. Потом смотрела на балансный отчёт: её собственных было около четырёх тысяч девятисот, с учётом последней квартальной комиссии. Суммарно — семнадцать тысяч. Больше, чем когда-либо в сейфе.

Схема работала. Документы поданы. Бейджи выданы. Люди защищены — временно, с оговорками, но защищены.

Она думала об этом следующие пять дней. В том числе — что выгода здесь была двойная, и что обе стороны этой двойственности существуют одновременно, и что это нормально. Это рабочая схема. Справедливая сделка.

На шестой день её вызвал Амикус Кэрроу.

* * *

Четвёртый этаж. Кабинет с новой табличкой. Стол, два стула, стопка пергамента. Кэрроу сидел у окна с видом человека, которому хорошо.

— Садись.

Она села.

— Двадцать инвентарных единиц, — сказал он. Без предисловий. — Уложение 1604 года, раздел три. Ритуальные вспомогательные работы. Я прочитал. — Пауза. — Интересно.

— Это законно.

— Абсолютно, — согласился Кэрроу. Голос был лёгкий. — Министерство подтвердило. Бейджи выданы правомерно. Хорошая работа по документации, кстати. Аккуратно.

Что-то холодное появилось в желудке. Не от слова «хорошая» — от тона.

— Акт о военной мобилизации имущества, 1715 год, — произнёс он. — Знаешь?

Она не знала. Это случилось прямо сейчас, в этот момент — поняла, что не знает, и это было неприятно сильнее, чем она ожидала.

— Акт позволяет Министерству использовать зарегистрированное движимое имущество магических родов в военных целях. — Кэрроу взял со стола пергамент, посмотрел. — При условии официального уведомления владельца за двадцать четыре часа. Уведомление было отправлено вчера вечером. Совой. Ты, возможно, ещё не получила.

Полина смотрела на него.

— Твой инвентарь как зарегистрированное движимое имущество Рода Мёрфи переходит на период военного времени под управление Министерства. Работы по обеспечению добывающего сектора. Шахты в Уэльсе, к северу от Кардиффа. Там нужны рабочие руки.

Тишина.

— Половину направляют туда, — добавил он. — Остальных пока оставляем здесь для хозяйственных работ. Теплицы, территория.

— Это студенты, — сказала она.

— Это инвентарь Рода Мёрфи по документам Министерства, подписанным тобой. — Пожал плечами. — Ты так оформила.

Молчание.

Кэрроу достал второй пергамент.

— Второй момент. Оказание помощи лицам, уклоняющимся от регистрации магглорождённых. За это — Азкабан, отдельная статья. — Пауза. — Или военно-промышленный налог. Добровольное возмещение военных расходов за пособничество.

— Сколько.

— Четырнадцать тысяч галлеонов.

Она считала в голове. Двенадцать тысяч студенческих. Плюс два из своих. Четырнадцать.

— Взамен, — сказал Кэрроу, — Министерство оформляет на Род Мёрфи пять процентов в Уэльском горнодобывающем предприятии. Компенсация за изъятый инвентарь. Всё оформлено законно.

Он улыбнулся. У него была неплохая улыбка.

— Ирландский промышленный синдикат, — произнёс он. — Как тебе такое.

* * *

Деньги она отдала в тот же день.

Двенадцать тысяч студенческих — Кэрроу принял молча, пересчитал, кивнул. Две тысячи её — она сняла из Гринготтса через совиное поручение, деньги пришли к вечеру. Отдала и их.

Кэрроу подписал квитанцию. Выдал бумагу — официальный патент на пять процентов в «Уэльской горнодобывающей компании „Дракон"», адрес в Кардиффе, печать Министерства, подпись какого-то заместителя, которого она не знала.

Она читала бумагу, пока шла по коридору.

Компания приостановила добычу в связи с военными операциями. Основные тоннели нуждаются в структурном ремонте. Гоблинские кредиторы предъявили требования на общую сумму...

Цифра. Большая.

Пять процентов этой суммы тоже была её доля.

Полина убрала бумагу. Поднялась на третий этаж. Из окна коридора видно часть внутреннего двора — там, у теплиц, несколько студентов в форме с инструментами. Один охранник в стороне. Щипали что-то вдоль стены. Методично. Не разговаривая.

Финч-Флетчли был там. Она увидела его сразу — он работал медленно, не поднимая головы. Потом выпрямился на секунду, посмотрел куда-то вбок, снова нагнулся.

Полина стояла у окна три минуты. Может четыре. Потом пошла дальше.

* * *

Следующие письма от гоблинского управляющего шахтами начали приходить в октябре.

Первое — через две недели после передачи патента. Вежливое. Официальное.

Требование взноса пропорционально доле для покрытия расходов на ремонт тоннеля номер четыре. Сумма: сорок два галлеона.

Сорок два галлеона. Это было почти смешно. Она написала ответ — оспаривание на основании принудительности оформления доли.

Управляющий ответил: принудительность оформления не освобождает от финансовых обязательств пропорциональной доли.

Она написала ещё раз. Другой аргумент, ссылка на другой параграф.

Ответ: тот же.

Третье письмо пришло с указанием юридического адреса гоблинского суда при Гринготтсе.

Полина убрала все три в папку. Написала на папке «Шахты» и отложила в сторону. Потому что надо было выбирать, с чем разбираться прямо сейчас.

* * *

На уроках она держалась.

Тёмные Искусства — молчала в нужных местах, отвечала в безопасных. Алекто Кэрроу вела своё маггловедение с той искренней убеждённостью, которая хуже деланной, потому что не знаешь, как с ней разговаривать. Полина соглашалась в нужных местах, ровно столько, сколько требовалось.

Снейп она почти не видела. Он ходил по замку редко, появлялся на ужинах. Один раз прошёл мимо в коридоре и посмотрел на неё — взгляд ровный, непрочитываемый — но ничего не сказал.

Амикус Кэрроу иногда останавливался рядом в коридоре.

— Как дела в синдикате? — спрашивал он.

Она отвечала «нормально» или «в процессе». Кэрроу коротко смеялся — один звук — и шёл дальше.

Это было хуже остального, если честно.

* * *

В ноябре Патронус получился по-настоящему.

Она тренировалась по утрам в западном зале — там стало тихо после чего-то, что случилось в сентябре, она не знала деталей, просто зал был пустой. Утро, свечи, палочка, пятнадцать попыток.

Экспекто Патронум.

Из палочки вышла выдра. Серебристая, чёткая — не намёк на форму, а сама форма, — пробежала по полу, остановилась у стены, посмотрела в её сторону. Может пятнадцать секунд. Может двадцать. Потом растаяла.

Полина стояла и смотрела туда, где она была.

Выдра. Артур Уизли. Батарейки. Светлое выражение.

Записала в дневник: «Патронус. Форма: выдра. Устойчиво. Семь лет.»

Закрыла. Пошла на урок.

* * *

Декабрь.

Папка «Шахты» стала толще. Четыре письма, одно уже с предупреждением об «административных последствиях задержки платежа». Суммарно — сто восемьдесят галлеонов накопилось по трём разным статьям расходов, которые она как совладелец теоретически должна была покрывать. Пять процентов от ремонта, пять процентов от операционных расходов за период простоя, пять процентов от страхования тоннеля от обрушения.

Страхование тоннеля от обрушения.

Она написала очередную отписку про принудительность оформления. Управляющий ответил так же, как всегда. Она убрала в папку.

Сейф 482: две тысячи семьсот восемьдесят один галлеон. С учётом осенней и декабрьской квартальных комиссий. Без учёта того, что она должна гоблинскому управляющему и что нарастает.

* * *

В конце декабря она открыла тетрадь с приоритетами.

Посмотрела на список долго. На «Коалицию нейтральных» с подзаголовком «следующий шаг: повторная встреча, улучшенная повестка». На «Уложение 1604» с пометкой «применить шире». Зачеркнула оба.

Написала два новых пункта. Первый: погасить долг по шахтам, отсрочить до мая минимум. Второй: изучить Акт о военной мобилизации 1715 года прежде, чем делать что-либо ещё вообще.

Закрыла тетрадь. Убрала.

За окном коридора Финч-Флетчли нёс куда-то корзину. Медленно, не поднимая головы. Под ногами скрипел свежий снег.

Декабрь.

Замок пустел постепенно — не разом, а так, как опустевает место, когда люди уходят по одному и по двое, и в какой-то момент понимаешь, что за слизеринским столом осталось четыре человека из двадцати. Слизеринцев уехало больше всего, что было одновременно понятно и странно. Те самые, которые с первого курса рассуждали про чистоту крови и безопасность в правильных кругах, разъехались по поместьям, где у них были родители и охраняемые флюгарками въезды. Правильные круги обеспечивали безопасность за пределами школы. Это был последовательный выбор.

Гриффиндорцы тоже уехали, почти все. Хаффлпафф — частично. Равенкло — тоже.

Кто остался и почему — по-разному. Кому некуда. Кому опаснее снаружи. Кому незачем.

Полина осталась потому, что поместье в Йоркшире было под вопросом — Брогг писал, что ограждения держатся, но без хозяйки ритуальная практика не та — и потому, что папка «Шахты», которая лежала на столе, объясняла, почему праздничный выезд домой не особо привлекал прямо сейчас. Двенадцать писем. Четырнадцатое пришло пятого декабря с пометкой «последнее предупреждение перед передачей в гоблинский суд». Пятнадцатое — двенадцатого, уже без пометки, просто с адресом суда.

Она написала шестнадцатый ответ. Новый аргумент — «принудительное оформление на основании угрозы уголовного преследования». Подкрепила ссылкой на прецедент 1812 года из книги по магическому праву, которую нашла в библиотеке. Отправила.

Ответ пришёл через три дня:

Принудительность оформления не влияет на солидарную ответственность согласно Горному уставу 1654 года. Обращайтесь в суд, если считаете необходимым. Следующее платёжное требование будет направлено через десять рабочих дней.

Она убрала в папку. Папка теперь не закрывалась.

Параллельно — и это тоже не было её идеей, это было логичным следующим шагом — она написала в Департамент снабжения Министерства магии. Под Толстоватым там сидел кто-то из своих, что было плохо с одной стороны, но хорошо с другой: министерская бюрократия работала по тем же правилам, что всегда, и теоретически статус «вынужденного инвестора» можно было попробовать оформить именно там. Соответствующее уложение существовало, она его нашла, статья шестнадцатая «Порядка о принудительных коммерческих обязательствах».

Ответ из Департамента пришёл на официальном бланке с двуглавой птицей.

Статья шестнадцатая применяется к обязательствам, возникшим без каких-либо подписей и документов. В вашем случае имеется подпись, родовая печать и зафиксированный платёж. Ваше обращение отклонено.

Она перечитала это дважды. Потом убрала в ту же папку.

Семнадцатое декабря. Она написала заявление на пропуск в Хогсмид.

* * *

Пропуска в этом году давали не всем — это было одной из первых новостей сентября, из многих. Нужно было заполнить форму, указать цель визита, приложить бумагу о родовом статусе. Подождать одобрения от офиса Снейпа. Ждать можно было по-разному.

Она ждала два дня.

Одобрение пришло с лаконичной пометкой: «разрешено, однократно, срок действия — до восемнадцатого включительно». Без подписи Снейпа лично — штамп, референт, административное согласование.

Это само по себе было информацией. Её статус работал. Бумага работала. Роду Мёрфи пропуск дали. Хотя Род Мёрфи — это была она одна, семнадцатилетняя, без живых родственников, с папкой из пятнадцати шахтных исков и пятью процентами в предприятии, которое не работало.

* * *

Но до Хогсмида — ещё одна вещь.

Неделю назад в коридоре четвёртого этажа Полина проходила мимо того места, где висели министерские объявления — они появились в сентябре, новые, с печатью Толстоватого, «о порядке регистрации и перемещения» и так далее. Несколько листов было сорвано. Аккуратно, не порвано, именно сорвано. Рядом на стене кто-то написал что-то небольшое, чёрным, два слова. Она прочитала. Потом пошла дальше.

Это была DA. Или ОФ. Или просто кто-то, но почерк был знакомый — такое же она видела в октябре на третьем этаже, и в ноябре в столовой на обороте объявления про Пожирателей.

Её это не касалось. Она держала нейтралитет. Нейтралитет был разумной стратегией.

Только вот в столовой за завтраком Диггл — нет, Диггла не было, он уехал, — в общем, те, кто остался из магглорождённых, которых не забрали в шахты, а оставили здесь на хозяйственных работах — они смотрели в сторону, когда она проходила. Не все. Но некоторые. А Элеанор Брансуик из Хаффлпаффа, которую Полина видела несколько раз раньше и с которой пару раз разговаривала в библиотеке — та смотрела прямо, без отведённого взгляда, и это было хуже. Это было то, что остаётся, когда человек принял решение по поводу тебя и не пересматривает.

Кэрроу в коридоре спрашивал «как ваш ирландский промышленный синдикат».

Несколько слизеринцев, которые ещё были в замке, держали дистанцию — не из враждебности, просто так проще. Она была сомнительным активом. Связь с ней могла дать либо ничего, либо проблемы. Они выбирали ничего.

Нейтралитет, который она строила шесть лет, оказался позицией, которая работает, когда у тебя есть рычаги и авторитет. Когда нет — это просто один человек между двумя сторонами, и обе стороны смотрят мимо тебя.

* * *

Вышла из ворот восемнадцатого утром. На воротах — двое с бумагами. Она предъявила пропуск. Сверили, кивнули. Прошла.

Хогсмид в декабре девяносто седьмого был не совсем тем Хогсмидом.

Выглядел похоже — те же дома, те же улицы, снег на крышах, дым из труб. Но что-то было другое, вот это ощущение, что всё правильно расположено, здания стоят там, где стояли, и всё равно не так. Часть лавок закрыта — не на обед, а насовсем, с заколоченными ставнями. «Три метлы» работали, но народу мало, и за стойкой стояла не Росмерта, а кто-то незнакомый с видом, который бывает у людей, когда они на работе и одновременно думают о чём-то другом. На углу около чайной «У Мейбл» висело что-то официальное — объявление на пергаменте, печать Министерства. Она не читала, но видела.

Три задачи. Нотариус. Два письма. Аптека.

Нотариус работал по средам. Сегодня была среда. Ей нужна была консультация по шахтным искам — вернее, не консультация, ситуация была понятна, ей нужен был человек, который мог написать официальный ответ гоблинскому управляющему с юридическим весом, потому что её собственные письма не производили на гоблинов никакого впечатления уже третий месяц.

Письма отправила через совиную лавку — три кнатка за каждое. Одно Флетчеру, который знал про иски в Визенгамоте. Второе Броггу, про восточную стену.

Аптека — успокоительное на валериане. Она засыпала плохо последние две недели. Ну, не только две. Дольше. Но две — совсем плохо.

До нотариуса оставался час. Она пошла по переулку позади «Трёх метёл» — там обычно тихо — и думала о шахтах, об иске, о том, что правильная позиция была где-то и она её упустила, и что именно — не то, что делала, а что-то в логике, какой-то шаг, где она рассчитала не так. Уложение 1604-го было правильным. Кэрроу знал про 1715-й. Вот и всё. Она знала меньше, чем надо было знать.

* * *

В переулке их было двое.

Она заметила их за три секунды примерно — не сразу, потому что шла и думала, и три секунды это мало. Мужчина и ещё один. Оба в тёмном. Делали что-то с видом людей, которые ни к чему конкретному не привязаны. Не местные — это она поняла с первого взгляда, потому что за три с лишним года ездила в Хогсмид достаточно.

Она остановилась не сразу — ещё шаг, ещё — потому что останавливаться резко тоже не лучшая идея. Потом остановилась.

Один посмотрел на неё. Его напарник тоже, через секунду.

Формула нейтрального приветствия из «Кодекса», параграф семнадцать. В этот раз она произнесла её правильно — тот самый регистр, та интонация, это теперь рефлекс. «Добрый день, хорошей дороги» — в том специфическом регистре, который читается как «я вижу вас, вы видите меня, у нас разные дела».

Один из них — тот, что пониже, плотнее — сказал что-то своему напарнику вполголоса. Не ответ на формулу. Что-то другое.

Второй — высокий, с не самым приятным выражением, которое не было ни враждебным ни дружелюбным — сделал шаг вперёд.

