Сын Астории (джен)

Вот она, молодая и счастливая, кружится в белоснежном платье в объятиях Драко — и верит, что совсем скоро все её мечты непременно исполнятся. Ей всего восемнадцать. Впереди — целая жизнь, полная света, тепла и обещаний. Разве может быть иначе?

Тонкие пальцы стиснули рамку.

Седьмая беременность. Это была её седьмая беременность. Но вместо маленького тёплого чуда на руках — кровавые пятна на белье. Снова кровь. И тишина в доме, где так ждали детского смеха. Астория чувствовала, что сходит с ума. Она так хотела, так отчаянно хотела стать матерью. Подарить мужу наследника. Продолжить род.

Но она снова не справилась. Подвела их.

И пусть Драко бесчисленное количество раз твердил, что ему всё равно, что он готов остаться последним представителем рода Малфоев, — она чувствовала. Чувствовала его разочарование. Оно было в долгих взглядах, которые он бросал на чужих детей. В том, как его рука замирала на животе Астории, когда надежда еще была.

В голове пронеслось «почему», на которое у неё не было ответа.

Сейчас ей двадцать два. Астория Малфой никогда не чувствовала себя такой старой, такой больной, такой… дефектной.

Она закрыла лицо ладонями и позволила себе слабость.

Астория разрыдалась.

* * *

В последнее время они посещали этот светлый и пугающе большой кабинет так часто, что Астория могла бы с закрытыми глазами описать каждую книгу на полках у стен. Каждую умную грамоту за заслуги. Каждое благодарственное письмо от счастливых родителей — тех, кому этот прославленный маг помог обрести семейное счастье.

Колдомедик сидел напротив, в своём высоком кресле, и напоминал судью на постаменте. Его пальцы — унизанные перстнями, с идеальным маникюром — нервно перебирали бумаги. Он не торопился, словно оттягивал неизбежное.

— Боюсь, дело в вашем родовом… проклятии, миссис Малфой, — доктор в лимонной мантии старался не смотреть в глаза благородных пациентов. Предпочитал делать вид, что внимательно изучает бесчисленные результаты анализов — тонкие пергаменты, покрытые мелким бисерным почерком, графики, диаграммы, магические снимки, которых Астория боялась даже касаться.

Из её груди словно вышибли весь воздух. Тело странно обмякло, как будто кто-то перерезал невидимые нити, державшие её на плаву. Хорошо, что она сидела.

— То есть… у меня… у нас никогда не будет ребёнка? — голос дрогнул, сел, стал чужим. Не своим голосом она спрашивала о своём будущем.

Доктор неуверенно помялся в скрипучем кресле — каждый его нервный жест отдавался в тишине кабинета. Наконец он бросил сочувствующий взгляд. Этот взгляд был хуже любого приговора. Потому что он означал правду.

— Всё не так плохо. Вы молоды. Шанс есть, всегда есть. Просто в вашем случае это дастся гораздо тяжелее…

Он не договорил. И не нужно было. Астория и так знала: тяжелее — значит почти невозможно.

Из неуютного кабинета чета Малфоев вышла молча. Коридор больницы Святого Мунго встретил их запахом зелий и чужих надежд. Мимо проходили женщины с животами, счастливые матери с колясками, отцы, держащие за руки малышей. Астория смотрела на них и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, липкое, похожее на горечь и зависть. Она ненавидела их счастье. И ненавидела себя за эту ненависть.

Драко взял её руку. На улице, под ясным небом, он сказал:

— Мне это не важно, Аста. Будет ребёнок или нет. Я останусь с тобой.

Она знала, что он говорит искренне. Но знала и другое: он бы хотел сына. Наследника. Продолжателя рода. И то, как легко он отказывается от этой мечты, почему-то делало только больнее.

В глазах защипало. Астория поспешила отвернуться, провести рукой по лицу — будто поправляла выбившуюся прядь.

— Вот что, — продолжил Драко, словно не замечая её слёз. — Давай забудем обо всём этом. О врачах, о детях. Прямо сейчас. Тебе нужно развеяться.

Он порылся в складках мантии — всегда безупречной, дорогой, сшитой на заказ — и вытащил увесистый кошель с монетами. Звякнули галлеоны.

— Сходи за покупками, присмотри себе что-нибудь. А вечером я приглашаю тебя в «Чёрное зелье».

Это был новый ресторан. Модный. Дорогой. О нём говорили все. Астория слабо улыбнулась — той улыбкой, которая не трогает глаз, — и согласилась.

* * *

Косой переулок жил своей обычной жизнью. Шумный, пёстрый, пахнущий карамелью, зельями и чем-то волшебным. Астория брела по мостовой, стараясь не смотреть на детей. Не замечать, как матери поправляют воротники своим малышам, как отцы сажают дочерей на плечи, как мальчишка в синей мантии с восторгом крутит игрушечную метлу.

Несмотря на суету, день выдался чудесным. Солнце припекало не слишком сильно, а тёплый летний ветерок играл с краями мантий и платьев, заставляя их мягко колыхаться.

Она остановилась у витрины книжного магазина.

С рекламного плаката на неё смотрели — нет, не смотрели, прожигали — красные змеиные глаза на зелёном фоне. Ах да. Новая книга Риты Скитер. «Тот-кого-нельзя-называть. История становления самого Тёмного Лорда в истории».

Драко хвастался, что предоставил писательнице материалов чуть ли не на всю книгу. Астория подозревала, что он немного преувеличивает — муж любил приукрасить, когда речь заходила о его значимости. Но всё равно было странно, что он не сказал ей о выходе книги.

Тем не менее, она вошла в магазин. Покупка стала первой в её длинном списке расслабляющего шопинга. Интересно будет прочитать о событиях, которыми так нехотя делился с ней Драко.

Второй, разумеется, стало мороженое.

Кондитерское кафе, куда она заглянула, оказалось настоящей пыткой. Повсюду — уставшие мамочки с неугомонными детьми. Малыши пищали, требовали сладкого, размазывали крем по столам. Матери ворчали, покрикивали, угрожали покинуть заведение за плохое поведение. Они даже не понимали, какие они счастливые.

Астория смотрела на них и чувствовала, как что-то сжимается в груди — туго, до боли, до невозможности вдохнуть.

Когда в кафе зашла женщина с малышом на руках — крошечным, завёрнутым в кружевное одеяльце, — сердце Астории сжалось окончательно. Схватив вещи, она почти выбежала на улицу.

Парк неподалеку был пустынным в этот час. Только шелест листвы, только редкие крики птиц. Идеальное место, чтобы спрятаться. Чтобы никто не видел её горечи.

Подтаявшее мороженое уже не казалось соблазнительным. Она выбросила его в урну — липкая струйка стекла по пальцам, но Астория даже не заметила. Села на скамейку, опустила плечи и устало откинулась на спинку.

Мысли вернулись к словам врача. Они кружились в голове, как листья.

Проклятие.

Тяжелее.

Шанс есть.

Девушка закрыла глаза.

Руки сами потянулись к палочке. Лёгкий взмах — и из её кончика посыпались искры. Золотые, тёплые, они кружились в воздухе, складываясь в цветы. Розы, ромашки, колокольчики — они парили над её ладонью, переливались в солнечном свете, жили своей жизнью. Астория смотрела на них, но не видела. Она сама была как одна из этих искр — красивая, но пустая внутри.

Дефектная.

Вдруг рядом раздался хлопок — резкий, сухой, как выстрел. Астория вздрогнула и уронила сумку с книгой.

— Хозяйка!

Она узнала этот голос. Тисса. Их домовик — маленькая, шустрая, с огромными глазами и длинными ушами. Тисса дрожала от усердия, кланяясь так низко, что её уши касались земли.

— Хозяин Драко просили передать, что у него не получится встретиться с вами вечером! А ещё он просил вас срочно отнести это в Отдел магического правопорядка — лично Сепурфилию Кроули! Это очень важно!

Эльфийка пискнула и сунула Астории в руки какой-то невзрачный пакет — грубый, завязанный бечёвкой — и с громким хлопком исчезла.

«Очевидно, Министерство снова решило развести бурную деятельность, — подумала Астория, сжимая пакет. — Когда же они угомонятся? Столько лет прошло».

Она поморщилась, вспомнив, как Драко рассказывал о своих юных годах, о тайнах, о страхе, который висел над их семьями.

Вторая магическая война не коснулась её в полной мере — Гринграссы держались в тени, выжидали и уцелели. Но её мужа война изменила навсегда. Астория замечала, как он морщится, глядя на уродливую метку на левой руке — даже сейчас, спустя столько лет, он не мог к ней привыкнуть.

— Что ж, — прошептала она, поднимаясь. — Закончу с этим и вернусь домой.

Всякое желание продолжать шопинг пропало окончательно.

Астория потянулась за упавшей сумкой и случайно задела тот самый свёрток — тот, что Тисса велела отнести в Министерство. Он тяжело шлёпнулся на землю, бечёвка лопнула, и из него выкатился небольшой каменный шарик.

Шарик резво покатился по каменной дорожке, звеня о выбоины.

Астория бросилась за ним — нелепо, как девчонка за убежавшим мячиком. Едва поймав его, она замерла, рассматривая странный артефакт.

Он был покрыт древними рунами и римскими цифрами. Кто-то вырезал их с ювелирной точностью, а затем, вероятно, покрыл прозрачным магическим составом — отчего знаки казались не вырезанными, а вплавленными в камень.

Артефакт до жути напоминал те утерянные календари-предсказания майя, о которых загадочным голосом рассказывала профессор Трелони на четвертом курсе. А ещё — странную маггловскую игрушку, которую когда-то, давным-давно, показывала мама. Цветной кубик, составленный из множества квадратов. Его надо было вращать, добиваясь, чтобы каждая сторона стала одноцветной.

Этот шарик был похож на ту головоломку. Только вместо квадратов здесь вращались цифры и руны. Они слабо вспыхивали при движении — бледно-голубым, как отсвет далёкой молнии.

Это было завораживающе.

Неужели этот артефакт принадлежал Тому-кого-нельзя-называть?

У Драко не будет проблем из-за этого артефакта?

Если это тот самый календарик, то он мог предсказывать примерную дату важного для держателя события.

Астория перевела дыхание и вдруг, в порыве странного, почти безумного отчаяния, сжала шар в обеих ладонях, поднесла его к губам и прошептала то, о чём боялась думать вслух:

— Покажи… когда я стану мамой?

Тишина длиною в вечность.

Сердце у Астории упало.

И вдруг части шарика бешено закружились в разные стороны, как оживший зверь, как потревоженное осиное гнездо. Все руны и цифры зажглись разом, ослепительной вспышкой, и Астория на мгновение ослепла.

Оглушительный вой: низкий, пронзительный, древний, разорвал тишину парка.

Секунда — и всё стихло. Шарик не шевелился.

Астория, дрожа, уставилась на артефакт. Ничего не изменилось. Словно ей померещилась эта магия. Она тряхнула его — и снова, и снова. Ничего.

— Что… — начала она, но не договорила.

Со всех сторон зазвучали хлопки аппарации.

— Брось палочку! Руки на голову! На землю! Живо!

Заклинание выбило артефакт у неё из рук — кто-то из авроров действовал на опережение, не спрашивая, кто она и что здесь делает.

Шарик отлетел в сторону, ударился о бордюр и рассыпался в нескольких метрах от неё.

«Драко будет очень недоволен», — с ужасом подумала Астория, глядя на осколки древнего артефакта.

Вокруг неё смыкалось кольцо людей в тёмно-синих мантиях. Палочки смотрели ей в лицо.

Она медленно подняла руки.

Астория ходила из угла в угол, как загнанный зверь в тесной клетке. Руки ломали друг друга, губы — искусанные в кровь. Она всё поняла. Всё было так очевидно, Мерлин!

Драко Малфой… отказался от неё.

Все эти громкие заявления, клятвы, всё, что они пережили вместе, — он сдался. Ну конечно. Разумеется, ему нужен наследник. А она, дура, думала, он любит её.

В голове всплыли непрошеные воспоминания. Тихий шёпот Нарциссы за спиной всякий раз, когда жена её сына проходила мимо. «Дефектная». Слово впивалось в спину, как игла. Видимо, упрямый голос свекрови наконец достучался до сердца Драко. И неважно, что самой Нарциссе тяжело дался единственный сын. Женская солидарность была неведома леди Малфой.

Астория всхлипнула. Слёзы душили, но она не позволяла им литься — слишком много гордости, слишком много боли.

Что ж, следовало признать: план сработал по-слизерински изящно. Малфои избавились от подозрительного артефакта, неугодную жену втянули в скандальную историю с тёмной магией в общественном месте, и теперь Драко мог с чистой совестью потребовать развод. Ведь «жена Цезаря должна быть выше подозрений». Бывший муж разом доказал свою принадлежность новой политике и получил возможность обзавестись нормальной женой.

А что касается Астории… Кому она нужна, опороченная, использованная и брошенная?

Нет. Она не позволит. Она не сдастся так легко. Ей нужно срочно связаться с отцом. Только лорд Гринграсс сможет вытащить её из этой передряги.

Астория устало опустилась на единственную скамью в камере. Дерево было холодным и скрипучим, как и всё здесь. Она могла сколько угодно твердить себе, что неспособность родить ребёнка не делает её хуже остальных, но сама она так не чувствовала. Она подвела всех. Родители возлагали на неё такие надежды! Всё указывало на счастливый союз с богатым и благородным домом. Драко так нежно относился к ней…

Астория запретила себе о нём думать. Злость и обида поднимались в её душе, как прилив, захлёстывая остатки надежды. Разве она не была образцовой женой? Разве Драко не чувствовал, как сильно она любит его? Неужели всё это было ложью?

Она стянула с пальца обручальное кольцо и в гневе швырнула его в стену. Металл звякнул о камень и закатился в угол, поблёскивая в полумраке. Некоторое время она смотрела на него с тоской. Затем со вздохом поднялась, подобрала драгоценность и положила в сумку.

Горечь заполнила её. И обида. А ещё голод. Зря она так беспечно выкинула мороженое — теперь она жалела о своём спонтанном поступке.

Уронив голову на руки, Астория утонула в мрачных мыслях о своём будущем.

* * *

Примерно через двадцать минут — или вечность, она уже не могла сказать точно — дверь отворилась, и в камеру зашли двое авроров, чуть старше её. Приказав следовать за ними, молодые люди повели её запутанными коридорами. Каменные стены, тусклый свет, запах сырости и старого магического отчаяния — всё это давило, заставляло дышать чаще, но Астория держала спину прямой.

Наконец путь окончился крохотной комнатой. Здесь пахло не просто сыростью — здесь пахло страхом, старыми зельями и чужими тайнами, которые никогда не уходят.

Стены были серыми — не просто выкрашенными, а словно пропитанными отчаянием сотен допросов. Сырой холод поднимался от каменного пола, пробирался сквозь тонкие подошвы туфель, заставлял поёживаться. Дорогая мантия с вышитыми узорами, которую Драко заказал у портного в Париже, теперь казалась неуместной роскошью среди этой нищеты.

Её усадили на жёсткий стул. Напротив сидели двое: мужчина и женщина. Оба в тёмных мантиях авроров, с тяжёлыми взглядами и палочками, положенными на стол на виду. Чтобы задержанная видела и помнила, чем грозит неповиновение.

— Назовите ваше имя, — спокойно, но требовательно сказала женщина.

Астория не была смелой или решительной. Но сейчас от того, как она себя поведёт, зависело её будущее. Собрав всё своё мужество, она ответила коротко:

— Нет.

Женщина вздохнула и потёрла лоб.

— Вы, кажется, не понимаете, в какой ситуации оказались. Мы хотим вам помочь и…

— Я дочь благородного дома! — голос Астории прозвучал резче, чем она планировала, но отступать было поздно. — Вы не имеете права держать меня здесь, и я ничего вам не скажу, пока не увижу лорда Гринграсса!

Женщина удивлённо приподняла бровь. Мужчина медленно перевёл взгляд на коллегу, потом обратно на Асторию. В комнате повисла напряжённая тишина.

— Вы? — переспросил он. — Дочь благородного дома?

— Я так сказала.

— Назовите своё имя, — снова попыталась женщина, на этот раз мягче. — Мы проверим.

— Нет, — отрезала Астория.

— Вы не облегчаете себе жизнь, — покачал головой мужчина.

— Я ничего не скажу, пока не увижу лорда Гринграсса. И пока вы не объясните, по какому праву держите меня здесь.

— По праву задержания при активации тёмного артефакта, — жёстко отчеканил он. — В текущих обстоятельствах этого достаточно, чтобы продержать вас здесь до выяснения.

— Тогда пригласите лорда Гринграсса, — Астория сложила руки на груди. — Он подтвердит, кто я такая.

Авроры переглянулись. Женщина сделала знак коллеге, и они вышли в коридор, оставив дверь приоткрытой. Астория слышала приглушённые голоса.

— Гринграсс… Старый лорд? — донёсся до неё голос мужчины.

— Он редко покидает поместье, — ответила женщина. — Но если она действительно из их рода… могут быть проблемы, если мы не проверим.

— Ты ей веришь?

— Не знаю. Но она не похожа на шарлатанку. И одета дорого — мантия ручной работы. Такое не носят самозванки.

— Хорошо. Организуй встречу. Если она врёт, лорд Гринграсс сам её разоблачит.

Женщина вернулась в комнату, села на стул и положила руки на стол.

— Мы пригласим лорда Гринграсса, — сказала она. — Но это займёт время. Вы будете ждать здесь.

— Хорошо.

— И всё же, — аврор подала корпус вперёд, вглядываясь в лицо Астории, — вы не назовёте хотя бы своё имя? Чтобы мы могли представить вас лорду.

Астория задумалась. Своего настоящего имени называть не стоило — мало ли как повернётся. Не хотелось бы завтра увидеть во всех заголовках, что Асторию Малфой задержали авроры. Но и совсем молчать — значит выглядеть подозрительной. Отец, когда придёт, сразу всё поймёт, а пока нужно изо всех сил сохранить инкогнито.

— Скажите ему, что пришла его родственница, — ответила она. — Он поймёт.

Женщина покачала головой, но спорить не стала.

— Хорошо, — она поднялась. — Ждите.

Дверь закрылась. Астория осталась одна.

* * *

Она ждала несколько часов. Или больше. Время потеряло значение. Астория сидела на жёстком стуле, не решаясь встать. Ей принесли воды. Она не пила, лишь смотрела на стакан пустым взглядом.

Наконец дверь открылась.

Вошедший мужчина был высоким, прямым, с седыми волосами и пронзительными стальными глазами. На нём была длинная чёрная мантия с гербом Гринграссов. Астория лишь смутно узнала его лицо — Эвфранор Гринграсс. Старый лорд оказался удивительно похож на портрет в кабинете её родового поместья. Тот же взгляд серых глаз, прячущихся под густыми бровями. Только сейчас он был моложе. И он явно не знал её.

Ледяное чувство поползло по коже, обжигая. Каким образом можно логично объяснить, что её помолодевший, давно умерший прадед действительно стоит перед ней в тюремной камере?

«Этого просто не может быть», — в голове у девушки разом стало пусто.

Лорд остановился на пороге, окинул Асторию долгим взглядом, потом обернулся к аврорам.

— Оставьте нас, — приказал он.

Авроры нехотя вышли, закрыв дверь.

Лорд Гринграсс подошёл к столу, сел напротив. Положил руки на столешницу — холёные, с перстнями, пальцы длинные, унизанные кольцами.

— Вы, — сказал он, — назвались моей родственницей.

— Да, — Астория сглотнула и выпрямилась. Осознание новой реальности обрушилось на неё, как лавина.

О, великий Мерлин! Она, что, в прошлом?! Загадочный каменный шарик отправил её неизвестно на сколько десятилетий назад!

От ужаса по телу прошлась холодная волна мурашек.

— Я вижу вас в первый раз.

— Я… Я говорю правду, — сердце бешено колотилось. — Какой…

Она хотела спросить, какой сейчас год, но страх быть подслушанной закрыл ей рот. Она потянулась к сумке и вырвала клочок белоснежного форзаца из недавно купленной книги.

— Дайте мне перо, — умоляюще попросила она.

Прадед надменно поднял брови и взмахом палочки призвал чернила и видавшее виды перо.

— Вы тратите время, — недовольно заметил он.

Астория покачала головой и быстро принялась расписывать правду мелким, торопливым почерком.

* * *

Спустя час Астория вошла в поместье своего детства. Здесь почти ничего не изменилось — только портреты были другими, да шторы поменяли цвет. Она с наслаждением вдохнула родной воздух. Родные стены — единственное утешение в её безумной ситуации.

Но не успела она перевести дух, как с громким хлопком перед ней возник домовик. Старый, сморщенный, с огромными ушами и почти выцветшими глазами. Астория узнала его — Лулу. В её детстве он был уже очень старым и ворчливым. Теперь он был моложе. И, похоже, напуган.

— Гостью приказано доставить в кабинет хозяина, — прокряхтел слуга. — Лулу доставит.

Цепкие пальцы схватили её за руку и перенесли в знакомый кабинет отца. Только вместо портрета прадеда там висел пейзаж, а сам прадед, живой и помолодевший, сидел за столом.

— Итак, правнучка, значит, — он усмехнулся, откидываясь на спинку кресла. — Приятно знать, что родовое проклятие не прервало род.

— Вы знаете о проклятии? — Астория встрепенулась. — Может, знаете, как его снять?

— Пустое, — лорд отмахнулся. — Ты далеко не первая, кто задаёт этот вопрос. И никто так и не нашёл ответа. Давай перейдём к делу.

Эвфранор хищно посмотрел на молодую ведьму.

— Моя дорогая, вы назвали столько удивительно точных вещей, которые никто не должен был знать, что сомневаться в вашей правде мне не приходится. Однако не поймите меня неправильно: я хочу помочь вам и сделаю всё, что в моих силах. Но вы не сможете вернуться в своё время.

— Как? — голос Астории сел до шёпота.

— Единственный артефакт, который мог бы вас вернуть, сейчас принадлежит благородному дому Малфоев. И мы не станем даже смотреть в его сторону — использование этого маховика времени неизбежно вызовет парадокс. А кто знает, чем это кончится? Подозреваю, точно ничем хорошим. Поэтому, пока мы не найдём другой способ перемещения, вы не сможете покинуть это время. Рекомендую смириться.

