Сын Астории (джен)

Теперь, когда Том жил под одной крышей с Асторией, она начала замечать то, что раньше ускользало от её внимания. Он действительно отличался от других детей. Вся маленькая жизнь сироты была подчинена строгому, почти одержимому порядку.

У него был только один крючок на вешалке. Только один. Если оказывалось, что кто-то повесил на него вещи, Том замирал и смотрел на нарушителя (Асторию) долгим, холодным взглядом, без слов, без криков, но с таким немым возмущением, что женщина предпочитала не проверять, что будет, если не уступить.

У Тома была своя кружка, своя тарелка, своя ложка и своя вилка. Другими предметами он пользоваться наотрез отказывался. Однажды Астория случайно поставила перед ним чашку, которую он не считал «своей». Том просто не притронулся к ней. Просидел весь завтрак, глядя в стену, пока она не догадалась заменить посуду.

Все свои вещи он раскладывал в порядке, понятном только ему одному. Носки — по цветам, от светлых к тёмным. Рубашки — по длине рукава, от коротких к длинным. Штаны — по какой-то своей, неведомой Астории системе. Она не спрашивала, как это работает. Боялась, что не поймёт.

Он не любил разнообразия в еде. Каждый день предпочитал одно и то же. Каша на завтрак, суп на обед, картофельное пюре с котлетой на ужин. Астория пробовала предлагать что-то новое, но Том вежливо отодвигал тарелку в сторону и молчал, пока она не убирала её.

Он не понимал музыку. Астория как-то включила пластинку, и Том замер, прислушиваясь. Но когда она спросила, нравится ли ему, он ответил: «Ноты сочетаются правильно». Ему было всё равно, о чём песня. Он слышал только структуру, математику звука.

Он любил мыть руки и купаться. Если его не торопить, он мог просидеть в ванне часами, перебирая пальцами воду, разглядывая мыльные пузыри. Астория уже сочувствовала его будущим соседям по общежитию в Хогвартсе.

Обычные игрушки его не интересовали. Детская метла, которую она купила с таким трепетом, стояла в углу и потихоньку покрывалась пылью. Зато Том обожал логические игры и головоломки. С большим интересом он пытался варить детские зелья , где под её руководством соблюдал пропорции, отсчитывал секунды, не отвлекался ни на секунду. А каждый вечер они играли в шахматы, и в последнее время Астория проигрывала без шансов на победу.

Да, Том был другим. Совершенно особенным и уникальным.

Астория не знала терминов «обсессивно-компульсивное расстройство личности», «компульсивные черты», «потребность в контроле». Но она интуитивно понимала: его порядок — это не каприз. Это защита. Единственный способ спрятаться от хаоса, создать иллюзию, что его жизнь принадлежит ему.

И она позволяла ему выстраивать свой маленький упорядоченный мир внутри её дома. Не ломала, не высмеивала, не запрещала. Иногда даже помогала: раскладывала книги в алфавитном порядке, вешала полотенца ровно, не трогала его кружку и не занимала крючок.

Были и другие моменты.

Благодаря невероятному самоконтролю Том безупречно освоил каллиграфический почерк. Перо в его руках выводило буквы с идеальной, почти печатной чёткостью. Но остальная мелкая моторика страдала. Пальцы плохо слушались, когда нужно было вырезать мелкую деталь, приклеить бумажку, удержать маленький предмет.

Поэтому шахматные партии постепенно сменились аппликациями.

Том резал. Астория наносила клей с помощью магии, потому что обычный вечно засыхал в неподходящий момент. А после мальчик приклеивал детали на бумагу.

Любой другой ребёнок вырезал бы зелёный овал, коричневый прямоугольник, налепил бы это в центр белого листа, а внизу штриховкой изобразил траву. И парящее в воздухе дерево стало бы поводом для гордости.

Но не Том.

Ему нужно было вырезать каждый маленький листочек. Каждую веточку. Каждую прожилку на листе. Скрупулёзное внимание к деталям иногда шокировало, пугало и восхищало Асторию. Но она не мешала. Том довольно быстро освоил эту кропотливую работу, и его пальцы стали послушнее, а аппликации — сложнее и красивее.

Она привыкла к его маленьким привычкам.

Они уже не казались ей странными. Теперь они были частью его, как цвет глаз или манера наклонять голову, когда он думает. Но однажды женщина поняла: есть вещи, о которых он молчит не потому, что они неважны, а потому, что говорить о них слишком страшно.

Астория начала замечать не сразу. Сначала ей казалось, что Том просто устал. Он сидел после приёма пищи прямой, как струна, но иногда его рука незаметно прижималась к животу. Лицо оставалось каменным, только бледнело чуть сильнее обычного.

Она не спрашивала. Знала, что не ответит. Или скажет «нормально», даже если внутри всё скручивает от боли.

Но взгляд не обманешь. Он иногда становился стеклянным, будто Том смотрел сквозь неё.