— Документы, — произнёс он.

Не грубо. Просто — как говорят, когда это рутина.

Полина достала пропуск. Второй взял, посмотрел. Перевернул.

— Мёрфи. — Пауза. — Ирландцы.

— Восстановленная линия. — Это тоже рефлекс теперь. — Хогвартс, седьмой курс.

Плотный смотрел на неё с тем выражением, которое не было ни враждебным ни дружелюбным — просто оценивающим, как смотрят на товар.

— Одна?

— Одна.

— Куда?

— К нотариусу. — Она назвала адрес. Это была правда, скрывать нечего.

Высокий вернул пропуск. Посмотрел на неё. Потом на её руку. Потом на палочку — Борк, четырнадцать дюймов, с гравированным деревом рода, тёмная, немного нестандартного вида.

— Тяжёлая, — произнёс он. Не вопрос.

— Да.

— Дорогая, наверное.

— Сложная в изготовлении.

Плотный что-то негромко сказал. Высокий кивнул. Потом посмотрел на неё снова — уже по-другому, с другой интонацией взгляда, и вот это было хуже предыдущего.

— Значит так, — сказал он. — Нотариус подождёт. У нас к вам пара вопросов.

* * *

Что произошло дальше — она потом вспоминала с трудом не потому, что не помнила, а потому что всё случилось одновременно и в неправильном порядке.

Высокий сделал ещё шаг. Плотный что-то достал из-под плаща — не палочку, металлическое что-то, она не разобрала.

Она взялась за свою палочку.

Три секунды выдержки. Потому что преждевременное применение магии против возможных представителей власти — это плохая идея, это не «Кодекс», это просто здравый смысл. Три секунды.

Потом высокий сказал что-то — не официальное, не формула, с другой интонацией — и это явно были не представители власти. Вернее, может и были какой-то власти, но не той.

Экспеллиармус — первое, что пришло. Выбросила руку, произнесла, направила.

Из палочки вышло облачко. Не совсем пар — что-то между паром и светом, бесполезное. Три сердцевины тянули в три разные стороны, как три голоса, которые перебивают друг друга, и в стрессе это стало хуже, чем обычно. Намного хуже.

Высокий посмотрел на облачко. Потом на неё.

— Что это было, — произнёс он.

Она отступила на шаг. Стена за спиной — кирпич, холодный, переулок узкий.

Щит — Флитвик учил, она умела. Подняла палочку. Щит вышел, неровный, с пробелами по краям, держался секунду — потом начал рассыпаться, потому что именно с этим и была проблема, держать под давлением.

Патронус. Дементоров здесь не было, Патронус это просто заклинание, оно не требует дементоров для активации. Флитвик говорил: намерение первично. Она держала намерение — защита, тепло, Артур Уизли и батарейки, это работало, восемь месяцев работало.

Экспекто Патронум.

Серебристое появилось. Выдра — форма, не намёк, именно форма — выдвинулась из палочки вперёд. Секунда. Может полторы.

Потом страх. Настоящий страх — не тот, когда дементоры, а тот, когда понимаешь, что сейчас произойдёт что-то конкретное и инструментов с этим справиться нет. Нельзя держать «тепло в сторону мира» в узком переулке зимой, когда двое делают с тобой что хотят. Не выходит.

Выдра рассыпалась.

Высокий смотрел на то место, где она была.

— Аристократка, — сказал он своему напарнику. Как констатацию.

* * *

Потом — очень быстро.

Что-то с правой стороны. Двое из угла переулка — откуда они там, она не поняла ни тогда ни потом — уже с палочками, уже действовали. Один прикрывал второго, пока второй бил, потом поменялись. Может пятнадцать секунд. Высокий лежал. Плотный бежал куда-то.

Один из двоих — тот, что пониже — обернулся к ней. Быстро, оценивающе.

— Вы живы?

— Да.

— Идите прямо, не в переулки. — Он уже поворачивался. — Здесь небезопасно сейчас.

Ушли так же быстро, как появились. Куда — не видела.

Она стояла у стены. Переулок был пустой. Снег под ногами чуть примятый.

Тот, что пониже — она его знала. Не имя, но лицо. Пятый курс. Ночные занятия Флитвика. Один из тех, кто приходил. Магглорождённый, из Гриффиндора.

* * *

К нотариусу она всё же пошла. В половину первого, потому что запись была на двенадцать и причины не идти не было.

Нотариус — пожилой гном в очках, которые он периодически снимал и протирал, — выслушал про шахты. Попросил показать патент и письма. Смотрел. Потом объяснил: Горный устав 1654-го, солидарная неограниченная ответственность, позиция очень слабая. Аргумент про принудительность можно попробовать через Визенгамот.

— Сколько это стоит, — спросила она.

Он назвал цифру.

Это было больше, чем в сейфе.

— Есть ещё вариант, — сказал он. — Договориться с кредиторами напрямую. Если шахты разрушены и активов нет, иногда соглашаются на символическую выплату.

— Гоблины.

— Редко. Но бывает.

Она записала что-то в блокнот. Заплатила за консультацию, вышла.

* * *

Обратно в замок шла долго. Пошла вдоль озера — крюк минут на двадцать, зато без переулков. Снег, белое и серое, озеро замёрзло с краю, в середине шло.

Думала.

Двое спасли её за пятнадцать секунд. Магглорождённые. Пятнадцать секунд — это значит, они работали вместе, давно, много раз, они не думали, что делать, они просто делали. Один прикрывает, второй бьёт, меняются. Это не заклинание — это способ думать про бой, это другое. Этому не учат на уроках Флитвика. Этому учит то, что ты оказываешься в реальных ситуациях и выживаешь или нет, и потом снова.

Семь лет. Она семь лет в Хогвартсе. Первые шесть — «Кодекс», поклоны, ритуалы, реестр, Гринготтс, лапа докси. Последний год — Флитвик, три раза в неделю, щит без пробелов, стазис на движущемся объекте.

Патронус не выдержал. Восемь месяцев практики. Под давлением — не выдержал, потому что утренняя практика в тихом зале это одно, а переулок в Хогсмиде с двумя незнакомцами это совсем другое, и разница между ними — восемнадцать с половиной секунд. Это вся разница. Восемнадцать с половиной секунд выдры.

Ворота замка были видны впереди.

* * *

Ужин в тот вечер был странным — она сама была странной, остальное нормально.

За слизеринским столом пятеро. Разговаривали про что-то. Она ела и смотрела на стол.

Напротив, в другом конце зала, сидели те, кто остался из магглорождённых — не те, что в Уэльсе, другие, которых Кэрроу оставил для хозяйственных работ. Элеанор Брансуик из Хаффлпаффа — с которой она разговаривала пару раз в библиотеке в пятом курсе, нормально разговаривала, про Флитвика спрашивала что-то — посмотрела в её сторону. Не отвела взгляд. Просто посмотрела. Потом вернулась к своей тарелке.

Полина это заметила и стала смотреть в стол снова.

Для Брансуик она была человеком, который взял деньги и выдал бейджи «инвентарь». Для Кэрроу — источником шутки про ирландский синдикат. Для слизеринцев, которые ещё здесь, — сомнительным контактом без видимой пользы. Для тех, кто сочувствовал сопротивлению, — коллаборационисткой, пусть неудачливой.

Нейтралитет, оказывается, работает только, когда у тебя есть что-то, что делает тебя значимой. Когда нет — ты просто человек, которого никто не хочет рядом.

Она ушла с ужина раньше.

* * *

В комнате вынула палочку.

Борк. Четырнадцать дюймов. Тёмно-серая. Куплена в 1991 году за пятьсот пятьдесят галлеонов. Пятьсот шестьдесят три галлеона в сумме — это примерно двести кружек кофе в московской кофейне, или... ладно, это неважно.

Она попробовала взмах без заклинания. Пар.

Щит. Вышел. Флитвик помог.

Стазис — на карандаше в воздухе. Вышел нормально.

Экспекто Патронум. В тихой комнате, без давления. Выдра. Двадцать секунд. Устойчивая.

Выдра смотрела в её сторону. Потом рассыпалась.

В переулке — секунда с половиной.

В комнате — двадцать секунд.

Восемнадцать с половиной секунд разницы. Это было точное число. Она знала это теперь точно.

Легла. Смотрела в потолок.

В ноябре девяносто шестого она записала «Флитвик, среда, семь». Месяц спустя — первый щит без пробелов. Октябрь девяносто шестого — первый стазис на движущемся. Ноябрь — выдра в полную форму. Каждое достижение за последний год — точная дата в блокноте.

До этого — шесть лет. Сорок семь форм приветствия. Три тома родословной. Ритуал равноденствия. Письма Гринграссам. Лимонная долька из Tesco. Три галлеона пятьдесят кнатов за коалицию, которая трансгрессировала от Хагрида. Святилище с лапой докси. Двадцать студентов, которые теперь частично в Уэльсе.

Шесть лет.

За окном было темно. В коридоре кто-то прошёл, потом тихо.

* * *

Утром девятнадцатого декабря она встала рано. Умылась. Взяла блокнот.

Флитвик жил на третьем этаже восточного крыла. Постучала. Семь утра, может чуть раньше.

Флитвик открыл — халат, очки, вид человека, который уже не спал. Не ожидал гостей, но посторонился.

— Можно войти?

Его кабинет — стопки пергамента, открытые книги, небольшая доска со схемой, кружка чая.

Она остановилась посередине.

— Вчера в Хогсмиде, — сказала она. — Двое. Я ничего не смогла сделать. Щит вышел и начал рассыпаться. Патронус — секунда с половиной. Меня спасли. Магглорождённые.

Флитвик смотрел. Молча.

— Мне нужно учиться по-другому. — Она говорила ровно, без извинительных интонаций. — Не три раза в неделю. Каждый день, если можно. И не то, что я выбираю — то, что нужно на самом деле.

Он взял кружку. Глоток. Поставил.

— Хорошо, — сказал он. — Сегодня в семь вечера.

— Спасибо.

— И принесите палочку. Посмотрим, что с ней.

Она кивнула, повернулась.

— Мисс Самойлова.

Обернулась.

— Щит вышел, — произнёс он. — Год назад не вышел бы.

Она подумала об этом секунду. Вышла.

* * *

День — письмо гоблинскому управляющему, запрос на прямые переговоры. Потом пересчитала письма в папке «Шахты». Пятнадцать.

Днём в столовой Брансуик снова не отвела взгляд, когда она проходила. Другой студент — из тех, что на хозяйственных работах, она не знала имени — встал и ушёл в другой конец столовой. Не демонстративно. Просто встал и ушёл.

Ладно.

* * *

В семь вечера Флитвик взял её палочку. Покрутил. Взвесил. Два взмаха в разные стороны. Посмотрел на неё.

— Три сердцевины?

— Да.

— Тянут в разные стороны, — сказал он. — В стрессе хуже.

— Я поняла вчера.

— Продолжайте с ней. — Он положил палочку на стол. — Привычка к неудобному инструменту — тоже навык. Если умеешь с этим — на нормальной будет легче. Это не правило, просто опыт.

Она записала.

— Сегодня, — сказал Флитвик, — работаем над тем, что происходит, когда щит рассыпается. Потому что рассыпается всегда — вопрос, что делать потом.

Он показал. Она попробовала. Не вышло. Он показал медленнее, с объяснением. Вышло что-то, не то, но что-то.

Работали два часа.

* * *

Двадцатое декабря. Снег пошёл к ночи.

Замок снаружи стоял белый и огромный. Полина смотрела из окна гостиной — пустой, никого больше почти не осталось.

Думала про тех двоих в переулке. Работали в паре. Один прикрывает, второй бьёт. Это паттерн, они так решили делать и отработали до автоматизма. Кто решил? Сами, наверное. Или кто-то показал. Или просто поняли, что работает.

«Кодекс» параграф сорок восемь — о разделении ответственности двух представителей знатных родов при кризисной ситуации. Параграф сорок девять — об условиях формального союза при угрозе обоим родам. Параграф пятьдесят — о нейтральной зоне.

Ни один из этих параграфов не объяснял, что делать, когда кто-то бьёт и нужно ударить в ответ.

Конкретный пробел. Не теоретический.

Снег падал. Она стояла ещё немного. Потом пошла к Флитвику. Заниматься.

* * *

В конце декабря пришло письмо из Гринготтса. Не про шахты — другое, квартальная комиссия за управление сейфом 482. Пятьсот шестьдесят два галлеона. И ниже, мелким шрифтом: уведомление о том, что в связи с инициированным Департаментом магического правопорядка плановым аудитом коммерческих операций за период с сентября 1997 года все транзакции по счёту могут быть временно приостановлены до завершения проверки.

Она прочитала дважды.

Департамент магического правопорядка. Яксли. Аудит коммерческих операций.

Это значило — шахты. Это значило — двенадцать тысяч галлеонов, которые прошли через счёт как «поступление от контрагентов» и потом вышли как «военно-промышленный налог». По бумагам это выглядело как одно. По реальности это выглядело как другое. Но у Яксли бумаги.

Она убрала письмо в папку. Папка уже не закрывалась. Она завязала её верёвкой.

Сейф 482: две тысячи восемьдесят восемь галлеонов. После декабрьской комиссии.

Она открыла блокнот. Написала план занятий с Флитвиком на январь — то, что согласовали. Щит под давлением. Атакующие заклинания базового уровня. Работа в ограниченном пространстве. Патронус под давлением, это отдельный пункт.

Закрыла блокнот.

За окном Хогвартс стоял в снегу и был огромный и каменный и ни о чём не думал.

Январь в замке — это особенный январь, не такой, как снаружи, где январь это просто холодно и тёмно, а такой, где ты чувствуешь, что здание вокруг стало меньше, хотя стены на месте. Просто людей нет. Коридоры — длинные, каменные, с факелами, которые горят для никого. Она шла из западного зала утром и слышала собственные шаги на три этажа вперёд, такое эхо бывает только, когда совсем никого.

Слизеринцев за столом теперь трое, включая её. Дафна Гринграсс вернулась после каникул другой — тихой, смотрела в тарелку, не говорила почти ни с кем, один раз Полина попробовала спросить про что-то бытовое, и Дафна ответила односложно и больше не повернулась. Крэбб ел. Это было его основное занятие во всех ситуациях.

И Нотт. Нотт пока был.

* * *

Седьмого января, ровно в семь вечера, она постучала к Флитвику. Это был не первый раз — они занимались с декабря — но что-то в январе стало другим, более устойчивым что ли. Как будто в декабре это был эксперимент, а сейчас стало расписанием.

Флитвик поставил посередине класса деревянный чурбак. Молча поставил, без объяснений.

— Щит, — сказал он.

Она подняла. Он ударил — не в полную силу, это было видно по тому, как он держал палочку, это был средний удар, проверочный. Щит треснул по краю, и она почувствовала это как вибрацию в запястье — неприятную, тянущую.

Удержала.

— Ещё.

Она подняла снова. Он ударил сильнее — не сильнее в смысле мощнее, а сильнее в смысле точнее, в другую точку края, где первый раз треснуло. Щит рассыпался полностью.

— Хорошо, — произнёс Флитвик.

Это слово у него не означало хорошо. Оно означало — информация получена, двигаемся дальше. Она это уже знала.

Половину занятия — щит. Он бил, она держала или не держала, поднимала снова. Без объяснений, зачем так много раз одно и то же, но она поняла — не из объяснений, а из самого процесса — что держать щит это мышца, и мышца эта существовала в абстрактном состоянии шесть лет, пока она читала про неё в книгах, и сейчас её надо было нарастить буквально, повторениями, как любую другую.

Вторая половина: Экспеллиармус с разных позиций. Не из стойки, не удобно, не с подготовкой. С шага. С разворота. Присев. Боком. Из неудобного угла.

Из неё получалось что-то между облачком и заклинанием — три сердцевины Борка тянули в разные стороны, и направленность была так себе. На третьей попытке с разворота из палочки вышло что-то внятное. Не идеальное. Но внятное.

Флитвик кивнул. Написал что-то в маленькую тетрадку, которую всегда носил.

Два часа. Она вышла с ощущением, что устала физически — что было странно, потому что магия это вроде бы не физика, ну или не только физика. Плечо тянуло. Запястье немного ныло. Она шла по пустому коридору и думала, что шесть лет читала про это и ни разу не чувствовала вот этого — усталости в конкретном запястье от конкретных попыток.

