Второй шанс, которого не было (гет)

Нотт проснулся с ощущением, что его наебали — аккуратно, профессионально, как обводят вокруг пальца, улыбаясь, глядя прямо в глаза. Только вот он никак не мог понять, где именно. Он повернулся на спину и уставился в потолок. Взгляд цеплялся за невидимые трещинки, которых не существовало, и это злило ещё больше: мозг пытался найти зацепку хоть где-нибудь.

Тишина в комнате не была тишиной — она щелкала. Где-то в трубах деликатно шевелилась вода, в углу оседала пыль. Он попытался сфокусироваться хоть на какой-нибудь мысли, но мысли расползались, как дым, оставляя после себя липкое послевкусие тревоги.

Через несколько секунд он схватил телефон. Палец уже почти нажал на кнопку вызова, но остановился. Было глупо ей звонить только из‑за непонятного чувства. К тому же они и так должны были увидеться сегодня вечером.

Тео медленно сел на кровати, провёл ладонью по лицу.

— Отлично, — пробормотал он. — Праздничная тревожность. Очень оригинально.

Вставая с кровати, он отмахнулся от этого странного ощущения, свалив всё на вчерашнее. На то, что он не ответил на её звонок. Впервые — осознанно. Не потому что не хотел разговаривать; наоборот, хотел и даже слишком. Просто её голос был опасен. Он не требовал внимания — он его забирал. Теплая интонация, короткий вдох перед смехом, манера говорить так, будто между вами уже всё понятно — всё это могло влезть под рёбра и разжать там то, что он держал зажатым.

Хладнокровие и контроль, которые он удерживал на встрече с партнерами, могли треснуть. И это было опасно. Особенно сейчас, когда с таким трудом удалось договориться с российским партнером об ещё одной встрече.

Он и так в последнее время слишком часто отвлекался на приятный шум в голове. На её смех, внезапно возникающий в мыслях. На рыжие оттенки, которые он видел повсюду: в отражении витрин, в огнях светофора, в дешевом апельсиновом соке на полке супермаркета. Даже на спокойную тишину внутри — ту, которую она почему-то умела приносить, пусть и с небольшими зазубринами, как у стекла после удара: вроде целое, но если провести пальцем, обязательно порежешься.

Он накинул футболку и вышел в гостиную.

Ёлка стояла у окна — немного кривая, с разноцветными шарами, которые совершенно не сочетались между собой. Несколько украшений висели слишком низко, одно вообще было повернуто рисунком к стене.

Джинни тогда сказала: «Идеально. Непрофессионально и с душой».

Он тогда фыркнул и всё равно не стал перевешивать.

Под ёлкой лежала небольшая коробка, аккуратно обернутая тёмно-зелёной бумагой. Он посмотрел на неё дольше, чем собирался.

Он прошёл на кухню, и там было холоднее — воздух будто не успел прогреться после ночи. Кухня наполнилась запахом варёного кофе: горьким, густым, почти земным. Тео сделал глубокий вдох, наполняя легкие терпким запахом, и на секунду показалось, что можно выдохнуть вместе с паром — выпустить всё лишнее. Но тревога не уходила. Она сидела где-то под языком, как металлический привкус, и ждала, когда он снова обратит на нее внимание.

Теодор сел за стол так, будто садился не завтракать, а принимать приговор. Столешница была прохладной, гладкой; край газеты шуршал сухо и раздражающе громко. Он раскрыл её, «Ежедневный пророк» распахнулся знакомой тяжестью — будто каждый выпуск весил больше, чем должен.

Взгляд механически прошёлся по заголовкам на первой полосе. Слова складывались в смысл, но смысл не цеплялся. Ничего, что могло бы занять его хоть на время — ни привычная паника общества, ни политические уколы, ни очередные громкие имена. И всё же, приложив усилие, он полностью пролистал газету до конца, как делают, когда нужно убедить себя: день обычный. Страницы скользили под пальцами, оставляя на коже тонкий след типографской краски.

Потом он достал телефон и прошёлся по заметкам, оставленным вчера на встрече. Короткие пункты, обрубленные формулировки, цифры, фамилии — ровные, как насечки на прикладе: «срок», «условия», «гарантии», «ещё один контакт». Он пролистал их дважды, ловя себя на том, что читает не буквы, а пустоты между ними.

Затем открыл почту. Экран светил холодно, почти больнично. Он ознакомился с письмами, на некоторые ответил — коротко, без лишних слов, так, чтобы ни одна эмоция не просочилась в текст. В отправленных он был собранным, безупречным, привычно надёжным. Внутри же всё оставалось прежним: тревога не исчезала, она только меняла форму — то сжималась в тугой узел под рёбрами, то расползалась по плечам неприятной тяжестью.