— Но… но как же… — волшебнице было трудно осознать, что за один день она потеряла всю свою жизнь. Она больше никогда не увидит родителей, сестру, мужа. И всё это случилось так неожиданно, так неправильно. Грудь сдавило от нехватки воздуха.

— Я бы мог, пожалуй, выдать тебя замуж, хоть ты уже старовата. Сколько тебе? Двадцать? Но и тут надо быть предельно внимательным — мы же не хотим, чтобы кто-то не родился…

— Н-нет, — голос Астории звучал отстранённо. — Я уже замужем. И не могу нарушить данную мной магическую клятву.

Старый лорд задумчиво посмотрел на неё.

— Мда, что же с тобой делать… Ладно. Вот что. Я признаю тебя своим бастардом. Это решит некоторые юридические вопросы. Проведём процедуру признания, и род тебя не отвергнет — ты же и так Гринграсс.

Астория от подобной перспективы была не в восторге.

— Н-но… разве ваша жена не будет недовольна, если у вас внезапно появится внебрачный ребёнок?

Эвфранор казался крайне удивлённым.

— Что? Какое ей дело до моих детей на стороне? — Он отмахнулся, словно она ляпнула какую-то типичную женскую глупость. — Не вноси сумятицу. Я пошлю сову в Министерство по поводу твоего дела. Жить ты здесь, очевидно, не будешь — ни один бастард не живёт в родовом поместье. Я выделю для тебя… ммм… «Розу», да. Милый домик в Йоркшире. Чудесный сад, можно выращивать травы на продажу. И, конечно, я выделю тебе доход — сто галлеонов в месяц. Достойные деньги для одинокой женщины.

Лорд Гринграсс сказал это таким мягким и сладким голосом, что у Астории не осталось ни малейшего сомнения: сейчас начнётся её часть сделки.

— Вы очень… добры, сэр, — почти шёпотом сказала девушка, глядя в свои руки.

— А за мою щедрость и заботу я попрошу маленькую услугу — поделиться информацией о том, что ждёт нас в не таком уж туманном будущем.

Лорд Гринграсс нежно улыбнулся волшебнице, отчего у той по спине пробежал холодок. Астория сглотнула и решила попробовать выиграть отсрочку.

— Простите, я понимаю ваш интерес и нетерпение, но сегодня у меня был очень тяжёлый день. Не для такого разговора.

Прадед скривился и вздохнул:

— Да, прошу прощения, мне не стоило так на вас давить. Разумеется. Лулу проводит вас в комнату. До завтра, Астория.

Наконец этот бесконечно долгий кошмар закончился.

Путешественницу во времени отвели в гостевую комнату, где её ждал скромный ужин. Астория с жадностью, не свойственной её благородному воспитанию, накинулась на еду, после чего долго лежала в кровати, глядя в потолок.

Она размышляла о новой жизни, в которую было трудно поверить.

Очевидно, что её прадед хочет купить у неё информацию о будущем. Это единственное её преимущество в этом мире, и выкладывать всё на блюдечке с голубой каёмочкой — абсолютная ошибка.

Она устало потёрла лоб. Ей нужно потребовать гарантии. Если она не может вернуться в своё время, пусть оформит документы на обещанную «Розу». Пусть подпишет у гоблинов распоряжение о ежемесячных выплатах. Только так, чувствуя стабильность и безопасность, она расскажет ему что-нибудь полезное.

Что вообще следует рассказать родственнику? Она помнит дату его смерти. Она знает общие сведения о магической войне Гриндельвальда. Знает, какие семьи добьются положения в обществе, а какие растеряют власть. Это очень важная информация, она стоит того, чтобы лорд Гринграсс обеспечил своей правнучке надёжное существование.

План действий был намечен, и Астория почувствовала себя спокойнее.

Но, засыпая, она подумала:

«Надеюсь, я завтра проснусь и это всё окажется лишь сном».

Утро оказалось жестоким.

Вместо привычной спальни в Малфой-Мэноре Астория открыла глаза в гостевой комнате поместья Гринграсс-Эстат. Знакомая с детства лепнина на потолке, тяжёлые портьеры, запах старых книг и воска. Вчерашний день не был кошмаром, который рассеивается с первыми лучами солнца.

Двадцать пятое августа тысяча девятьсот тридцать третьего года.

Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в окно. За стеклом шелестел листвой сад — тот самый, где она когда-то играла в прятки с сёстрой. Теперь она ещё не родилась. Сад был моложе, но деревья уже тянули свои ветви к небу, как тогда, в её детстве.

«Я здесь. Я правда здесь».

Астория заставила себя встать. Сегодня предстоял разговор с прадедом, который определит её будущее в этом времени. Она не имела права выглядеть растерянной или слабой.

Она подошла к туалетному столику, потянулась к сумочке за расчёской — и вдруг вспомнила вчерашнее. Авроры злились, что не могут открыть её сумку. Их чары не проникли сквозь магическую защиту — видимо, старый заговор, который Драко когда-то наложил на подарок, оказался сильнее их умений. Астория невольно улыбнулась.

В этой сумке — всё, что у неё осталось от прежней жизни.

Она вытряхнула содержимое на кровать и принялась перебирать:

· паспорт,

· две помады,

· двести пятьдесят шесть галлеонов — карманные деньги, которые выделил муж,

· книга, купленная вчера в Косом переулке,

· обручальное кольцо,

· расчёска,

· несколько конфет.

Негусто. Но могло быть хуже. Гораздо хуже.

«Она могла бы быть лишь с одной помадой!»

Усмехнувшись собственным мыслям, Астория надела кольцо на палец. Металл привычно холодил кожу. После ночи раздумий она пришла к выводу: Драко не виноват. Вчерашняя паника, обвинения, мысли о предательстве — всё это было мороком, порождённым страхом и отчаянием. Её муж не мог так поступить. Он любил её. Должно быть, он сходит с ума от неизвестности.

«Что он подумал? Что я сбежала? Что… сделала с собой что-то?»

О, Мерлин. Драко. Если бы можно было послать ему весточку. Хотя бы слово. Хотя бы знак, что она жива…

Астория обхватила колени, подтянув их к подбородку. Взгляд скользил по разложенным на покрывале вещам — маленьким островкам её прошлого. И среди них ярче всего выделялась книга. Та самая, купленная вчера. «Тот-кого-нельзя-называть. История становления самого Тёмного Лорда в истории».

Она потянулась к ней, раскрыла почти наугад. Ей хотелось прочитать о Малфоях. О Драко. Глаза скользили по строчкам, но смысл ускользал: незнакомые имена, незнакомые места, запутанные интриги. Она перелистнула ещё несколько страниц, потом ещё. Ничего. Ни одного знакомого лица.

И вдруг её накрыло.

Этой книги ещё не существовало. В этом мире Риты Скитер ещё не было на свете. У многих из тех, о ком здесь писали, ещё не родились даже их родители. Даже Тот-кого-нельзя-называть… он ведь, скорее всего, ещё не родился.

Дыхание перехватило.

«Я могу изменить будущее».

Мысль была оглушительной, почти непереносимой. Она может найти родителей того, кто станет величайшим злом в истории волшебного мира. Может предотвратить его рождение. И тогда не будет войны. Не будет страха, который годами висел над магической Британией. Не будет уродливой метки на руке Драко.

Астория никогда не была героиней. В ней не было ни капли гриффиндорской отваги. Она не рвалась спасать мир, не мечтала вершить историю. Её мечты были простыми, почти приземлёнными: семья, дети, тихое счастье в кругу близких. Но сейчас, осознав, как много она может изменить, как много людей могут просто жить благодаря её решению, она почувствовала, как на лбу выступает испарина.

Сможет ли она? Стоит ли рисковать?

Впрочем, она ещё ничего не сделала, а уже успела накрутить себя до дрожи. Для начала нужно узнать главное: когда родится этот будущий кошмар.

Астория открыла книгу в самом начале и принялась листать — слова автора заняли добрых тридцать страниц. Наконец, она нашла нужную главу. Она ожидала увидеть 1960-й, 1950-й — в крайнем случае 1940-й. Но дата, которую она увидела, выжгла строчки прямо в сетчатку.

«Все мы знаем, к чему пришёл Тот-кого-нельзя-называть. Его жестокость по отношению к волшебникам, магглам и всему живому была справедливо наказана нашим героем, Гарри Поттером. Это история, знакомая каждому ребёнку. Но не многие задумываются о том, с чего начинался путь печально известного Тёмного Лорда.

Давайте перенесёмся в канун 1927 года. Маггловский Лондон. Холод. С неба медленно падают хлопья снега. Одинокая тень скользит по улицам, укрытым мраком. Эта тень принадлежит женщине в жалких лохмотьях. Вы бы приняли её за бродяжку и, сморщив нос, поспешили отвернуться. Но эта нищенка — представительница древнейшего волшебного рода, уходящего корнями к самому Салазару Слизерину. Её имя — Меропа Риддл, в девичестве Гонт.

Её муж-маггл, узнав о волшебной крови жены, сбежал, бросив её беременной и без средств к существованию. Бедняжка не могла вернуться в отчий дом — там её ждала верная смерть. В отчаянии она искала спасение лишь в одном месте — сиротском приюте Вула, убогом и беспросветном маггловском учреждении. Там же она встретила свой скоропостижный конец, оставив новорождённого сына сиротой.

Так на свет появился Том Марволо Риддл. Будущий самый тёмный маг в истории».

Астория окаменела.

Тот-кого-нельзя-называть… Волдеморт уже родился. Он уже существует в этом мире — брошенный, никому не нужный, запертый в стенах маггловского приюта, где никто не понимает его природу.

Мысли заметались, как пикси в банке.

Ему сейчас… она сделала расчёт в уме — математика никогда не была её сильной стороной — шесть лет.

Она сглотнула.

Никому не нужный ребёнок-волшебник, который даже не понимает, кто он. Который, возможно, уже ненавидит мир за ту боль, которую этот мир ему причинил.

Нерастраченная материнская любовь сжала её сердце.

Ехидный внутренний голос прошептал: «Ты же хотела стать матерью. Что насчёт того, чтобы взять под опеку самого жестокого преступника в истории?»

Она захлопнула книгу и уставилась в стену. Мысли шумели ураганом. «Я не хотела быть героиней. Я просто хотела ребёнка. Своего.»

Астория зажала лицо ладонями. Но внутри, где-то глубоко, уже звучал другой голос: «Своего у тебя не будет никогда. Ты знаешь это. А он — твой шанс. Может быть, единственный».

Мог бы Воландеморт вырасти другим, если бы не те ужасные условия, в которых он оказался?

Она встала и начала ходить по комнате. Круги, круги, круги.

«Что, если я здесь именно ради этого?»

Она вспомнила вчерашний вопрос, заданный каменному шарику. «Покажи, когда я стану мамой». Он ответил. Он перенёс её сюда. Не случайно. Не просто так.

Это безумие.

Она не хочет стать матерью Волдеморта.

Нет. Она хочет стать матерью одинокого сироты, которого никто не любил.

В глубине души решение уже созрело. Но страшно было до дрожи. Готова ли она положить свою жизнь на алтарь ради того, кого называют величайшим злом столетия?

Было страшно от того, что она собирается сделать.

«Я не допущу этого, — твёрдо сказала она себе. — Я для этого здесь. Каменный шарик не случайно отправил меня именно в это время. Я нужна Тому Риддлу. Маленькому наследнику Слизерина».

Астория остановилась у окна, глядя на цветущий сад.

«И когда я возьму в свою руку его тёплую ладошку, история навсегда изменится. Не будет войны. Не будет уродливой метки на руке Драко. Будет новый, другой, прекрасный мир».

Она решилась.

* * *

Это был самый угнетающий завтрак в её жизни.

Во главе длинного стола восседал её прадед, лорд Эвфранор Гринграсс. По правую руку от него сидела её прабабушка — Лидия Гринграсс, величественная женщина со строгим лицом. А рядом с ней, в ряд, расположились пятеро детей: четыре женщины, самой старшей из которых было около двадцати пяти, и ее будущий дедушка, Сципион, самый старший из детей. Имён его сестер Астория не помнила, потому что из всех выжил только её дедушка. Не связано ли это с проклятием, которое носит она сама?

На противоположной стороне стола, в полном одиночестве, сидела Астория. Она представляла собой идеальную мишень для взглядов, полных презрения и ненависти. Быть названной бастардом оказалось весьма неприятно. Особенно когда чувствуешь такую неприязнь от родного — любимого? — дедушки.

Наконец бесконечно ужасный завтрак закончился в полном молчании.

Словно желая подлить масла в огонь, лорд Гринграсс мелодично произнёс:

— Астория, моя милая… дочь, прошу, пройди со мной в кабинет. Я хочу в полной мере послушать о том, как ты жила раньше.

На какую-то секунду Астории показалось, что сейчас кто-то из родственников запустит в неё проклятие. Но ничего такого не произошло. Только слышался чей-то зубной скрежет.

* * *

В кабинете прадед откинулся в кресле и взмахнул палочкой, накладывая заглушающее заклинание.

— Я много думал о твоём положении, дорогуша, — сказал он. — И пришёл к выводу, что самое разумное — сделать тебя вдовой.

Астория забыла, как дышать.

— Зачем? — выдавила она. — Я вполне могла бы просто быть свободной женщиной. Жить сама по себе. Без отношений.

Старый лорд задумчиво потёр подбородок.

— Видишь ли, не знаю, как там у вас, в будущем, но в наше светлое время женщина, которая была замужем — даже если мужа сейчас нет, — и женщина, которая никогда не была замужем, находятся в совершенно разных весовых категориях.

— Но это…

— Несправедливо? — перебил он с лёгкой усмешкой. — Возможно. Но это так. Статус вдовы — твой золотой билет, Астория. В глазах общества ты сразу становишься «добропорядочной бедняжкой», которой можно посочувствовать. У тебя будут привилегии. Возможность распоряжаться финансами, владеть имуществом, принимать решения без оглядки на отца или братьев. А «свободная от отношений», как ты выразилась, выглядит подозрительно, сильно ограничена в правах и вызывает много вопросов.

Астория слушала и не верила своим ушам.

В её времени её считали девушкой старомодных взглядов. Главным желанием Астории была семья — не карьера, не власть, не слава. Гермиона Грейнджер, умная, амбициозная, целеустремлённая, стала символом нового поколения ведьм. Ей прочили место министра магии, и большинство ровесниц стремились соответствовать её примеру. Все, кроме Астории, которая искренне не понимала этого дикого желания работать, доказывать, сражаться.

Но сейчас, слушая спокойную речь о том, каково приходится женщине без мужа в прошлом, ей стало дурно.

Для него она была не женщиной, а ресурсом — говорящим, но всё же ресурсом. Женщины в его мире не принимали решений, не заключали обетов, не оставляли следов. Они были частью интерьера. И она — всего лишь необычная часть, которую он собирается использовать, пока она полезна.

Волшебница может быть либо «полноценной», то бишь замужней, либо существом второго сорта. Получеловеком.

Волна возмущения поднялась в её душе, но она сдержалась. Сейчас не время.

А между тем прадед продолжал:

— Ты вернёшь свою девичью фамилию. Это никого не удивит. Вдовы часто поступают так — возвращаются к корням, чтобы сохранить память о роде. На то, чтобы подготовить документы, уйдёт недели две. Я искренне надеюсь, что ты не разочаруешь мои надежды, возложенные на тебя. Ведь я вынужден задействовать очень много связей, чтобы провернуть такое сложное дело.

Он помолчал, давая ей возможность осмыслить. Астория сжала руки под столом, чтобы они не дрожали. Страх и унижение первых минут прошли. Теперь в ней говорил холодный разум женщины, которая знала будущее.

— Простите, — голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Но прежде чем мы продолжим, я хочу обсудить мои… гарантии.

Старый лорд приподнял бровь.

— Гарантии?

— Да. — Она выпрямилась, глядя прямо в глаза прадеду. — Я понимаю, что моё положение… шаткое. И что единственное, что у меня есть для торга, — это информация. Сведения о будущем, о войнах, о судьбах великих домов, о вашей собственной судьбе. Я не отдам их просто так. В обмен на красивую легенду и ночлег.

Эвфранор медленно кивнул. Его взгляд стал оценивающим, почти уважительным.

— Продолжай.

— Мне нужны документы, — сказала Астория. — Юридически закреплённые. Право собственности на дом, который вы обещали. Оформленный ежемесячный доход. В гоблинском реестре. И бумаги, в которых будет сказано, что я — Гринграсс. Хотя бы номинально.

Она помедлила, чувствуя, что сейчас скажет нечто важное.

— И ещё… магический обет. Чтобы моё положение было защищено, даже если… если с вами что-то случится.

Эвфранор усмехнулся, и в его голосе послышалась холодная насмешка.

— Магический обет? Ты — женщина, Астория. И даже если ты из будущего, ты всё равно женщина. Я не буду связывать свой род обязательствами с тем, кто не может передать его дальше.

Он помолчал, давая ей осознать его слова.

— Но документы я тебе оформлю. Дом и доход — пока я жив. А что будет после — меня не касается.

— Вы считаете я слишком много прошу? — тихо спросила Астория, и в голосе её послышалась горечь.

— Нет, — спокойно ответил он. — Но я даю тебе разумную цену за информацию, которую ты мне предоставишь.

Повисла долгая тишина. Эвфранор медленно постукивал пальцем по столу.

— Хорошо, — кивнула Астория. — Но это не всё.

— Не всё? — брови собеседника сошлись к переносице.

Она сделала глубокий вдох.

— Есть ещё одно дело. Мальчик.

Эвфранор замер с непроницаемым лицом.

— Какой мальчик?

— Том Риддл. Сирота. Он живёт в маггловском приюте. Ему шесть лет. И он — потомок Салазара Слизерина по материнской линии.

Старый лорд резко выпрямился.

— Ты… уверена?

— Абсолютно. Я знаю это совершенно точно. Он — один из самых могущественных волшебников, когда-либо рождённых. Его талант невероятен. Но он вырастет крайне несчастным и одиноким.

— И ты хочешь его спасти? — спросил Эвфранор, вглядываясь в её лицо.

— Я хочу его усыновить. Я всегда хотела детей. Раз уж так вышло, что я не могу их иметь, я хочу забрать его.

Эвфранор медленно выдохнул.

— Астория… ты понимаешь, что ты просишь? Взять чужого ребёнка, да ещё из маггловского приюта? Это будет скандал. Это потребует проверок, внимания Министерства, бумаг…

— Поэтому вы мне и нужны, — перебила она. — Ваша поддержка, ваши связи, ваше имя. Без вас у меня нет шансов. С вами я могу не просто выжить. Я могу изменить будущее.

— Изменить будущее? — усмехнулся он. — Ты говоришь как юная идеалистка.

— Нет, — твёрдо сказала Астория. — Я говорю как женщина, которая потеряла всё. У меня не будет своих детей. Проклятие рода не даст мне родить. Но этот мальчик… он мог бы стать моим сыном. А я могла бы стать его матерью и направить его талант в нужное русло. Для вас это гарантированно выгодная инвестиция.

Прадед молчал. Его пристальный взгляд внимательно изучал её.

— Ты готова взять на себя такую ответственность? — спросил он наконец. — Ребенок — это не игрушка.

— Я готова, — ответила Астория без колебаний. — Я хочу стать матерью. И он — мой шанс. Может быть, единственный.

Эвфранор долго смотрел на неё, затем медленно кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Я помогу тебе, чем смогу. Обойти такую систему будет сложно даже с моими связями. Скорее всего, тебе будет лучше действовать официальным путём. С меня — документы на имущество и доход. Я распоряжусь, чтобы всё было оформлено на тебя к концу следующего месяца.

— Спасибо, — выдохнула Астория.

— Не благодари, — ответил он, поднимаясь. — Это не подарок. Это сделка. И я надеюсь, что ты сможешь её оплатить.

Она кивнула и тоже встала.

— Смогу. Я расскажу вам всё, что знаю. Но после того, как подпишу документы.

Эвфранор усмехнулся.

— Как скажешь, дорогуша. Как скажешь.

Он протянул ей руку. Астория пожала её.

— Договорились? — спросил он.

— Договорились, — ответила она.

И впервые с момента появления в этом времени почувствовала, что у неё появилась опора.

Почти ровно месяц ушёл на то, чтобы существование Астории было задокументировано в волшебном мире. Паспорт, свидетельство о браке, свидетельство о смерти супруга, возвращение девичьей фамилии, договор о праве собственности на дом. И бумага, подтверждающая, что она получила домашнее образование — для отвода глаз.

Казалось бы, целая вымышленная жизнь уложилась в несколько фальшивых бумажек. Сначала Астория переживала не столько о том, что обман раскроется, сколько о том, что её существование в качестве «позорно нажитого» внебрачного ребёнка станет достоянием общественности.

К её изумлению, покровитель, наоборот, выставил всю эту искусственную историю на всеобщее обозрение.

— Когда карманник призывает «Акцио» твой кошелёк, он сделает всё, чтобы ты в это время смотрел в другую сторону, — изрёк с мудрым видом лорд Гринграсс.

Он делал ставку на то, что все накинутся на скандальную новость и никто не станет пристально изучать документы волшебницы, возникшей из ниоткуда.

И Астория не была уверена, что её возмутило больше: грязные статьи о ней и её происхождении — или то, что таких статей оказалось всего две. Выяснилось, что в мире 1930-х годов женатым волшебникам совершенно обычным делом было иметь по одному-два ребёнка на стороне. Ранние браки по договорённости родителей часто не способствовали большой любви между супругами. Печальным открытием стало, что семья её предка была как раз примером такой ситуации.

Астория вздохнула. Она почувствовала себя немного глупо — ведь втайне она очень романтизировала времена, где женщины не гнались за карьерой и славой, а жили спокойно в радостях семейной рутины. Так ли все были счастливы? Как бы она реагировала, узнав, что у Драко есть ребёнок от другой женщины?

Девушка вздрогнула от такой мысли. А потом плечи её печально опустились. Она скучала по мужу. Мысли о Драко не находили выхода. Как он там? Что он думает? Забудет ли он её? Астории было ужасно больно осознавать, что он мог решить, будто она его бросила.