* * *

Это стало ритмом. Утром — западный зал, одна, час. Потом завтрак, потом уроки — Тёмные искусства у Амикуса, Маггловедение у Алекто, что-то ещё, неважно. Потом вечером — Флитвик.

Иногда он менял структуру полностью. Один вечер — только Патронус, ничего кроме. Другой — атакующие заклинания: Ступефай, Оглушение, Экспеллиармус, по очереди и вперемешку. Третий вечер — совсем узкое, например работа с ограниченным пространством сбоку: что делать, когда ты зажата стеной и не можешь развернуться нормально.

Он никогда не давал больше двух-трёх техник за раз. Никогда не говорил «молодец». Говорил «держит», «не держит», «попало», «не попало», иногда — «лучше», очень редко. Ещё говорил иногда «намерение» — произносил это слово в разных местах разговора, как напоминание. «Намерение первично. Форма придёт.» Это стало мантрой, которую она слышала в голове, когда утром работала одна.

Однажды — это было в конце января — она спросила его напрямую. Они делали паузу, она пила воду, он что-то записывал.

— В пятом курсе, — сказала она, — ночью. Вы учили магглорождённых. Я видела несколько раз.

Он поднял глаза от тетрадки. Не удивился.

— Учил.

— Зачем тайно.

— Не тайно, — произнёс он спокойно. — Официальных запретов не было. Просто неофициально удобнее. Им удобнее прийти не на занятие расписания, а так.

— Вы знали, что они будут нужны им. Эти умения.

— Я знал, что им будет лучше, если они умеют, — сказал он. — Вы могли прийти тогда.

Она молчала секунду.

— Я знала, что вы там. Не пришла.

— Да, — согласился он. Просто. Без осуждения и без интонации прощения. Как факт, который уже случился и который не нужно ни смягчать ни обострять.

Помолчали.

— Продолжаем, — сказал он.

* * *

Нотт исчез двенадцатого января. Завтрак — он там, молчит, ест что-то с видом человека, которому всё равно. Обед — пусто. Она это заметила не сразу, потому что за слизеринским столом было пусто в разное время по разным причинам, но к ужину стало ясно — именно пусто, по-другому. Место за столом, которое стало отсутствием.

На следующий день — так же.

Она спросила у Крэбба. Крэбб пожал плечами с тем видом, с которым пожимают плечами, когда вопрос непонятен. Дафна Гринграсс на вопрос не ответила вообще — не грубо, просто как будто не услышала, повернулась и занялась своей тарелкой.

Никаких объявлений. Никаких слов. Просто место стало пустым.

Забини исчез через семь дней после Нотта. Та же история: был — не стало. Полина смотрела на два пустых места за слизеринским столом во время ужина, потом на Крэбба, потом на Дафну. Дафна смотрела в стол. Крэбб ел.

Куда они делись — понятно в общем смысле. Их забрали, или они сами ушли, или что-то произошло дома у родителей. Детали неважны. Важно вот это: ещё в сентябре Слизерин был полным факультетом, пусть усечённым, пусть изменившимся, но факультетом. Теперь их трое. Три человека за длинным столом под зелёным светом озера.

Она открывала дневник и писала что-то, потом закрывала. За стеной замка, где-то снаружи, что-то продолжалось — война, бегство, поиск, что-то — и люди, которые были рядом шесть лет, просто... уходили в это. Один за другим. Тихо.

* * *

В середине января Алекто Кэрроу пришла на Маггловедение злая. По-настоящему злая, не в своём обычном жёстком режиме, а с чем-то острым под поверхностью, с тем видом человека, которому что-то сделали и он пока не нашёл кто. Провела урок почти молча, вызывала по одному, задавала вопросы, выслушивала ответы с лицом, как у кого-то подсчитывающего убытки. Отпустила на пятнадцать минут раньше без объяснений.

На следующий день сложилось по кускам из разных мест — из обрывков разговоров, из того, что она видела в коридорах, из вида Амикуса Кэрроу, который ходил три дня с тем напряжённым выражением человека, ищущего что-то и не находящего. Ночью с пятнадцатого на шестнадцатое января кто-то вскрыл кладовую Алекто с конфискованными вещами. Замок не сломан — открыт. Тихо, без следов, как будто знали как. Вытащили примерно треть содержимого: личные вещи студентов, которые накопились с сентября, несколько палочек, что-то ещё. Аккуратно выбрали. Оставили министерские списки и инвентарные описи нетронутыми.

Амикус вызвал двух гриффиндорцев — тех, которых видели в ночном коридоре. Оба вернулись. Один — с запястьем, которое держал аккуратно, под мантией.

Никаких виновных не нашли.

Объявления на стенах — новые, про регистрацию, комендантский час, правила перемещения — сдирались методично. Не сразу после появления, не хаотично, а через примерно одинаковые промежутки, и это была не случайность. Кто-то знал, когда Кэрроу делают обходы. Кто-то делал это по расписанию, которое было параллельным расписанием обходов Кэрроу.

Полина шла по коридору четвёртого этажа и видела стену, где было пустое место от объявления, свежего, повешенного вчера. Снизу — маленькими буквами, чёрным, аккуратным почерком — три слова. Она прочитала и пошла дальше. Не остановилась. Не оглянулась.

* * *

ДА работало. Это было видно без знания деталей, просто по тому, как выглядели помехи: не хаотично из злости, а методично с умыслом. Именно те объявления, именно та кладовая, именно в те промежутки, когда Кэрроу уходили с поста. Кто-то знал расписание. Кто-то умел открывать замки. Кто-то организовывал это так, чтобы несколько людей делали разные части одного действия и не знали всего целиком.

Она думала об этом иногда. Не с завистью — с тем, что можно было бы назвать профессиональным интересом, только профессии такой у неё не было. Хорошая структура. Одно из лучших применений принципа «разделяй информацию», который она читала в «Кодексе» в разделе про межродовые альянсы в нестабильные периоды, только там это было про переговоры, а здесь про сопротивление, но принцип тот же.

К ней ДА не обращалось. Она к ДА тоже. Это было взаимное молчаливое решение, которое никто не принимал вслух.

Для них — она слизеринка, которая зарегистрировала людей как инвентарь. Точка. Что она потом потеряла на этом деньги и что Кэрроу перевернул схему против неё — неважно, это детали, которые бумага не показывает. Бумага показывает: подпись Самойловой, двадцать бейджей «Д», двадцать человек в Уэльс и под конвой.

Для коллаборационистской части Слизерина — она сомнительный контакт без видимой пользы. У неё нет влиятельных родителей, нет денег уже фактически, нет позиции ни в каком смысле. Связь с ней даёт или ничего, или проблемы. Они выбирают ничего.

Получается: нейтралитет, который она строила шесть лет, оказался позицией, которая работает, только когда у тебя есть рычаги и авторитет. Когда нет — ты просто один человек между двумя сторонами, и обе стороны смотрят мимо тебя.

Это было неудобное понимание. Она не стала от него отказываться — просто убрала и продолжала ходить к Флитвику.

* * *

Флитвик никогда не упоминал ДА при ней. Она тоже не упоминала. Это был отдельный нейтралитет, маленький, внутри их занятий, и он работал, потому что оба понимали, зачем он нужен.

В феврале он сделал что-то другое — не ударил в щит, как обычно, а создал внезапный шум за её спиной. Что-то взорвалось — громко, без предупреждения. Она рефлекторно дёрнулась — и ровно в этот момент он ударил в щит с фронта. Щит рассыпался.

— Снова.

Они делали это двадцать раз подряд. Разные звуки, разные направления — то сзади, то сбоку, то вспышка света слева, то резкое движение справа. На пятнадцатый раз щит удержался несмотря на вспышку справа. На восемнадцатый — удержался под совмещённый шум и удар. Двадцатый — снова рассыпался.

— Нормально, — сказал Флитвик.

Это было похвалой в его системе.

Патронус под давлением попробовали тоже в феврале. Он не создавал дементоров — просто разговаривал с ней, пока она пыталась сосредоточиться. Задавал вопросы про конкретные вещи, переключал внимание, делал это методично. Выдра появилась на третьей попытке — секунды четыре. Потом семь. Потом снова три. Непостоянно, скачет, но это было не секунда с половиной, как в Хогсмиде.

Она записывала результаты в блокнот после каждого занятия. Числа, время, что сработало. Блокнот заполнялся. Смотреть на числа, которые меняются, было в каком-то смысле успокоительно — единственное, что двигалось в правильную сторону прямо сейчас.

* * *

Письмо от Брогга пришло восемнадцатого января.

Брогг писал редко и коротко — обычно одна-две строчки, хозяйственные, без лишнего. Этот раз было три абзаца, что для него равнялось роману.

Восточная стена держится, писал он, но ограждение ослабло в трёх точках, в одной — совсем плохо, и он не знает, как укрепить без ритуала хозяйки. Пробует материалами из подвала, перечислял, что именно — там были какие-то заготовленные вещи, которые она узнала, запасы под ритуальные нужды, — но это временно. Снег в саду лежит, это нормально. Котёл потёк, он починил, используя медную заплатку из инструментного ящика. И отдельным предложением: родовой алтарь. Хозяйка не проводила ритуал с августа. Это нехорошо для очага.

Последняя строчка: «Брогг ждёт, когда хозяйка приедет.»

Полина читала дважды. Потом держала письмо просто так, не читая, минуты три может. Потом написала ответ — инструкции по восточной стене, подробно, с двумя вариантами в зависимости от характера ослабления. Про алтарь написала: «понимаю, постараюсь летом». Потом посмотрела на эту фразу. Летом — это когда. Что будет летом. Июнь, может, июль. Если всё сложится как-то, если вообще будет лето в нормальном смысле.

Отправила через совиную лавку в Хогсмиде. Срочная доставка — три кнатка.

* * *

Шахтные письма шли параллельно, как отдельная жизнь в бумаге.

Семнадцатое письмо от гоблинского управляющего — снова ремонт, снова её доля, снова пеня, которая накапливалась с октября. Цифры в письмах росли методично, как начисляются проценты на проценты. Она написала очередной запрос на прямые переговоры. Ответа не было две недели. Потом пришло: «запрос рассматривается». Та же формулировка, что три месяца назад.

В феврале — уведомление из Гринготтса отдельно: аудит Департамента магического правопорядка по её счёту продолжается, операции по сейфу 482 временно заморожены до завершения проверки.

Она прочитала это стоя у совиной лавки, в пальто, потому что зашла мимоходом. Держала пергамент. Деньги в сейфе — около двух тысяч с чем-то галлеонов — заморожены. Это значит фактически нет ничего. Хогвартс кормит, крыша есть, палочка есть. Больше ничего.

Нотариус в Хогсмиде, когда она зашла в феврале, сказал, что аудит Яксли это плохой знак и что ей нужен юридический представитель. Полина объяснила, что деньги заморожены. Он кивнул с тем видом, с которым кивают, когда ничего другого сказать нельзя. Потом добавил, что можно попробовать написать напрямую в апелляционный отдел Гринготтса с требованием разморозки на основании того, что арест применён превентивно без решения суда. Это могло работать. Требование было законным.

Она написала. Отправила. Ответа пока не было.

* * *

В конце января в коридоре третьего этажа, поздно — уже комендантский час почти — что-то случилось, и она это видела.

Шла от Флитвика, после занятия. За углом — движение и голоса. Она замедлила шаг, потом остановилась у поворота и смотрела из-за угла.

Амикус Кэрроу. И Симус Финниган из Гриффиндора — она знала его, видела несколько раз, рыжеватый, ирландский акцент, когда говорил, держался обычно в группе гриффиндорцев, которые всё ещё были в замке.

Кэрроу что-то говорил — спокойно, деловито. Финниган стоял прямо, что было плохим признаком, потому что люди, которые стоят прямо перед Кэрроу, обычно или очень напуганы или очень злы, и оба варианта плохие.

В руках у Кэрроу был свёрток — небольшой, мятый. Он достал оттуда лист, посмотрел. Полина не могла видеть, что там, но по виду — что-то напечатанное, мелкий шрифт на плохой бумаге. «Придира», скорее всего. Или похожее.

Она стояла за углом и думала: параграф тридцать первый. Можно попробовать. В сентябре сработало с первокурсницей. Но — другая ситуация. Там был пустой коридор и ребёнок без конкретной претензии. Здесь есть конкретный предмет с конкретным содержанием, и Финниган явно не первый раз в подобной ситуации, и у Кэрроу есть основание. Параграф тридцать первый требует «приоритетного требования рода» — у неё нет такого требования к Финнигану, она не его покровитель по документам, не его работодатель, ничего. Можно выдумать, как в сентябре, но Кэрроу уже видел этот приём, и он умнее, чем кажется.

Она не вышла из-за угла.

Финниган не появился за ужином на следующий день. Через два дня появился — цел, с новым синяком на скуле, ел молча. Полина смотрела на него с другого конца зала. Он не поднял взгляд.

Она записала в дневник вечером: «Параграф 31 — контекстный инструмент. Работает на мелкую рыбу без конкретного предмета претензии. Не работает, когда есть улика и есть паттерн.»

Потом написала ниже: «Надо знать не только, когда инструмент работает, но и, когда он не работает.»

* * *

В феврале она нашла чужую тетрадь.

Лежала на подоконнике третьего этажа, вроде бы забытая — или специально оставленная, кто знает. Она взяла посмотреть, чья. Открыла первую страницу — имени нет. Содержание: практические упражнения по Защите, подробные, с аккуратными схемами в углах страниц. Хорошая работа. Не с уроков Кэрроу — там были заклинания, которые Кэрроу не преподавал, и техники, которые она видела только у Флитвика, только в другой подаче, более сжато.

Кто-то вёл конспект параллельного образования.

Она стояла с тетрадью минуту. Потом положила обратно на подоконник. Точно так же, как взяла.

Ушла.

Вечером думала об этом — не о тетради, а о том, что кто-то составлял её методично, с заголовками разделов и перекрёстными ссылками между техниками. Кто-то в том же замке, в то же время, учился тому же самому — другими ресурсами, в других обстоятельствах, с другими людьми рядом.

Ну, и что.

Это было неприятно. Она и не ожидала, что не будет неприятно.

* * *

Март.

Флитвик убрал чурбак. Вместо него — деревянная рама, сам, похоже, сколотил между занятиями: три точки на разной высоте, разных размеров. Задача — попасть в конкретную точку конкретным заклинанием за конкретное время. Не «куда-то», а именно туда.

Экспеллиармус в нижнюю точку с пяти шагов. Попала с четвёртой попытки. Ступефай в верхнюю с разворота — хуже, из Борка с тремя сердцевинами направленность страдала, заклинание уходило чуть правее задуманного.

— Компенсируй, — сказал Флитвик.

— Как.

— Ты знаешь, как. Ты делала это с Патронусом.

Вечером думала. Потом поняла — намерение. Он говорил про намерение, про то, что если намерение устойчивее инструмента, то инструмент подстраивается. Та же логика, что с выдрой в ноябре. Только там дементоры, а здесь маленькая деревянная точка под потолком.

Утром попробовала. Не «попасть туда», а конкретно — вот эта точка, вот этот размер, вот это расстояние. Ступефай.

Попала.

Не всегда потом. Но попала — и это было достаточно, чтобы понять, что механизм существует.

* * *

В марте же — это она услышала в столовой краем уха, обрывок разговора на другом конце зала — Гарри Поттер был жив. Или, вернее, не «услышала», потому что сказать вслух такое было опасно. Скорее — почувствовала по тому, как несколько гриффиндорцев обменялись взглядами над едой, когда кто-то поставил рядом новый выпуск «Придиры». Что-то там было. Он ищет что-то и не сдался.

Это имело значение. Она сама не сразу поняла, почему — потому что напрямую её это не касалось, она не была в ДА, она не была ни в каком лагере. Но имело. Потому что, если он жив и ищет, то что-то ещё случится. И это «что-то ещё» шло сюда.

* * *

В конце марта Флитвик сказал: вдвоём.

— С кем, — спросила она.

— Со мной. Но в другом режиме — я атакую, вы защищаетесь и ищете момент для контратаки.