Он словно чувствовал, что должно было произойти что-то, что наверняка изменит его жизнь. Это ощущение висело рядом, как тень, которой не должно быть при таком освещении. Он не понимал только, что именно это за чувство — тревога страха или, наоборот, волнение от предвкушения Рождественской ночи с ней. Эти два состояния были опасно похожи: и там, и там сердце работает не в такт, и в обоих случаях контроль кажется тонкой стеклянной пленкой.

Вибрация телефона вытянула его из мыслей резко, почти грубо. Стол едва заметно отозвался дрожью, звук прошёл по дереву и отдался в пальцах. На экране красовался блондин в строгом чёрном костюме.

— Слушаю, — произнес Нотт, поднося телефон к уху, и сразу выпрямился, словно кто-то вошёл в комнату.

— У нас проблемы, — коротко прозвучало на том конце провода. Никакой прелюдии, никаких «доброе утро». Только сухая констатация, от которой воздух на кухне вдруг стал плотнее. — Жду у себя.

На долю секунды Тео замер, прислушиваясь не к словам — к паузе после них. В таких паузах обычно и живёт настоящее.

— Сейчас буду.

Он отключил вызов и посмотрел на экран так, будто тот мог объяснить, что именно треснуло — и где. Тревога, которая всё утро не находила причины, наконец получила имя. И от этого стало не легче.

Зелёное пламя выплюнуло Тео в просторный каминный зал Малфой-мэнора — и первое, что он отметил, было не величие, а перемены.

Дом всё ещё оставался Малфоевским: высокие потолки, мраморный пол, лестница, уходящая вверх строгими линиями. Но привычная холодная торжественность будто утратила остроту. Свет стал теплее — не ярче, а именно мягче. Вместо резких серебристых бликов теперь горели свечи в простых стеклянных подсвечниках, и их огонь отражался в полированных поверхностях живым золотом.

Вдоль перил тянулась тонкая гирлянда из еловых веток, аккуратная, без излишеств. Ни кричащих украшений, ни двигающихся фигур — только редкие белые огни и маленькие шишки, словно их добавили не для показухи, а потому что так правильно.

Стены, которые раньше казались почти чёрными, теперь выглядели просто тёмными. Тепло света и несколько новых гобеленов в мягких оттенках зеленого и кремового делали пространство… свободнее.

— Мисс Грейнджер настояла на живых ветках, — раздался тонкий голос сбоку.

Перед ним появился домовой эльф — аккуратный, в чистой наволочке с вышитой буквой «М».

Тео перевёл на него взгляд.

— Заметно.

— Хозяин в кабинете, сэр.

— Разумеется, — сухо сказал Тео.

Эльф поклонился и жестом пригласил следовать за собой.

Они прошли по коридору, где вместо привычной музейной тишины ощущалась жизнь: где-то в глубине дома тихо звякнула посуда, пахло корицей и хвойным дымом из каминов. Ничего вычурного — просто дом, в котором теперь действительно жили.

У дверей кабинета эльф остановился и постучал.

— Теодор Нотт, сэр.

Изнутри донеслось короткое:

— Пусть войдет.

Эльф распахнул дверь.

Драко сидел, склонившись над бумагами, перо двигалось быстро и чётко. Он поднял взгляд, как только Тео вошёл. Лицо осталось спокойным, почти безучастным, но в серых глазах на мгновение мелькнуло напряжение — короткое, острое, тут же скрытое привычной холодной выдержкой.

Нотт прошёл через кабинет, не спрашивая разрешения и опустился на диван у стены, устало откинувшись на спинку. Пальцы скользнули по лицу, задержались у переносицы, будто он пытался согнать накопившееся раздражение. Но тишина долго не продержалась.

Разговор вышел громче, чем планировалось. Слова цеплялись друг за друга слишком быстро, интонации становились резче с каждой новой фразой. Тео говорил отрывисто, с усталой злостью человека, который слишком долго пытался держать себя в руках. Драко отвечал куда тише, но от этого не менее жёстко — его спокойствие ощущалось опаснее повышенного голоса. Тишина между репликами не успевала застыть — её тут же разрывали следующими словами, новыми обвинениями или попытками объясниться.

Разговор закончился не в кабинете.

Через полчаса они уже были на одном из складов, где всплыла проблема. Бумаги, которые утром казались обычной формальностью, к обеду превратились в полноценную головную боль. Пришлось поднимать старые контракты, сверять подписи, искать человека, который когда-то согласовывал документы, а потом внезапно решил уйти в отпуск именно в самый неподходящий момент.