К счастью, волшебнице было чем отвлечься от печальных размышлений. Пока готовились документы, она развела бурную деятельность по благоустройству своего жилища. «Роза» оказался чудесным маленьким домиком — ровно на двоих. Ей было немного странно, что она никогда не слышала о том, что такое милое место принадлежало её семье, но она решила, что прадед, вероятно, передал этот дом какому-нибудь дальнему родственнику в знак благосклонности.

Конечно, по сравнению с поместьем Гринграссов этот домик больше походил на сарай, но у Астории не было ни малейшего желания жаловаться. Небольшой коттедж из белого камня, утопающий во фруктовых деревьях и розах… Ах, какие там были розы! Это место сразу поселилось в сердце Астории.

Она пребывала в превосходном настроении от осознания, что скоро здесь будет разноситься топот маленьких ножек и детский смех. С какой тщательностью она обустраивала комнату для будущего сына! Раньше это был кабинет, окна которого выходили на самую живописную часть сада. Вся мебель отправилась на чердак поместья.

Такая масштабная перестановка вынудила лорда Гринграсса выделить для правнучки личного домовика по имени Мипси. Пожилая домовиха, казалось, помнила самого Эвфранора младенцем. Её опытные советы оказались бесценными в планировании детской. Невозможно описать словами той эйфории, которую испытывала Астория, выбирая резную кровать с драконами, шкаф, большой стол, полки, шторы. Казалось, она жила только ради этого момента.

Оглядывая проделанную работу, на которую ушли все карманные деньги от Драко и половина выданной суммы от прадеда, Астория довольно вздохнула. Уже завтра здесь будет жить маленький Том.

* * *

Маггловский Лондон представлялся молодой ведьме настоящими дикими джунглями со своими неизвестными ей правилами. Получив довольно подробную инструкцию от бармена «Дырявого котла» — его, кстати, тоже звали Том, что показалось ей забавным совпадением, — Астория сначала отправилась в ближайшую библиотеку за адресом приюта. Потом пришлось преодолевать экзистенциальный ужас и просить магглов показать дорогу.

Она не была уверена, что эти люди смогут понять, чего она хочет, но к её удивлению, никакого непреодолимого барьера в понимании не возникло. Простаки оказались действительно обычными. Если бы она встретила кого-то из них в Косом переулке, то не смогла бы отличить от волшебников. Это начинало походить на небольшое приключение. До этого она никогда так тесно не взаимодействовала с магглами.

Вторым испытанием стало жуткое место под названием «Метро», куда её уверенно отправили. Бесконечный туннель, спускающийся вниз, непонятные кабинки, выдающие билеты, потом снова вниз, к платформе с поездами, отдалённо напоминающими Хогвартс-экспресс. Толпы людей сновали туда-сюда, не хватало кислорода, стоял невообразимый шум. Это сбивало молодую ведьму с толку и парализовало растерянностью и ужасом.

Астория стояла посреди толпы, не понимая, куда идти и что делать. Недовольные прохожие то и дело неприятно пихали её.

— Че встала? — гаркнул кто-то ей прямо в ухо.

Девушка вздрогнула и пошевелилась. Пошла вместе с толпой.

На одной из платформ подкатил грохочущий поезд. Двери вагона открылись, втягивая в себя людскую массу. Не понимая, правильно ли она едет, Астория тоже вошла.

В тесноте вагона она пододвинулась к квадратной и безобидной на вид бабушке и осмелилась спросить:

— Извините, я правильно еду до станции «Стоквелл»?

Бабуля, вздымая огромную грудь, принялась причитать, что Астория едет в самую что ни на есть противоположную сторону, и что на следующей станции ей нужно выйти, сесть на поезд в противоположном направлении, проехать три станции, потом перейти на другую линию, потом ещё раз — и так, пока не доберётся.

Астория вежливо улыбнулась и кивнула. Она сделала вид, что всё запомнила.

Последовав совету, она покинула вагон поезда, а заодно и само метро. Наверху, на улице (ах, открытое пространство!), волшебница взмахнула палочкой и призвала бешеный волшебный автобус «Дневной рыцарь». Она ненавидела этот транспорт, но, оказалось, не настолько сильно, как маггловский.

* * *

Её окружал типичный промышленный район Лондона 1930-х годов. Казалось, целую вечность волшебница добиралась сюда. На небе сгустились тучи, словно предупреждая о мрачной сути места, к которому она так стремилась попасть. Серые от копоти дома, тусклые витрины лавок, запах угля и дождя.

А впереди: квадратное здание из красного кирпича. Окна были высокие и узкие, плотно занавешены дешёвыми занавесками. Приют Вула оказался не совсем таким, каким она его себе представляла. Это было… Она не сразу нашла слово. Тёмное, давящее место, пропитанное запахом бедности и отчаяния.

Тяжёлая кованая калитка противно скрипнула, впуская её на территорию, и с грохотом захлопнулась за спиной, сразу отрезая шум большого города.

Астория ощутила подкатывающую тошноту от волнения. Она вдруг перестала быть уверенной, что хочет войти туда, где прошло детство Того-кого-нельзя-называть. Однако образ мальчика, которого нужно спасти, толкал её вперёд. Для неё это было похоже на вход в логово зверя, но она была готова пойти на это ради того, чтобы забрать его оттуда.

Молодая ведьма открыла сумочку и быстро оглядела себя в зеркальце. Идеально уложенные в пучок каштановые волосы, серьёзный взгляд голубых глаз, строгий маггловский костюм, специально купленный для этой поездки. Астория довольно убрала зеркальце обратно. Девушка выглядела чуть старше и серьёзнее, что было идеально.

Тяжёлая деревянная дверь не сразу поддалась. В нос ударил призрачный запах казённой еды, где-то наверху раздавались детские крики. Тихий стук каблуков разносился по тёмному коридору — Астория неуверенно шла вперёд.

Внезапно из ниоткуда выскочила взмыленная женщина в белом фартуке. Удивлённо вытаращив глаза на вошедшую, она спросила:

— Вы от благотворительности?

— Что? — не поняла волшебница. — Нет, я… хочу взять ребёнка.

Брови женщины, казалось, взлетели ещё выше, сморщив лоб гармошкой.

— Что-то ты слишком молода, — сразу перейдя на неформальный тон, она недоверчиво окинула Асторию взглядом. — Ладно, миссис Коул разберётся. Иди за мной.

Её повели запутанными коридорами. Вскоре путь её закончился перед дверью кабинета хозяйки этого места.

Внутри кабинета заведующей пахло затхлостью, старыми бумагами и дешёвым алкоголем — им, казалось, пропитались стены.

На письменном столе царил идеальный порядок: стопка бумаг, чернильница, перьевая ручка, промокательная бумага. Посередине стоял небольшой колокольчик для вызова персонала. А в углу был… Астория смутно припомнила этот аппарат из уроков маггловедения — телефон. Белоснежный, с пружинкой и круглым диском с цифрами.

На подоконнике стояла единственная «живая» деталь — засохшее растение в горшке, которое миссис Коул, видимо, забыла полить.

Атмосфера в кабинете была тяжёлой, давящей. Здесь не разговаривали — здесь выносили приговоры.

Хозяйка этого тоскливого места, миссис Коул сидела за массивным столом, перебирая бумаги. Эта женщина не была высокой, но держалась так, будто стояла выше всех. Её фигура, облачённая в строгое тёмное платье из плотной ткани, не оставляла сомнений: эта дама привыкла командовать.

Миссис Коул оторвалась от бумаг и исподлобья взглянула на посетительницу. Долгая секунда молчания, и заведующая вновь вернулась к документам, произнеся лишь короткое:

— Чем обязана?

Астория потопталась на месте. Затем, вспомнив, что она волшебница древнего и могучего рода, выпрямила спину и твёрдо ответила:

— Меня зовут Астория Гринграсс. — И тут же выпалила как на духу: — Я собираюсь у вас забрать ребёнка. Сегодня.

Не отрываясь от бумаг, миссис Коул хмыкнула:

— Не представляю, зачем такой юной девушке брать чужого ребёнка. Сколько вам? Двадцать?

Астория недовольно подумала, почему всем так важен её возраст.

А миссис Коул устало продолжила, словно рассказывала что-то крайне очевидное непутевому дитя:

— Но даже если бы вы были степенной дамой и пришли под руку с преданным супругом, даже тогда я бы вам ответила «нет».

Вредная тётка наконец-то оторвалась от бумаг и внимательно посмотрела на гостью, улыбнувшись краем губ. Её ответ эхом звенел в голове Астории.

«Нет? Почему нет?»

— Я… вдова, — запинаясь, начала Астория. — У меня есть дом и деньги. Вы по-прежнему хотите мне отказать?

Такая нелепость просто не укладывалась в мироустройстве ведьмы. Она начала склоняться к мысли, что без хорошего Конфундуса здесь не обойтись.

— Да, по-прежнему, — спокойно ответила миссис Коул. — До 1926 года вы могли бы просто прийти и забрать ребёнка. Тогда детей спокойно отдавали через газетные объявления. Позже был принят Закон об усыновлении детей. Теперь никто не может взять ребёнка как котёнка. Процедура усыновления длится в среднем три-пять месяцев и требует сбора множества бумаг, суда и дней знакомства.

Астория в шоке смотрела на заведующую.

— Вы сказали… три-пять месяцев? — едва слышный слабый голос принадлежал ей.

Она не сможет просто забрать Тома с помощью одного заклинания. Если процесс такой сложный, придётся применять магию ко всем причастным лицам. Но её цель — не просто забрать ребёнка, а создать для него полноценное, безопасное будущее в магическом мире, с правами и защитой. Конфундус — это временное, шаткое и, по сути, преступное решение. Оно решит проблему здесь и сейчас, но создаст пропасть проблем завтра.

Девушка поморщилась.

— Я всё сделаю. Только расскажите, что именно.

Миссис Коул выглядела слегка удивлённой, тем не менее её голос звучал чётко и размеренно.

— Начинается всё со знакомства с ребёнком. Вы будете приходить по субботам после четырёх часов дня. Встреча проходит под нашим контролем на территории приюта. После двух-трёх таких посещений вы сможете встречаться с ребёнком до пяти раз в неделю в установленные часы без контроля с нашей стороны. Под расписку вы сможете даже забирать ребёнка на прогулку в город — до четырёх часов дня, после чего обязаны вернуть воспитанника в приют. А если вы себя хорошо покажите, то разрешено забирать раз в неделю к себе на ночевку. Когда я буду уверена в вашей благонадёжности, я подпишу документ о согласии передать вам ребёнка. С этой и ещё несколькими бумагами, точный список вам назовёт ваш куратор в Лондонском совете графства, вам нужно будет обратиться в магистратский суд, чтобы подать прошение о «подходящем лице». На рассмотрение уйдёт до пяти недель. Если судья подпишет такой приказ, ребёнок из нашего приюта переходит под опеку… нет, не вашу, а местного совета. Но местный совет обязан разместить ребёнка в подходящую семью. И раз вы будете первым кандидатом, вы забираете ребёнка к себе на временное проживание. Повторяю: это временная опека. Ребёнок не будет вашим, но будет жить с вами. После этого к вам будет приходить инспектор из совета графства — раз в неделю или реже. Он будет смотреть, как вы заботитесь о ребёнке. Каждый его визит — это экзамен для вас. Провалить его — значит потерять ребёнка навсегда. И только после серии таких проверок состоится ещё один суд, где в случае положительного решения вы официально станете родителем. Вы всё поняли? Это явно не «заберу ребёнка сегодня».

Женщина усмехнулась и вернулась к документам.

Миссис Коул видела таких, как Астория, много раз. Наивные, с горящими глазами, уверенные, что любовь решит всё. Но любовь не решала. Она видела, как такие же женщины возвращали детей через месяц, через полгода, через год. И каждый раз ребёнок становился хуже, чем был.

Поэтому заведующая слегка усложнила установленный порядок в своем приюте, добавив несколько обязательных дней посещения для знакомства.

Астория стояла как вкопанная, глупо моргая на бумаги на столе заведующей.

— Можно мне это всё записать? — выдавила она.

Том старательно выводил аспидной палочкой аккуратные крючки. Практически образцовые. Ни у кого в классе не получалось писать так аккуратно — он знал это, и это знание грело где-то глубоко внутри, хотя лицо оставалось бесстрастным. Грифельная доска тихо скрежетала под его рукой.

Позади слышались жалобные шёпоты детей. Никчемные. Даже писать нормально не могут.

Вдруг дверь класса распахнулась. В проёме показалась толстощёкая Джейн.

— Риддла срочно к миссис Коул! — её звонкий голос разрезал тишину занятия.

Воздух застыл густым киселём. Все в комнате покосились на виновника внимания. Для любого ребёнка, живущего в приюте Вула, было очевидно: поход в кабинет заведующей означает наказание или плохие новости. А иногда и то, и другое вместе.

По шестилетнему Тому прокатился настоящий экзистенциальный ужас, но ни один мускул не выдал его чувств. Он лишь слегка побледнел — что на его и без того белом лице было почти незаметно. Собрав мужество в кулак, он молча вышел за исчезнувшей сестрой милосердия.

Том шёл медленно, нарочито спокойно, чтобы никто не заметил, как колотится сердце. Коридоры приюта, которые он знал как свои пять пальцев, вдруг стали чужими. Даже запахи казались зловещими: дешёвого мыла, капусты, старой краски. Словно его вели на казнь, а он не понимал, за какое преступление.

Джейн остановилась у незнакомой ему двери и жестом пропустила его внутрь.

«Миссис Коул вызывает только тогда, когда хочет наказать. Или когда пришёл кто-то чужой, и нужно, чтобы ребёнок не позорил приют».

Том не знал, что именно его ждёт. Но знал точно: ничего хорошего.

Он постучал.

— Войдите, — раздался голос изнутри.

Том толкнул дверь и замер на пороге.

* * *

Если бы Асторию попросили описать, каким она представляет своего ребёнка, она бы со счастливой улыбкой рассказала о сероглазом ангелочке с розовыми пухлыми щёчками на белоснежной коже. Возможно, волосы были бы каштановые, как у неё. Но больше ей нравилось представлять светлые локоны, как у Драко, которые можно было бы наматывать на палец. Этот образ невинного херувима постоянно преследовал Асторию.

Мальчик, вошедший в кабинет, был до забавного полной противоположностью воображаемого малыша, которого она всегда хотела.

Том Риддл оказался лысым, худым, почти истощённым. Острые локти выпирали под тонкой тканью серой рубашки. Не было в этом ребёнке той детской округлости, которая появляется у сытых и счастливых детей. Он выглядел угловатым, неловким, но при этом странно грациозным, как затаившийся зверёк, готовый в любой момент сорваться с места.

Астория перевела взгляд на лицо. Такое острое, заострённое. В первую очередь бросились глаза мальчика. Чёрные, настороженные, они смотрели слишком пристально, как у взрослого. В них не было детской наивности: только холодный, изучающий расчёт. Под глазами темнели круги, отчего лицо казалось болезненно-измождённым. Но больнее всего кольнуло в сердце почти полностью лысая голова. Когда она вглядывалась в крохотное чёрно-белое фото в анкете, у мальчика были чёрные вьющиеся локоны.

Словно отвечая на её мысленное удивление, заведующая с гордым видом сказала:

— У нас на днях была профилактика педикулеза. Ни у кого из наших воспитанников нет вшей! — Затем она повернулась к ребёнку, застывшему в дверном проёме: — Присаживайся, Том.

Мальчик вышел в центр комнаты и сел на одинокий стул перед женщинами. Спина его была неестественно прямой, как у солдата. Сидя на стуле, он не касался спинки, держа руки на коленях.

Астория обратила внимание, что у Тома были тонкие, длинные пальцы. Её мама сказала бы, что эти руки созданы для музыки.

Тем временем ребёнок сосредоточенно сканировал дверь за спиной заведующей, словно в любой момент был готов сорваться и сбежать. За холодной маской спокойствия у ребенка бушевал ураган. По телу ползал холодный, липкий страх неизвестности. «Что я сделал не так? Меня сейчас будут бить?»

Он незаметно оглядывал комнату, ища орудия наказания. На подоконнике лежала длинная линейка. Это оно? Том боялся пошевелиться, чтобы не привлечь к себе внимание.

Громко тикали часы на стене. Скрипнуло кресло, когда миссис Коул наклонилась вперёд. Он не смотрел на неё — он смотрел на её руки. Если она возьмёт что-то в руки, он успеет отшатнуться.

— Ты знаешь, зачем я тебя позвала?

— Нет, мэм.

Он говорил ровно, как учили: чётко, вежливо, без эмоций.

— Пришла одна леди. Хочет с тобой познакомиться.

Том замер. Это было неожиданно.

— Зачем? — спросил он.

— Она сама тебе расскажет.

Миссис Коул встала и вышла из кабинета, оставив дверь приоткрытой — чтобы слышать, но не вмешиваться.

Том не повернул головы. Не посмотрел на молодую женщину перед ним. Продолжал смотреть куда-то прямо позади неё.

Молодая ведьма вдруг почувствовала себя неуверенно: не потому что боялась, а потому что не знала, как подойти к этому мальчику, который сидел так прямо, будто ждал приговора.

Она встала и сделала шаг вперёд. Села напротив него, чтобы быть на одном уровне.

— Здравствуй, Том, — сказала она, стараясь приветливо улыбнуться.

Он не ответил.

— Меня зовут Астория. Астория Гринграсс.

Молчание.

Она не стала спрашивать «ты меня слышишь?» — он явно слышал. Она глубоко вздохнула и просто продолжила.

— Я пришла сюда, потому что хочу тебя усыновить.

Тишина.

Это был момент, который Том не мог предсказать. Он буквально не понял: мозг отказался обрабатывать эти слова. Они не вписывались ни в один из его сценариев.

Он готовился к разным словам. К жалости, к любопытству, к угрозам, к назойливому интересу. Он был готов к фальшивым улыбкам, к дежурным вопросам, к пустым обещаниям, которые взрослые раздают, как дешёвые конфеты, и тут же забывают о них.

Но она сказала: «Я хочу тебя усыновить».

И мир на секунду остановился.

Он посмотрел на неё, и в голове было пусто — ни одной мысли, ни одного расчёта. Только шок. Холодный, оглушающий шок.

— Зачем? — спросил он.

Мальчик сказал это почти без интонации. Сложно было поверить, что у ребёнка может быть такой взрослый голос.

— Потому что я хочу, чтобы ты был моим сыном, — просто ответила она.

«Она врёт».

Так было всегда. Взрослые говорили одно, а делали другое. Обещали — и забывали. Проявляли интерес — и исчезали.

Он незаметно сжал пальцы в кулаки, чтобы не дрожали. Ядовитый ураган чувств поднялся в душе: неверие, тревога, беспокойство, страх, подозрение и, наконец, самое ужасное — надежда. Маленькая, хрупкая, почти невесомая, но она пробилась сквозь броню, которую он строил годами.

«А что, если?»

Он запретил себе эту мысль. Растоптал её. Загнал в самый дальний угол сознания.

Но Том смог взять себя в руки. Спрятал все эмоции за каменную маску. Выровнял дыхание. Разжал кулаки.

Астория видела, как его пальцы, крепко сжимавшие колени, чуть заметно расслабились. Но лицо не изменилось — ни удивления, ни радости, ни недоверия. Только лёгкое напряжение в челюсти.

— Вы не можете меня усыновить, — сказал он наконец.

Голос был ровным, холодным, без единой эмоции.

— Почему?

Он не ответил. Посмотрел в окно: на серое небо, на серые дома, на серую жизнь, которая тянулась за стёклами кабинета.

Мальчик не верил ей. И не потому, что она выглядела неискренней — она выглядела… слишком искренней. Именно это и пугало. Взрослые, которые так говорили, всегда исчезали. Они приходили, смотрели с жалостью, обещали, что всё будет хорошо, а потом находили причину не возвращаться. Том знал этот сценарий. Он видел его сотни раз.

И он не хотел в него играть.

Его пальцы, лежавшие на коленях, снова сжались в кулаки. Астория посмотрела на мальчика, потом сказала:

— Том, ты не обязан в это верить. Но я заберу тебя отсюда. Я сделаю все для этого. Обещаю.

Он посмотрел на неё долгим взглядом чёрных глаз. Потом перевёл взгляд на свои руки.

— Вы придёте снова? — спросил он.

— Да, — ответила Астория. — В субботу. В четыре часа.

— Хорошо.

* * *

Том шёл обратно в класс самоподготовки. В мыслях царил хаос.

Он запомнил этот момент на всю жизнь. Запах полированной мебели. Тиканье часов. Взгляд портрета на стене.

И женщину, которая сидела напротив и улыбнулась ему. Первую в его жизни улыбку, которая не была фальшивой.

Потому что это был первый раз, когда кто-то посмотрел на него не как на проблему, а как на человека.

Том молча вошёл в класс и вернулся к своему месту. Все его старательно выведенные крючки на грифельной доске были стёрты. Вместо них красовался нарисованный мужской детородный орган.

Он не изменился в лице. Спокойно взял тряпку и стёр рисунок. А потом снова начал выводить крючки.

Идеальные, аккуратные, правильные.

* * *

Миссис Коул ждала в коридоре, сложив руки на груди.

— Ну как? — спросила она.

— Он согласится, — ответила Астория. — Ему просто нужно время.

— Время? — усмехнулась Коул. — Сомнительный выбор вы сделали. Этот мальчик никогда никому не доверял. Вы думаете, что сможете его изменить?

— Я не собираюсь его менять, — сказала Астория. — Я собираюсь его любить.

Коул покачала головой.

— Я видела таких, как вы. Приходят, умиляются, обещают. А потом приходит понимание, что это не котёнка взять. Что у ребёнка есть своя воля, свои страхи, своё прошлое. И они исчезают.

— Я не исчезну, — твёрдо сказала Астория. — До встречи в субботу, миссис Коул.

Астория Гринграсс была настоящим тепличным цветочком. Будучи младшей дочерью знатного рода, а потом и любимой женой наследника самой богатой и влиятельной семьи, она никогда не слышала слова «нет». Любое её желание исполнялось быстро и с радостью. Впрочем, это не избаловало её доброе сердце — она оставалась отзывчивой и чуткой, просто привыкла, что мир подстраивается под неё, а не наоборот.

