Разомкнутый Круг (гет)

* * *

Тварь материализовалась на веранде и не нашла там Слепого. Они никогда не договаривались о встречах — при такой мешанине времён это было бы почти бесполезно. Но она всегда знала, когда прийти, чтобы он тут был. А он — не знал, но каким-то шестым волчьим чувством чуял, что она пришла или вот-вот появится. Ставил кофе, вытряхивал пепельницу: ждал.

Сегодня же веранда была пуста, а на плитке виднелись только разводы от старого пригоревшего кофе. Это было не в духе Слепого. Обычно его руки знали, что делать дальше, едва не прежде него самого. Они не допускали, чтобы напиток убегал. Из комнаты тянуло застоявшимся сигаретным дымом.

— Мгм, — протянула себе под нос Тварь, кивнув с мрачной уверенностью. — Началось.

Твари никогда не нравилась эта история. Но, видимо, ей так и так суждено было случиться. Что в неизменном Круге, что здесь, после всех их разговоров о «незашедшем финале». Да, это были вполне известные «дрова», но, судя по всему, «не наломать» их он просто не мог. Хорошо бы, чтоб это оказались именно они, а не что-то, с чем она не будет знать, как справиться.

Она тихо толкнула дверь в комнату — но «тихо» и дверь Слепого не стыковались. Петли издали противный визгливый скрежет, в комнате завозились, и оттуда раздался сонный слегка неуверенный голос:

— Это ты?

Тварь зашла, демонстрируя, что это и правда она.

Слепой лежал калачиком на кровати, под растянутой до состояния половой тряпки футболкой круглилась весомая выпуклость размером с полтора футбольных мяча. Он обнимал эту выпуклость руками и коленями, будто стремясь отдать ей побольше тепла. Когда он поднял голову ей навстречу, волосы черными полосами перечеркнули лицо, из-под них глядели два больших серых глаза: упрямо и слегка виновато.

— Значит, Русалка… — устало вздохнула Тварь, присаживаясь в изножье и вытаскивая пачку. Закурить сейчас было бы явно нелишним.

— Русалка… — тихим эхом откликнулся Слепой.

Он неловко подтянул колени к груди, точно пытаясь закрыть собой яйцо целиком, хотя понимал, что это смешно. Пальцы сами легли поверх выпуклости в защитном жесте.

— Я знаю, — выдавил глухо. — Ты сейчас скажешь, что я зашел слишком далеко. Но, — всё так же не отводя глаз, — я не вижу другого выхода.

Тварь щёлкнула зажигалкой — резко, сердито. Дым выплюнула в сторону, хотя хотелось — ему в лицо.

— Конечно, не видишь, — ужалила она. — Ты вообще мастер не видеть, когда не хочешь, — намек на его слепоту, пусть и не здешнюю, был нечестным ударом, и в другое время она избегала бы подобного всеми силами, но очень уж допекло. — Она живая, понимаешь, живая! Не твоя игрушка, не средство для достижения цели — живое мыслящее существо! В которое ты заложил — закладываешь вот прямо сейчас — ту самую, м-мать, валентность. Задаешь вектор, предопределяешь судьбу, навязываешь любовь!..

Задохнувшись, Тварь остановилась, но только затем, чтобы наполнить легкие воздухом и дымом.

— Это не «выход», Слепой. Это… низкая манипуляция.

Она бросила полный сочувствия взгляд на «футбольный мяч».

— Ты хоть на секунду подумал, что будет с ней, если твой великий план пойдет не по плану?

Слепой стиснул челюсти. Удержал первые, рвущиеся наружу слова. Выпустил вторые:

— Я подумал. Я думаю об этом всё время. Она будет счастлива. С ним. Не из-под палки, не в клетке. Я не делаю из нее куклу. Я просто… — он запнулся, зло выдохнул, — подстраховался.

Голос возвысился, в нем, вместо шелеста, звякнул металл. Это звучало бы сильно, если б не нелепая поза в обнимку с яйцом.

— Ты говоришь так, будто я продаю её кому-то. А я хочу, чтобы он не остался один. Чтобы у него был хотя бы этот повод выбрать мир, где он тоже сможет быть целым. Чтобы, да, черт возьми, дать ему еще одну точку опоры, если одной ему недостаточно.

На последних словах воздуха не хватило и Слепому, они вышли слишком быстрыми, слишком больными, захлебывающимися. Отдышавшись, он почти огрызнулся:

— Или ты считаешь, что лучше оставить всё как есть и надеяться, что как-нибудь само?

Тварь вскочила, смерила комнату из конца в конец.

— Я считаю, что ты подменяешь заботу контролем. Ты так боишься его потерять, что заранее стелешь уже не соломку — чужую жизнь!

Она обвиняюще указала на выглядывающий из-под футболки краешек нежно-зеленой крапчатой скорлупы.

— Ты вложил в нее свою привязанность. Свой страх. И свою боль. Это не «она его любит», Слепой. Это ты любишь его через нее.