Большую часть дня они провели за работой. Малфой методично раскладывал информацию по полочкам, Тео исправлял последствия собственной невнимательности. Разговоров почти не было. Только документы, цифры и раздражение, которое копилось с каждым часом.

К вечеру проблему всё же удалось закрыть.

Уже возвращаясь через камин обратно в мэнор, Тео поймал себя на мысли, что должен чувствовать облегчение. Скандала удалось избежать. День был спасён. Всё закончилось лучше, чем могло.

Но неприятное ощущение внутри никуда не делось.

Наоборот.

Будто всё это время тревога была связана вовсе не с работой.

— Нотт, повторяю ещё раз — это твоя зона ответственности.

Голос Малфоя был ровным, почти спокойным — из тех, что становятся опасными не на крике, а на тишине.

— Я в курсе, — огрызнулся тот.

Тео стоял чуть боком, словно хотел одновременно и остаться в разговоре, и выйти из него. Пальцы на мгновение сжались на спинке стула — белые костяшки выдали больше, чем тон.

— Я вижу, как ты «в курсе». — Малфой мотнул головой. — Ты его вообще проверял?

— Да… — секундная пауза, слишком длинная, чтобы быть честной. — Нет. — Тео прикусил нижнюю губу, и это вышло почти детски, если бы не взгляд. — Я… не помню.

— Ты хоть понимаешь, во что это могло нам обойтись?

Малфой не повышал голос. От этого становилось хуже: его спокойствие было не терпением, а контролем. И если контроль треснет — разлетится всё.

— Понимаю! — рявкнул Нотт. Злость была не на Малфоя — на себя, на собственную забывчивость, на то, что в голове последнее время вместо списков и проверок жило совсем другое.

В этот момент дверь кабинета открылась без стука.

На пороге стояла Гермиона. Хмурое выражение лица, собранные волосы, взгляд, который моментально считывает обстановку и выбирает сторону, даже не спрашивая.

— Что за шум без драки?

В руке она держала серебристую мишуру — нелепую в этом строгом, затянутом в тени кабинете. Блёстки поймали свет и на секунду разбросали по стенам крошечные холодные искры.

— Да вот, — Малфой чуть повернул голову, но не отступил ни на шаг, — объяснял своему партнёру элементарные вещи.

— Легче стало? — саркастично спросил Нотт, пытаясь скрыть раздражение за привычной колкостью.

Он понимал: проблема возникла из‑за его промаха. В последнее время он был слишком поглощён одним рыжим существом и, кажется, напрочь забыл про действительно элементарные вещи.

— Проблему удалось решить? — чуть серьёзнее спросила ведьма, входя и направляясь к Драко.

— Да… — выдохнул Малфой, и в этом «да» слышалось не облегчение, а усталость.

— И благодаря кому же?! — съязвил Нотт, слишком резко, потому что признать вину вслух всё ещё было труднее, чем получить по ней.

— Сам накосячил — сам и исправил. — Малфой сжал переносицу двумя пальцами, будто пытался удержать мысль и раздражение в одном кулаке. — Не вижу повода для гордости.

Гермиона посмотрела на них обоих: на Малфоя — как на человека, которого надо удержать от собственного перфекционизма, на Тео — как на человека, которого не стоит добивать.

— Если проблема решена, не вижу смысла нападать.

Она коротко обняла своего парня — быстро, привычно, но так, что в кабинете на мгновение стало теплее. Затем, подмигнув Нотту — почти незаметно, будто это секретное «держись», — вышла, и дверь мягко щелкнула, возвращая комнате её прежнюю сухую, колючую тишину.

Малфой проводил взглядом дверь, словно там осталась нитка, за которую его тянуло наружу.

— Когда я начал косячить, — произнес он, — я съехался с ней. — Он кивнул в сторону двери.

Тео выдохнул — медленно, будто признание сняло часть напряжения, но не убрало проблему.

— Понял, — со вздохом произнес Тео.

И утреннее чувство тревоги снова всплыло в груди — липкое, цепкое, как вода в ботинке: идёшь, делаешь вид, что всё нормально, а оно хлюпает на каждом шаге. И промах с партнёром вдруг показался не тем, из‑за чего тянуло внутри, не тем, что сжимало рёбра.

— Кстати об этом…

Нотт только сейчас сообразил, что за целый день от неё не было ни одной весточки. Тишина — слишком длинная, слишком непривычная.