Но сейчас её полная финансовая неосведомлённость сыграла с ней злую шутку. Впервые в жизни волшебнице нужно было умещаться в ограниченный, «небольшой» бюджет. А ведь ей пришлось затеять настоящий ремонт в доме, купить самые необходимые вещи: новое постельное бельё, посуду, одежду для себя и, конечно, мебель для детской! Для своего ребёнка Астория хотела всё самое лучшее, не отказывая себе ни в чём.

Она совершенно не осознавала, что на деньги, которые она потратила за несколько дней, семья из четырёх волшебников могла бы жить несколько месяцев. Цифры не укладывались в голове, но кошелёк стремительно пустел, и это был факт, с которым нельзя было спорить.

И когда до обещанной прадедом выплаты оставалось ещё шесть дней, Астория обнаружила: старая беспечная жизнь закончилась. Теперь ей нужно внимательно вести бюджет. Больше не будет ежемесячной полной смены гардероба в «Твилфитт и Тэттинг». Не будет регулярных путешествий по всему миру, изысканных ресторанов и спонтанных покупок, о которых не приходится жалеть.

Жизнь весьма неприятно спустила её с небес на землю.

Продукты почти полностью закончились. Молодая ведьма сидела над тарелкой и с тоской водила ложкой по остаткам овсянки: пресной, жидкой, без масла и сахара. Ещё неделю назад она и не подумала бы есть такое. Но сейчас выбора не оставалось.

«Что ж, — подумала она, — хорошо, что я получила этот урок, когда Тома ещё нет рядом. Я научусь распределять бюджет. Все так живут. И я смогу».

Она зачерпнула полную ложку пресной каши, почти не жуя проглотила её и поморщилась. Вкус был отвратительным. Но внутри, где-то глубоко, зрела твёрдая решимость: ради него она справится. Ради Тома она научится жить по-новому. Даже если для этого придётся есть овсянку без сахара целую неделю.

* * *

День выдался на удивление тёплым для конца сентября. После вчерашнего тумана, который окутывал Лондон липкой серой пеленой, утро принесло ясное небо и солнце. Оно не грело по-летнему, но его лучи, пробиваясь сквозь высокие окна приютских зданий, создавали иллюзию уюта, которой эти места не обладали.

Астория шла быстро, каблучки звонко стучали по мостовой. Полы её платья игриво колыхались от быстрых шагов. На душе было тревожно и волнительно одновременно.

Она вдруг поймала себя на мысли, что живёт в этом совершенно чужом мире уже целый месяц. Грядущее усыновление Тома стало для неё настоящим спасательным якорем. Если бы не он, она не знала, смогла бы выдержать разлуку со всеми, кого любила. Раньше не было ни дня, чтобы она оставалась одна. Родители, сестра, друзья, муж — кто-то всегда был рядом. Вечеринки, встречи, бесконечная суета.

А теперь… вот уже месяц она была предоставлена самой себе и своей цели.

Том.

Весь её мир сузился до маленького мальчика в приюте Вула. И сегодня — первая настоящая встреча. Сердце бешено колотилось от волнения, в голове рисовались идеалистичные картины их разговора.

Астория пришла ровно в четыре. На пороге её встретила женщина по имени Марта — сухая, с острыми локтями и запахом дешёвого мыла и капусты. Даже не поздоровавшись, она коротко бросила:

— Следуйте за мной.

Их шаги тихо цокали по каменному полу, и этот звук разносился эхом, будоража тишину. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие окна, расчерчивали коридор золотыми полосами, но это не добавляло уюта. Здесь всё равно пахло казённой едой и старой краской.

Миссис Коул, как всегда, сидела за своим массивным столом. Подняла глаза, окинула Асторию быстрым взглядом, кивнула.

— Присаживайтесь, миссис Гринграсс.

— Благодарю. Я хотела бы погулять с Томом на улице. Погода чудесная.

Миссис Коул нахмурилась, но кивнула.

— Даю вам час. Не дальше двора. И чтобы без глупостей. Подождите здесь.

Она вышла. Астория слышала, как вдалеке раздался её командный голос:

— Риддла! Ко мне!

Тишина. А потом — минута, другая, третья. Наконец в коридоре послышались лёгкие, почти неслышные шаги. Мальчик появился в дверях и замер.

Он уже знал, зачем его позвали. Она сказала в прошлую субботу, что придёт. И она пришла ровно в четыре.

Том стоял на пороге, бледный, с тёмными кругами под глазами. На голове отрастал чёрный колючий ёжик — следствие недавней «профилактики», и от этого он казался ещё более уязвимым.

Астория улыбнулась.

— Здравствуй, Том.

Он не ответил. Только перевёл взгляд с неё на окно, за которым сияло солнце.

— Мне сказали, вы хотите гулять, — произнёс он ровно. — На улице.

— Да. Пойдём? Солнце сегодня такое тёплое.

Она протянула руку.

Том посмотрел на неё. Потом снова на окно, где солнечные лучи падали на пол и расчерчивали его золотыми полосами. Он не взял её за руку. Просто развернулся и пошёл рядом.

Двор был залит светом. С деревьев почти полностью опали листья, и они шуршали под ногами. Где-то за забором лаяла собака. Вдалеке слышались голоса детей. Их выпустили на прогулку, и детишки разбежались по двору, наслаждаясь последними солнечными деньками.

Том шёл рядом с Асторией, не касаясь, но и не отставая. Он не смотрел на других детей, не замечал солнце. Лишь изредка искоса незаметно поглядывал на свою спутницу. Где-то вдалеке их провожали взглядами любопытные ребятишки, но ни Тома, ни Асторию это не волновало.

Они прошли по дорожке до старой скамейки у забора. Астория села, похлопала по доскам рядом.

— Садись.

Том сел на другой конец скамейки.

— Я принесла тебе кое-что, — сказала она и достала из сумочки бумажный свёрток.

Он не выказал любопытства или удивления. Лишь спокойно смотрел.

Астория развернула бумагу. Внутри оказались шоколадные конфеты — небольшие, в ярких обёртках.

— Это тебе, — сказала она, протягивая гостинец.

Том не шевелился.

Он никогда не получал подарков. В приюте сладости давали всем поровну, по праздникам — безликую карамель, которую не выбирали. А это… это было только его.

— Зачем? — спросил он.

— Все дети любят сладкое, — просто ответила Астория.

— Я не люблю.

— Не любишь? — она притворно вздохнула. — Тогда, наверное, придётся съесть их самой.

Она взяла одну конфету и начала разворачивать.

Том смотрел на её пальцы, на золотистую фольгу, которая хрустела при каждом движении.

— Дайте, — сказал он.

Астория с улыбкой протянула ему свёрток.

Он взял конфету. Повертел в руках. Развернул. Откусил маленький кусочек.

— Вкусно? — спросила она.

— Нормально, — ответил он. Но взял вторую.

Они сидели на скамейке и смотрели на жёлтые листья, кружащиеся в воздухе. Разговор не клеился. Астория пыталась говорить — о погоде, о книгах, что Том любит, о том, какие вкусные конфеты, — но мальчик отвечал односложно, глядя куда-то в сторону. Вскоре темы иссякли, и между ними повисло долгое молчание.

Астория не знала, о чём ещё спрашивать. Том не знал, о чём спрашивать вообще.

Так они и сидели — две чужие, непохожие тишины, которые пока не могли слиться в одну.

Только когда последняя конфета исчезла во рту, он вдруг сказал:

— Вы правда придёте в следующую субботу?

— Правда, — ответила Астория.

— В четыре?

— В четыре.

— Вы не опоздаете?

— Постараюсь.

Он сжал в кулаке пустую обёртку.

— Вы не передумаете?

— Нет, Том. Не передумаю.

Он повернул к ней голову. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Непонимание? А может быть, надежда, которую он сам себе запрещал.

— Вы странная, — сказал он.

Астория только улыбнулась в ответ.

Миссис Коул ждала у крыльца, сложив руки на груди.

— Время истекло, — сказала она.

— Мы уже идём, — ответила Астория.

Она повернулась к Тому.

— До субботы.

— До субботы, — ответил он.

Он ничего не сказал. Но когда Астория пошла к воротам, Том остался на крыльце, глядя ей вслед, и всё ещё сжимал в руке пустую обёртку. Он не выбросил её — незаметно спрятал в карман.

* * *

Когда Астория вернулась домой и устало опустилась на диван, она наконец позволила себе в полной мере проанализировать прошедший день.

Первая встреча вышла совсем не такой, какой она её представляла. В её воображении рисовались тёплые, доверительные разговоры, улыбки и, возможно, даже робкое «здравствуйте» от мальчика, который просто ждал, когда кто-то придёт его забрать. Реальность оказалась куда сложнее.

Том производил впечатление ребёнка, к которому так просто не подойти. Его недоверчивость, молчание, этот изучающий, сканирующий взгляд — всё говорило о том, что он привык защищаться, не подпускать близко, не верить. Он не бросился ей на шею, не улыбнулся, не задал ни одного вопроса о том, как будет жить в новом доме. Он просто смотрел. И ждал.

Но несмотря на всё это, Астория чувствовала, как в её душе потихоньку прорастает что-то тёплое. Не жалость — жалости она не испытывала. Скорее, какое-то странное, щемящее чувство привязанности к этому бледному, худому мальчику с такими взрослыми глазами.

Она вспомнила, как он сжимал пустую обёртку от конфеты. —Словно это был не обычный фантик, а настоящее сокровище. Как несколько раз взглянул на неё искоса, проверяя, не исчезла ли она. Как спросил: «Вы не передумаете?» — и в его голосе впервые проскользнуло что-то, похожее на надежду.

Она не знала, сколько времени потребуется, чтобы он научился доверять. Месяцы? Годы? Она была готова ждать.

Астория закрыла глаза и улыбнулась. Сегодня был хороший день.

Октябрь выдался промозглым. В субботу, когда Астория пришла в приют, с неба лило как из ведра. Миссис Коул встретила её в коридоре с неизменным каменным лицом.

— Гулять не выйдет, — сказала она. — Очевидно, почему. Можете посидеть в малой гостиной.

Астория кивнула и прошла в знакомую комнату с высокими окнами, по которым стекали струи воды. Дождь барабанил по стёклам, и этот звук был единственным, что нарушало тишину.

Том уже сидел на диване. Прямая спина, руки на коленях, взгляд в окно. Он не обернулся, когда она вошла, но она заметила — его плечи чуть расслабились. Совсем немного, но она увидела.

— Здравствуй, Том.

— Здравствуйте, — ответил он, не глядя.

Астория села рядом — не близко, на другой конец дивана. Она знала: он не выносит, когда вторгаются в его личное пространство. Но и сидеть слишком далеко тоже было нельзя — он мог решить, что она боится.

— Сегодня гулять не получится, — сказала она.

— Я вижу.

— Но мы можем просто посидеть. Поговорить.

Он не ответил. Она не настаивала. Так и слушали, как дождь барабанит по стёклам.

— Том, хочешь, расскажу о твоём доме? — спросила она через некоторое время.

Он застыл, как статуя.

— У меня нет дома.

— Будет, — сказала Астория. — Если ты захочешь.

Она начала не спеша, спокойно описывать, как читала сказки на ночь, которых у него никогда не было.

— Там есть сад. Старые яблони, кусты роз. Очень много роз. Осенью пахнет листьями и землёй. Дом из белого камня, небольшой, но тёплый. И у тебя будет своя комната.

Том молчал. Но его пальцы, лежавшие на коленях, чуть заметно дрожали.

— Какая? — спросил он. Голос был ровным, но Астория услышала в нём что-то, чего раньше не замечала. Любопытство? Или надежду?

— Светлая, — ответила она. — С большим окном. На подоконнике — цветы. На кровати — плюшевый дракон.

— Дракон?

— Я купила его специально для тебя. Он ждёт.

Том сжал губы. Он не верил — не мог поверить. Но в груди, где-то глубоко, разливалось странное чувство, которому он не умел подобрать названия.

— Вы всё придумали, — сказал он.

— Нет, — ответила Астория, улыбнувшись. — Всё правда. Ты будешь там жить со мной.

Он ничего не сказал. Просто отвернулся к окну. Но Астория заметила, что его плечи уже не были такими напряжёнными, хотя мальчик по-прежнему выглядел так, словно проглотил метлу.

* * *

В конце их часа в дверь заглянула миссис Коул.

— Время вышло.

Астория встала, но не ушла сразу.

— Миссис Коул, я хотела бы в следующий раз взять Тома на прогулку в город. Погода обещает быть ясной.

Коул нахмурилась.

— Это не положено. Не в первый месяц.

— Я понимаю. Но мы уже виделись несколько раз. Том ведёт себя хорошо. Я ручаюсь за него.

Заведующая посмотрела на Тома. Тот смотрел на неё — прямо, спокойно, без вызова. В его глазах не было страха, не было надежды. Только холодная, выжидающая тишина.

— До четырёх часов дня, — сказала Коул наконец. — И чтобы без глупостей.

— Спасибо, — сказала Астория.

Она повернулась к Тому.

— В следующую субботу я зайду за тобой в десять утра.

Он кивнул. Она ушла.

* * *

Том остался сидеть на диване.

Уже долгое время его отчаянным желанием было иметь свою комнату. Личное пространство, где тебя никто не трогает. Где только ты контролируешь свои вещи. Где не нужно каждую секунду быть настороже, ожидая, что кто-то испортит твою единственную приличную рубашку.

Сейчас было невыносимо делить одну спальню с ещё семью мальчишками, которые только и ждали возможности превратить жизнь другого в ад. Они крали его вещи, прятали, портили. А он не мог ничего сделать — не жаловаться же воспитателям. Это только развяжет им руки.

Том даже начал планировать, как сделать так, чтобы его соседи все как один захотели, чтобы он исчез из их комнаты. Драться с каждым — это глупо и неэффективно. Нужно что-то другое. Что-то, что заставит их бояться. Что-то, что они не смогут объяснить.

Но сейчас, сидя на продавленном диване, он думал не о мести. В голове кружились слова: «Дракон», «Яблони», «Твоя комната».

Он не верил, не мог поверить. Но если — вдруг? Если всё это правда? Если у него действительно будет своя комната, с драконом на подушке и окном, за которым растут яблони?

Он не умел мечтать. Мечты — это слабость. Мечты — это надежда, которая всегда оборачивается болью. Но сегодня он позволил себе чуть-чуть. Совсем немного.

Просто представить.

И внутри, где-то глубоко, что-то дрогнуло.

* * *

Слухи расползались быстро. В приюте все знали, что к Риддлу ходит какая-то женщина. Богатая. Молодая. Красивая. Говорили, что она хочет его забрать.

— Не может быть, — шептались в спальне. — Кому нужен этот псих?

— А вот ей нужен. Ходит каждую субботу.

— Повезло уроду.

Том слышал, но не отвечал. Его пальцы сжимались в кулаки.

На перемене к нему подошёл один из старших мальчишек.

— Слышал, тебя забирают?

Том молчал.

— Думаешь, ты особенный? — мальчишка усмехнулся. — Она тебя бросит. Как только узнает, какой ты.

Том поднял на него глаза. Холодные, пустые. В них не было злости, не было страха. Только что-то, от чего мальчишка вдруг почувствовал себя маленьким и ничтожным.

— Отойди.

Голос Тома был тихим, но в нём было столько холода, что мальчишка отступил, не сказав больше ни слова. Однако, проходя мимо, тот всё же прошипел:

— Никому ты не нужен. Никогда не был. И не будешь.

Том не отреагировал.

Но вечером, лёжа в кровати, он смотрел в потолок и думал: «А вдруг он прав?»

* * *

Суббота, четырнадцатого октября, выдалась ясной, но холодной. Астория пришла ровно в десять. Том ждал у ворот. На нём была тонкая куртка: старая, выцветшая, явно не по сезону. Он не жаловался, но Астория заметила, как он прячет руки в карманы, как чуть заметно дрожит, когда ветер пронизывает до костей. Серая шапочка в катышках делала мальчика похожим на нахохлившегося воробья.

Она не сказала «тебе холодно?» — он бы ответил «нет». Женщина просто спросила:

— Ты не против, если мы зайдём в один магазин по дороге?

— Зачем?

— Нужно кое-что купить.

Том пожал плечами. Ему было всё равно.

* * *

Магазин детской одежды оказался светлым и тёплым. Внутри пахло новой тканью, деревом и чем-то сладким. Здесь было гораздо теплее, чем на улице, и Том поймал себя на мысли, что ему не хочется выходить.

Астория подошла к вешалке с куртками.

— Том, иди сюда.

Он подошёл, смотрел, не понимая.

— Выбирай, — сказала она.

— Что?

— Куртку. Какую хочешь.

Том замер. Выбирать? Ему? Ему никогда не предлагали выбирать. В приюте давали то, что есть. Серое, мешковатое, чужое. А здесь полки были завалены вещами, и он может взять любую. Это пугало.

— Зачем? — спросил он.

— Потому что тебе холодно, — ответила Астория.

— Я не…

— Не говори, что не замёрз. Я вижу.

Он замолчал, потом медленно подошёл к вешалке. Провёл пальцами по тёмно-синей куртке, по серой, по зелёной. Ткань была мягкой, тёплой. Не колючей, как казённые одеяла.

— Эта, — сказал он, указывая на тёмно-синюю.

— Примерь.

Он надел. Куртка оказалась в самый раз. Тёплая, удобная, не кололась. И пахла она не так, как приютские вещи. Хорошо пахла.

— Хорошо, — сказала Астория. — Оставим.

Том не знал, что сказать. Он не привык, чтобы ему покупали вещи. Не привык, чтобы кто-то замечал, что ему холодно.

Она взяла ещё свитер, тёплые штаны, пижаму, шапку, шарф, перчатки и ботинки. Том не спорил. Он вообще молчал.

Это был первый раз, когда он выбирал сам.

На кассе Астория растерялась с маггловскими деньгами. Вытащив все бумажки, какие были, она сунула их продавцу, положившись на его честность. Том так недоумённо посмотрел на свою спутницу, что у женщины на скулах проступили алые пятна. Впрочем, продавец лишь молча отсчитал нужную сумму и пробил чек. Из магазина они вышли не проронив ни слова. Астория была уверена, что Том составил особое мнение о её математических способностях.

* * *

Они пошли в парк. Листья уже почти облетели, ветер был холодным, но солнце светило ярко. Оказалось, прогулка в теплой одежде может быть даже приятной.

Астория купила себе мороженое, а Тому — тёплую булочку с корицей.

— Почему вы едите мороженое, когда холодно? — спросил он.

— Потому что я люблю мороженое, — улыбнулась она.

— Странная, — заключил он.

— Знаю, — засмеялась та.

Они сели на скамейку. Том откусил от булки, и она оказалась сладкой, мягкой, тёплой. Он закрыл глаза на секунду.

— Вкусно? — спросила Астория.

— Да, — ответил он.

Она доела мороженое, вытерла пальцы салфеткой.

— Том, — сказала она, — скажи, происходили ли с тобой странные или необъяснимые вещи?

Он замер.

В голове пронеслись сцены: он желает, чтобы Чарли свалился с лестницы — и Чарли падает, ломает ногу; маленький камешек летает в его руках; он направляет мышь залезть в сапог Марте…

Сердце пропустило удар.

Он знал, что это значит. Очевидно, проклятая Коул рассказала ей.

Том поднял на Асторию холодный, ничего не выражающий взгляд. Зачем она купила все эти вещи? Она отказывается от него, и это её способ загладить вину?

Он сжал кулаки и ничего не ответил. Он ждал, когда она произнесёт свой вердикт.

Но женщина лишь быстро оглянулась и достала палочку.

Обычную коричневую палочку. Но что-то внутри подсказывало: всё не так, как кажется.

Астория взмахнула рукой.

И с конца палочки сорвался сноп искр. Они закружились в воздухе, сложились в бабочку, потом в дракона, потом рассыпались золотым дождём.

Том не дышал.

Мир перестал существовать. Не было парка, не было ветра, не было приюта. Были только искры. Танцующие, живые, прекрасные.

— Что… это? — выдохнул он.

— Это магия, — сказала Астория. — И ты — волшебник, Том. Я знаю это.

Он смотрел на неё с широко раскрытыми глазами. И в них отражался калейдоскоп эмоций: недоверие, шок, и где-то глубоко — надежда. Та самая, которую он так долго прятал.

— Я… Все эти странные вещи… Я не сумасшедший?

— Нет. Ты — волшебник. Как и я.

Он сжал в кулак край своего новой куртки. Её подарок.

Внутри него потихоньку что-то ломалось. Не стена, а целая крепость, которую он строил годами. Годы одиночества, годы страха, годы вопросов «почему я такой?» — всё это рушилось.

В голове кружился ураган. Он знал. Он всегда знал, что он особенный. Но он никогда не думал, что есть другие. Что есть слово для того, что он чувствовал. Что он не один.

— Покажи ещё, — сказал Том хриплым голосом, который он едва узнал.

Астория улыбнулась и взмахнула палочкой. Из неё вылетели чирикающие жёлтые птички. Они кружились над его головой, переливались в солнечном свете, и он смотрел на них, не в силах отвести взгляд.

* * *

Они вернулись в приют к четырём часам. Миссис Коул ждала в кабинете.

— Как погуляли? — спросила она.

— Хорошо, — ответила Астория. — Я купила Тому тёплую одежду. Он замёрз в своей куртке.

Коул посмотрела на мальчика. Том стоял прямо, но в новой куртке он выглядел иначе. Не приютским.

— Вещи придётся оставить у себя, — сказала Коул.

— Что? — Астория не поняла.

— Если он придёт в новых вещах, другие дети начнут завидовать. Отнимут. Испортят. Вы же не хотите проблем?

Астория посмотрела на Тома. Его лицо ничего не выражало, но она знала — он понял.

— Хорошо, — сказала она. — Но я буду приносить их ему.

Астория повернулась к Тому.

— В следующий раз мы пойдём гулять снова. Ты наденешь новую куртку. А пока твои вещи будут ждать в твоей комнате дома.

Том кивнул.

Астория сжала его плечо и попрощалась до следующей встречи.