Это оказалось совсем другим. Когда он бил в щит на тренировке — она знала, что он бьёт и примерно когда. Сейчас он двигался по классу, менял угол, делал паузы в неожиданных местах, иногда просто стоял и смотрел, а потом бил без предупреждения. Она должна была следить за ним, держать щит, и думать — вот сейчас пауза, вот сейчас его рука в неудобном положении, вот сейчас можно.

Первый час — только щит, никакой контратаки. Флитвик не торопил.

Второй час — она попробовала Экспеллиармус в момент, когда он остановился. Промазала — он уже двигался, когда заклинание дошло до места, где он стоял.

— Лучше, — сказал он.

— Промазала.

— Попробовали. Это другое.

* * *

Где-то между мартом и апрелем — она не запомнила точного дня — в коридоре второго этажа случился её щит.

Поздно, после вечернего занятия. Она шла к себе по пустому коридору, думала про что-то — про письмо от гоблинского управляющего, которое пришло утром, там была новая формулировка про «завершение кризиса», не «обстановки», как раньше, а именно кризиса, — и за углом было движение, и что-то большое и быстрое налетело из поворота прямо на неё.

Щит вышел.

Не решение, не «надо поставить щит», не формула в голове — просто вышел, сам, раньше, чем она успела что-то осознать. Столкновение — не заклинание, человек, который бежал — и щит удержал, она устояла на ногах, и Крэбб, который куда-то несся по своим делам, отлетел от щита и встал и посмотрел на неё с выражением лёгкого недоумения.

Потом пошёл дальше. Никаких слов.

Она стояла. Щит ещё держался — несколько секунд сам по себе, потом рассеялся.

Это был первый раз, когда он вышел не по решению, а по автоматизму. Вот эта разница, между «я решила поставить щит» и «щит вышел» — это и была та разница, которую Флитвик пытался объяснить про намерение и форму. Когда намерение уходит внутрь и перестаёт быть решением, это значит, что оно там живёт само по себе.

Записала в блокнот: «рефлекс». Больше ничего.

* * *

Апрель.

Письмо от гоблинского управляющего шахтами — в апреле оно было другое, не про ремонт и не про её долю. Краткое, официальное:

В связи со стабилизацией ситуации на объектах работы частично возобновлены. Ваш взнос в режиме депонирования. Дальнейшие инструкции по завершении административного урегулирования.

«Стабилизация ситуации.» «Административное урегулирование.»

Гоблины что-то знали о том, что происходило снаружи. Или чувствовали — у них были свои источники, свои сети, своя информация, которую они никому не рассказывали. Что-то менялось. Медленно, неявно, но менялось.

Полина убрала письмо. Сейф 482 — заморожен, неизвестно до когда. Аудит Яксли — продолжается. Поместье в Йоркшире — Брогг держит, что может. Шахты — пять процентов в чём-то, что постепенно перестаёт быть военным и становится чем-то другим.

* * *

В замке ДА партизанило открыто. Не как зимой — тихо, ночью, аккуратно. Теперь средь бела дня. В один день в апреле Полина шла по третьему этажу и увидела группу студентов — гриффиндорцев, несколько хаффлпаффцев — которые стояли у стены и что-то обсуждали. Без попытки скрыться. Просто стояли и говорили.

Кэрроу не было рядом.

Она прошла мимо. Никто не обернулся.

Невилл Лонгботтом прошёл по коридору в тот же день — один, с сумкой, прямо, без лишнего взгляда по сторонам. Полина смотрела на него и думала, что помнит его с первого курса. Тот ребёнок, который спотыкался на лестнице. Который краснел на каждом уроке. Который в третьем курсе всё ещё был тем же ребёнком, только чуть менее красным.

Сейчас — другой человек. Не потому, что вырос. Просто что-то в нём устоялось. Ты видишь это в том, как человек идёт по коридору — или он идёт, потому что надо пройти отсюда туда, или он идёт, потому что именно сейчас здесь нужно идти. Лонгботтом шёл во втором смысле.

Год. За год.

* * *

Брансуик из Хаффлпаффа не отводила взгляд при встречах в столовой — этот паттерн сохранялся с декабря. Не злой взгляд, не враждебный. Просто прямой, без отведения, такой, каким смотрят, когда человек принял решение по твоему поводу и пересматривать его не собирается. Полина смотрела в ответ секунду, потом отворачивалась.

Финч-Флетчли стриг газоны под окном, когда погода позволяла — конвой, двое охранников, садовые инструменты. Она видела его из окна коридора несколько раз. Он не смотрел вверх.

Кэрроу в коридоре иногда останавливался.

— Как дела в синдикате? — спрашивал он.

— В процессе, — говорила она.

Он коротко смеялся. Один звук. Шёл дальше.

* * *

В конце апреля она посчитала.

Утренняя тренировка — каждый день с января. Вечерние занятия с Флитвиком — каждый день. Итого: примерно сто двадцать дней практики. Результат в числах: щит держится под давлением в четырёх случаях из пяти, под внезапным шоком — в двух из пяти, это хуже, но уже не ноль. Экспеллиармус попадает в три случая из пяти с нормальной дистанции. Ступефай — в два из пяти, хуже, Борк мешает. Патронус под давлением — секунд восемь-десять стабильно, иногда двенадцать. Рефлекс щита — один задокументированный случай.

Это был не тот уровень, что у Лонгботтома. Даже близко. Те двое из Ордена в хогсмидском переулке в декабре закончили бы за пятнадцать секунд. Она бы не закончила.

Но это была не секунда с половиной выдры. Это было что-то другое — небольшое, конкретное, измеримое.

* * *

За окном — Йоркшир был где-то там, далеко. Брогг ждал. Алтарь не активирован с августа. Восточная стена ослабла в трёх точках.

В сейфе — две тысячи и что-то галлеонов, заморожены.

В папке «Шахты» — двадцать три письма. Последнее говорило про «стабилизацию».

Флитвик на следующий день, в семь вечера, поставит в класс новую мишень или придумает что-то другое. Она придёт. Это было единственное, что двигалось в правильную сторону прямо сейчас, и она не собиралась это останавливать.

Замок вокруг держал воздух — плотный, напряжённый, как перед грозой, которая не начинается, но и не уходит. Что-то шло к замку. Снаружи, медленно, неизбежно.

Финч-Флетчли нёс что-то через двор. Не смотрел вверх.

Первого мая замок дышал иначе.

Не метафора — буквально что-то изменилось в том, как воздух двигался по коридорам, что-то в давлении или в температуре или просто в том, как звучали шаги. Полина шла после утренней тренировки в западном зале и чувствовала это, хотя не могла сформулировать точнее. Ну, вернее — могла: что-то кончается. Вот это ощущение, когда что-то большое подходит к концу, неважно хорошо или плохо, главное, что подходит.

ДА в мае не скрывалось почти вообще. Невилл Лонгботтом ходил по замку как хозяин — не демонстративно, просто уверенно, с тем видом человека, который знает, где он и зачем. Кэрроу были злее, острее, и это тоже был признак — когда злость становится острой, она означает, что люди чувствуют, как что-то уходит из-под контроля.

Амикус Кэрроу утром первого мая остановился рядом с ней в коридоре.

— Как ваш синдикат, — произнёс он.

— В процессе, — сказала она.

Он посмотрел на неё с той же улыбкой. Потом ушёл.

В ночь с первого на второе мая она проснулась от того, что что-то взорвалось снаружи.

* * *

Не сразу понятно было, что именно. Взрыв — глухой, далёкий, но достаточно сильный, чтобы задрожала рама окна. Потом ещё один. Потом где-то в глубине замка — голоса, много, разные, с той особенной смесью интонаций, когда одни кричат от страха, другие — от команды, третьи — от чего-то третьего.

Она встала. Оделась. Взяла палочку — Борк, четырнадцать дюймов, три сердцевины, как всегда.

Вышла в коридор.

Слизеринская гостиная была пустая — ну, она давно уже была почти пустая, но сейчас совсем. Дафна Гринграсс куда-то делась. Крэбб тоже. Они исчезли тихо, незаметно, в какой-то момент между вчерашним ужином и сейчас.

Коридор — факелы, дым откуда-то снизу или снаружи, слышно, как в дальнем крыле что-то происходит. Она пошла к лестнице.

* * *

На третьем этаже она увидела первых людей — двое гриффиндорцев бежали куда-то с палочками наготове, не оглянулись. Ещё одна — хаффлпаффка, незнакомая, лет шестнадцати — стояла у стены и шептала формулу, руки дрожали. Полина прошла мимо. Потом остановилась.

— Давайте в библиотеку, там каменные стены толще, — сказала она.

Хаффлпаффка посмотрела на неё. Кивнула. Побежала в другую сторону.

Лестница вниз. Из окна на площадке был виден кусок двора — там двигалось что-то большое, не люди, что-то другое. Она не стала смотреть долго. Пошла дальше.

* * *

Дементоры появились где-то около полудня — или около того, время в тот день существовало странно, то слишком быстро, то слишком медленно.

Она была в коридоре четвёртого этажа, с ещё двумя людьми — одним из которых был студент-рейвенкловец, которого она не знала по имени, вторым была Элеанор Брансуик из Хаффлпаффа, та самая, которая всю зиму смотрела на неё в столовой прямым взглядом без прощения.

Холод вошёл раньше, чем она их увидела.

Тот самый холод — не от погоды, не от окна, холод, который идёт изнутри, из того места, где лежит самое плохое из всего, что когда-то было. Тьма в конце коридора и что-то движется в этой тьме.

Брансуик выдохнула что-то резкое. Рейвенкловец шагнул назад.

Полина подняла палочку.

Восемь месяцев. Каждое утро. Западный зал, свечи, пятнадцать попыток, потом двадцать, потом под давлением с Флитвиком. Воспоминание: Артур Уизли, батарейки, блокнот, светлое выражение человека, которому только что объяснили, как устроен мир.

— Экспекто Патронум.

Выдра вышла.

Серебристая, чёткая, размером больше, чем обычно — она это заметила краем сознания, видно, под реальным давлением и в реальной ситуации что-то работало по-другому, — выдра пробежала по коридору к дементорам, и дементоры отступили. Не сразу. Медленно. Но отступили.

Выдра держалась секунд двенадцать. Может тринадцать.

Потом исчезла. Дементоры были ещё там, в конце коридора, ждали.

— Ещё раз, — сказала Брансуик.

Полина оглянулась. Брансуик стояла рядом с палочкой поднятой и смотрела не на дементоров, а на неё — с практическим взглядом, плечи развёрнуты, рот сжат, — человека, который оценил ситуацию и принял решение работать с тем, что есть.

— Экспекто Патронум, — произнесла Брансуик.

Из её палочки вышел заяц — небольшой, немного прозрачный, явно с меньшей практикой, чем у Полины, но вышел. Оба Патронуса вместе — выдра и заяц — погнали дементоров по коридору, и те ушли за угол.

Они стояли и смотрели.

— Спасибо, — сказала Брансуик. Без интонации прощения, без интонации теплоты. Просто факт.

— Вы тоже, — сказала Полина.

Рейвенкловец за их спинами уже куда-то ушёл.

* * *

Потом был щит.

Она не помнила точно где — кажется на лестнице, где-то между третьим и четвёртым, в какой-то момент из-за угла прилетело что-то красное, направленное не в неё, а вообще веером, как стреляют, когда не целятся, — и щит вышел рефлекторно, раньше, чем она успела решить. Красное разбилось об него и ушло в сторону.

Она прижалась к стене. Выдохнула.

Держалось.

* * *

Чистокровных аристократов она видела уходящими где-то во второй половине дня.

Не всех — часть осталась и воевала на стороне Волан-де-Морта, это она понимала. Но часть — уходила через слизеринские подземные ходы, через те самые коридоры, которые вели под озеро и оттуда куда-то на берег. Она видела двоих — мальчика и девочку, оба постарше её, оба в хороших мантиях с гербами — которые шли быстро и тихо через коридор нижнего уровня. Не с Пожирателями и не с ДА. Просто уходили.

Красиво уходили. Прямо держась, голову высоко, без суеты. Это было, если честно, в высшей степени аристократично — знать, когда уйти и уйти правильно.

Семь лет она изучала, как уходить правильно. Как поклониться при уходе. Из каких дверей выходить первым и из каких вторым в зависимости от ситуации.

Она смотрела им вслед секунды три. Потом пошла наверх.

* * *

ДА воевало как команда.

Это она видела несколько раз — в разных местах, в разных коридорах, отдельными вспышками, которые складывались в общую картину. Один прикрывает, второй атакует. Потом меняются. Потом третий вступает с другой стороны. Никто не кричит «ко мне». Они просто знали, что делать, и делали.

Невилл Лонгботтом в большом коридоре третьего этажа — она видела его мельком, он делал что-то с группой, организовывал, жестами и короткими словами, без торжественности и без паники. Обычный работающий человек на своём месте.

Год назад она записала в дневник: «Лонгботтом. Пятый курс. Устойчивая практика. Результат значимый.»

Год назад это было наблюдение. Сейчас она видела, что имел в виду Флитвик, когда говорил «намерение первично».

* * *

Её наступательная магия в тот день была плохая.

Честно — плохая. Ступефай прошёл мимо дважды и попал один раз, и непонятно во что именно попал, потому что там было движение и дым и она не видела результата. Экспеллиармус попал один раз точно — видела, как что-то отлетело из чьей-то руки, кто это был, не знала. Борк с тремя сердцевинами давал неточность, которая в тренировке была управляемой, а в реальном бою с дымом и движением — нет.

Зато щит держался.

Это было главным. Несколько раз что-то прилетало, и щит держался — не идеально, один раз рассыпался и она отлетела к стене, и там было что-то в рёбрах неприятное, резкое, потом болело ещё несколько дней. Но держался. В трёх случаях из четырёх примерно держался.

Флитвик. Сто двадцать дней. Каждое утро. Вот это.

* * *

Волан-де-Морт упал некрасиво.

Это она поняла потом, когда всё кончилось и люди рассказывали. В сам момент она была не там, где это происходило, была в другом конце замка, слышала, что-то изменилось — по тому, как изменился звук: крики стали другими, не боевыми, а другими. Потом тишина. Потом что-то вроде воя — горя или радости или того и другого одновременно, разобрать было невозможно.

Не было красивого поединка. Его гоняли, разоружали, загоняли. Командная работа. Поттер в конце — да, Поттер, это была его история, как и всегда — но до этого была куча людей, которые делали, что могли, и это тоже имело значение.

Ну, то есть это имело значение объективно. В нарративе это называется «победа одержана совместными усилиями». Неважно.

* * *

Она сидела на ступенях, ведущих в большой зал, где-то в середине дня — или вечера, она потеряла время окончательно. Рёбра ныли. На рукаве была кровь — небольшая, чья-то или своя, не разобрать. Где-то в зале кто-то плакал, не тихо.

За окном — двор, и там тоже что-то, люди, движение, но другое движение, чем три часа назад. Не боевое.

Флитвик прошёл мимо неё по лестнице. Остановился.

— Живы, — сказал он. Не вопрос.

— Живая, — ответила она.

Он кивнул. Поднялся дальше. Потом обернулся с нескольких ступенек выше.

— Щит работал?

— Три из четырёх.

— Хорошо, — произнёс он. И пошёл дальше.

Она сидела на ступеньках и думала, что «хорошо» у него означает одно и то же в любой ситуации. Три из четырёх в реальном бою после пяти месяцев тренировок с нуля. Хорошо.

Это было, наверное, объективно хорошо.

* * *

Эйфория длилась несколько дней.

Не для неё лично — вернее, не только для неё. Для замка. Для всех, кто оставался и воевал и выжил. Это было то особенное состояние, которое бывает после очень плохого, когда вдруг перестаёт быть очень плохо, и от контраста всё остальное кажется хорошим. Еда вкусная. Воздух свежий. Люди говорят громко и смеются.

Она ходила по замку, ела, занималась чем-то. Сейф 482 разморозили — это пришло на третий день, письмо из Гринготтса, коротко: «операции по счёту восстановлены». Там было около двух тысяч двухсот галлеонов. Она перечитала цифру несколько раз. Потом убрала письмо.

Брансуик прошла мимо неё в коридоре однажды. Не остановилась, не поговорила. Но и взгляд был другой — не тот зимний, прямой без прощения. Просто прошла.