Она молчала. Просто ставила перед ним травяной чай и надеялась, что его неведомое ей недомогание само пройдёт.

Однажды вечером, когда Астория перешивала себе платье, домовиха появилась из ниоткуда и замерла у её ног, перебирая длинными пальцами край наволочки.

— Хозяйка, — пискнула она. — Мипси должна сказать.

— Что случилось?

— Молодой хозяин… — Мипси замялась, ей было крайне неловко говорить на такую тему. — Он не ходит в туалет по-большому. Уже несколько дней. Мипси считала.

Астория остановила иглу.

— Сколько дней?

— Пять. Или шесть. Мипси не уверена. Мипси случайно заметила.

Астория закрыла глаза. Пять или шесть дней. Том мучился. А она не знала.

* * *

— Мы едем в больницу, — сказала она Тому утром.

Он замер. Его лицо не изменилось — оно просто окаменело ещё сильнее.

— Нет.

— Том, я только сейчас осознала, что было большой ошибкой не проверить твоё здоровье в больнице для волшебников.

— Не надо.

— Мы должны убедиться…

— Я сказал — не надо! — голос сорвался. Не громко — резко.

Астория замолчала. Том стоял у окна, спиной к ней. Его плечи были напряжены, пальцы вцепились в подоконник так, что побелели костяшки.

— Ты боишься? — тихо спросила она.

Он недолго помолчал.

— Мне не нужна помощь, — сказал он в стену.

— Ты не можешь узнать, что с тобой, если мы не проверим.

Он резко развернулся. Его чёрные глаза — злые, влажные, но он не плакал. Он не умел плакать.

— Они будут меня трогать, — сказал он. — Смотреть. Как в приюте.

Астория подошла к нему, наклонилась, чтобы быть на одном уровне.

— Я буду рядом, — сказала она. — Всё время. Если ты не хочешь, чтобы тебя трогали — никто не будет. Я договорюсь.

Он смотрел на неё. Не верил.

— Обещаю, — сказала она.

Он молчал долго. Губы дрожали. Потом кивнул.

— Ладно.

* * *

В Святом Мунго их встретила целительница в лимонной мантии, с добрыми глазами и быстрыми руками. Она выслушала Асторию, покачала головой.

Том сидел на стуле, выпрямившись, сложив руки на коленях. Он не смотрел на целительницу. Он смотрел в стену.

— Мне нужно провести диагностику, — сказала целительница. — Я не буду трогать мальчика. Только палочкой.

Астория посмотрела на Тома.

— Можно? — спросила она.

Он согласился.

Целительница провела несколько чар. Золотистые искры вспыхивали и гасли, обводя тело Тома призрачным свечением.

— О! У мальчика непереносимость молока, — сказала она. — Довольно распространённое явление. Организм не справляется с лактозой. Отсюда боли в животе, вздутие, запоры.

Астория смотрела на Тома. Тот смотрел в пол.

— Ему раньше, — медленно сказала она, — на завтрак давали хлеб с маслом. И молоко. Каждый день.

— Это могло усугубить состояние, — кивнула целительница. — Исключите все молочные продукты. Через пару дней мальчик почувствует облегчение. А пока я выпишу несколько зелий…

* * *

Дома Астория злилась. Не на Тома. На приют. На людей. На себя.

— Они не замечали, — бормотала она, расхаживая по кухне. — Или им было всё равно. Ты мучился, а они давали тебе эту отраву каждый день. И мне никто не сказал!

— Я не жаловался, — тихо сказал Том.

— Ты не должен был жаловаться! — Астория резко обернулась. — Они должны были замечать. Следить за твоим здоровьем. Это их работа.

— Они не следили.

— Я знаю.

Она села напротив, взяла его руки в свои.

— Прости меня, Том. Я не догадалась. Не проверила. Нужно было сразу тебя показать специалистам на всякий случай. Я…

— Ты не виновата, — перебил он.

Она удивлённо подняла глаза.

— Ты не виновата, — повторил он. — Ты заботишься обо мне.

Астория не знала, что ответить. Поднялась и обняла. Он не отстранился.

* * *

Астория переписала меню. Молоко — долой. Масло — только растительное. Каши — на воде. На завтрак — яйца, тосты, фрукты.

Том ел без энтузиазма, но не отказывался.

Как-то вечером, когда мальчик ложился спать, он вдруг сказал:

— Не болит, — в голосе слышалось удовлетворение.

— Что?

— Живот. Больше не болит.

Астория улыбнулась и обняла его.

— Я рада, Том. Очень рада.

— Ты не злилась на меня.

— За что?

— Что я не сказал. Про живот.

— Ты не виноват, Том. Ты не привык говорить о боли. Это не твоя вина.

— Я смогу привыкнуть говорить?

— Может быть, — сказала она. — Не сразу. Но мы постараемся.

Он кивнул и закрыл глаза.

Астория сидела рядом, гладила его по голове и думала: «Сколько ещё такого, о чём он молчит?»