* * *

Ночью, когда спальня наконец затихла, Том лежал на спине и смотрел в потолок. Вокруг сопели, всхлипывали, иногда кто-то вскрикивал во сне. Обычные звуки приютской ночи, к которым он давно привык к ним и почти не замечал.

Но сегодня он не мог уснуть.

В голове крутились слова, которые она сказала в парке.

«Ты — волшебник».

Том повторял их про себя, пробовал на вкус, как те шоколадные конфеты, которые она принесла в первый раз.

«Волшебник».

Значит, он не сумасшедший. Значит, странные вещи, которые случались вокруг него, — не его вина. И не проклятие. Это магия. Его магия. И она — такая же.

Он вспомнил, как искры вылетели из её палочки, как они кружились в воздухе, как он смотрел и не мог отвести взгляд.

«В следующий раз, — сказала она, — я покажу тебе Косую аллею».

Косая аллея. Место, где волшебники покупают палочки, книги, мантии. Где всё пропитано магией.

Том закрыл глаза и попытался представить. Узкая мостовая, лавки с вывесками, люди в остроконечных колпаках. Он — среди них. И никто не смотрит косо, не называет «странным», не шепчется за спиной. Потому что там он — такой же, как все. Как она.

Он перевернулся на бок, прижал колени к животу.

Он не улыбнулся — он почти никогда не улыбался. Но внутри, где-то глубоко, разливалось странное тепло.

Ему было страшно. Вдруг она обманывает? Вдруг это всё розыгрыш, который закончится так же внезапно, как начался?

Но Том поверил. Не до конца — он не умел верить до конца. Но позволил себе чуть-чуть.

Просто лежать в темноте и думать о том, что где-то есть место, где он — не чужой.

Он закрыл глаза. Спать не хотелось. Хотелось, чтобы суббота наступила быстрее. Чтобы она снова пришла. Чтобы снова сказала: «Ты — волшебник».

И чтобы эти слова не оказались ложью.

* * *

Суббота началась с тумана. Лондон укутывала серая пелена, но Астория знала: к полудню туман рассеется. Так обещали в «Ежедневном пророке». Она не спала почти всю ночь — волновалась, как ребёнок перед Рождеством. Сегодня она обещала Тому показать Косую аллею.

Она пришла в приют ровно в десять. Миссис Коул ждала её в кабинете с неизменным каменным лицом.

— До четырёх часов, — сказала она. — И чтобы без приключений.

Астория кивнула, но мысленно ответила, что без приключений сегодня не обойдется.

Том ждал у двери. Она накинула на него новую куртку. Он стоял прямо, руки в карманах, лицо ничего не выражало. Но Астория заметила: его пальцы чуть заметно дрожали. Не от холода — от волнения.

— Ты готов? — спросила она.

— Да, — ответил он.

— Тогда идём.

* * *

Они вышли на улицу. Туман редел, кое-где пробивались робкие солнечные лучи. Астория вела Тома через незнакомые ему кварталы. Убедившись, что вокруг никого, она вытащила палочку и взмахнула.

Автобус появился из ниоткуда с громким хлопком.

Том вздрогнул. Машина была огромной, ярко-фиолетовой, с блестящими золотыми буквами «Дневной рыцарь» на борту. Астория, заметив его напряжение, коротко объяснила:

— Волшебный автобус. Вызывается взмахом палочки.

Он кивнул и поднялся внутрь.

Салон казался просторнее, чем снаружи. Повсюду в хаотичном порядке стояли самые разнообразные кресла и стулья. Едва Том успел занять место, автобус дёрнулся — и мальчик полетел вниз вместе со своим сиденьем.

В последний момент его спасла Астория. Взмахом палочки она заставила его зависнуть над полом.

Том перестал доверять коварному креслу. Он встал, крепко вцепился в поручень рядом с Асторией. Но при каждом повороте, резком толчке и остановке его колбасило, как флюгер на ветру.

Он ненавидел эту поездку.

Но краем глаза он украдкой наблюдал за Асторией. Проверял, не боится ли она. Она не боялась. Стояла спокойно, держалась за поручень, и на её лице не было ни капли страха.

И это — в шуме, в тряске, в этом безумном полете кресел и стульев — успокаивало.

Наконец автобус резко остановился.

— Мы приехали, — выдохнула Астория.

* * *

Они оказались в неблагополучном районе. Ветер гонял по земле мусор, закопчённые окна старых домов смотрели мрачно и неприветливо.

— Куда теперь? — спросил он.

Астория улыбнулась и взяла его за руку.

— Сейчас увидишь.

Они зашли в страшный бар с подозрительными личностями. Том уже не был уверен, что хочет быть волшебником, если все они такие. Не обращая ни на кого внимания, Астория твёрдым шагом привела его… к стене.

Она коснулась нескольких кирпичей.

Том застыл, не в силах отвести взгляд.

Кирпичи расступились, открывая арку. За ней начиналась мостовая, вымощенная булыжником, а над ней изгибалась радуга — прямо в чистом небе.

— Добро пожаловать в Косую аллею, — сказала Астория.

Том сделал шаг вперёд. Осторожно, будто боялся, что проход закроется.

Арка не закрылась. Она впустила их.

Том никогда не видел ничего подобного.

Улица извивалась, как живая. Дома кренились, подпирая друг друга, будто старые друзья. Вывески переливались золотом и искрами. Где-то вдали взлетела сова, волоча за собой свёрток. На углу мужчина в лиловой мантии продавал летающие котелки. Слишком много звуков, цветов, запахов.

Он не знал, куда смотреть.

— Том? — Астория оглянулась.

Он не ответил. Просто стоял и смотрел.

Она подошла ближе. — Всё в порядке?

— Здесь... — он запнулся. — Здесь всё по-настоящему?

— По-настоящему, — сказала она. — Пойдём.

Астория не торопила. Она шла рядом, давая Тому время осмотреться.

— Тут всегда так шумно? — спросил он.

— Всегда, — улыбнулась она. — Но ты привыкнешь.

* * *

Прежде чем окунуться в мир покупок, Астория решила накормить своего маленького спутника.

Волшебное кафе пряталось между лавкой с летучими мышами и магазином зачарованных чернил. Снаружи оно не выглядело примечательным — невзрачная дверь, вывеска с выцветшими буквами, запотевшее окно.

Но стоило переступить порог, как мир переворачивался.

Внутри было уютно. Пахло корицей, ванилью и жареными каштанами. В камине потрескивали поленья. Над стойкой парили медные чайники, сами разливавшие чай по чашкам.

Том никогда не был в таких местах.

— Идём, — Астория мягко подтолкнула его вперёд. — Здесь, говорят, подают лучшие пирожные во всей Косой аллее.

Они сели за столик у окна. За стеклом сновали волшебники в мантиях, но здесь, внутри, было тихо. Только шелест страниц, звон ложек и приглушённые голоса.

К ним подлетел официант — на маленьком облачке, которое парило над полом.

— Что будете заказывать? — спросил он.

Астория сделала заказ. Потом посмотрела на Тома.

— А тебе что?

Том растерялся. Выбирать самому?

— Не знаю, — сказал он.

— Хочешь горячий шоколад? Со взбитыми сливками.

— Что это?

— Попробуй. Уверена, тебе понравится.

Том кивнул.

Заказ магическим образом материализовался на столе. Мальчик потянулся к кружке. Взбитые сливки медленно таяли, сползая белыми язычками в тёмную сладкую бездну.

Он отхлебнул.

Горячо. Сладко. Необычно.

Астория поставила перед ним пирожное — маленькое, с вишней и кремом.

— Попробуй.

Том взял вилку. Неловко. В приюте ели ложками или руками. Вилки были только у воспитателей.

Астория с удивлением заметила, что мальчик оказался левшой — редкость для волшебников. «До чего же он особенный даже в таких мелочах», — подумала она.

Он отломил кусочек, поднёс ко рту. Крем оказался нежным, вишня — кисловатой.

Он уже протянул руку за вторым кусочком, когда чашка вдруг дёрнулась.

Сама.

Том застыл.

Чашка задвигалась по блюдцу — сначала медленно, потом быстрее. Сливки задрожали, как желе.

— Том… — тихо сказала Астория.

Он не слышал. Он смотрел на чашку. В голове билась одна мысль: «Не здесь. Не сейчас. Не при ней».

Но чашка не слушалась. Она завертелась волчком, подпрыгнула — и опрокинулась.

Горячий шоколад разлился по скатерти, закапал на пол. Брызги попали на рукав его новой куртки.

Том побелел.

Он не смотрел на Асторию. Он смотрел на пятно. На чашку. На свои руки, которые предали его.

— Я… — начал он. — Я не…

Он не знал, что сказать. «Нечаянно»? В приюте за «нечаянно» тоже наказывали.

Официант уже спешил к ним с тряпкой, но Астория жестом остановила его.

— Всё в порядке. Мы сами.

Она не кричала. Не злилась. Не говорила «что ты наделал».

Она просто взмахнула палочкой — и пятно исчезло.

— Главное, что ты не обжёгся, — сказала она.

Том поднял на неё глаза.

— Вы… не злитесь?

— На что? На чашку? Она сама опрокинулась. Ты же не специально.

Он не знал, что ответить. Не привык, чтобы ему верили.

Астория улыбнулась.

— Это магия, Том. Иногда она вырывается. Когда мы волнуемся. Или когда нам страшно. Или когда мы очень хотим что-то сделать. Или вообще без повода.

— Я не хотел, — сказал он.

— Знаю. Поэтому и не злюсь.

Она заказала ещё одну чашку какао.

— Пей. Не торопись.

Том взял кружку. Руки почти не дрожали.

Он пил маленькими глотками, и шоколад согревал его изнутри.

Астория сидела напротив, спокойная, как скала.

И он подумал: может быть, она и правда не злится. Может быть, она не такая, как все. Может быть… ему повезло.

* * *

Они вернулись в приют к четырем часам. Том нёс свёртки с книгами и одеждой.

Миссис Коул окинула его подозрительным взглядом.

— Вещи здесь не оставлять, — строго сказала она.

— Я знаю, — ответила Астория.

Она повернулась к Тому.

— В следующую субботу я хочу забрать тебя к себе домой. На ночёвку.

Том замер.

— Что? — переспросил он.

— Мы проведём выходные в моём доме. Ты увидишь свою комнату.

Она говорила спокойно, будто приглашала на чашку чая, а не переворачивала его жизнь.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно.

Том не знал, что ответить. В голове было пусто. И одновременно слишком много мыслей.

— Ты не обязан соглашаться, — мягко сказала Астория. — Но я хочу, чтобы ты знал: дверь открыта.

Она сжала его плечо и ушла.

Том остался стоять у ворот, глядя ей вслед.

Внутри поднималось что-то странное. Не страх. Не радость. Что-то среднее, липкое, тёплое, почти болезненное.

Он не спал всю ночь.

Лежал на койке, смотрел в потолок, вспоминал. Косую аллею. Какао, которое опрокинулось. Искры, которые танцевали в воздухе.

Просто лежать в темноте и думать о том, что где-то есть дом, где его ждут.

На следующий день Астория отправилась в местный совет графства. Куратор, пожилой мужчина с усталыми глазами и вечно дрожащими пальцами, выслушал её, пролистал принесённые бумаги и, не поднимая головы, начал перечислять требуемое.

— Медицинская справка о вашем здоровье. Справка о психологическом здоровье. Справка о доходах. Свидетельство о браке. Свидетельство о смерти мужа. Согласие от приюта. Заявление в суд. Письменное прошение. И ещё…

Он назвал ещё десяток документов, которые Астория перестала запоминать после третьего. Слова сливались в сплошной гул, как вода в водопаде.

— Сколько времени это займёт? — спросила она слабым голосом, когда он наконец замолчал.

— Если повезёт — месяц. Если нет — полгода.

Астория вышла на улицу. В голове шумело. Справки. Суды. Маггловские очереди. Она глубоко вздохнула и сказала себе: ради сына она пройдёт через всё. Даже через это.

* * *

Первым пунктом было медицинское освидетельствование. Астория решила, что она уже достаточно преуспела в общении с магглами и заслужила небольшую поблажку. За нужными справками она отправилась в больницу Святого Мунго.

Но там её ждал сюрприз.

— Маггловские справки мы не выдаём, — сказала медсестра, даже не подняв головы. — Вам в обычную поликлинику. К простакам.

— Но я волшебница, — растерянно возразила Астория.

— Это не имеет значения. Для усыновления в маггловском суде нужны маггловские документы.

Астория вздохнула. Почему всё всегда оказывается так сложно? Пришлось идти в библиотеку, искать адрес поликлиники. К счастью, та оказалась неподалёку от парка, где они гуляли с Томом, и Астория без труда аппарировала на место.

* * *

В больнице её направили к кабинету номер семнадцать. Астория заняла место в бесконечной очереди и мысленно посетовала, что не знает заклинаний, способных перематывать время. Ей бы такое сейчас очень пригодилось.

Казалось, прошла вечность, когда она наконец повернула ручку заветной двери.

Врач, мужчина в белом халате с острым, колючим взглядом, выяснив причину её прихода, не теряя времени, накинулся с вопросами:

— Ваше имя? Адрес? Где работаете? Есть ли хронические заболевания? Вы когда-нибудь лечились в психиатрической больнице?

Астория отвечала, путалась, называла волшебные болезни, которых не существовало в маггловских справочниках. Врач смотрел на неё всё подозрительнее.

— Вы себя хорошо чувствуете, миссис?

— Да, просто… я немного нервничаю.

— Вы уверены, что вам нужна справка для усыновления? Вы выглядите так, будто сами нуждаетесь в опеке.

Астория поняла: ещё немного — и её примут за сумасшедшую.

Она дождалась, когда врач отвернётся, и тихо прошептала:

— Конфундус.

Мужчина замер на секунду, его взгляд расфокусировался, потом он моргнул и растерянно улыбнулся.

— Извините, миссис, всё в порядке. Ваши документы будут готовы через несколько дней.

Астория выдохнула с облегчением.

* * *

Следующие дни превратились в бесконечный круговорот очередей и кабинетов. Справка о доходах — в Гринготтсе, где гоблины выдали ей маггловский вариант от банка «Барклайс». Свидетельство о браке и о смерти мужа — в Министерстве магии. К счастью, документы были зачарованы, и простые люди могли принять их за оригиналы.

Астория стояла в очередях, заполняла бланки, ждала подписей. Она уставала так, как никогда в жизни. Иной раз, возвращаясь домой, она падала на диван и не могла пошевелиться. На указательном пальце появилась мозоль от бесконечной писанины.

Часто её посещения заканчивались применением магии. А одному чиновнику, который добрых полчаса распинался о том, какая никудышная будет мать из одинокой женщины без живого супруга, Астория зачаровала кабинет. И теперь, стоило этому гаду переступить порог, как в нос ему будет бросаться несусветная вонь. Ведьма надеялась, что не привлекла к себе пристальное внимание авроров, но она ни о чём не жалела.

* * *

В конце недели Астория пришла к миссис Коул за письменным согласием на передачу Тома под её опеку. Мальчик уже ждал её там — сразу после этого она обещала забрать его к себе на первую ночёвку. Он стоял в углу, тихий и прямой, как изваяние. Не ребёнок — мраморная статуя.

В кабинете также находились две помощницы — свидетели подписания столь важного документа.

Миссис Коул долго водила пером над бумагой, потом подняла глаза.

— Миссис Гринграсс, вы точно уверены, что хотите именно этого мальчика? — Она кивнула в сторону Тома. — Есть и другие дети. Хорошие. Здоровые. Послушные.

Заведующая хотела избавиться от Тома — но не хотела, чтобы он вернулся. Если эта женщина сдастся, Том останется здесь навсегда. А он уже и так был странным. Слишком странным. И Коул боялась, что если его вернут, он станет ещё хуже.

— Он… сложный, — сказала она, понижая голос. — Такое часто передаётся от родителей, знаете ли. Мать… ну, вы читали. А отец… непонятно кто. Нормальные люди не бросают своих детей. У него дурная кровь. И дети его боятся. Вы только подумайте, миссис. Не хотите ли посмотреть на других детей? У нас есть мальчик, Роберт. Очень тихий. Хороший. Без… странностей. Я не знаю, что с Томом не так, но… мне просто жаль вашего времени.

Том стоял не шевелясь. Пальцы не дрожали. Лицо ничего не выражало. Но он слышал. Всё.

— Миссис Коул, — голос Астории прозвучал ровно, но в нём появилась сталь, которой Том ещё не слышал. — Я не хочу смотреть на других детей.

— Но, миссис…

— Миссис Коул, — жёстко перебила Астория. — Ребёнок, которого я выбрала, — Том. Меня интересует только он. И прекратите говорить о нём так, будто его нет в этой комнате. Потому что он здесь стоит и всё слышит! А теперь дайте мне уже ваше согласие.

Миссис Коул хмуро смотрела на протянутую руку. Астория уже была готова достать палочку, несмотря на свидетелей, и проклясть уже несносную стерву.

— Хорошо, — сказала она наконец, не подозревая, что спасла себя от летучего сглаза. — Я сейчас подпишу.

Заведующая поставила подпись и протянула бумагу.

Астория взяла её, повернулась к мальчику.

— Пойдём.

Том вышел из угла. Его лицо ничего не выражало. Но когда они вышли на улицу, он взял её за руку.

Впервые сам.

* * *

Том молчал. Он стоял на обочине пустынной улицы рядом с Асторией, сжимая её руку. Приют остался позади, за поворотом, но он не оборачивался.

— Держись крепче, — сказала Астория. — Я перенесу нас домой. Не бойся. Будет неприятно, но недолго.

— Я не боюсь, — ответил он.

Она сжала его руку, и мир превратился в точку.

Том никогда не испытывал ничего подобного. Тело скрутило, как тряпку, заложило уши, перед глазами замелькали разноцветные круги. Его словно протолкнули через узкую трубу. Он зажмурился, вцепился в её руку мёртвой хваткой и почувствовал, как земля уходит из-под ног.

А потом — всё прошло.

Он открыл глаза.

Они стояли на дорожке перед белым каменным домом.

— Мы… Что это было? — спросил он, борясь с накатившей тошнотой.

— Мы аппаратировали, — ответила Астория. — Это магия. Быстро, правда?

Дурнота медленно отпускала. Том выпрямился и огляделся. Вокруг росли старые яблони, ветви которых тянулись к небу, как корявые пальцы. Кусты роз, уже потерявшие цветы, но всё ещё хранившие зелёные листья. Воздух пах землёй, листьями и чем-то сладким.

Он не знал, что это запах его будущего дома.

— Ты как? — спросила Астория.

— Нормально, — ответил он.

Его всё ещё немного мутило, но он не подал виду. Она улыбнулась и жестом пригласила его к крыльцу.

— Добро пожаловать в «Розу».

Том подошёл к двери. Она открылась сама собой. На пороге стояла маленькая, сморщенная эльфийка с огромными, как теннисные мячи, глазами и длинными ушами. Одета она была в чистую наволочку, перевязанную у пояса, и держала в руках полотенце.

— Молодой хозяин! — пискнула она, низко кланяясь. — Мипси рада видеть! Мипси ждала!

Том смотрел на неё, не понимая. Он не знал, что это за существо, и от неожиданности сделал шаг назад.

— Это наш домовой эльф, — мягко пояснила Астория. — Она помогает по дому. Мипси добрая, не бойся.

— Мипси добрая, — подтвердила эльфийка, сверкнув большими глазами.

Том кивнул. Он не боялся. Он просто не привык, чтобы его так встречали.

Астория провела его показывать дом. Он был маленьким, но тёплым. В воздухе витал запах яблок и корицы. В гостиной горел камин, пол был выложен деревянными досками, которые приятно скрипели под ногами. На стенах висели магические картины: пасторальные пейзажи, по которым лениво бродили овечки.

— Проходи, — сказала Астория, вешая их куртки на крючки. — Осмотрись.

Том медленно пошёл по коридору, заглядывая в каждую дверь. Всё здесь было не так, как ему рисовало воображение. Он никогда не задумывался, каково это — жить в обычном доме. Много запахов, оттенков цветов, других, непривычных звуков. За каждой дверью пряталось новое помещение, и изучение дома превращалось в маленькое приключение. Кухня, источающая аромат пирога. Ванная комната, сверкающая белизной. Спальня Астории.

— А здесь… — Астория подошла к двери в конце коридора. — Здесь будет твоя комната.

Она открыла дверь.

Том встал как вкопанный.

Комната была светлой. Большое окно выходило в сад, и сквозь стекло виднелись ветви яблонь. На подоконнике стояли живые цветы, настоящие, с зелёными листьями и белыми бутонами.

У стены стояла кровать. Не приютская койка с продавленным матрасом, а настоящая, с деревянной спинкой, резными ножками и синим одеялом. На подушке лежал игрушечный дракон. Плюшевая игрушка подняла голову и зевнула.

Рядом с кроватью стоял шкаф, а в углу — письменный стол с лампой под синим абажуром. На столе лежала стопка книг — те, которые она купила ему в Косой аллее.

Том не двигался.

— Это… всё мне? — спросил он.

— Всё тебе, — ответила Астория.

Он вошёл в комнату медленно, будто боялся, что она исчезнет. Подошёл к кровати, сел на край. Осторожно, кончиками пальцев, погладил дракона по голове.

— Он настоящий? — спросил он.

— Плюшевый.

Том сжал дракона в руках. Мягкий. Тёплый. Не колючий, как казённые одеяла. Он не улыбнулся. Но внутри, где-то глубоко, разлилось странное тепло.

Астория постояла секунду, наслаждаясь случайно увиденным счастьем, и тихо вышла, оставив его одного.

Том перебрал все свои вещи. Книги поставил на полку в алфавитном порядке — сначала «Сказки Барда Бидля», потом книгу о волшебных существах, потом о древних рунах. Маггловский роман «Двадцать тысяч лье под водой» поставил отдельно — этот томик не вписывался в его стройную систему, но он не мог его никуда деть. Книга нравилась ему.

Каждый предмет одежды он расправил, изучил, примерил. Это его. Никто не носил этого до него. По телу прошлась приятная, собственническая волна обладания. Потом он вернул всё на место, но сложил по-своему. Правильно.

Дракона положил в изголовье — в самый центр. Так, чтобы, когда ложишься, он был рядом.

Из карманов вытащил пустые обёртки от конфет и спрятал их в ящик стола. На память.