Спокойный тон этих слов придавал им дополнительный вес — и били они гораздо хлестче недавнего крика.

Плечи Слепого сникли, праведный гнев, что подпитывал его вспышку, угас. И весь он как-то угас, съежился.

— А если и так? — снова ушел он в шелест. — Что это меняет?

Тварь глянула на него странно, подошла, снова присела на край кровати. Слепой устало спрятал глаза за ресницами.

— Я раньше не думал, что это, — дотянулся он через яйцо до ее руки, бессильно брошенной на колени, — тоже может держать. Сильнее всякого долга и прочих… необходимостей. Я не врал, когда говорил, что пойду, если ты позовешь. Может быть, и он тоже пойдет, если она, — пальцы второй обхватили яйцо покрепче, — позовет его.

Он сглотнул:

— Я понимаю, как это выглядит…

— Грешные магисты, за что мне это, — вздохнула Тварь, но уже не сердито, а обреченно и с ноткой нежности. — Ослабь хватку, оборотень, не то задушишь ее прежде, чем она проклюнется. Одно утешает — высиживать яйца, кажется, твое призвание. Результат будет чудо как хорош… — она дразняще закатила глаза, побуждая включить фантазию. Потом хмыкнула. — Сколько тебе ещё работать курицей-наседкой?

Слепой дернул плечом почти детским движением, выскочившим откуда-то из глубин памяти, когда его в последний раз одновременно стыдили и жалели.

— Не так уж много, — ответил, потупившись и совершенно явственно преуменьшая. — Несколько… дней, — и добавил спустя секунду: — Я считал.

Он плотнее прижал к животу свою ношу, будто яйцо могло услышать разговор и испугаться.

— Я не брошу, — успокаивая не то Тварь, не то нерожденную Русалку. — Раз уж взялся. И… — он вскинул на Тварь прямой и открытый взгляд, — если уж чудо — пусть будет целым. Насколько я справлюсь.

— То есть, ты хочешь проваляться тут почти полтора месяца? Без душа, нормальной еды и с размазанным по плитке кофе? Не три недели?..

Брови Твари взлетели. Это отличалось от того знания, что было у неё об этом Круге. Тот Слепой не стал бы миндальничать больше необходимого минимума. Этот — собирался. Что же затронула, что же изменила она в нем — и насколько сильно? И сможет ли остановить лавину, в которую рискует до срока сорваться снежный ком?..

Слепой поморщился:

— Не полтора месяца. Но и не три недели. Их мало, чтоб всё было, как надо. Полный срок — слишком долго. Мне не нужно, чтобы мое отсутствие заметили в Доме, — опять зазвучал по-вожачьи он, но тут же сдал назад. — И да, кофе я потом отмою. Когда закончу.

— Знаешь, — сказала Тварь после паузы и сунула в грязную кружку у кровати давно догоревшую сигарету, — мне кажется, что ты сейчас высиживаешь не столько ее, сколько себя. Ты повзрослел, Вожак. Глядишь, к моменту, когда она вылупится, ты превратишься в боддхисаттву.

Она поднялась, посмотрела на скульптурную композицию «Слепой, беременный яйцом» и пошла на веранду. Оттуда скоро донесся запах свежего кофе и — откуда что взялось?! — яичницы с беконом. Временами доносились и чертыхания Твари — она терпеть не могла капризную плитку Слепого, заедающую через раз и греющую как попало. Неприязнь у них была явно взаимной.

Слепой слушал, как она возится, и улыбка — не кривая, звериная, а нормальная, которой так долго пытался когда-то научить его Лось, зацепилась за губы и осталась там, будто пробуя новое место жительства.

— Если бы в Доме выдавали ордена за героизм, — сказал он в сторону двери, — тебе бы уже полагался. За то, что кормишь тех, кто решил высиживать судьбу на голом упрямстве.

Он помолчал и пробормотал, уже без всяких шуток, надеясь, что она услышит, и опасаясь того же:

— Спасибо, что не ушла. Даже когда видишь, во что я влез.

* * *

— Ну давай, выпускай!

Тварь едва не пританцовывала от нетерпения, когда Слепой, прямо в джинсах и утратившей всякое подобие одежды футболке, зашел в озеро по грудь.

Раздеть его, не потревожив яйцо, не представлялось возможным, однако ему самому было глубоко побоку на такие вещи, а футболке, не снимаемой почти месяц, явно не помешала бы стирка, хотя бы такая. Впрочем, вряд ли она бы ее спасла, проще было потом похоронить ее с честью.

Слепой оглянулся на берег, где осталась Тварь, последний раз посмотрел на свою ношу, которую почти уже ощущал частью себя, а потом… разжал руки.