Он достал телефон. Пальцы сработали автоматически: контакт, имя, вызов. В трубке ровным, безличным металлом проговорило:

«Абонент временно недоступен».

— А чем она занимается? — спросил Тео кивая в сторону двери.

— Приводит гостиную в «идеальное состояние», — сухо ответил он. — Я имел неосторожность сказать, что и так всё неплохо.

Тео хмыкнул.

— Смелое заявление. Ты давно жить не хочешь?

— Я научился выбирать, за какие битвы стоит умирать.

— И всё же решил умереть за расстановку свечей?

— Это были не просто свечи. Это была композиция.

Тео коротко усмехнулся, но улыбка быстро сошла. Он коротко кивнул и направился к выходу из кабинета. Малфой двинулся следом.

Шаг Нотта стал чуть быстрее обычного. Снаружи — ровный, собранный. Внутри — напряжение, которое нарастает без причины. У самой гостиной он всё же завис на несколько секунд. Не остановился — именно завис, словно тело решало само: идти или дать себе ещё вдох.

— Слушай, Гермиона… — начал он неуверенно и, не найдя подходящей интонации, сделал голос суше. — А ты связывалась сегодня с Джинни?

— Эмм… — Гермиона даже не обернулась, продолжая размахивать палочкой. Серебристая мишура развивалась и ложилась на ветви, искрилась в свете, неуместно праздничная на фоне внезапно потяжелевшего воздуха.

— А во сколько она должна прийти?

— Эмм… — проскулила ведьма. Палочка замерла в воздухе, мишура повисла неровно.

— Грейнджер… — чуть громче, чем планировал, рявкнул Нотт.

— Нотт, — тут же отозвался Малфой.

Одно слово — и в нём ясно слышалось: не смей. Не так. Не с ней.

Теодор на секунду закрыл глаза. На скулах проступило напряжение, будто челюстью он удерживал что‑то лишнее — то ли раздражение, то ли страх, который не хотелось называть страхом.

— Будь любезна, позвони ей, — произнёс он уже ровнее, но эта ровность была натянутой, как струна.

— Послушай, Тео… — начала Гермиона и запнулась.

Её взгляд метнулся за спину — к Драко, как будто там можно было найти правильный ответ или хотя бы поддержку.

И Нотт это заметил.

Он прищурился, затем медленно обернулся на друга.

— Что происходит? — он повернулся обратно к Гермионе.

— Пожалуй налью что‑нибудь выпить, — произнес Малфой и отошел к шкафу со стеклянными дверцами.

— Я думала, ты знаешь… — неуверенно начала Гермиона и плюхнулась на диван, будто ноги внезапно перестали держать.

Тео нахмурился.

— Знаю что?

Гермиона отвела взгляд.

— Она не придёт…

— Что значит «не придёт»? — Нотт даже не сразу понял смысл, словно слова были на другом языке. — Почему?

— Она не сказала, — Гермиона пожала плечами, но это выглядело не как безразличие, а как беспомощность. — Просто позвонила, быстро сказала, что не придёт, и выключила телефон…

Через минуту Малфой вернулся и протянул ему стакан. Нотт взял стакан и сделал глоток. Алкоголь обжёг горло, но не согрел — только подчеркнул пустоту внутри.

— Ничего не понимаю, — выдохнул он.

— Она никогда так не делает… — почти прошептала Гермиона.

Тео поднялся с дивана — резко, как человек, который уже всё для себя решил.

— Я иду в Нору, — сказал он.

Без драматизма. Просто констатация. Гермиона сразу покачала головой.

— Сейчас почти шесть вечера, Тео. Это не «зайти по дороге». Это ввалиться к ним на рождественский ужин.

— Если она там, я извинюсь, поздравлю с праздником и уйду.

— А если нет? — спросил Драко спокойно.

Гермиона метнула в него взгляд, будто он предал её стратегию «всё нормально».

— Мы даже не знаем, что произошло, — сказала она, скрестив руки. — Может, она просто решила провести Рождество дома.

Слова звучали разумно. Слишком разумно. Тео смотрел на неё внимательно.

— И не сказала бы мне?

— Люди иногда меняют планы, — упрямо ответила Гермиона. — Особенно в праздники.

Он ничего не сказал, и от этого стало только хуже.

— Я не хочу приходить туда без предупреждения, — сказала она уже тише. — Это… неправильно. У них семейный вечер.

— Гермиона. — почти спокойно произнес Тео — Если всё в порядке, через десять минут мы будем чувствовать себя идиотами, — спокойно сказал он. — Я переживу.