Он долго смотрел на комнату. Всё было на своих местах. Никто не придёт, не сдвинет, не украдёт. Это было только его. Впервые в жизни у него было своё пространство.

* * *

Астория позвала его на кухню.

На столе стоял пирог. Яблочный, с корицей, ещё тёплый. Рядом — тарелки, вилки, чашки.

— Садись, ты, должно быть, проголодался, — сказала Астория. — Мипси старалась.

— Мипси старалась, — подтвердила домовиха, появляясь из ниоткуда с чайником.

Том сел. Он не привык к такому — чтобы его угощали, чтобы еда была не казённой, а домашней.

Астория отрезала ему кусок пирога, положила на тарелку. Том смотрел на еду, словно ждал чего-то.

— Пробуй.

Мальчик взял вилку. На этот раз увереннее, чем в кафе. Отломил кусочек, поднёс ко рту. Пирог был сладким, мягким, с кислинкой от яблок и горьковатым привкусом корицы.

— Вкусно? — спросила Астория.

— Да, — сказал он.

И съел ещё.

Молодая ведьма испытывала трепет. Это была почти сбывшаяся мечта. Ах, если бы Драко был здесь. Семейный ужин, настоящая идиллия. Пока мальчик сосредоточенно отламывал кусочек пирога, Астория украдкой смотрела на него. Возможно, ей только казалось, но он уже не был похож на того зажатого, тревожного ребёнка, которого она увидела впервые. Волосы отросли, придавая ему почти очаровательный вид. Да, он по-прежнему оставался худым и бледным. Но в глазах больше не было столько холода и ненависти к миру.

Астория нежно улыбнулась. Том поднял глаза, и их взгляды встретились.

* * *

После ужина Том возился с головоломкой-лабиринтом. Маленький минотавр бегал по деревянному полю, пытаясь догнать шарик, который олицетворял игрока. Двигая стенки лабиринта, нужно было запереть чудовище и найти выход. Казалось, ничто не могло отвлечь ребёнка — так он был погружён в дело.

— Я подготовила для тебя ванну, — прервала его Астория. — Можешь мыться.

Том замер.

Вода. В приюте их выстраивали голыми в очередь. Он мёрз в этой унизительной процессии среди других напуганных детей. Их драли жёсткой, как наждак, мочалкой, а потом окатывали ледяной водой. Это было наказанием, не имеющим ничего общего с чистотой. А здесь…

— Я не хочу, — сказал он.

— Том, не капризничай. Тебе надо помыться. Это был насыщенный день…

— Я не хочу, — повторил он жёстче.

Астория села напротив, посмотрела ему в глаза.

— Что такое?

Её взгляд источал только заботу. Он молчал, не зная, как сказать. Боялся. Не воды — унижения. Чужих рук, которые будут тереть его жёсткой щёткой. Холодного потока, обрушивающегося на уязвимое тело. Запаха карболки.

— Я не буду трогать тебя, — сказала Астория. — Вода тёплая. Я оставлю тебя одного. Ты сам справишься.

Он отвёл глаза в сторону.

— В приюте…

— Здесь не приют, — перебила она. — Здесь ты можешь делать, что хочешь. Если не хочешь мыться — не надо. Но я думаю, тебе понравится.

Том колебался.

— Хорошо, — сказал он. — Но вы не будете заходить.

— Не буду. Обещаю.

Он пошёл в ванную комнату. Там было тепло. От воды клубился пар. Она оказалась тёплой, как и было обещано. Он разделся, залез в ванну и замер. Тепло обволокло его, расслабило мышцы, которых он не замечал, что они напряжены.

Он мылся сам. Долго. С наслаждением. Впервые в жизни мыло пахло приятно — после него на коже оставался лёгкий мятный аромат.

Никто не стучал в дверь. Никто не торопил.

Когда он вышел, чистая пижама ждала его на сушилке. Мягкая, синяя, с длинными рукавами и дракончиками, порхающими с рукава на рукав.

Он надел её и почувствовал себя… почти счастливым.

* * *

Астория закончила читать «Фонтан феи Фортуны», ласково пожелала ему спокойной ночи и — затаив дыхание — осторожно провела рукой по его волосам.

Том не шевелился. Казалось, в этот момент он перестал дышать.

Молодая ведьма тихо вышла, закрыв за собой дверь.

Он остался один. Простыни были чистыми, одеяло — тёплым. Дракон лежал рядом, под его ладонью. За окном октябрьский ветер раскачивал ветви яблонь.

Том закрыл глаза, пытаясь переварить гамму незнакомых, непонятных чувств.

Впервые за долгое время ему не было холодно. Впервые он не боялся, что кто-то украдёт его вещи. Впервые он был в месте, где его не обзывали, не били, не презирали.

Это было непривычно, а потому пугало. Он не знал, чего ожидать. Но усталость взяла своё, и мальчик быстро заснул.

И ему приснился кошмар.

Вода. Холодная, грязная, она поднималась вокруг него. Он стоял в тёмном коридоре приюта, и вода прибывала. Почему? Зачем? Он пытался бежать, но ноги не слушались. Вода заливалась в рот, в нос, в лёгкие. А вокруг — никого. Только холод, только пустота, только страх.

Он проснулся с криком.

Мокрый. Не от пота.

Сердце колотилось где-то в горле. Пижамные штаны были влажными. Простыня под ним — тоже.

— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет…

Он не верил. Этого не случалось с ним уже… он не помнил сколько. Но случилось сейчас. В первый же день в новом доме. Где всё было так хорошо.

Кошмарный стыд обжёг лицо. Он быстро сел, попытался справиться с собой, но тело не слушалось. Лютое унижение смешалось с привычным, выработанным годами страхом, и внутри, где-то глубоко, рвануло.

Край одеяла вспыхнул.

Том не понял, что произошло. Секунду назад было темно, а теперь оранжевый свет пляшет на стенах. Огонь перекинулся на одеяло, потом на матрас. Дым заполнил комнату — едкий, удушающий.

Он вскочил и начал сбивать пламя подушкой. Удары были резкими, отчаянными, но огонь не унимался.

— Потухни! — прохрипел он. — Потухни!

Подушка тлела. Простыни горели.

Дым ел глаза, горло саднило.

Мипси почуяла запах первой. Старая домовиха, спавшая в своей кладовке, вскочила, расширив глаза. Запах шёл сверху, из комнаты мальчика.

Она взмахнула рукой — и оказалась у его двери.

— О! — заверещала она. — Пожар! Пожар в комнате молодого хозяина!

Она перенеслась к спальне Астории, распахнула дверь.

— Хозяйка! Проснитесь! Там огонь!

Астория вылетела в коридор босиком, в ночной рубашке, с растрёпанными волосами. Сердце ухнуло в пятки.

— Где? — только и спросила она.

— В его комнате! — Мипси указала дрожащей рукой.

Астория рванула туда, не чувствуя ног.

Дверь была открыта. Изнутри валил густой дым.

Она вбежала и замерла на секунду, пытаясь разглядеть хоть что-то. Комната была затянута гарью, и посреди этого ада стоял Том. Бледный, как мел, с каменным лицом. Он яростно сбивал огонь подушкой, которая сама уже тлела.

Астория выхватила палочку.

— Агуаменти Максима!

Струя чистой воды ударила в кровать, шипя и заливая тлеющие простыни. Огонь погас. Комната наполнилась паром и запахом мокрой золы.

Астория опустила палочку. Сердце всё ещё колотилось, но она заставила себя дышать ровнее.

Она обернулась к Тому.

Мальчик стоял посреди комнаты, не двигаясь. Его лицо было непроницаемо, как маска. Ни следа паники. Ни облегчения. Только пустота. Но Астория видела: его руки дрожат, сжимая подушку.

Она перевела взгляд ниже.

И замерла.

На его пижамных штанах расплывалось мокрое пятно. Том проследил за её взглядом. Его лицо не изменилось — оно просто окаменело ещё сильнее. Он не произнёс ни слова. Не оправдался. Не попросил прощения.

Он ждал приговора.

В приюте за это били. Избивали так, что виновник потом не мог долго ходить. Избивали испачканными простынями или специальными прутьями. Ставили в угол на горох. Обзывали «мокрым ссыкуном» перед всеми детьми. Отнимали еду. Запирали в тёмном чулане. В четыре года Том простоял несколько часов в тазу с ледяной водой — пока ноги не посинели.

Он ждал.

Сейчас. Вот-вот. Она закричит. Схватит за руку. Оттащит в ванную и будет трясти, приговаривая: «Как ты мог? Какой же ты гадкий! Ты испортил вещи!»

Астория смотрела на него. Она молча подошла. Наклонилась, чтобы их глаза были на одном уровне.

— Ты не обжёгся? — ласково спросила она.

Том моргнул.

— Что?

— Я спрашиваю, ты в порядке?

Он не понимал. Он ждал другого вопроса. Другого тона.

— Да, — сказал он наконец.

— Хорошо. — Она выпрямилась. — Иди в ванную, приведи себя в порядок.

— Я…

— Чистая пижама в шкафу в ванной. Там же полотенца. Бери всё, что нужно.

Она не сказала «это не страшно». Не сказала «бывает». Не спросила, как это случилось. Он не смотрел на неё — было слишком стыдно.

— А после, — добавила Астория, — иди ко мне. В мою комнату.

— Зачем?

— Потому что твоя кровать мокрая и пахнет гарью. Сегодня поспим вместе.

Он молчал.

— Иди, — повторила она.

Том пошёл. Медленно, неуверенно, оглядываясь. Но пошёл.

* * *

Он стоял в дверях спальни Астории, в чистой синей пижаме, с мокрыми волосами. Дракона прижал к груди — тот всё ещё пах дымом, но Том не выпускал его.

Она уже лежала в кровати, откинув одеяло на половину.

— Иди спать, Том. Уже очень поздно.

Он подошёл. Лёг на самый край, спиной к ней.

Астория не стала его обнимать. Не стала гладить по голове. Просто накрыла его одеялом.

— Утром разберёмся с кроватью. Вместе.

Том молчал.

— Спокойной ночи, Том.

— Спокойной ночи, — ответил он.

Минута. Две. Десять.

Она уже почти заснула, когда услышала его голос — тихий, почти неразборчивый, уткнувшийся в подушку.

— Вы не злитесь?

Том больше не мог ждать. Тишина, в которой зрела неизвестность, была хуже любого приговора — и она тянулась слишком долго. Лучше услышать сейчас, чем дожидаться утра и новой порции страха.

— Нет, — сонно ответила она. — Спи.

Он ничего не сказал. Но через некоторое время Астория почувствовала, как он чуть-чуть — самую малость — подвинулся ближе.

* * *

Они прибирали комнату вместе. Проветривали. Обугленное бельё летало по комнате с помощью магии. Том не проронил ни слова о том, что случилось ночью, а Астория не спрашивала.

Когда она поставила на подоконник свежие цветы, он подошёл и поправил букет. Аккуратно. Так, как делала она. И это было больше, чем любая благодарность.

Потом был завтрак. Овсянка — не пресная, как в приюте, а с мёдом и маслом. Горячие тосты. Чай. Остатки яблочного пирога.

Том ел молча, но доел всё до конца.

— Сегодня погода хорошая, — сказала Астория. — Может, погуляем в саду?

Он кивнул.

Они гуляли по дорожкам между яблонями, собирали сухие ветки, смотрели на птиц. Астория рассказывала о целебных травах, которые встречались им на пути. Том слушал, не улыбался, но его плечи не были напряжены.

* * *

После обеда Астория сказала:

— Пора возвращаться.

Том застыл. Он знал, что это должно случиться, но всё равно не был готов.

Он молча переоделся. Разложил по местам свои вещи, запоминая, как они лежат. Астория сунула ему в карман несколько яблок.

— Ты вернёшься, — сказала она. — В следующую субботу. И потом ещё. А скоро… насовсем.

Он не ответил. Она взяла его за руку.

— Держись крепче.

Мир сжался в точку.

* * *

Калитка захлопнулась за ним с глухим стуком.

Том шёл по коридору, и каждый шаг давался ему тяжелее предыдущего. Запах дешёвого мыла и капусты ударил в нос, напомнив, где он живёт на самом деле.

В спальне было пусто. Другие дети ещё гуляли.

Он сел на свою койку, положил яблоки под подушку. Лёг на спину и уставился в потолок. Серый. Холодный. Чужой.

Он ненавидел это место.

В голове крутились воспоминания: тёплая ванна, мягкая пижама, пирог с корицей, дракон на подушке. И её голос: «Спокойной ночи, Том».

Здесь так никто не говорил.

Он закрыл глаза.

Осталось шесть дней до субботы.

Том сжал в кулак край одеяла — казённого, колючего, чужого.

Он всегда умел ждать. Но сейчас время тянулось особенно медленно.

Астория сидела на краю кровати и смотрела на стопку бумаг, разложенных на столе. Каждая справка, каждое свидетельство, каждая подпись — всё это было позади. Бесконечные часы ожидания, душные очереди, кабинеты, где пахло пылью и равнодушием. Она выдержала! Теперь оставалось только одно — суд.

Сегодня она подаст последние документы в магистрат.

Судья, пожилой мужчина с тяжёлым подбородком и глазами, которые видели слишком много чужих судеб, бегло пролистал бумаги.

— Ваше дело рассмотрят через три недели, миссис Гринграсс. Если не будет осложнений.

— А если будут?

— Тогда позже.

Астория не стала спрашивать, что значит «позже». Она кивнула и вышла. Три недели. В конце ноября Том уже будет с ней.

* * *

В субботу Астория пришла в приют за Томом, как обычно. Собралась было забирать его на выходные, но миссис Коул встретила её в коридоре с кислой миной.

— Сегодня не выйдет.

— Почему?

— У нас проверка. Санитарный день. Никого не выпускают.

Астория сдержала вздох разочарования.

— А если я просто посижу с ним в малой гостиной?

Коул помялась, но кивнула.

— Час. Не больше.

Том уже ждал в гостиной. Сидел на диване, прямой, как струна, смотрел в окно. Услышав шаги, повернул голову.

— Вы пришли.

— Я же обещала.

Он кивнул. Астория села рядом.

— Я подала документы в суд, — с тихой радостью сказала она. — Через три недели решат, смогу ли я забрать тебя насовсем.

Том не ответил, но его пальцы, лежавшие на коленях, чуть заметно сжались.

— Если откажут, — сказал он, — вы будете приходить?

Астория огляделась и с лукавой улыбкой наклонилась к нему:

— Если откажут, я украду тебя, и мы спрячемся в Америке.

Она весело подмигнула. Том отвернулся к окну, но она заметила: его плечи чуть опустились. Несколько мгновений они сидели молча.

Вдруг Том поднял руку. На подоконнике, рядом с засохшей геранью, сидел паук. Маленький, чёрный, с длинными лапками.

Паук замер. Потом начал двигаться: не хаотично, как обычно, а плавно, послушно, будто кто-то невидимый вёл его за ниточку. Он пересёк подоконник, спустился на пол, перебрался на край ковра и замер.

Том опустил руку.

— Как ты это сделал? — спросила Астория.

— Захотел, — пожав плечами, просто ответил он.

Астория бросила взгляд на безвольного паука. Тревожное чувство кольнуло ее. Первым делом нужно будет провести с ним разговор о тёмной магии.

* * *

После встречи Том шёл по коридору приюта и чувствовал, как в груди разрастается холодная тяжесть.

В голове уже долгое время крутилось имя. Роберт. Тот самый мальчик, которого миссис Коул предлагала Астории вместо него. «Хороший», «тихий», «без странностей».

Они хотели отдать Роберта. Забрать его. А Тома — оставить гнить здесь. Этого нельзя было простить.

Он хотел, чтобы Роберт исчез. Сам. Чтобы никто не заподозрил. Но чтобы все пожалели.

Перед глазами стояло лицо Астории, когда Коул говорила о Роберте. Её голос: «Тот ребёнок, которого я выбрала, — это Том».

Она выбрала его. Не Роберта.

Том закрыл глаза.

Он тоже сделал выбор.

* * *

Роберт спал на койке через две от его. Обычный мальчик. Русые волосы, веснушки на носу, безобидный, обыкновенный.

Том смотрел на него в темноте.

Он не знал, как это работает. Не знал, получится ли. Но он должен был попробовать.

Он подошёл к спящему ребёнку, положил руку ему на лоб, закрыл глаза и сосредоточился. Представил Роберта. Представил его мысли: такие серые, скучные, пустые. И начал вплетать в них свою.

Тёмную. Тяжёлую. Как нить, которую протягивают сквозь ткань.

«Ты никому не нужен».

«Они будут счастливы, когда тебя не станет».

«Ты им только мешаешь».

Он не знал, сработает ли это. Не знал, услышит ли Роберт. Когда он открыл глаза, мальчик напротив вздохнул во сне и повернулся на другой бок.

Том холодно улыбнулся.

* * *

На следующий день Том проснулся с тяжёлой головой. Юный волшебник не знал, что впервые в жизни столкнулся с магическим истощением после ночного ритуала.

Он чувствовал себя выжатым лимоном, но не подал виду. В приюте нельзя болеть, иначе отправят в изолятор, а там холодно, скучно и одиноко. И к Астории не отпустят, чего нельзя было допустить.

Утром дождя не было, поэтому после завтрака детей, словно отару овец, выпустили во внутренний двор на прогулку. Озябшие ребятишки тут же затряслись и мелко запрыгали на месте в ожидании, когда их загонят обратно.

Холодный ветер хлестал по щекам, заставляя жмуриться. Раньше его магия хоть немного, но помогала согреваться. Тонкая куртка Тома не защищала от промозглой погоды. С грустным сожалением он вспоминал о своей тёплой тёмно-синей куртке, которая осталась в доме Астории. Приютская казалась сделанной только для вида.

Том глянул на Роберта на другом конце двора. Тот был жив-здоров, словно ничего не произошло. Ничего не изменилось. Или изменилось, но никто не замечал.

Но Том увидел: мальчишка замирает на секунду, смотрит в одну точку, его улыбка становится натянутой. Мысль прорастала. Медленно, но верно.

* * *

В субботу Том чувствовал себя отвратительно. Он окончательно разболелся.

Мальчик стоял у стены во дворе, прислонившись спиной к холодным кирпичам. Голова гудела, в горле саднило, но он держался прямо, не позволяя себе ни согнуться, ни закрыть глаза. Ещё пара часов и придёт Астория. Он продержится.

В ушах шумело. Кровь стучала в висках, и мир казался приглушённым, будто он смотрел на него сквозь мутное стекло.

— Эй, Риддл!

Голос принадлежал Деннису — верзиле лет тринадцати, с вечно грязными ногтями и тяжёлыми кулаками. За ним маячили двое таких же безликих и злых прихлебателей.

Том не обернулся. Ему было тяжело даже стоять, не то что спорить.

— Чего нос повесил? Ждёшь свою богатую сучку?

Деннис сплюнул на землю. Плевок шлёпнулся рядом с ботинками Тома.

— Слышали? Его скоро заберут, — хохотнул один из прихлебателей. — В богатый дом, к мамочке.

— Мамочке? — Деннис схватил Тома за плечо, развернул к себе. — У него нет мамочки. У него мамаша была шлюхой. Вонючей шлюхой. Сдохла, когда он родился.

От рывка в висках вспыхнула боль. Том с трудом подавил желание зажмуриться. Он смотрел на Денниса прямо, без страха, но внутри всё плыло.

— Убери руку, — сказал он тихо.

Голос сел. Проклятая болезнь.

— Или что? — Деннис сжал пальцы сильнее. — Ударишь меня? Своими дохлыми кулачками?

Прихлебатели захихикали.

— Я сказал — убери, — повторил Том.

Он не повысил голоса, но в его тоне было что-то, от чего смех стих. Деннис на секунду заколебался. Том видел это. Видел, как тот почти испугался.

Но болезнь сделала своё дело. Деннис переборол страх — он уловил слабину. Том был бледен, под глазами залегли тени, губы побелели. Он выглядел слабым. А слабых бить не страшно.

— Смотри на него, — усмехнулся Деннис. — Какой гордый. Думает, если та тупорылая к нему приходит, так теперь король.

Он разжал пальцы, отступил на шаг. И ударил в живот.

Том согнулся, но не издал ни звука. Рвотный позыв подкатил к горлу, он сглотнул, сдерживаясь. В глазах потемнело.

— Ты никто, Риддл, — сказал Деннис, наклоняясь к его лицу. — И всегда был никем. Она от тебя тоже откажется. Как только узнает, какой ты.

Он развернулся и ушёл, уводя за собой прихлебателей.

Том остался стоять, согнувшись, прижимая ладонь к животу. Его трясло от холода и жара одновременно.

Он медленно выпрямился, провёл рукой по лицу. Внутри всё кипело.

«Они не понимают. Они никогда не поймут. Они слишком тупы, чтобы бояться. Но они узнают. Я сделаю так, что они узнают».

Он посмотрел на свои пальцы. Они дрожали.

Том выпрямился и медленно, стараясь не шататься, пошёл в здание. Голова гудела. Каждый шаг давался с трудом. Но он не согнулся. Надо только дождаться Астории.

* * *

Когда она наконец пришла, Том сидел на протёртом диванчике. Увидев её, он улыбнулся той редкой, почти незаметной улыбкой, которую она уже научилась распознавать. С ним было что-то не так, но девушка слишком спешила забрать ребёнка под своё крыло, чтобы уделить внимание своему беспокойству. Ведьма взяла мальчика за руку и, когда они дошли до привычного места, аппаратировала.

Едва они зашли в дом, жар навалился с новой силой. Том лёг на диван в гостиной, свернулся калачиком и прижал колени к груди.

— Том? — теперь Астория начала волноваться по-настоящему. Коснувшись его лба, женщина ахнула. — Ты горячий.

— Нормально, — прошептал он.

— Ты заболел.

— Нет.

Она не стала спорить. Разожгла огонь в камине, укрыла его пледом.

— Лежи, я сейчас.

Приказав Мипси дать мальчику тёплый чай с мёдом, ведьма переписала на бумагу телефонный номер приюта и аппарировала в ближайшую маггловскую деревню. Нашла небольшой бар с вывеской «Корона и якорь», вошла внутрь.