Финч-Флетчли вернулся с юга. Живой, похудевший, с видом человека, который провёл несколько месяцев в очень плохих условиях и теперь обрабатывается. Она видела его один раз — в столовой, он ел медленно, с осторожностью человека, который не уверен, что еда настоящая. Она прошла мимо его стола. Он не посмотрел.

Ладно.

* * *

Шеклболта официально утвердили на посту министра в конце мая.

С объявлением, с речью в Министерстве, с теми первыми указами, которые отменяли указы Толстоватого. Газеты писали про это с тем радостным выражением, которое бывает у газет, когда наконец можно писать то, что думаешь. «Пророк» первый раз за год напечатал что-то, что не было министерской пропагандой, и это само по себе казалось новостью.

Люстрационная комиссия появилась в начале июня.

Полина прочитала о ней в «Пророке» седьмого июня. Официальное решение Визенгамота: комиссия под руководством заместителя министра по правовым вопросам проводит аудит всех коммерческих контрактов, сделок с имуществом и финансовых операций периода с первого августа 1997-го по второе мая 1998-го. Целевые категории: сделки с признаками принуждения, активы, перемещённые в пользу лиц, связанных с режимом, имущество, реквизированное незаконно.

Полина читала это и думала: шахты.

Потом думала: не обязательно. Может не обратят внимания. Может у них много дел.

Потом: обязательно.

* * *

Первое письмо от Комиссии пришло двадцать третьего июня.

Официальный бланк, сухой язык, печать. Просьба предоставить документы по следующим позициям: патент на долю в Уэльской горнодобывающей компании «Дракон», оформленный ноябрь 1997 года; все финансовые операции по сейфу 482 за период сентябрь-декабрь 1997 года; документы регистрации двадцати студентов в категорию «живой инвентарь» под Уложением 1604 года. Срок предоставления — две недели.

Она собрала документы. Отправила. Ждала.

Второе письмо — десятого июля. Уже другой тон: «дополнительные вопросы в связи с изученными материалами». Гринготтс предоставил данные по собственной инициативе, отдельно от её пакета. Там было видно: двенадцать тысяч галлеонов поступили на счёт от двадцати источников в октябре 1997-го. Оттуда же — четырнадцать тысяч ушли единым платежом. Взнос зафиксирован как «добровольный партнёрский вклад в модернизацию оборудования». Её подпись, её печать.

Добровольный. Партнёрский. Вклад.

Она написала подробное объяснение — про Кэрроу, про ультиматум, про то, что выбор был Азкабан или четырнадцать тысяч, про то, что она не изучала Акт 1715 года до той встречи и не могла предвидеть, как он применится. Всё это было правдой. Всё это было задокументировано настолько хорошо, насколько она могла задокументировать.

Комиссия ответила через две недели.

Третье письмо: повестка.

* * *

Слушание было в конце июля. Небольшой зал в Министерстве — не Визенгамот, что-то меньше, предварительное разбирательство, назначали состав следователей. Она пришла одна. Нотариус из Хогсмида дал имя адвоката, который работал с наследственными делами, адвокат взялся за её дело, когда она объяснила ситуацию, и спросил аванс. Аванса у неё не было.

Она пришла одна.

За длинным столом — трое. Один явно юрист, двое из комиссии. На столе — папка, она видела сбоку свою подпись и печать Рода Мёрфи на верхнем листе.

Рассказала всё. Кэрроу. Ультиматум. Выбор. Акт 1715-го, который она не знала. Студентов, которые пришли сами, потому что боялись комиссии по регистрации. Уложение 1604-го как способ защиты, а не как инструмент принуждения.

Юрист слушал — ручка на столе, взгляд вниз, как смотрят, когда уже пишут следующую бумагу в уме.

— Документы подписаны вами, — сказал он.

— Под принуждением.

— Принуждение задокументировано? Свидетели? Письменные угрозы?

— Нет. Это был устный разговор один на один.

Пауза.

— Взнос зафиксирован в Гринготтсе как добровольный.

— Потому что формулировку выбирал Кэрроу.

— Вы подписали квитанцию.

— Да.

Он что-то записал. Посмотрел на коллег. Коллеги переглянулись.

* * *

Показания студентов она не слышала лично — это было закрытое заседание, отдельно. Но ей передали краткое изложение через юридическую процедуру.

Финч-Флетчли сказал: она подошла и предложила схему. Назвала цену. Шестьсот галлеонов. Оформила документы. Выдала бейджи. Потом их увезли.

Это была правда. Буквально всё, что он сказал, — правда.

Другие студенты — то же самое, с разными деталями. Кто-то добавил, что она не предупреждала о возможности реквизиции. Кто-то — что выбора у них особо не было, и что они платили из страха перед комиссией по регистрации и платили ей, как будто она была единственным выходом. Тоже правда.

Бумажная логика убивает реальный контекст не потому, что суд злой. Просто документы говорят то, что говорят.

* * *

Горный устав 1654 года, статья о солидарной неограниченной ответственности держателей долей в добывающих оборонных предприятиях. Она нашла его в августе, когда Комиссия официально предъявила иск.

Сто сорок тысяч галлеонов.

Она сидела с этой бумагой и просто держала её. Долго. За окном был Лондон — она снимала комнату в Косом переулке, маленькую, дешёвую, потому что поместье в Йоркшире формально под процессуальным обеспечением, пока идёт разбирательство. Брогг там, один, пишет короткие письма про огород и восточную стену.

Сто сорок тысяч галлеонов. В сейфе — две тысячи двести. Разница — сто тридцать семь тысяч восемьсот.

Поместье. Продать. Может хватит. Может нет.

Она убрала бумагу. Взяла другую — ту, что с Горным уставом. Читала его медленно, каждую статью. Потом ещё раз.

Потом думала.

Уложение 1604-го она нашла, потому что искала прецеденты по другому вопросу. Акт 1715-го Кэрроу знал. Горный устав 1654-го — Комиссия знает и применила.

Есть ли что-то ещё. Что-то, чего она не видела.

* * *

В архив она пошла в конце августа.

Министерство магии, архивный отдел, подвальный этаж. Комнату запросила на три дня. Получила на два — большой спрос, много дел у Комиссии, всем нужны архивы.

Искала военное законодательство. Нестабильные периоды, когда Министерство реквизировало имущество в прошлый раз. Кто платил потом за это имущество.

Война с Гриндевальдом. 1943-1945. Там было много законов — чрезвычайных, временных, принятых быстро под конкретные нужды. Большинство потом отменили. Не все.

Акт о чрезвычайном экономическом регулировании 1947 года. Принят по итогам войны, в переходный период, когда разобрали, кто кому что должен. Один раз применён в 1945-м ещё до принятия — как прецедент, который потом зафиксировали законодательно.

Она нашла его на второй день. Пыльный том в дальнем ряду — не потому, что секретный, просто никто не искал его последние пятьдесят лет.

Статья одиннадцатая:

Принудительное изъятие зарегистрированного коммерческого актива государственным органом на условиях реальной мощности изъятия более девяноста процентов от рыночной стоимости актива влечёт полный переход долговых обязательств по данному активу на изымающую сторону.

Она перечитала это. Потом ещё раз. Потом нашла приложение с примечанием про «изымающую сторону»: это Министерство магии или его уполномоченный представитель.

Акт о военной мобилизации имущества 1715 года — тот, который Кэрроу применил против неё — был именно таким инструментом. Министерство изъяло «инвентарь Рода Мёрфи» через уполномоченного Амикуса Кэрроу. Рыночная стоимость двадцати студентов как зарегистрированного инвентаря — двенадцать тысяч галлеонов, ровно. Изъяло их Министерство без компенсации, направив в шахты.

Мощность изъятия — сто процентов.

Следовательно: долговые обязательства по этому активу переходят на изымающую сторону, то есть на Министерство.

Следовательно: сто сорок тысяч галлеонов по горному уставу 1654-го — это долг Министерства, не её.

Полина сидела в архиве с открытым томом 1947 года и не двигалась минут пять. Потом взяла бумагу. Начала выписывать. Статья одиннадцатая. Дата принятия. Дата единственного применения. Перекрёстная ссылка на Акт 1715-го. Перекрёстная ссылка на Горный устав 1654-го. Цепочка логики — четыре звена, каждое законно, каждое задокументировано.

Написала. Перечитала. Добавила примечание из приложения.

Встала. Попросила у архивариуса копию тома 1947 года. Получила — за двадцать кнатков, копирование от руки, стандартная процедура.

Вышла из архива. Поехала к нотариусу.

* * *

Нотариус из Хогсмида — тот самый, пожилой гном в очках — читал её бумаги долго. Снял очки. Протёр. Надел снова.

— Статья одиннадцатая, — произнёс он.

— Да.

— Её никогда не применяли таким образом.

— Один раз применили. В 1945-м. Прецедент в приложении.

— Там другие обстоятельства.

— Аналогичные. Государство изъяло частный актив через уполномоченного и не компенсировало. В 1945-м это был завод. Здесь — зарегистрированный живой инвентарь.

Пауза.

— Если это пройдёт, — сказал он медленно, — долговые обязательства ложатся на Министерство Шеклболта. Долги периода Пожирателей на бюджет новой власти.

— Я знаю.

— Они не захотят.

— Я знаю. Но если не пройдёт, Горный устав 1654-го ложится на меня. Мне нечего терять, кроме поместья и двух тысяч галлеонов.

Нотариус смотрел на неё поверх очков.

— Составите мне ходатайство? — спросила она.

Он составил.

* * *

Ходатайство поступило в Визенгамот в середине сентября. Она его не подавала сама — это сделал нотариус, через официальный канал, с правильными ссылками и правильной формой.

Юристы Визенгамота получили ходатайство. Изучили Акт 1947 года, статью одиннадцатую. Прецедент 1945-го. Цепочку через Акт 1715-го к Горному уставу 1654-го.

Три дня ничего.

Потом — не ответ, а вопрос: «просим уточнить правовую позицию заявителя относительно квалификации действий уполномоченного Министерства (А. Кэрроу) как юридически значимых для целей статьи одиннадцатой».

Она написала уточнение. Нотариус проверил.

Ещё три дня.

Потом её вызвали на предварительную встречу. Не слушание — встреча, неофициально. Старший советник Визенгамота, немолодой человек в сером, сидел прямо, листал что-то перед тем, как поднять взгляд, и этот листаемый текст был явно не её дело.

Он сказал, что правовая позиция статьи одиннадцатой технически применима. Что прецедент 1945-го создаёт рабочую аналогию. Что если Визенгамот признаёт применимость, долговые обязательства шахт переходят на Министерство.

Полина кивнула.

— Министерство Шеклболта, — добавил он, — не имеет бюджетного резерва для покрытия долгов предприятий периода Пожирателей. Это создаёт политическую проблему.

— Понимаю.

— Если же Визенгамот не признаёт применимость, Горный устав 1654-го остаётся в силе и вы несёте ответственность.

— Тоже понимаю.

Он посмотрел на неё. Долго.

— Дело передаётся на пленарное рассмотрение, — сказал он наконец. — Это займёт время.

Она вышла из Министерства, спустилась на улицу. Обычная улица, обычный день. Где-то в архиве пыльного подвала лежал том 1947 года с пятнами на переплёте. Никто не открывал его пятьдесят лет.

Процесс был заморожен.

Визенгамот молчал до ноября.

Не официально молчал — официально процесс «находился на пленарном рассмотрении», что в переводе с юридического означало: никто не знал, что делать. Полина узнавала о статусе дела через нотариуса, который узнавал от своего знакомого в канцелярии, который узнавал от секретаря одного из советников, так что вся цепочка была примерно как испорченный телефон, только с гербовыми печатями на каждом звене.

В октябре пришёл промежуточный ответ — пергамент на трёх страницах, мелкий шрифт, из которого следовало, что Визенгамот «принял к рассмотрению аргументы обеих сторон» и «изучает применимость смежных прецедентов». Нотариус прочитал это и сказал, что «смежные прецеденты» — это хорошо. Она спросила, почему хорошо. Он объяснил: если бы они хотели просто отклонить её ходатайство, им не нужны были бы смежные прецеденты.

Ладно. Ждём.

Она снимала комнату в Косом переулке — маленькую, с одним окном, выходящим на задний двор соседнего дома, с кроватью, столом, одним стулом. Хозяин — пожилой волшебник с вечно забывчивым видом — брал недорого, потому что заклинание звукоизоляции в комнате работало примерно в половину мощности и по ночам было слышно, что делается у соседей, а соседи, судя по всему, были людьми с насыщенной жизнью. Её это не особенно беспокоило. Она спала плохо в любом случае.

Два месяца — октябрь, ноябрь — она провела в режиме ожидания, что было странно после года, когда каждый день что-то происходило. Теперь ничего не происходило. Или происходило, но медленно, в канцеляриях и архивах, без её участия.

Она ходила в библиотеку — публичную, при Министерстве. Читала. Не «Кодекс» — это всё осталось в поместье под процессуальным арестом, ей туда нельзя было пока. Справочники и подшивки «Пророка» за 1992-й — старые новости, давно кончившееся, ни к чему не относящееся. Почему-то от этого было легче.

* * *

Двадцать третьего ноября нотариус написал, что Люстрационная комиссия готова обсуждать мировое соглашение.

Она перечитала это три раза. Мировое соглашение значит: никто не выиграл, никто не проиграл, договорились. Это хуже победы и лучше проигрыша. В её случае — ровно то, что нужно, потому что проигрыш это сто сорок тысяч галлеонов, которых у неё нет.

Первая встреча — в декабре, в небольшом кабинете на третьем этаже Министерства. Юрист Комиссии, нотариус от неё, чиновник Гринготтса в углу с папкой. Гринготтс всегда присутствовал в подобных делах — как кредитор, как хранитель, как свидетель собственной же бюрократии.

Условия Комиссии: передача сейфа 482, отказ от патента на шахты, признание регистрации студентов. Взамен: снятие всех финансовых претензий, освобождение поместья от ареста, прекращение производства.

Признание факта регистрации.

Она подумала об этом. Признать, что она регистрировала людей как инвентарь. Это правда, это было, это не исчезнет, если признать или не признать. Документы уже есть. Подпись уже стоит. Признание просто убирает один юридический спор и ничего не добавляет к тому, что и так известно.

— Хорошо, — сказала она.

Нотариус кашлянул. Юрист Комиссии что-то записал.

Второй пункт: поместье освобождается от ареста, но при этом родовой алтарь, демонтированный в мае в ходе превентивного обеспечения и реализованный на аукционе, возврату не подлежит. Вырученные средства ушли в счёт процессуальных издержек. Это условие не обсуждается.

Она знала про алтарь. Знала с мая. Получила официальное уведомление — три строчки, без подробностей. Алтарь демонтирован. Камни проданы. Выручка зачтена.

Три ритуала в год. Семь лет. Поместье Мёрфи, Йоркшир. Восстановленный Патриком Коннеллом в 1650-х и существовавший триста лет. Камни, из которых его собрал Брогг по одному с аукционов конфиската — с 1912 по 1939 год. Это она знала из плана, который ещё не наступил и который теперь не наступит в той форме.

Ладно.

— Хорошо, — повторила она.

Третий пункт — про Брогга — нотариус зачитал быстро, почти скороговоркой, что было плохим признаком. Контракт с домовым эльфом Броггом Мёрфи, зарегистрированный как имущественное обязательство Рода Мёрфи, в соответствии с судебным решением переходит к государству как часть урегулирования долговых обязательств рода. Эльф будет переведён на государственную службу. Условия его размещения — на усмотрение Министерства.

Место размещения — теплицы Хогвартса. Это она тоже уже знала.

Юрист Комиссии смотрел на неё. Нотариус смотрел на неё. Чиновник Гринготтса смотрел в свою папку.

— Хорошо, — сказала она третий раз.

* * *

Финальное соглашение подписали двадцать восьмого декабря 1998 года. Последний день рабочей недели перед новогодним перерывом. Канцелярия работала с утра, в коридорах пусто, пахло чаем.

Она подписала три экземпляра. Нотариус расписался как свидетель. Юрист Комиссии расписался со своей стороны. Чиновник Гринготтса забрал банковскую часть документов и ушёл — без слова, сразу, у него были ещё дела очевидно.

Два часа спустя Гринготтс прислал уведомление: сейф 482 закрыт. Баланс — ноль. Счёт ликвидирован.