Тяжелое яйцо, налившееся изнутри теплым желтовато-зеленым светом до прозрачности, выскользнуло из-под подола и медленно, удивительно медленно кануло в глубину. Оно уплывало всё дальше и дальше, здесь не было такой глубины, чтобы видеть его вот так — уже едва заметной теплой звездочкой в черноте. Здесь максимум было полтора метра воды.

Но это — здесь. Звездочка моргнула, потом словно собралась с силами и вспыхнула, как далекая сверхновая.

Когда Слепой проморгался, то в воде ничего уже больше не светилось, глубина была не бездонной, а просто взбаламученным озерным прибрежьем, по поверхности же плавали осколки хрупкой, крапчатой скорлупы. Один из них прибило к берегу, Тварь наклонилась и подцепила его, мокрый. Другие, медленно покачиваясь, дрейфовали в разные стороны.

Собравшийся уже выбираться на сушу Слепой вдруг обернулся к дальнему берегу. Его чуткому слуху показалось, что где-то там плеснул большой раздвоенный хвост. Но озерное зеркало было спокойно, не считая того пятачка, где он стоял, подняв со дна ил.

Сглотнув, он посмотрел на девушку:

— Кажется, в домовском полку сегодня прибыло.

Тварь кивнула:

— И будем держать кулаки, чтобы ты никогда не пожалел об этом.

Слепой опять развернулся к берегу, и тут накатило.

Сначала он просто понял, что больше не держится на ногах. Скользко-крупитчатое дно накренилось и убежало из-под ступней, закрутив под рёбрами противную сосущую воронку секундной невесомости.

Вода качнулась, озеро ринулось навстречу — и тут же отпрянуло. Слепой ухватился за собственные колени, утопив волосы и макнув лицо, но пальцы слушались плохо, словно небрежно пришитые тряпичные лоскуты.

— Эй, — произнесла Тварь очень ровно.

Этот оклик дошел до него с задержкой, как эхо в пещере, и так же издалека.

Вместо озерной прохлады подступил липкий и душный жар, как в обитой весёленьким ситцем Клетке. Сердце колотилось где-то в горле, а рядом с отведенным ему природой местом — там, где четыре с лишним недели было тепло, тяжело и полно — теперь зияла пустота величиной в смысл.

Слепой выпрямился — и тут же согнулся снова, почти пополам. Его вырвало, резко, до слёз, мутной озёрной водой и чужой отравленной горечью. Он стоял, уткнувшись подбородком в плечо, коротко и рвано втягивая в себя воздух, будто только что на износ бежал или нырял до далекого дна за жемчугом.

Тварь оказалась рядом быстрее, чем он успел это осознать. Не трогала — понимала, что сейчас это лишнее. Просто стояла, готовая подхватить, если он опять сложится. От её близости мир постепенно переставал расплываться пятнами, обретая края.

— Однако, — ее голос вибрировал запрятанным беспокойством. — Вот это откат.

Слепой усмехнулся — криво, безрадостно. Выдавил:

— Плевый. Бывало и хуже.

Но это была неправда, и он это знал. Хуже — да, бывало. Больнее — возможно. А вот пустее — нет.

Он неуверенно шагнул два раза к мелководью и медленно опустился на колени в воде. Озеро теперь доходило ему лишь до пояса, но сил держаться прямо больше не было. Руки повисли, как оборванные плети. В голове стоял низкий, тяжелый звон.

— Ты слишком долго держал в себе чужое будущее, — присела рядом с ним Тварь, распустив по воде юбку цветастым веером. — Даже для тебя.

— Не чужое, — упрямо ответил Слепой и закашлялся. — Моё. Просто… не мне.

Она промолчала, соглашаясь если не с поступком, то с формулировкой.

Сколько он просидел так, в воде, изредка вздрагивая от прошивавшего нервы тока, Слепой не знал. Краем слуха ловил треск кузнечиков, плеск играющей к вечеру рыбы — бытующего, как ни в чём не бывало, Леса. Это бесило и успокаивало одновременно.

Постепенно гул в черепе стих. Сердце скатилось от гланд куда положено. Вместо пустоты навалилась усталость — тяжёлая, честная, после которой обычно спят без задних ног.

— Ты её чувствуешь? — спросила Тварь.

Слепой прислушался. Не к озеру, не к берегу — внутрь. Туда, где ещё совсем недавно было тепло.

— Нет, — озвучил он после. — И это… хорошо. Значит, родилась как надо. Без поводка.

Тварь протянула ему полотенце, как всегда, неизвестно откуда взявшееся, и только тогда позволила себе подхватить его под локоть.

Слепой поднялся с её помощью, пошатываясь, но не пытаясь больше нырять или падать.

— Дом это выдержит? — хрипло поинтересовался он.

— Выдержит, — ответила Тварь. — Вопрос только, кого именно.

— Предполагаю, что ты мне это ещё припомнишь, — буркнул Слепой, выбираясь на сушу.

— Обязательно, — серьезно кивнула она, поглядывая, чтоб он не навернулся. — Но не сегодня.

И тот, и другой ответ его устроили.