В баре пахло пивом и дымом. За стойкой стоял толстый мужчина с красным лицом.

— Можно от вас позвонить? — спросила Астория. Лёгкая тревога охватила её — ей ещё ни разу не приходилось пользоваться этим странным маггловским артефактом. Сжимая палочку в кармане мантии, волшебница почувствовала себя спокойнее.

— Платно, — буркнул он.

Он назвал сумму, вдвое превышающую настоящую цену. Астория уже протянула купюры и монеты, когда из-за стойки высунулась низенькая рыжая девушка в фартуке.

— Не давайте, мисс. Он вас обманывает. Платите шиллинг, не больше.

Бармен злобно покосился на официантку, но та не дрогнула. На Асторию напал ступор. Она всё ещё плохо разбиралась в маггловских деньгах. Обычно было достаточно выложить все деньги, и продавцы сами отсчитывали сколько нужно.

Бойкая официантка выхватила монетку из рук Астории и вытащила белый телефон из-под стойки.

— Вот, — она указала на прибор.

— Я… Понимаете… Я никогда… Что надо делать? — Гринграсс решила, что если сейчас что-то пойдёт не так, то пошлёт всё к Мордреду и отправит миссис Коул сову. Но девушка лишь снисходительно улыбнулась и вежливо объяснила, что делать. Оказалось, всё было удивительно просто.

Астория набрала номер. Несколько протяжных гудков прозвучали в трубке. И вдруг раздался голос миссис Коул. Бывшая леди благородного и древнего рода была так поражена, словно магглы внезапно научились колдовать без магии.

— З-здравствуйте! Это Астория. Том болен, — сказала она. — У него температура. Я хочу оставить его, пока он не поправится.

На том конце повисло молчание.

— Что ж, мне это не нравится, миссис Гринграсс, но с точки зрения закона мы обязаны действовать в интересах ребёнка. Держите меня в курсе.

Коул повесила трубку, не дожидаясь ответа.

* * *

Вернувшись домой, Астория села рядом с Томом, положила ему на лоб мокрую тряпку. Мальчик поморщился. Каким же сейчас он казался маленьким и беззащитным! У неё сжалось сердце от трепета. Казалось, ей наконец разрешили обрушить всю свою нерастраченную любовь на совершенно законных основаниях.

Она поила его чаем с мятой, укрывала одеялом, когда он мёрз, пела ему и читала, не отходила ни на шаг.

Ночью поднялся жар, начались вспышки магии. Книги летали по комнате, камин разгорался и гас, посуда на кухне звенела. Астория сидела рядом, отбиваясь от пролетающих вещей «Протего». Мипси пришлось отправить за семейным лекарем Гринграссов. Оставалось надеяться, что прадед, который, кажется, и вовсе забыл о существовании родственницы из будущего, не будет против такой эксплуатации.

Том что-то шипел, как змея. Когда Астория поправила одеяло, он взял её за руку.

* * *

Под утро пришёл доктор. Осмотрев пациента, он выдал несколько пузырьков с зельями и спешно сбежал в зелёном огне камина.

Лекарство быстро подействовало, жар спал. Астория не сдержала улыбки, когда из ушей мальчика повалил пар.

Теперь кризис миновал. Том проснулся, почувствовав себя гораздо лучше. Тихо лежа, он спокойно рассматривал окружение. Астория сидела рядом, дремала, уронив голову на спинку дивана. Он смотрел на неё долго. На её уставшее лицо, на тени под глазами, на руки, которые не отходили от него всю ночь.

— Мама, — сказал он тихо.

Она услышала. Астория открыла глаза.

— Что? — изумлённо спросила она.

Он не сказал больше ни слова. Слишком тяжело ему далось это короткое слово, чтобы повторить его вслух. Он лишь подвинулся ближе.

Астория закрыла глаза и положила руку ему на затылок.

* * *

Через три дня Астория привела выздоровевшего мальчика обратно. Её сразу поразила изменившаяся атмосфера этого места, она стала ещё тяжелее и давящее.

Оказалось, накануне персонал нашёл одного из воспитанников повесившимся в сарае за приютом. Никто не знал, почему. Никто не видел, как это случилось. Воспитатели списали всё на «душевное расстройство», дети шептались, а миссис Коул заперлась в своём кабинете и топила горе в бутылке.

Том, узнав страшную новость, не почувствовал ничего. Ни вины. Ни радости. Только холодную, пустую тишину. Он сделал это. Никто ничего не заподозрит. Его даже не было в приюте в тот момент. Он убрал угрозу. Его мама — только его.

Это ужасное событие окончательно убедило Асторию как можно скорее спасать сына из этого места. Дети не должны так жить. Крепко обняв мальчика, она пообещала забрать его как можно скорее.

Том улыбнулся. Он будет ждать.

Три недели пролетели как один день.

Накануне суда Том не мог уснуть.

Тело отказывалось засыпать. Он сел на кровати, вытащил свои вещи — те, которые Астория тайком привезла в прошлый раз, — и оделся. Другие дети ещё спали.

Он вышел в коридор. Было тихо. Слишком тихо для приюта, где по утрам обычно стоял гул. Том спустился в столовую, сел за свой стол. Есть не хотелось. Он смотрел на дверь, в которую должна была войти миссис Коул.

Она вошла через десять минут. Посмотрела на него.

— Ждёшь суда, Том? — сказала она. — Ну жди.

И ушла.

Том остался сидеть.

Приют оживал медленно. Сначала послышалось шарканье ног, зевки, ворчание. Потом — голоса. Дети заходили в столовую, садились за свои столы, косились на Тома.

— Чего это он вырядился? — услышал он.

— У него сегодня суд, — ответил кто-то.

— А, — первый понимающе кивнул. — Значит, решают, забирают его или нет.

Том не повернул головы. Он смотрел на дверь.

Кто-то сел напротив. Том поднял взгляд. Мальчик на год или два старше, с рыжими волосами и наглыми глазами.

— Чего нос повесил? — спросил он. — Боишься, что не возьмут?

Том молчал.

— А я бы на твоём месте боялся, — продолжал мальчик. — Кому ты нужен? Странный ты. Все тебя боятся. Даже старуха Коул.

— Отойди, — тихо сказал Том.

— Или что? Слюной обрызгаешь?

Кто-то за соседним столом захихикал.

Том посмотрел на мальчика. Долго. Пристально. Так, что тот отвёл взгляд первым.

— Псих, — буркнул мальчик и отошёл.

Но шёпот не прекратился.

— А если не возьмут?

— Тогда останется.

— Навсегда.

— Представляешь?

Том слышал всё. Но лицо его не дрогнуло.

* * *

После завтрака он выбежал в коридор и сел на подоконник. Отсюда были видны ворота. Дети проходили мимо. Кто-то делал вид, что не замечает, кто-то бросал короткие взгляды, кто-то шептался.

— Зря стараешься, — сказала девочка, проходя мимо. — Всё равно ты отсюда не уйдёшь. Никому ты не нужен.

Том не ответил.

Миссис Коул вышла из кабинета, увидела его, вздохнула.

— Ты чего это здесь?

— Жду, — сказал Том.

Она подошла ближе.

— Ты не должен накручивать себя. Решение примут без тебя.

— Я знаю.

— Тогда зачем сидишь?

— Чтобы не пропустить, когда она придёт.

Миссис Коул посмотрела на него долгим взглядом, потом покачала головой и ушла. Том остался на подоконнике.

Время тянулось медленно. Том не ел, не пил, не разговаривал. Дети, которые утром шептались, теперь молчали. Даже самые смелые не решались подойти. Потому что в воздухе висело напряжение. Том не кричал, не плакал, не бился в истерике. Он просто сидел и ждал. И от этого ожидания становилось не по себе даже воспитателям.

* * *

В кабинете миссис Коул раздался требовательный звонок. За дверью послышался невнятный разговор, после чего всё стихло. Заведующая открыла дверь и твёрдым шагом направилась к Тому.

— Всё, — сказала она.

Том поднял на неё глаза.

— Что — всё?

— Она приедет за тобой через час.

Том не вскочил, не закричал, не улыбнулся — просто кивнул.

— Я пойду собираться, — сказал он и пошёл в спальню.

* * *

Он стоял перед своей железной койкой. Коробка стояла под кроватью. Он достал её. Внутри лежали его маленькие сокровища — символы побед над другими детьми. Йо-йо, губная гармошка, монетка. Когда-то ему казалось, что это самые важные вещи в его жизни, олицетворяющие его силу. Он высыпал их на кровать.

Теперь они лишь будут напоминанием о приюте.

Он не взял ничего. Только то, что дала она.

Когда он вышел из спальни, дети стояли в коридоре и смотрели. Никто ничего не сказал. Ни «поздравляю», ни «прощай», ни «повезло тебе». Просто смотрели.

Том прошёл мимо, не глядя на них.

Астория уже ждала. Увидела его и вышла из машины, подошла, обняла.

— Всё? — спросил он, пряча лицо у неё на плече.

— Всё, Том. Всё. — Слёзы потекли по её щекам.

Он обнял её в ответ. Впервые. Крепко.

— Ты меня забрала, — сказал он.

— Да.

Они сели в машину и уехали. Никто не махал им вслед. Но когда машина скрылась за поворотом, в приюте стало тихо. Слишком тихо. Как будто из комнаты вынесли мебель: стало пусто, но легче дышать.

* * *

Вечером дети сидели в спальне. Сокровища Психа уже нашли новых хозяев.

— Покинуло нас наше приютское привидение, — сказал кто-то.

— Да.

Мальчик, который утром дразнил Тома, подошёл к пустой койке. Потрогал матрас. Потом отдёрнул руку.

— Как будто он здесь и не жил, — сказал он.

— Странный, — ответил кто-то.

— Да. Странный.

Больше никто ничего не сказал.

А Том уже был далеко. В машине. С ней. И дорога уводила его в новую жизнь.

* * *

Почти всё закончилось. Астория прошла это изматывающее испытание. Много раз она сомневалась, много раз отчаивалась. Но вот он здесь. Её родной, её любимый мальчик. Она не позволит ему пойти кривым путём. Теперь он не станет Волдемортом. Том Гринграсс станет величайшим магом в истории, который сделает много потрясающих вещей и войдёт в летописи.

Казалось, эйфория от пройденного теперь не покинет её никогда.

* * *

Том не знал, что делать с этими днями. Они не были похожи ни на что, что он помнил. В приюте каждый час был расписан, каждое движение было на виду. Здесь время текло иначе: медленно, тягуче, словно мёд.

Он просыпался в своей комнате. Своей. Это слово ещё не укладывалось в голове. Комната, где дракон ждал на подушке, где книги стояли в алфавитном порядке, где никто не трогал его вещи, не крал, не прятал, не портил.

Он лежал и смотрел в потолок. Слушал, как за стеной гремит посудой Мипси, как Астория ходит по коридору, напевая что-то себе под нос. Ему было странно.

Он боялся спугнуть это. Боялся, что если сделает не то движение, скажет не то слово, всё исчезнет. Вернётся в серый, холодный, казённый мир, где он был никем.

Астория не давила. Не спрашивала «как дела», не лезла с расспросами, не требовала улыбок или благодарности. Она ставила перед ним тарелку с едой — не казённой, не пресной, а вкусной, пахнущей чем-то тёплым и домашним. Поправляла одеяло, когда он ложился спать. Гладила по голове, так легонько, будто боялась, что он исчезнет.

Том не знал, как называются такие дни. Не знал, как называются чувства, которые разливались в груди. Но когда он ложился спать и слышал шаги мамы за стеной, он знал: завтра она будет здесь. И послезавтра. И всегда.

Том закрывал глаза и думал: «Может быть, это и есть дом».

Он не знал, что такое счастье. Но если это не оно — тогда что?

Теперь, когда Том жил под одной крышей с Асторией, она начала замечать то, что раньше ускользало от её внимания. Он действительно отличался от других детей. Вся маленькая жизнь сироты была подчинена строгому, почти одержимому порядку.

У него был только один крючок на вешалке. Только один. Если оказывалось, что кто-то повесил на него вещи, Том замирал и смотрел на нарушителя (Асторию) долгим, холодным взглядом, без слов, без криков, но с таким немым возмущением, что женщина предпочитала не проверять, что будет, если не уступить.

У Тома была своя кружка, своя тарелка, своя ложка и своя вилка. Другими предметами он пользоваться наотрез отказывался. Однажды Астория случайно поставила перед ним чашку, которую он не считал «своей». Том просто не притронулся к ней. Просидел весь завтрак, глядя в стену, пока она не догадалась заменить посуду.

Все свои вещи он раскладывал в порядке, понятном только ему одному. Носки — по цветам, от светлых к тёмным. Рубашки — по длине рукава, от коротких к длинным. Штаны — по какой-то своей, неведомой Астории системе. Она не спрашивала, как это работает. Боялась, что не поймёт.

Он не любил разнообразия в еде. Каждый день предпочитал одно и то же. Каша на завтрак, суп на обед, картофельное пюре с котлетой на ужин. Астория пробовала предлагать что-то новое, но Том вежливо отодвигал тарелку в сторону и молчал, пока она не убирала её.

Он не понимал музыку. Астория как-то включила пластинку, и Том замер, прислушиваясь. Но когда она спросила, нравится ли ему, он ответил: «Ноты сочетаются правильно». Ему было всё равно, о чём песня. Он слышал только структуру, математику звука.

Он любил мыть руки и купаться. Если его не торопить, он мог просидеть в ванне часами, перебирая пальцами воду, разглядывая мыльные пузыри. Астория уже сочувствовала его будущим соседям по общежитию в Хогвартсе.

Обычные игрушки его не интересовали. Детская метла, которую она купила с таким трепетом, стояла в углу и потихоньку покрывалась пылью. Зато Том обожал логические игры и головоломки. С большим интересом он пытался варить детские зелья , где под её руководством соблюдал пропорции, отсчитывал секунды, не отвлекался ни на секунду. А каждый вечер они играли в шахматы, и в последнее время Астория проигрывала без шансов на победу.

Да, Том был другим. Совершенно особенным и уникальным.

Астория не знала терминов «обсессивно-компульсивное расстройство личности», «компульсивные черты», «потребность в контроле». Но она интуитивно понимала: его порядок — это не каприз. Это защита. Единственный способ спрятаться от хаоса, создать иллюзию, что его жизнь принадлежит ему.

И она позволяла ему выстраивать свой маленький упорядоченный мир внутри её дома. Не ломала, не высмеивала, не запрещала. Иногда даже помогала: раскладывала книги в алфавитном порядке, вешала полотенца ровно, не трогала его кружку и не занимала крючок.

Были и другие моменты.

Благодаря невероятному самоконтролю Том безупречно освоил каллиграфический почерк. Перо в его руках выводило буквы с идеальной, почти печатной чёткостью. Но остальная мелкая моторика страдала. Пальцы плохо слушались, когда нужно было вырезать мелкую деталь, приклеить бумажку, удержать маленький предмет.

Поэтому шахматные партии постепенно сменились аппликациями.

Том резал. Астория наносила клей с помощью магии, потому что обычный вечно засыхал в неподходящий момент. А после мальчик приклеивал детали на бумагу.

Любой другой ребёнок вырезал бы зелёный овал, коричневый прямоугольник, налепил бы это в центр белого листа, а внизу штриховкой изобразил траву. И парящее в воздухе дерево стало бы поводом для гордости.

Но не Том.

Ему нужно было вырезать каждый маленький листочек. Каждую веточку. Каждую прожилку на листе. Скрупулёзное внимание к деталям иногда шокировало, пугало и восхищало Асторию. Но она не мешала. Том довольно быстро освоил эту кропотливую работу, и его пальцы стали послушнее, а аппликации — сложнее и красивее.

Она привыкла к его маленьким привычкам.

Они уже не казались ей странными. Теперь они были частью его, как цвет глаз или манера наклонять голову, когда он думает. Но однажды женщина поняла: есть вещи, о которых он молчит не потому, что они неважны, а потому, что говорить о них слишком страшно.

Астория начала замечать не сразу. Сначала ей казалось, что Том просто устал. Он сидел после приёма пищи прямой, как струна, но иногда его рука незаметно прижималась к животу. Лицо оставалось каменным, только бледнело чуть сильнее обычного.

Она не спрашивала. Знала, что не ответит. Или скажет «нормально», даже если внутри всё скручивает от боли.

Но взгляд не обманешь. Он иногда становился стеклянным, будто Том смотрел сквозь неё.

Она молчала. Просто ставила перед ним травяной чай и надеялась, что его неведомое ей недомогание само пройдёт.

Однажды вечером, когда Астория перешивала себе платье, домовиха появилась из ниоткуда и замерла у её ног, перебирая длинными пальцами край наволочки.

— Хозяйка, — пискнула она. — Мипси должна сказать.

— Что случилось?

— Молодой хозяин… — Мипси замялась, ей было крайне неловко говорить на такую тему. — Он не ходит в туалет по-большому. Уже несколько дней. Мипси считала.

Астория остановила иглу.

— Сколько дней?

— Пять. Или шесть. Мипси не уверена. Мипси случайно заметила.

Астория закрыла глаза. Пять или шесть дней. Том мучился. А она не знала.

* * *

— Мы едем в больницу, — сказала она Тому утром.

Он замер. Его лицо не изменилось — оно просто окаменело ещё сильнее.

— Нет.

— Том, я только сейчас осознала, что было большой ошибкой не проверить твоё здоровье в больнице для волшебников.

— Не надо.

— Мы должны убедиться…

— Я сказал — не надо! — голос сорвался. Не громко — резко.

Астория замолчала. Том стоял у окна, спиной к ней. Его плечи были напряжены, пальцы вцепились в подоконник так, что побелели костяшки.

— Ты боишься? — тихо спросила она.

Он недолго помолчал.

— Мне не нужна помощь, — сказал он в стену.

— Ты не можешь узнать, что с тобой, если мы не проверим.

Он резко развернулся. Его чёрные глаза — злые, влажные, но он не плакал. Он не умел плакать.

— Они будут меня трогать, — сказал он. — Смотреть. Как в приюте.

Астория подошла к нему, наклонилась, чтобы быть на одном уровне.

— Я буду рядом, — сказала она. — Всё время. Если ты не хочешь, чтобы тебя трогали — никто не будет. Я договорюсь.

Он смотрел на неё. Не верил.

— Обещаю, — сказала она.

Он молчал долго. Губы дрожали. Потом кивнул.

— Ладно.

* * *

В Святом Мунго их встретила целительница в лимонной мантии, с добрыми глазами и быстрыми руками. Она выслушала Асторию, покачала головой.

Том сидел на стуле, выпрямившись, сложив руки на коленях. Он не смотрел на целительницу. Он смотрел в стену.

— Мне нужно провести диагностику, — сказала целительница. — Я не буду трогать мальчика. Только палочкой.

Астория посмотрела на Тома.

— Можно? — спросила она.

Он согласился.

Целительница провела несколько чар. Золотистые искры вспыхивали и гасли, обводя тело Тома призрачным свечением.

— О! У мальчика непереносимость молока, — сказала она. — Довольно распространённое явление. Организм не справляется с лактозой. Отсюда боли в животе, вздутие, запоры.

Астория смотрела на Тома. Тот смотрел в пол.

— Ему раньше, — медленно сказала она, — на завтрак давали хлеб с маслом. И молоко. Каждый день.

— Это могло усугубить состояние, — кивнула целительница. — Исключите все молочные продукты. Через пару дней мальчик почувствует облегчение. А пока я выпишу несколько зелий…

* * *

Дома Астория злилась. Не на Тома. На приют. На людей. На себя.

— Они не замечали, — бормотала она, расхаживая по кухне. — Или им было всё равно. Ты мучился, а они давали тебе эту отраву каждый день. И мне никто не сказал!

— Я не жаловался, — тихо сказал Том.

— Ты не должен был жаловаться! — Астория резко обернулась. — Они должны были замечать. Следить за твоим здоровьем. Это их работа.

— Они не следили.

— Я знаю.

Она села напротив, взяла его руки в свои.

— Прости меня, Том. Я не догадалась. Не проверила. Нужно было сразу тебя показать специалистам на всякий случай. Я…

— Ты не виновата, — перебил он.

Она удивлённо подняла глаза.

— Ты не виновата, — повторил он. — Ты заботишься обо мне.

Астория не знала, что ответить. Поднялась и обняла. Он не отстранился.

* * *

Астория переписала меню. Молоко — долой. Масло — только растительное. Каши — на воде. На завтрак — яйца, тосты, фрукты.

Том ел без энтузиазма, но не отказывался.

Как-то вечером, когда мальчик ложился спать, он вдруг сказал:

— Не болит, — в голосе слышалось удовлетворение.

— Что?

— Живот. Больше не болит.

Астория улыбнулась и обняла его.

— Я рада, Том. Очень рада.

— Ты не злилась на меня.

— За что?

— Что я не сказал. Про живот.

— Ты не виноват, Том. Ты не привык говорить о боли. Это не твоя вина.

— Я смогу привыкнуть говорить?

— Может быть, — сказала она. — Не сразу. Но мы постараемся.

Он кивнул и закрыл глаза.

Астория сидела рядом, гладила его по голове и думала: «Сколько ещё такого, о чём он молчит?»

Астория стояла у окна в гостиной, наводя палочкой порядок с новыми занавесками. Лёгкая ткань струилась в воздухе, красиво обрамляя оконный проём, как вдруг сверху донёсся звук: что-то упало, затем шаги, и снова тишина. Звук доносился из её спальни, и тревога кольнула внутри. Волшебница, оставив своё занятие, поднялась на второй этаж.

Тихо подошла к двери комнаты и осторожно толкнула её.

Том стоял у её стола. Ящик был выдвинут, на полу валялись бумаги и вещи, а в руках он сжимал какие-то документы.

— Что ты делаешь? — спросила Астория спокойно.

Мальчик вздрогнул — его застали с поличным. Он знал, что роется в чужих вещах, и что если бы это кто-то другой застал его, то последствия были бы серьёзными. На мгновение он замер, но быстро взял себя в руки.

— Ищу, — ответил он резко, не поднимая головы. — Я ищу информацию о своих родителях. Ты сказала, что я волшебник, но ты не сказала, откуда знаешь! Значит, ты знаешь больше.