Она держала уведомление в руках. Сейф 482. Пятнадцать тысяч галлеонов в августе 1991 года. Тест крови, медная чаша, Кракр с блокнотом, вагонетка вниз в темноту, запах металла и земли. Перстень с гравировкой дерева на рукояти. Письмо Патрика Коннелла Мёрфи, 1688 год, пергамент пожелтевший.

Нулевой баланс.

Семь лет и четыре месяца.

* * *

Поместье она поехала закрыть в январе.

Не сразу. Соглашение давало ей право вернуться, забрать личные вещи, закрыть дом до будущего использования. Поместье было её — юридически чисто её, свободно от любых претензий, это то, что удалось сохранить. Просто в нём не было алтаря, не было Брогга, не было денег на содержание, и что с ним делать дальше — непонятно. Но оно было её.

Она приехала в Йоркшир поездом — маггловским, потому что он проходил ближе к деревне — и шла от станции пешком, примерно сорок минут, по дороге, которую знала. Январь, холодно, поля замёрзли. Серое небо. Кое-где снег в низинах.

Ворота поместья были закрыты — не на замке, просто закрыты. Она толкнула. Скрипнуло. Вошла.

Двор — нормальный, никаких следов погрома. Чиновники Министерства, которые приходили в октябре, видимо, были аккуратны. Трава под снегом. Деревья голые. У южной стены — то место, где были цветы, которые Брогг посадил, сейчас просто земля под снегом.

Она прошла через двор к восточному флигелю. Открыла дверь. Внутри пахло нежилым — сыростью, деревом, тем специфическим запахом, который появляется, когда дом стоит несколько месяцев без людей.

Подвал. Алтарная комната.

Пустая.

Ну, не совсем пустая — остались стены, пол, потолок. Осталась подставка из чёрного бархата, которую Брогг сделал из дощечки когда-то на шестом курсе, под пузырёк с лапой докси. Чудом уцелела или просто никому не была нужна. Полина подняла её. Маленькая, деревянная, бархат местами потёрся. Три сикля из Лютного переулка за лапу, три галлеона за нотариальное оформление, двести галлеонов штрафа, когда трёх свидетелей не нашлось.

Она поставила подставку обратно на пол. Постояла.

Камни алтаря — те самые, которые Брогг находил на аукционах конфиската с 1912 по 1939 год — их здесь не было и не будет. В плане, который она когда-то видела. Теперь не будет.

Ладно.

* * *

Брогг пришёл сам. Она не ожидала — думала, что он уже в Хогвартсе и перевод состоялся ещё в декабре. Но он пришёл утром следующего дня, пока она разбирала что-то в кабинете на втором этаже.

Услышала шаги — лёгкие, характерные, Брогга ни с кем не спутать — и вышла в коридор.

Он стоял у лестницы. Маленький, с большими ушами, немного ссутулившийся — то ли от возраста, то ли от чего-то ещё. В руках держал что-то завёрнутое в тряпку.

— Брогг, — сказала она.

— Хозяйка, — сказал он. — Брогг пришёл попрощаться. Брогг уходит сегодня.

— Я знаю.

Он протянул ей свёрток. Она развернула. Внутри — небольшой серый камень, округлый, гладкий, с едва различимой гравировкой по краю. Один из камней алтаря. Откуда он взял именно этот — она не знала. Может, оставил, когда демонтировали, спрятал, сохранил. Гоблинские чиновники, видимо, не пересчитывали по штукам.

— Брогг нашёл, — сказал он. — Брогг думал, хозяйке будет нужен.

Она держала камень. Тяжёлый для своего размера. Холодный.

— Спасибо, — произнесла она.

Брогг кивнул. Посмотрел на неё — один раз, прямо, с тем взглядом, которым смотрят, когда запоминают. Потом повернулся и пошёл к выходу.

Она смотрела ему вслед. Он не оглянулся.

Дверь закрылась.

Она стояла в коридоре с камнем в руках. За окном — январский Йоркшир, белый и серый, голые деревья. У южной стены снег прикрыл место, где была клумба.

Не оглянулся.

Ну. Это правильно, наверное. Правильно — не в смысле хорошо, а в смысле точно так оно и есть.

* * *

Личные вещи она собрала за день. Книги — часть оставила, часть взяла. «Кодекс» в шестом издании — взяла. «Традиции и ритуалы» — оставила. «Родовой реестр» три тома — оставила. Блокноты с записями — взяла все. Дневник с приоритетами — взяла.

Перстень — на пальце. Остаётся.

Камень от алтаря — в карман.

Вечером последнего дня она обошла поместье. Не медленно и не торжественно — просто прошла по комнатам, по коридорам, по двору. Осмотрела крышу с земли — держится, Брогг починил два года назад. Восточная стена — тоже нормально, по крайней мере снаружи. Сад у южной стены — пустой, земля мёрзлая.

Заперла дом. Ключ взяла с собой.

Пошла обратно на станцию.

* * *

Семь галлеонов.

Вот что у неё было на утро четвёртого января 1999 года. Семь галлеонов и двадцать три кната — то, что осталось в кошельке после поездки в Йоркшир и обратно. Государственное пособие для перемещённых лиц, фигурантов завершённых дел — именно эту формулировку использовали в документах — составляло семь галлеонов в неделю. Выплачивалось по пятницам, через почту.

Комната в Косом переулке стоила три галлеона в неделю. Итого на еду и прочее — четыре галлеона. Это немного, но это не ноль.

Она сидела в своей комнате с одним стулом и смотрела на кошель. Думала — надо что-то делать. Не в смысле прямо сейчас, сегодня — а в смысле вообще, дальше. Поместье есть — пустое. Сейфа нет. Работы нет. Палочка...

Палочка.

Борк, три сердцевины, четырнадцать дюймов. Она взяла её со стола — стол был единственный предмет мебели кроме кровати и стула — и подержала. Тяжёлая. Три голоса, которые всегда тянут в разные стороны. Хорошо, что Флитвик говорил «привычка к неудобному инструменту тоже навык» — иначе было бы совсем грустно. Хотя, вернее сказать, привычка к неудобному инструменту это хорошо, пока у тебя нет выбора инструмента, а теперь выбор есть теоретически.

Семь галлеонов.

Олливандер.

* * *

Олливандер работал. Это она знала — магазин в Косом переулке снова открылся летом 1998-го, и его имя снова было на вывеске. Говорили, что после освобождения из плена он вернулся тихо, без истории, просто однажды утром в лавке снова зажёгся свет.

Она шла по Косому переулку в начале января. Холодно, утро, народу мало. Лавки открывались, кто-то мёл крыльцо, пахло выпечкой из кафе на углу. Нормальный Косой переулок. Почти как всегда.

«Олливандер, мастер по изготовлению волшебных палочек с 382 года до н.э.» — вывеска на месте. Дверь закрыта, но в окне свет.

Она толкнула дверь. Колокольчик звякнул. Внутри — тот же запах, опилки, что-то деревянное, что-то смолистое. Стеллажи с коробками. Полумрак.

Олливандер появился из глубины магазина. Он выглядел... нормально, если честно. Немного более хрупко, чем в её памяти с первого курса, но в целом — тот же. Большие бледные глаза, тихий голос.

— Добрый день, — произнёс он. Посмотрел на неё. На палочку у неё в руке. — Борк?

— Да.

— Ирландская работа. Три сердцевины.

— Да.

— Вы с ней работали долго?

— Семь лет.

Олливандер взял палочку двумя пальцами, повернул к свету, положил обратно.

— Три сердцевины это сложно, — сказал он. — Хорошая идея в теории. На практике — конфликт намерений. Каждая сердцевина тянет к своей магии. — Пауза. — Что ищете?

— Что-то простое. Дешёвое.

Он кивнул. Без замечаний по поводу «дешёвого». Пошёл к стеллажам.

Она стояла и смотрела, как он просматривает коробки. Методично, без торопливости. Доставал одну, смотрел, ставил обратно. Потом другую. Потом ушёл совсем вглубь, за поворот стеллажа, откуда звучало шуршание и тихое «хм».

Вернулся с одной коробкой. Простой, в потёртом картоне, без особых пометок.

— Тёмная вишня, перо феникса, двенадцать дюймов, — произнёс он. — Очень прямолинейная. Одна сердцевина.

— Хорошо.

— Попробуйте.

Она открыла коробку. Вишнёвая — тёмная, почти чёрная в полумраке, блестящая, лёгкая. Намного легче Борка. Взяла.

Что-то изменилось сразу — вот прямо в руке, в том, как она лежит. Не тепло, не свет, просто — правильно. Как бывает, когда пробуешь написать не своей ручкой, а потом берёшь свою и понимаешь, что тут разница.

Она взмахнула. Простой взмах, без заклинания.

Из кончика палочки вышел аккуратный шарик белого света. Ровный, чёткий, без рассеивания. Не пар, не облачко — именно свет. Висел секунду и погас.

— Намерение первично, — сказал Олливандер.

— Я знаю, — ответила она.

Он посмотрел на неё немного иначе. Потом назвал цену.

Семь галлеонов.

Она заплатила. Все семь. Всё, что было.

Потом взяла Борка и положила его на прилавок. Олливандер поднял бровь.

— Выбросить, — сказала она. — Или что вы делаете с такими.

— Разберём, — произнёс он. — Три сердцевины — интересный материал, даже если они не работают вместе.

— Хорошо.

Она взяла вишнёвую палочку и вышла из магазина.

* * *

На улице — холодно, январь, обычное утро. Колокольчик за ней звякнул, когда закрылась дверь. Она стояла на крыльце, смотрела на Косой переулок. Лавка напротив открывалась — хозяин поднимал ставни, зевал. Кто-то прошёл мимо с покупками. Обычно.

В руке — вишнёвая палочка. Семь галлеонов. Двенадцать дюймов. Одна сердцевина.

В кармане — камень от алтаря Брогга.

На пальце — перстень Рода Мёрфи с деревом на гравировке.

Сейфа, очага, эльфа — нет. «Кодекс» в сумке, но уже непонятно зачем он нужен.

Она сделала взмах — тихо, быстро, никто не смотрел. Ровный белый шар. Чётко. Сразу.

Семь лет она работала с палочкой, которая давала пар. С первого курса до седьмого. Потом год с Флитвиком учила эту палочку делать, что надо, через намерение, через усилие, через компенсацию. А простая вишня с одной сердцевиной сделала белый шар без всякого усилия.

Жаль, если честно. Вернее — не жаль, это не то слово. Просто. Просто жаль, что на это ушло столько времени.

* * *

— Леди Мёрфи.

Голос — незнакомый. Она обернулась.

Мужчина. Средних лет, строгий костюм, папка под мышкой. Не из тех, кто ходит по Косому переулку просто так — у него был вид человека с конкретным адресом назначения, и этим адресом назначения была она.

— Самойлова, — поправила она автоматически.

Он кивнул.

— Меня зовут Чарльз Беккет, заместитель министра по правовым вопросам. — Пауза. — У меня к вам разговор. Если у вас есть несколько минут.

Свободного времени у неё было сколько угодно. Она кивнула.

Они отошли от лавки, встали у стены. Беккет поставил папку под мышкой поудобнее, чуть наклонился — не заговорщически, просто чтобы не говорить громко на улице.

— Вы нашли Акт 1947 года, — сказал он.

— Нашла.

— В архиве. Самостоятельно. Без юридического образования. — Не осуждение, просто констатация. — Никто в Визенгамоте не вспомнил про него. Мы проверили: последний раз на него ссылались в 1951 году. Потом просто... перестали.

— Я знаю, — сказала она. — Его не применяли, потому что незачем было.

— Именно. — Он помолчал. — У нас сейчас есть необходимость в человеке, который умеет искать в архивах. Не в смысле юридического образования — в смысле умения видеть то, что другие не видят. Применять старые нормы в новых ситуациях. Работать с прецедентами, которые последний раз применялись пятьдесят лет назад.

Она смотрела на него.

— Что именно вам нужно?

Беккет открыл папку. Достал один лист — официальный бланк, она увидела название должности в заголовке: «Начальник отдела по ликвидации незаконных активов, Департамент магического правопорядка».

— Незаконные активы, — произнёс он, — это имущество родов, которые участвовали в режиме. Поместья, сейфы, артефакты, доли в предприятиях. Нам нужен человек, который умеет работать с документами и который не боится подписывать ордера на конфискацию. Даже когда семья богатая и с историей. Даже когда они приходят с адвокатами.

Полина смотрела на лист. Должность. Реальная должность, с жалованьем, с кабинетом, с полномочиями.

— Вы знаете, что у меня нет юридического образования.

— Я знаю, что вы прочитали «Кодекс магического этикета» в шестом издании, «Полный реестр знатных семей», несколько томов по наследственному праву и Акт 1947 года, который никто не читал со времён Клемента Аттли. — Беккет убрал лист обратно в папку. — Образование можно получить. Умение искать в архивах — сложнее.

Она подумала. Недолго — три секунды, может четыре.

— Когда начинать?

— Девятого января, — сказал он. — Если согласны.

— Согласна.

* * *

Девятого января она пришла в Министерство в половину девятого утра. Беккет встретил её у входа, провёл через несколько коридоров, показал кабинет — небольшой, четвёртый этаж, окно на внутренний двор, стол и несколько стульев и стеллаж пустой пока что.

На столе стояла кружка. Одна, казённая, без герба, с надписью «ММ» — Министерство Магии, — простая кружка, которых там было несколько тысяч в хозяйственных шкафах.

— Первая стопка у вас, — сказал Беккет и указал на папку на столе. — Дела Малфоев. Там сорок семь позиций, по каждой нужно определить правовую основу для конфискации.

Он ушёл.

Она села. Взяла папку. Открыла.

Первый ордер на конфискацию — поместье Малфоев, Уилтшир. Три страницы описания имущества, ссылки на нормы, дата. Её задача — проверить нормы, убедиться, что они корректны, подписать. Или не подписать, если что-то не так.

Она взяла чайник, который стоял на краю стола — кто-то заранее поставил, хозяйственные подготовились, — налила в казённую кружку. Чай.

Магглорождённый из Гриффиндора, тот пониже, который спас её в декабре 1997-го в хогсмидском переулке — она никогда не знала его имени. Финч-Флетчли, который стриг газоны под конвоем и не смотрел вверх. Брансуик, которая поставила зайца рядом с её выдрой и сказала просто «спасибо» и пошла дальше.

Флитвик, который сказал «хорошо» три из четырёх.

Артур Уизли, который записывал про батарейки.

Дамблдор, который знал имя Брогга.

Первый ордер — поместье Малфоев. Нормы корректны. Ссылки верные. Подпись стоит.

Она подписала. Взяла второй.

Книга учёта и хозяйственных заметок. П. Самойлова-Мёрфи. Начата 9 января 1999 г.

* * *

9 января 1999

Первый рабочий день. Кабинет: 4 эт./окно во двор. Казённая кружка. Стопка дел Малфоев — 47 позиций.

Жалованье: 180 гал./мес. (начальная ставка, гл. отд.)

Аренда (янв.): 36 гал.

* * *

Январь-март 1999

Дела Малфоев: завершено 47 из 47. Передано в реестр государственных активов. Активы: поместье Уилтшир/Лондон/сейф 713/три трастовых счёта.

Люциус Малфой присылал юриста трижды. Беккет сказал не отвечать. Не отвечала.

Примечание: юрист Малфоев ссылался на параграф 12 Наследственного кодекса 1892 года. Нашла контрпрецедент 1947 года. Применила. Подписала. Юрист больше не писал.

* * *

28 февраля 1999

Запрос в государственный реестр хозяйственных эльфов, вх. № 7741-Б: «Брогг Мёрфи, 1 ед., хогвартские теплицы». Статус: активный ресурс. Выкуп: не допускается до 2004 (срок обязательной отработки по долговому урегулированию).

Расходы: 2 кнатка (канцелярский сбор).

* * *

Апрель 1999

Второй запрос — тот же ответ. В третий раз спрашивать нет смысла. Ждём 2004.

* * *

Май-декабрь 1999

Дела Бэгмена — 14 позиций. Беккет сказал, что Бэгмен в Азкабане и спорить не будет. Оказалось, что двое доверенных лиц пытались перевести часть активов через Гринготтс в первые дни после Битвы. Нашла. Зафиксировала. Ордера подписала.