Гермиона закрыла глаза на секунду. Выдохнула. Логика давно уже была на его стороне. Просто ей не хотелось, чтобы он оказался прав.

Драко поднялся и подошел к Гермионе, обнимая ее.

— Не задерживайтесь там, — он коротко поцеловал ее в лоб.

Гермиона кивнула, уже мысленно собираясь.

Через несколько минут они вышли во двор мэнора. Небо темнело, снег под ногами тихо хрустел.

Гермиона взяла Тео под руку.

— Ты обязан будешь делать вид, что пришел поздравить.

— Я умею притворяться воспитанным, — сухо ответил он.

Снег на холме лежал плотным, нетронутым. Нора стояла внизу одна, посреди белой поляны, кривоватая, тёплая, живая. В окнах горел свет, жёлтый и уютный, и от этого зрелища внутри становилось только тревожнее.

Они спускались молча. Только хруст снега под ботинками и слишком громкое собственное дыхание.

Когда они подошли ближе, стали слышны приглушенные голоса и звон посуды. Обычный рождественский шум.

Гермиона поднялась на крыльцо первой. Свет из окна падал прямо на ступени. Она уже занесла руку, чтобы постучать…

Тео резко перехватил её за запястье.

Не больно. Но твёрдо.

— Подожди.

Она обернулась, удивленная тоном. Он не смотрел на неё — только в окно.

Гермиона проследила за его взглядом.

Комната была ярко освещена. Стол накрыт, все сидели тесно, как всегда у Уизли. Молли что-то говорила, размахивая ложкой. Джордж смеялся. Рон сидел с краю, мрачный, уставившись в тарелку.

И Джинни.

Она стояла рядом со столом, в мягком свитере, волосы собраны в небрежный хвост. Улыбалась — той самой спокойной, домашней улыбкой, которую Гермиона видела тысячу раз.

Джинни наклонилась и, что-то сказав, положила Гарри на тарелку добавку.

Гарри смотрел на неё снизу вверх, слишком внимательно. Слишком тихо.

Всё выглядело… нормально.

По-семейному.

Как будто так и должно быть.

Гермиона медленно выдохнула.

— Она выглядит нормально… — прошептала она. Больше себе, чем ему.

Хватка Тео ослабла, но руку он не убрал. Его лицо стало абсолютно спокойным. Пугающе спокойным.

— Да, — сказал он ровно. — Вижу.

Джинни повернула голову, отвечая на шутку, и на секунду стала совсем той — лёгкой, живой, без тени тревоги.

Будто её телефон не был выключен. Будто она никому ничего не обещала. Будто недавний разговор вообще ничего не значил.

Гермиона осторожно высвободила руку.

— Тео… — тихо начала она.

Он сделал шаг назад от окна.

— Всё нормально, — сказал он тем же ровным голосом. — Ты была права. Праздник. Семья. Телефон разрядился.

Слова были идеальными.

Только вот взгляд — пустой, холодный, слишком собранный.

Тео сделал ещё шаг назад.

Медленно. Осторожно. Словно земля под ногами вдруг стала ненадежной. Он пытался быстро, лихорадочно пересобрать в голове реальность, в которой все ещё был смысл.

Гермиона снова повернулась к светящемуся окну.

И в этот момент Джинни подняла голову. Их взгляды встретились. Секунда — не больше. Но её хватило. Улыбка на ее лице дрогнула и исчезла, как будто её просто стерли. Плечи едва заметно напряглись. Она не выглядела испуганной — только пойманной.

Виноватой.

Она чуть качнула головой, почти незаметно, и одними губами прошептала:

«Прости».

Гермиона почувствовала, как внутри все опускается.

Джинни уже через мгновение натянула улыбку обратно — аккуратную, ровную, совершенно чужую — и повернулась к столу, что-то отвечая Джорджу. Гарри смотрел на неё, не на остальных.

Словно ждал именно этой реакции. Словно проверял.

Гермиона медленно опустила взгляд.

— Тео… — тихо сказала она.

Он стоял на два шага от нее, спиной к дому. Руки в карманах, плечи прямые. Слишком прямые.

Он уже собирался сделать шаг, когда снова повернулся к окну.

Всего на секунду. Будто давал ей последний шанс выйти.

Просто выйти. Просто показать, что всё не так, как выглядит.

Но Джинни осталась за столом.

— Пойдем, — произнес он спокойно.

Без злости. Без вопросов. Без попытки зайти внутрь. И от этого спокойствия становилось не по себе гораздо сильнее, чем от крика.

Из дома снова донёсся смех. Жизнь внутри шла своим чередом.

А на крыльце Норы стало по-настоящему холодно.