Интересный момент: один из трастов был оформлен через домового эльфа — как через юридическое лицо. Прецедент 1719 года. Такое бывало. Применила обратный прецедент 1855 года. Закрыла.

* * *

1999 год, итого:

Жалованье: 2160 гал.

Расходы (аренда/еда/прочее): ~740 гал.

Остаток: 1420 гал.

* * *

Январь-март 2000

Дела семьи Нотт — 23 позиции. Начала разбор. Интересный случай с трастовым соглашением 1897 года — там поместье в Корнуолле спрятано через фиктивную аренду маггловскому фермеру, оформленную ещё в 1920-х. Нотт-старший был человек аккуратный.

Нашла. Зафиксировала. Ордер подписала.

* * *

1 мая 2000

Переехала. Новая комната: 4 эт./угловая/два окна/рабочая звукоизоляция. 42 гал./мес. Дороже, но стены держат звук.

* * *

Сентябрь-декабрь 2000

Дела Лестрейндж — 31 позиция. Активы: три поместья/два сейфа/архив артефактов. Архив особенно интересный: вещи из разных эпох, часть ещё Средневековья. Всё ушло в реестр. Одна позиция спорная — подала запрос на экспертизу.

* * *

Ноябрь 2000

Экспертиза вернулась: артефакт до Запрета Секретности, то есть до 1692, формально вне нынешней юрисдикции. Нашла прецедент 1803 года — Уильям Блэк против Министерства. Там то же самое решили в пользу государства. Применила. Подписала.

* * *

Декабрь 2000

Беккет сказал «хорошо» про прецедент Блэка. Беккет вообще говорит «хорошо» так же редко как Флитвик.

* * *

2000 год, итого:

Жалованье: 2160 гал. + премия за сложность (Лестрейндж): 95 гал.

Расходы: ~810 гал.

Остаток с учётом предыдущих: 2865 гал.

* * *

Март 2001

Запрос в реестр эльфов: Брогг числится активным, статус «удовлетворительный». 2004 всё ещё впереди.

* * *

Апрель-август 2001

Дела малые: семьи Флинт/Нотт (боковые ветви)/двое безымянных из провинции. 19 позиций суммарно. Ничего особенно интересного.

Одно дело — маггловская компания, которую, оказывается, в 1952-м официально оформили как часть магического рода через запатентованный трастовый инструмент. Компания занималась в итоге производством шерстяных носков в Манчестере. Прецедент нашла, применила, закрыла. Беккет спросил, что я делала три часа. Объяснила. Он сказал «хм» — это у него высшая степень удивления.

* * *

Осень 2001

Итого дел за год: 61 позиция. Оформлено: 58. Три на апелляции.

* * *

Январь-март 2002

Дела Кэрроу — 12 позиций. Имущество: три объекта плюс один спорный в Шотландии. Амикус Кэрроу к тому времени ещё под следствием по другим статьям, имущество заморожено независимо. Моя часть — просто описать и передать в реестр.

Смешанные чувства в процессе. Ну. Сделала.

* * *

Январь 2002

Жалованье повысили: 220 галлеонов. Надбавка за «специальные правовые компетенции».

Смешно. Нет, вернее — нормально. Просто слова.

* * *

Апрель 2002

Дела Амбридж — 7 позиций. У неё обнаружилось поместье в Уэльсе, которое она оформила через третье лицо ещё в 1996-м — то есть за год до режима, с явным предвосхищением. Нашла Акт 1811 года про «упредительное сокрытие активов в период нестабильности». Применила. Ордер подписала.

Беккет поднял бровь. Сказал, что этот акт последний раз применяли в 1946-м. Сказала, что знаю.

* * *

Октябрь 2002

Из Хогвартса — справка о состоянии эльфа Брогга, запрошена мной. Состояние: «заметное снижение физических показателей, возрастной характер, рекомендован переход на облегчённый режим».

Это значит — старый. Он всегда был старый, но сейчас старше.

Написала письмо в отдел хозяйственного имущества: прошу рассмотреть досрочный выкуп. Основание: возраст, снижение продуктивности, возможность «списания с баланса» через стандартную ликвидационную процедуру.

* * *

Ноябрь 2002

Ответ из отдела: «запрос принят, рассматривается». Это значит — никуда не торопятся.

Написала второй запрос. Сослалась на Постановление о хозяйственных активах 1889 года: владелец-первоначальный имеет приоритетное право выкупа при ликвидации. Это применяли к земельным участкам, не к эльфам, но логика та же. Посмотрим.

* * *

Январь 2003

Ответ пришёл: признают приоритетное право выкупа. Цена — 200 галлеонов. Дорого. Заплатила.

* * *

Февраль-сентябрь 2003

Переговоры по формальностям продолжались семь месяцев. Бланки, подписи, согласования с Хогвартсом, согласования с Гринготтсом, согласования с Министерством об официальном переводе имущественных прав. Это было бы смешно если б не было утомительно. Ну, обычная бюрократия.

* * *

21 октября 2003

Брогг приехал в Йоркшир. Я взяла три дня за свой счёт и поехала тоже.

Он маленький. Меньше, чем помню. Ходит медленнее. Поместье узнал сразу — пошёл прямо к южной стене, там постоял. Потом пошёл в кухню и принёс мне чай.

Примечание личное: думала, что он уже в Хогвартсе, что перевод состоялся ещё в декабре. Оказался в коридоре третьего этажа — ждал разрешения на отъезд. Чиновники.

* * *

Октябрь 2003 / расходы:

Выкуп эльфа: 200 гал.

Поездка Йоркшир/обратно: 14 гал.

Ремонт котла (протёк снова): 8 гал.

* * *

2003 год, итого:

Остаток нарастающим: ~6200 гал.

* * *

2004

Дела продолжаются. Корнфут / Фенрир Грейбэк (имущество, не сам) / Тинкер-Рейвенскрофт — последний из крупных дел режима.

Беккет сказал, что основной пласт закрыт. Теперь начнётся работа с «малыми позициями» — провинциальные семьи, мелкие сделки, всё, что крупные дела скрыли в тени. Примерно лет пять, он сказал. Оказалось — восемь.

* * *

Ноябрь 2004

Запрос к нотариусу: ищем на аукционах конфиската камни родового алтаря Мёрфи (демонтирован май 1998, реализован аукцион №48-Д, Гринготтс). нотариус говорит — такие вещи раздробляются и расходятся, найти всё нереально. Найти что возможно — реально.

Начали мониторинг.

* * *

2005

Два лота — не те. Чужая порода камня, не ирландский гранит. Вернула в реестр.

Брогг в Йоркшире. Говорит, что с восточной стеной всё нормально. Огород посадил. Мелочь, а приятно.

* * *

2006-2007

По работе: три средних дела/одно большое с трастом 1820-х. Там через подставную галлеонскую фирму пытались скрыть поместье в Ирландии. Нашла Акт 1832 года про ирландские трасты. Применила. Беккет кивнул.

По поместью: крыша в порядке. Брогг что-то сделал в саду — там теперь цветёт что-то синее у северной стены.

По алтарю: ничего.

* * *

2008

Один лот — может быть нужный. Нотариус сомневается. Купила на пробу: 15 гал. Привезла. Брогг смотрел долго. Потом сказал: не тот. Вернула в реестр.

* * *

2009

Один интересный случай по работе: семья из Йоркшира — той самой деревни, что в трёх километрах от поместья — оказалась боковой ветвью рода, участвовавшего в режиме. Они сами об этом не знали. Пришли с адвокатом, испуганные. Проверила документы. Их имущество под действие ордеров не подпадало. Объяснила. Ушли.

Потом думала об этом несколько дней. Ну, бывает.

* * *

2010

Беккет написал, что уходит через год. Хочет в Девон, говорит, там тихо.

Также: мониторинг по алтарю. Ноль. Нотариус говорит — терпение.

* * *

2011

Беккет ушёл в январе. Проводили по-человечески. Новый замминистра — молодой, амбициозный. Я пообещала себе дать ему год, прежде чем составить мнение. Мнение составила за три месяца. Но промолчала.

* * *

3 апреля 2012

Лот №417-К, аукцион конфиската, лондонский офис Гринготтса. Ирландский серый гранит, резьба по краю — тот самый тип, уже знаю наизусть. Описание совпадает. Приобрела.

Цена: 38 гал. Камень №1.

Поставила у южной стены — туда где будет алтарь. Брогг посмотрел и кивнул. Не сказал ничего.

* * *

17 сентября 2013

Лот №88-М, аукцион Холланд & Уильямс, Эдинбург. Описание: «ритуальный камень, ирландское происхождение, предположительно XVII-XVIII век». Совпадает.

Цена: 52 гал. (торговалась, начинали с 80).

Камень №2. Брогг уложил рядом с первым. Сказал: «начало есть».

* * *

2014

Камня не нашла. Мониторинг продолжается.

По работе: 34 позиции суммарно за год. Ничего нового по методологии, всё стандартное. Иногда думаю, что стала слишком предсказуемой. Потом смотрю на стопку закрытых дел. Ну и ладно.

* * *

Февраль 2015

Лот №201-Р, специализированный аукцион магических артефактов, Дублин. Трансгрессировала специально.

Камень: тот самый тип, правильная порода, правильный размер. Гравировка на краю частично стёрта — видно инструмент, чем снимали с постамента неаккуратно. Вероятно, один из центральных.

Был второй покупатель. Не торговалась — подняла цену сразу до максимума. Он отступил.

Цена: 120 гал. Камень №3.

* * *

Сентябрь 2015

Лот №55-В, Лондон. Маленький, угловой. 19 гал.

Камень №4. Брогг сказал, что угловые труднее всего найти потому что мелкие. Это правда, они на аукционах часто идут как «декоративные россыпи».

* * *

2016

Два камня — лоты в одну неделю, разные аукционы. Камни №5 и №6. 44 + 67 гал. Второй требует реставрации — трещина поперёк. Нотариус нашёл мастера по ритуальному камню в Ковентри. Стоимость реставрации: 30 гал. Мастер сказал, что трещина не нарушила внутренней структуры. Проверила на алтаре после — работает.

* * *

2017

Камня нет. Брогг говорит — не торопись, хозяйка. Он терпеливый.

Я тоже терпеливая. Это просто долго.

* * *

Март 2018

Лот №714-А, частная продажа через посредника, Белфаст. Ирландский, правильный, большой — судя по всему один из двух центральных плит основания. Торговалась два месяца через письма. Нотариус помог с формулировками.

Цена: 340 гал. Самый дорогой.

Камень №7.

* * *

2018 год, итого по алтарю:

Потрачено нарастающим: ~780 гал.

Камней найдено: 7

Примечание: не знаю точно сколько их всего. Патрик Коннелл в письме упоминал «восемь рядов». Это может означать что угодно.

* * *

2019

Камень №8. Лот в Глазго. 55 гал. Угловой, маленький, почти квадратный. Брогг поставил — говорит «хорошо».

* * *

2020

По работе: передала три крупных дела молодому сотруднику. Беккет-Второй, как я его называю внутренне. Способный. Нашла для него прецедент 1761 года — сам бы не нашёл за месяц.

По алтарю: пусто.

* * *

2021

Два года без камней. Потом — Камни №9 и №10, один за одним, ноябрь 2021. Продавала одна семья из Корка, эмигранты, у них в доме висели «как картины» ещё с 1998-го — купили лот тогда, думали декоративные. 90 гал. за оба.

Брогг уложил их. Сказал, что уже виден контур. Я встала рядом и тоже посмотрела. Контур виден.

* * *

2022

По работе: замминистра наконец прочёл мою методическую записку по Акту 1947 года. Через четыре года после того как я её написала. Сказал что «интересно». Я сказала — знаю.

* * *

Февраль 2023

Камень №11. Йоркшир — продавал фермер из соседней деревни, нашёл при земляных работах. Видно что ритуальный, предложил мне сначала потому что «слышал, что вы этим интересуетесь». 48 гал.

Брогг уложил. Сказал, что всё хорошо идёт.

* * *

2024

Взяла отпуск. Первый раз за шесть лет. Провела в Йоркшире две недели. Делала ритуалы, читала, ходила в деревню. Нормально.

По алтарю: ничего нового.

* * *

2025

Камень №12. Дублин, частный аукцион. 77 гал. крупный, боковой. Брогг говорит — хорошая находка.

* * *

2026

Новый замминистра — третий за всё время. Молодой, амбициозный, думает что архивный метод устарел. Посмотрим.

* * *

Сентябрь 2027

Камень №13. Дублин, частный аукцион. 77 гал.

И вот тут молодой замминистра спросил, зачем я езжу на аукционы в Дублин. Объяснила. Он сделал вид что понял. Не понял, но ладно.

* * *

2028

По работе: большое дело — поместье Паркинсонов с запутанным трастовым инструментом через три юрлица. Нашла нитку через реестр 1803 года. Потянула. Всё раскрылось.

Беккет прислал поздравительную записку из Девона. Ему девяносто два. Почерк такой же аккуратный как был.

* * *

2029

Камень №14. Маленький, угловой, правый. Нашла в каталоге антикварной лавки в Корке. Продавали как «декоративный». 23 гал.

Итого камней: 14. Итого потрачено нарастающим: ~1280 гал.

* * *

2030

Брогг заметно хуже ходит. Огород в этом году не посадил — сказал, что устаёт. Я посадила сама. Получилось хуже чем у него, но что-то выросло.

* * *

2031

Через нотариуса — письмо: частная коллекция, наследники продают, среди прочего «несколько ирландских ритуальных камней XVII века, серый гранит, резьба». Приехала. Три камня из восьми предложенных оказались нужные.

Камни №15, 16, 17. 210 гал. за все три.

Брогг сказал, что теперь хватает для базовой конструкции. Это значит — алтарь можно поставить. Остальное по мере нахождения.

* * *

Лето 2032

Первый ритуал на восстановленном алтаре. Брогг помогал. Получилось. Не идеально — не все камни на месте, конструкция неполная. Но работает.

Записи тут обрываются на несколько месяцев — я забыла вести.

* * *

2033-2035

Обычная жизнь. Работа / Йоркшир по выходным / камни когда попадаются.

Камень №18: 2033, 44 гал.

Камень №19: 2035, 88 гал. (реставрация: 25 гал.)

* * *

2036

По работе: подготовила методическое пособие для новых сотрудников. 47 страниц. Отдала в архив. Замминистра поблагодарил и, судя по всему, не читал.

Ладно.

* * *

2037

Камня нет. Брогг совсем медленный стал. Ходит по саду, сидит у южной стены. Ест. спит. Всё.

Написала для него облегчённую инструкцию по ритуальным поддерживающим процедурам — то что он может делать лёжа. Он сказал «да, хозяйка».

* * *

Октябрь 2038

Камень №20. Последний который нотариус нашёл в реестрах. Дальше — тупик, остальные либо утеряны либо за границей.

12 гал. маленький. Угловой.

Привезла. Брогг уложил. Сказал что хорошо.

* * *

2039

Объявление в «Пророке» — антиквариат, частная продажа в Манчестере: «коллекция ритуальных камней, ирландское происхождение». Поехала. Три камня из восьми предложенных оказались нужные.

Камни №21, 22, 23. 195 гал.

Итого камней в алтаре: 23.

* * *

2039 год — итого по алтарю:

Потрачено за всё время: ~2380 гал.

Камней: 23

Примечание: Патрик Коннелл писал «восемь рядов по три». Это 24. Одного камня не хватает. Может найдётся.

* * *

2040

Камня не нашла. Брогг говорит, что 22 достаточно. Я говорю что нет. Он говорит — хозяйка, иногда достаточно это достаточно.

Сделала ритуал весеннего равноденствия. Работает. Не идеально. Работает.

* * *

17 июня 2041

Брогг умер.

Утром пошла в сад. Он лежал у южной стены, там где всегда сидел. Выглядел спокойно. Что ещё сказать — он просто лежал и всё.

Похоронила у той же стены.

Расходы на погребение: 0.

* * *

2041 год — прочее:

По алтарю: больше не ищу. 22 достаточно. Так решила.

Ритуал летнего солнцестояния провела одна, впервые. Получилось.

* * *

2042-2045

Работа: архивы/дела малые/дела средние.

В поместье тихо. Сад частично зарос — не полностью, но без Брогга иначе. Наняла садовника из деревни, маггловского. Он не знает, что поместье магическое. Режет траву и сажает цветы. Нормально.

* * *

2047

По работе: одно большое дело — наследники Малфоев второго поколения пытались вернуть часть имущества через апелляцию. Нашла прецедент 1901 года. Отказ в апелляции подтверждён. Беккет-Второй помогал — уже вполне самостоятельный специалист.

* * *

2050

Полвека с начала работы. Беккет написал из Девона — ему 103, говорит, что здоровье нормальное, живёт тихо. Спрашивает, как я. Ответила: нормально.

* * *

2053

Купила небольшой участок у поместья — расширила сад. Не потому что нужно. Просто.

* * *

2055

Камень №24 — нашёлся через нотариуса. Частная коллекция, наследники продают. Ирландский, правильный. 30 гал.

Поставила в алтарь. Не подошёл — что-то не так в структуре, видно сразу. Вернула в реестр.

* * *

2058

Написала методическую инструкцию по Актам 1947 и 1811 годов. Беккет-Второй говорит, что это будет стандартным учебным материалом. Хорошо.

* * *

Сентябрь 2060

Подала заявление об отставке.

Замминистра — уже третий за это время — спросил, зачем. Объяснила: шестьдесят лет стажа, хватит. Он сказал, что незаменимых не бывает. Я сказала — знаю, в этом и смысл.

* * *

Ноябрь 2060

Открыла мастерскую в Хогсмиде. Старое помещение — раньше там была чайная «У Мейбл», потом долго пустовало, потом какой-то сувенирный магазин, потом снова пусто. Взяла аренду.

Что буду делать в мастерской — пока неясно. Посмотрим.

* * *

2061-2065

Оказалось, что мастерская — это место, где разбирают старые документы. Собственно то же что делала в Министерстве только без ордеров и жалованья. Приходят люди с папками, спрашивают. Иногда нахожу, что нужно. Иногда нет.

Скромно. Нормально.

* * *

Апрель 2066

«Пророк» написал, что обнаружен и рассекречен полный архив сделок режима 1997-98 годов. Спросили моего комментария, как «ветерана ликвидационного отдела». Написала три строки. Напечатали полстроки. Ладно.

* * *

2067

Камень №24 — нашёлся через частное объявление. Ирландская семья из Лимерика, эмигранты, у них в доме висел «как картина». 30 гал.

Поставила в алтарь.

Алтарь полный. «Восемь рядов по три», как писал Патрик Коннелл в 1688 году. Триста семьдесят девять лет между его алтарём и моим. Шестьдесят три года поисков. Из них пятьдесят пять лет активных нахождений.

Это не быстро.

* * *

2068

Первый ритуал на полном алтаре.

Работает. По-другому чем с неполным — плотнее, что ли. Сложно объяснить. Работает.

* * *

2070

Закрыла мастерскую. В Хогсмиде шум/туристы/маггловский поток официально открыт, мастерская не вписывается. Отдала помещение под аренду.

* * *

2073

Умер Джастин Финч-Флетчли. В «Пророке» некролог на полполосы — он стал известным политиком в Министерстве, в 2030-х, потом уходил на пенсию, потом снова, долгая жизнь. Девяносто четыре года. В некрологе написано, что он «один из немногих, кто прошёл через всё с достоинством».

Это правда. Прошёл.

Некролог вырезала. Убрала в папку с документами 1997-98 годов.

* * *

2075

Ещё один ритуал весеннего равноденствия. Одна. Нормально. Привычка.

Из сада слышно как в деревне дети играют. Маггловских в основном — магических семей в деревне осталось три или четыре.

* * *

2081

Перебирала старые папки. Нашла патент 1997 года — пять процентов в Уэльской горнодобывающей компании. Уже давно просто бумага, шахты закрыты в 2020-х, компании нет. Но бумага есть.

Сожгла в камине западной гостиной.

Расходы: 0.

* * *

2082

Вышла из Хогсмида полностью. В Йоркшире теперь постоянно. Там тихо.

* * *

2086-2094

Хозяйственные записи. Ремонт крыши (восточный флигель, третий раз за мою жизнь): 420 гал. обновление садовых защитных чар: 55 гал. новый котёл (прежний прослужил сорок лет): 23 гал. разное.

Библиотека: добавила около двухсот томов, в основном маггловская история. Нравится. Зачем — не объясняю себе.

* * *

2095

Перстень Рода Мёрфи: велела нотариусу составить документ о нахождении перстня. На случай, если кто найдёт после. Перстень остаётся в роду — это значит остаётся здесь, в поместье, в алтарной комнате.

Если следующий наследник появится — пусть берёт. Если нет — пусть лежит.

* * *

2097

Садовник из деревни умер. Нанимает теперь его внук. Тоже маггловский. Тоже не знает что поместье магическое. Режет траву.

* * *

2100

Сто двадцать лет. Ну. Нормально.

Алтарь работает. Сад цветёт летом. Деревня внизу живёт своей жизнью. Сейф 892 (новый, открыла в 2001-м) — там около 18 000 гал., наросли за сто лет со ставки Гринготтса. Что с ними делать — документ написан: фонд помощи домовым эльфам, автоматический перевод.

* * *

2102

Бросила Дневник с приоритетами, самый первый, тот который вела с первого курса. Открыла первую страницу. Там:

«1. Родовой реестр — три оставшихся документа. 2. Алтарь — ритуал укрепления второго уровня. 3. Обручение — начать предварительную переписку. 4. Контакты в обществе — Гринграсс, Парк. 5. Поместье — крыша северного крыла. 6. Патронус.»

Жаль что на это ушло столько времени.

Нет, вернее — не жаль. Просто так вышло.

* * *

2104

Написала завещание. Простое. Поместье — в родовой траст, само себе. Сейф — фонду. Перстень — остаётся. Библиотека — местной магической школе если такая будет к тому времени.

Блокноты / дневники — сжечь или оставить, как получится.

* * *

2106

Весна. Алтарь провела. Выдра не вышла — не пробовала честно говоря, давно не практикую. Зато огонь в очаге занялся с первого раза — это и есть ритуал, я про другое.

Сад хороший. У южной стены — там где Брогг лежит — трава выросла густая, тёмная.

* * *

2107

Нашла в кладовой старую дощечку с потёртым бархатом. Подставка из алтарной комнаты, та, что Брогг сделал на шестом курсе, под пузырёк с лапой докси. Поставила обратно в алтарную комнату. Пусть стоит.

* * *

2108

Начала консервировать дом.

Не потому, что что-то случилось. Просто видно уже. Не срочно, но видно.

Восточный флигель: запечатала. Северный: запечатала. Гостиные нижнего этажа: оставила открытыми пока.

Нотариус — уже четвёртый за всё время — составил инструкцию по сейфу: перевод в режим автоматического траста через 48 часов после остановки сердечного ритма. Он спросил, как Гринготтс это фиксирует. Объяснила: стандартный порядок, есть соглашение, они знают. Поверил.

* * *

Март 2109

Запечатала библиотеку. Книги там — пусть стоят. Маггловская история, несколько сотен томов по магическому праву, «Кодекс» в шестом издании, три тома родословной которые уже никому ничего не объяснят.

Камень от алтаря — тот маленький, что Брогг принёс в 1999-м — лежит на столе в алтарной комнате. Рядом с перстнем.

* * *

Апрель 2109

Западная гостиная. Окно на сад. Камин горит — дрова сухие, хорошо горят, ровное пламя, без

* * *

[конец записей]

* * *

Тетрадь лежала в стопке с другими — тонкими, пыльными, в тёмных переплётах разной степени изношенности. Один из оперативников — молодой, в стандартном комбинезоне без опознавательных знаков кроме служебного номера — взял её, пролистал по диагонали. Записи шли с 1999 года. Числа, даты, сокращения. Что-то про камни, что-то про аукционы, кое-где зачёркнутые строчки. Иногда попадались фразы, которые не похожи на хозяйственные заметки — короткие, обрывистые, непонятно к чему. На последней странице текст обрывался на середине слова.

Такое бывает.

Он убрал тетрадь в пластиковый пакет с биркой. Записал на бирке: «документы личного характера, количество 7 ед. + прочее». Запечатал.

Сложил в коробку. Закрыл крышку.

Перешёл к следующей комнате.

Когда роман заканчивается пластиковым пакетом с биркой, а не смертью главной героини — это не случайность и не попытка быть умным. Это просто честность.

Смерть Полины в тексте не описана. Она там есть — где-то в апреле 2109 года, запись обрывается на середине слова, камин горит ровно. Всё. Дальше тишина и потом — через какое-то время, которое тоже не описано, может, пятьдесят лет, может, сто — маггловский оперативник, стандартный комбинезон, рутинная опись. «Документы личного характера, количество 7 ед. + прочее.» Это не трагедия. Это просто то, что происходит с любым архивом в конечном счёте.

Вот в чём, собственно, роман.

Суть не в победе/проигрыше/конфискации имущества вчерашних союзников. Это хорошая деталь, да. Но главное другое. Главное — что сто десять лет жизни системного человека, человека, который вёл записи и платил аукционные взносы и писал шестнадцатый ответ гоблинскому управляющему, когда первые пятнадцать не работали, — всё это умещается в одну главу формата рабочего лога, и это нормально, это правда про такую жизнь. Вместо подвигов — рутина/аукционы/ремонт котла/привычка. В конце — пластиковый пакет.

* * *

Про алтарь нужно сказать отдельно, потому что это, если честно, самая личная линия текста.

Пятьдесят пять лет. Двадцать четыре камня. Мониторинг с 2004-го, первый камень в 2012-м, последний в 2067-м. Полина ездила на аукционы в Белфаст/Дублин/Манчестер. Торговалась. Платила. Брогг укладывал. Алтарь к концу работал полностью, все двадцать четыре камня на месте, «восемь рядов по три», как писал Патрик Коннелл Мёрфи в 1688 году.

И? Деревня стала маггловской. Брогг умер в 2041-м у южной стены, без расходов на погребение. Перстень лежит в алтарной комнате, перед ним камень, который Брогг принёс в 1999-м, тот маленький. Ждёт следующего наследника. Который, судя по всему, не придёт.

Это не трагедия. Я специально не писал это как трагедию. Это закономерный финал выбранного пути — она восстановила то, что хотела восстановить, пусть и за пятьдесят пять лет, пусть в совершенно другом мире, где это уже никому не нужно. Но оно работает. Ритуал весеннего равноденствия 2106 года она провела и огонь в очаге занялся с первого раза. Это что-то значит. Только сложно объяснить, что именно.

* * *

Про Финч-Флетчли.

Он появляется в романе трижды. Первый раз — когда она предлагает ему схему с «инвентарём» и он через несколько дней приводит ещё девятнадцать человек. Второй — когда он стрижёт газоны под её окном под конвоем, и они встречаются взглядами в коридоре и он отводит. Третий — некролог в «Пророке», 2073 год, полполосы про политика, который «прошёл через всё с достоинством».

Она вырезала некролог. Положила в папку с документами 1997-98 годов. Больше ничего.

Это, пожалуй, точнее всего передаёт, что происходит, когда свидетели твоей главной ошибки уходят один за другим. Вместо катарсиса/прощения/обвинения — закрытие последней папки. Он жил, потом умер, она это зафиксировала. Это не холодность — это то, как живут люди, которые семьдесят лет работали с документами и научились видеть в завершении дела именно завершение, а не конец.

Мне самому непонятно до конца — это хорошо или плохо. Ну, наверное, просто так.

* * *

Про сложность написания — ладно, поговорю немного про техническое, потому что иначе это остаётся невидимым.

Писать детективный роман, где главная улика это Акт о чрезвычайном экономическом регулировании 1947 года, — это один тип сложности. Хотя бы есть структура поиска: герой ищет документ, находит, применяет. Читатель следит за поиском. Всё понятно.

Писать роман, где кульминация шестой главы это то, что Амикус Кэрроу знал Акт о военной мобилизации имущества 1715 года, а Полина не знала, — это другой тип сложности. Потому что нет погони, нет дуэли, нет даже повышенного голоса. Кэрроу спокойно сидит и объясняет. Полина спокойно отдаёт четырнадцать тысяч галлеонов. Вот и вся кульминация. Бюрократическая капитуляция без единого взмаха палочкой.

И при этом это должно быть страшно. Потому что за этим стоят реальные люди, которых отправляют в шахты, и один из них вернётся и будет всю оставшуюся жизнь смотреть мимо неё в коридорах.

Удерживать этот тон было, наверное, самым сложным. Не скатываться в патетику там, где Полина смотрит из окна, как Финч-Флетчли стрижёт газоны. Не объяснять читателю, что это плохо — это и так плохо, любой понимает. Просто описать. Три минуты у окна. Потом пошла дальше. Вот и всё.

* * *

Про язык и глоссарий — потому что это тоже технически важно, и предисловие это уже затронуло, но послесловие позволяет добавить.

Гибридный язык — Росмэн там, где устоялось, фандом там, где вытеснил — это не компромисс ради компромисса. Это конкретный выбор, который влияет на тон. «Трансгрессия» звучит серьёзнее, чем «аппарирование». «Аврор» звучит как профессия, «мракоборец» — как сказочный персонаж. Мне нужен был взрослый регистр, потому что взрослый регистр — это то, в чём живёт Полина Самойлова, это её родная стихия. Она человек документов, форм, корректных формулировок. Язык повествования должен это отражать.

Поэтому «маггловский», а не «простецкий». Поэтому «Департамент магического правопорядка», а не «отдел порядка». Поэтому Амикус Кэрроу произносит «военно-промышленный налог» именно так — с полным официальным названием, без сокращений, потому что бюрократия так и работает: она называет вещи длинными правильными именами, пока делает с ними что хочет.

Рунглиш я в тексте избегаю намеренно. Не из снобизма, а из той же логики: этот мир русскоязычный в своём восприятии, и его язык должен быть русским. Включая юридические конструкции, которые я писал, ориентируясь на реальный язык российского делопроизводства XVII-XIX века. Это создаёт ощущение, что магическое право — это что-то настоящее, не придуманное наспех.

* * *

Про семь галлеонов и белый шар.

Это, честно говоря, единственный момент в романе, где я позволил себе что-то близкое к классическому финту «всё было не зря». Потому что в остальном — нет, не всё оправдалось, не всё сложилось, студенты в шахтах это её ошибка и она не обнуляется. Но вот это — палочка Борка, три сердцевины, за пятьсот пятьдесят три галлеона даёт пар восемь лет, а вишня за семь галлеонов даёт ровный белый шар с первого взмаха. Намерение первично, форма пришла. Флитвик это говорил с пятого курса.

Дошло в девятнадцать лет.

Это не триумф. Это просто — дошло. Через бюрократическую войну, через шахты, через суд, через пустой сейф и пустое поместье и эльфа, который ушёл не оглянувшись. Дошло. Иногда так бывает — что понимаешь вещь, которую тебе объясняли двадцать лет назад, только когда уже нет ничего, кроме этой вещи и семи галлеонов на кошель.

Это и есть, наверное, настоящая победа в этом романе. Не статус, не восстановленный алтарь, не должность начальника отдела ликвидации. А то, что после всего, что случилось, человек берёт палочку и делает простой взмах — и выходит чисто.

Один раз. Достаточно.

* * *

Последнее — про то, зачем я вообще писал это.

Фанфик про аудит это странный жанр. Я понимаю. Большинство людей открывают HP-фанфики за другим. Хотят видеть, как Малфой-старший сжимается перед ОЖП с правильным поклоном, как Дамблдор наконец получает ответку, как попаданец выстраивает империю на нескольких томах с нарастающим могуществом.

Я хотел написать про то, что бывает, если человек с такой же начальной позицией встречается с реальной системой. Не злой системой, не системой, которая специально против него — а просто системой, которая работает по своим правилам и не знает, что в неё пришёл человек из другого мира с шестьюстами прочитанными фанфиками в голове.

Система его перемалывает. Не убивает — перемалывает и выдаёт обратно в другой форме. Полина Самойлова входит в Гринготтс первого сентября 1991 года с амбициями родовой аристократки и выходит из офиса Министерства первого января 1999 года с подписанным ордером на конфискацию поместья Малфоев. Это не та победа, которую она планировала. Это вообще не победа в обычном смысле.

Но это что-то.