В его голосе звучала злость, но когда Том наконец поднял взгляд, в его глазах прятался настороженный страх перед тем, что она может сказать или сделать.

Астория остановилась в дверях, давая ему пространство.

— Ты прав, — её голос был тихим. — Я знаю. Но не хотела рассказывать, пока ты сам не будешь готов.

— А если бы я никогда не спросил? — пальцы сжали бумаги. — Ты скрываешь правду!

Астория застыла, почувствовав лёгкое давление — магия. Слабый отблеск в глазах мальчика, прозрачный, но ощутимый. Это не было приказом — требованием, рождённым отчаянием.

— Том, я ничего не скрываю. Я жду. Это твоя история. Ты должен сам захотеть её узнать.

Он смотрел с недоверием и гневом, но она видела: он боится. Боится, что она скажет что-то, что разобьёт его мир.

Астория сделала шаг вперёд и села на край кровати.

— Что ты хочешь знать? Я узнала о тебе случайно. Была одна запись о том, что волшебница родила в маггловском приюте, а её ребёнок остался там. Её звали Меропа Маркс, это твоя мама. Она назвала тебя в честь твоего отца.

— Это я и сам знаю, — перебил он. — Мой отец был волшебником?

— Нет. Твой отец — маггл. И я не думаю, что он знает о твоём существовании.

Мальчик на мгновение задумался.

— Если он был магглом, почему моя мать умерла? У неё была магия! Волшебники не должны умирать!

Астория помолчала. Это был не тот вопрос, на который можно ответить в двух словах.

— Волшебники тоже умирают, Том. Магия не делает нас бессмертными. Не защищает от болезней и не останавливает время. Даже самых великих чародеев ждёт конец, как простых людей. Просто иногда мы уходим чуть позже или чуть иначе, но мы всё равно уходим.

— Она могла бы остаться! — голос Тома вдруг стал громче, в нём послышалась обида, которую он так долго прятал. — У неё была магия! Она могла бы попытаться! Но не стала. Она просто оставила меня.

В его глазах застыла боль от того, что мир не был устроен так, как хотелось. Отец оказался простым человеком. Мать — слабая. И даже волшебники не бессмертны.

— Возможно, — осторожно сказала Астория. — Но мы не знаем, через что ей пришлось пройти. Я думаю, она любила тебя и держалась, пока ты не родился.

Том молча смотрел в стену, поджав губы. Волшебница сидела рядом и ждала.

— А если ты тоже… — начал он, не глядя на неё.

— Боишься, что однажды я умру?

Молчание. Но она почувствовала — это очень беспокоит его.

— Том, если со мной что-то случится, ты не вернёшься в приют. Мой отец знает о тебе. Он позаботится.

Её руки нервно теребили край юбки.

— Я не могу обещать тебе, что буду жить вечно. Но пока я здесь — я рядом. Смерть — это не страшно. Это просто конец пути. Бояться смерти — значит упускать жизнь. А ты, Том, заслуживаешь жить. По-настоящему.

— А если я не хочу умирать? — тихо спросил он.

— Тогда живи так, чтобы смерть не была страшна. Живи так, чтобы после тебя осталось что-то, что будет жить дольше тебя. Добрые дела. Тёплые воспоминания. Люди, которые будут помнить тебя и улыбаться. Смерть забирает тело, но она не может забрать то, что ты оставил в этом мире. А ты, Том, способен оставить многое.

Том молчал. Потом, не глядя на неё, тихо спросил:

— Ты когда узнала, что я волшебник… сразу захотела стать моей мамой?

— Не сразу. Я всегда хотела детей. Но не могла иметь своих. А потом я прочитала о тебе. И поняла: ты — моё чудо, о котором я мечтала.

Мальчик молчал. Не знал, как ответить на то, что кто-то может хотеть его просто так. Водил пальцем по краю стола и сказал тихо:

— А если я не буду хорошим? Ты уйдешь?

— Ты уже хороший, Том. — Она сжала его плечо и продолжила. — Я не ищу идеального мальчика. Я просто хочу, чтобы ты был моим сыном. Чтобы ты рос и становился собой. Ты уже это делаешь. Всё остальное — неважно.

У Тома слова застряли в горле. Верить в это не получалось, но так хотелось. И это желание пугало сильнее, чем если бы она потребовала идеальности.

Тем временем, Астория, собравшись с духом, тихо спросила:

— Ты бы хотел найти своих родных? Я могла бы помочь…

Этот вопрос постоянно преследовал её.

Мальчик сжал бумаги в руках. Когда-то, давно, он часто мечтал, что придут настоящие родители, бабушка или дедушка — кто-то, кто заберёт его из приюта. Но сейчас, держа в руках документы, которые могли бы привести к ним, Том понял: он не хочет. Его забрала женщина, которой начал доверять, которую называл мамой. Что, если его отнимут у Астории? Эта мысль ледяной водой разлилась по телу.

— Нет, — сказал он. — Не надо.

— Хорошо, — она старалась скрыть облегчение. — Я сохраню эти бумаги. Если когда-нибудь захочешь — они будут ждать.

Том кивнул и аккуратно положил бумаги на стол.

— Ты не злишься, что я рылся в твоём столе? — спросил он, всё ещё не глядя на неё.

— Я злюсь не на тебя — а на то, что ты не пришёл сразу. Давай договоримся: если у тебя есть сомнения, беспокойства, страхи — обращайся ко мне. Даже если думаешь, что я не пойму или что тебе будет стыдно. Я постараюсь помочь. Обещаю.

Том посмотрел на неё. В этот момент его душой овладело смятение, которое внезапно сменилось странным, почти тихим спокойствием.

Астория встала.

— Я пойду попрошу Мипси подать чай. Спускайся, когда будешь готов.

И она вышла.

Том остался один в комнате.

Мальчик посмотрел на бумаги, оставленные на столе. И решил: не будет искать отца. Не будет искать родных. У него уже есть тот, кто его выбрал.

Всё началось с того, что Том перестал жевать на левую сторону.

Астория заметила не сразу: он вообще ел мало и без аппетита, и она привыкла не давить. Но когда она положила ему яблоко, а он отодвинул его в сторону и взял хлеб, она насторожилась.

— Том, ты не любишь яблоки?

— Люблю, — ответил он, не глядя.

— Тогда почему не ешь?

Он пожал плечами. Астория не стала спрашивать дальше, так как знала, что бесполезно.

Она не давила. Не спрашивала. Просто ждала.

Прошло ещё два дня. Том жевал только правой стороной, избегал твёрдой пищи и перестал улыбаться. Астория видела это, но молчала. Как бы ей не хотелось, она понимала: он должен прийти сам.

И он пришёл.

Вечером, когда она сидела в гостиной с вязанием, Том появился в дверях. Стоял, переминался с ноги на ногу, смотрел в пол. Молчал так долго, что Астория уже открыла рот спросить, но он опередил:

— Мам.

Она замерла. Он редко называл её так.

— Да?

— У меня... — Он поморщился, коснулся щеки. — Болит.

Астория отложила вязание. Сердце сжалось от того, как трудно ему дались эти слова. Он не сказал «помоги». Не сказал «я боюсь». Он просто признал, что боль есть, и пришёл к ней.

— Покажи, — сказала она тихо.

Он подошёл ближе, сел на стул напротив. Медленно, с неохотой, приоткрыл рот.

Астория наклонилась. Зуб был молочный — тот, который должен был выпасть уже давно. Но он не выпал. Десна вокруг покраснела, припухла.

— Том, — сказала она тихо. — Его надо удалить.

Он молчал. Сжал кулаки, но не отшатнулся.

— Ты согласен?

Пауза была долгой. Он смотрел в сторону, на огонь в камине, на свои руки. Потом кивнул.

— Да.

Астория понимала каких усилий потребовалось ребенку, чтобы сказать это короткое слово.

— Тогда завтра идём в больницу, — сказала она. — Я буду с тобой.

Он не ответил. Но когда она протянула руку, он взял её и сжал гораздо крепче, чем обычно.

* * *

В Святом Мунго их встретил стоматолог: невысокий улыбчивый волшебник по имени Барнабас Уильямс с быстрыми руками и добрыми глазами. Он посмотрел на Тома, на его каменное лицо, на сжатые кулаки и, кажется, всё понял.

— Привет, — сказал он спокойно. — Меня зовут Барнабас. Я знаю, что ты не хочешь здесь быть. Но я хочу, чтобы ты знал: я не буду делать тебе больно. Если тебе станет страшно — мы остановимся. Договорились?

Том молчал. Доктор не настаивал.

— Миссис Гринграсс, вы будете рядом? — спросил он у Астории.

— Конечно.

Они вошли в кабинет. Том сел на самый краешек кресла, готовый в любой момент сорваться. Взглядом все время искал Асторию.

— Я здесь, — сказала она. — Я рядом.

— Я знаю, — ответил он.

Она взяла его за руку.

— Смотри на меня, — сказала она. — Не на него. На меня.

Доктор Барнабас подошёл с палочкой в руках. Том вздрогнул, но не отдёрнул руку.

— Обезболивающее заклинание, — сказал доктор. — Ты ничего не почувствуешь. Просто зубы занемеют.

— Не почувствую? — переспросил Том.

— Ничего. Обещаю.

Взмах палочки был быстрым и резким. Том даже не заметил: он был слишком занят тем, что не сводил глаз с Астории.

Прошло несколько минут.

— Ну как? — спросил доктор.

Том открыл рот, чтобы ответить — и замер.

Губы не слушались. Язык стал каким-то чужим, толстым, неповоротливым. Вместо слов из горла вырвалось что-то вроде «Мм... мф...»

Астория подняла бровь.

— Попробуй ещё, — сказала она с едва заметной улыбкой.

— Ммммм... — Том сжал губы и попытался снова. — М-моя... челюсть... не с-с... — Он остановился, нахмурился и снова попытался выговорить «не слушается». Получилось: «Не с-с... ссс...»

Доктор Барнабас вежливо отвернулся, но его плечи тряслись. Астория не стала сдерживаться и улыбнулась.

— Смешно? — возмущенно спросил Том. Голос звучал так, будто он только что набрал в рот кашу и пытался говорить сквозь неё.

— Немного, — призналась Астория. — Но это пройдёт. Через полчаса всё вернётся.

Том хотел что-то сказать, но вместо слов снова раздалось невнятное мычание. Он закрыл рот и решил молчать.

Доктор Барнабас наклонился с инструментами. Том снова закрыл глаза. Астория сжала его ладонь.

И тут Том услышал голос сверху.

— О! Новый пациент!

Он открыл глаза.

На потолке, прямо над креслом, висел портрет. Маленький, круглый, в позолоченной рамке. Из него на Тома смотрел лысый волшебник с огромными усами и ярко-оранжевым носом. Он держал в руках колоду карт и улыбался так широко, что Тому захотелось снова зажмуриться.

— Привет, малыш! — сказал портрет бодрым, звенящим голосом. — Не бойся! Я здесь, чтобы развеять твои страхи! Смотри!

Волшебник подбросил карты в воздух. Они закружились, сложились в бабочку, потом в букет цветов, потом рассыпались конфетти.

Том смотрел на это с каменным лицом. Ну или с таким, какое у него получалось, когда половина лица была обезболена.

— Тебе нравится? — спросил портрет.

Том попытался сказать «нет». Получилось «ммм».

— О! — портрет понял по-своему. — Тогда смотри дальше!

Он щёлкнул пальцами. Из его ушей вылетели разноцветные ленточки, которые завязались в бант на его лысой голове.

— Теперь? — спросил портрет.

— Ммм. Мм-м-м! — сказал Том.

Он хотел сказать: «Это глупо. Прекрати». Однако получилось только мычание, от которого его щёки начали розоветь от злости.

— Простите, — сказал доктор Барнабас. — Это наше... украшение. Мистер Фиггз любит развлекать маленьких пациентов. Говорит, помогает им отвлечься.

— Я не хочу отвлекаться, — сказал Том. Получилось: «Я м... м... ом...э...»

— О, он не умеет молчать, — вздохнул доктор. — Просто старайся не смотреть на него.

Том попытался. Но портрет висел прямо над ним, и куда бы он ни поворачивал голову, ярко-оранжевый нос маячил на периферии.

— Смотри! — радостно объявил портрет. — Сейчас я достану кролика из шляпы! Хотя у меня нет шляпы... Но я могу достать его из-за уха! Смотри!

— Н-н... — начал Том.

— А вот и кролик!

Из левого уха мистера Фиггза действительно выпрыгнул белый кролик. Он чихнул и исчез в облаке дыма.

Том смотрел на это и чувствовал, как где-то в глубине души закипает холодная, тихая ярость. Он не мог говорить. Он не мог встать. Он был прикован к креслу с дурацким портретом на потолке, который жонглировал, танцевал и никак не хотел замолкать.

— Эй, малыш! — сказал портрет. — Ты чего такой серьёзный? Расслабься!

— М-м... — сказал Том.

— Может, тебе показать фокус с платком?

— МММ! — сказал Том.

— Отлично!

Портрет достал из своего носа длинный шёлковый платок и начал махать им, как флагом.

Доктор Барнабас наклонился над Томом, щипцы сомкнулись. Раз — и зуб вышел.

— Всё, — сказал доктор. — Можешь открывать.

Том открыл глаза, но смотрел не на врача. Он смотрел на потолок, где мистер Фиггз продолжал размахивать платком.

— Всё кончилось? — спросил Том. На этот раз получилось почти нормально, только слегка шепеляво.

— Всё, — подтвердил доктор. — Ты молодец. Держался как настоящий мужчина.

Том не ответил. Он смотрел на портрет.

Мистер Фиггз, заметив, что на него смотрят, расплылся в широчайшей улыбке.

— Ура! — завопил он. — Ты справился! В честь этого я исполню танец маленьких горгулят!

— Не надо, — сказал Том.

Но было поздно. Мистер Фиггз уже начал танцевать.

Астория засмеялась. Доктор Барнабас покашлял, пряча улыбку. А Том сидел в кресле, сжимая в руке ватку с зубом, и смотрел на потолок с таким выражением, будто решал, как бы без палочки заколдовать этот портрет навсегда.

— Я ненавижу его, — сказал Том.

— Я знаю, — ответила с улыбкой Астория, помогая ему встать. — Пойдём домой.

Они вышли из больницы. Том шёл молча, но на его лице не было страха. Только лёгкое, почти незаметное раздражение.

— Ты не врёшь, — сказал он, когда они оказались на улице. — Ты сказала, что будешь рядом. И была.

— Я никогда не вру тебе, Том, — сказала Астория. — Запомни это.

Он не сказал «спасибо» и не сказал «я тебе верю». Но когда солнце ударило в глаза, он на секунду сжал её руку крепче.

И добавил:

— Но если ты когда-нибудь приведёшь меня к этому портрету снова... я сбегу.

Астория рассмеялась.

— Договорились.

И они пошли домой.

Мистер Харрис пришёл без предупреждения.

Астория открыла дверь и замерла. На пороге стоял мужчина средних лет, в строгом пальто, с портфелем в руке и лицом, которое ничего не выражало.

— Миссис Гринграсс? Меня зовут мистер Харрис, я инспектор совета графства. Мне нужно осмотреть условия проживания ребёнка.

Она кивнула, отступила в сторону, пропуская его. Сердце колотилось, но она не подала виду.

— Проходите. Том в своей комнате.

Том сидел на кровати, обхватив колени руками. Услышав шаги, выпрямился, сложил руки на коленях, замер — прямая спина, каменное лицо, пустой взгляд. Мипси спряталась в кладовке, и Астория мысленно молилась, чтобы домовиха не выскочила с воплем «Мипси не прячется, Мипси помогает!».

Мистер Харрис прошёл по комнатам, заглянул в углы, открыл шкафы. Проверил, есть ли у мальчика отдельная кровать, чистое бельё, место для занятий. Задавал вопросы ровным, спокойным голосом, будто читал лекцию.

— Как давно Том живёт у вас?

— Две недели.

— Он хорошо питается?

— Да. Мипси, наша помощница по дому, готовит ему отдельно.

Мистер Харрис кивнул, записал что-то в блокнот. Потом подошёл к Тому, сел напротив.

— Ты как, мальчик? Нравится тебе здесь?

Том смотрел на него. Пусто. Холодно.

— Да, — сказал он.

— Не скучаешь по приюту?

— Нет.

— Тебя здесь никто не обижает?

Том перевёл взгляд на Асторию. Она стояла в дверях, бледная, скрестив руки на груди.

— Нет, — сказал Том.

Инспектор прошёл в гостиную и остановился у стола. На нём лежала раскрытая книга по магическим существам. Астория замерла — она забыла спрятать её. Харрис взял книгу, пролистал и наткнулся на рисунок гриндилоу. Существо с рогами, длинными когтями и пустыми глазами смотрело со страницы.

— Что это? — спросил он нахмурившись.

Том шагнул вперёд, спокойно взял книгу из рук Харриса и с лёгкой улыбкой закрыл её.

— Это моё, — сказал он. — Мы в школе проходили мифы. Я нарисовал гриндилоу. Это чудовище из старой сказки. Вам не кажется, что он похож на ту рыбу, которую показывали в газете?

Харрис на секунду задумался. Том улыбнулся, так открыто, почти по-детски.

— Я хотел, чтобы мама испугалась, — добавил он. — Но она не боится. Зато сказала, что я хорошо рисую.

Харрис улыбнулся в ответ, кивнул и положил книгу на стол.

— Талантливый мальчик, — сказал он.

Астория выдохнула. Когда Харрис вышел, она посмотрела на Тома.

— Откуда ты знаешь, что такое гриндилоу?

— Я читал, — сказал он просто. — Я много читаю.

— Ты только что спас нас.

Он пожал плечами и посмотрел в окно.

* * *

В первые дни после визита мистера Харриса Том вёл себя как обычно: молчал, как всегда раскладывал носки по цветам, следил, чтобы его кружка стояла на нужной полке, а тот самый крючок был занят только его вещами.

Но на третий день она зашла в его комнату, чтобы позвать ужинать, и замерла в дверях.

Том сидел на кровати, обхватив колени руками, и раскачивался. Вперёд-назад. Вперёд-назад. Медленно, ритмично, как маятник.

— Том? — позвала она.

Он не услышал. Или сделал вид.

Она подошла ближе, села рядом.

— Том?

Он остановился. Посмотрел на неё пустыми глазами.

— Что-то случилось? — спросила Астория.

— Нет, — ответил он.

Она не поверила, но спрашивать не стала. Просто сидела рядом, пока он не заговорил сам.

— Он спросил, нравится ли мне здесь, — сказал Том.

— Мистер Харрис?

— Да.

Том промолчал. Потом сказал:

— Если ему не понравится что-то, что я скажу, меня заберут?

— Нет, — ответила Астория. — Мы этого не допустим.

Он поднял на неё глаза.

— Ты не врёшь?

— Никогда.

Том кивнул.

Она обняла его. Он не отстранился.

Вечером, когда она укладывала его спать, он снова начал раскачиваться. Тихо, почти незаметно.

Астория не понимала. Днём он был спокоен, отвечал на вопросы. А ночью — это.

Она не стала спрашивать. Просто села рядом, взяла его за руку и стала гладить пальцы.

— Всё хорошо, Том, — сказала она. — Ты дома.

Раскачивание замедлилось. Потом прекратилось.

Когда она выходила из комнаты, он прошептал:

— Ты завтра будешь здесь?

— Да, Том. Всегда.

Она закрыла дверь и прислонилась к стене.

«Что с ним? Почему он раскачивается?»

* * *

Астория не спала вторую ночь. Раскачивание не прекращалось. Том делал это всё чаще: после прогулок, перед сном, иногда даже за завтраком, если что-то шло не так.

Она не выдержала.

На следующий день, когда Том ещё спал, Астория аппарировала к приюту Вула и попросила миссис Коул о разговоре.

Заведующая встретила её в своём кабинете, пахнущем виски и старыми бумагами. Её улыбка была какой-то злорадной.

— Я знала, что вы придёте, — сказала она. — Ну что, вы убедились теперь в странности своего подопечного?

— Он… Он раскачивается, — подавленно сказала Астория. — Иногда подолгу. Я не понимаю, почему. Я… Я не знаю, что это. С ним что-то не так. Что мне делать?

Миссис Коул удивлённо захлопала глазами. Она ожидала, что причина прихода будет иного рода. Заведущая не усмехнулась, но в её голосе звучала усталость.

— Миссис Гринграсс, вы слишком много переживаете. Раскачиваются многие. И не только у нас. В любом приюте найдётся куча таких детей.

— Но почему?

— Потому что таким детям не хватает того, что есть у домашних. Объятий, укачивания. Ласки. — Она помолчала. — Они находят способ успокоиться сами. Кто-то раскачивается, кто-то головой об стенку стучит. Это не болезнь. Это привычка. Пройдёт.

— Вы уверены?

— Ни в чём нельзя быть уверенной, — сказала Коул. — Но я видела такое много раз. Дети перерастают, когда чувствуют себя в безопасности. Если он раскачивается у вас — значит, начал чувствовать. Нервная система понемногу расслабляется. Я удивлена, что Том тоже стал так делать.

— Почему?

— Думаю, он контролировал себя. Не позволял расслабиться. Или боялся, что накажут.

Астория замолчала.

— Не лезьте к нему с расспросами, — посоветовала Коул. — Не запрещайте. Просто будьте рядом. Само пройдёт.

— Спасибо, — тихо сказала Астория.

— Не за что, — ответила Коул и потянулась к пачке бумаг. — Вы не первая, кто приходит с этим. И не последняя.

Астория вышла из кабинета. На душе стало легче. Не намного, но она хотя бы знала, что это не её вина и что с её Томом всё в порядке.

_________________

Говорят, эта часть выглядит слишком современно.

1. Expanding the roles and responsibilities of social workers, 1914-1939 из книги A New History of Social Work.

Здесь описывается, о функции социальных служб.

2. О системе Care Committees написано в The Children of London: Attendance and Welfare at School 1870-1990 (Bedford Way Papers).

Тут про работу лондонских школьных попечительских комитетов в межвоенный период. Эти комитеты активно привлекали волонтеров (до 5000 человек в конце 1930-х) для посещения семей и оказания им поддержки, что является прямым подтверждением существования практики социальных проверок на дому.

3. О фигуре Guardian ad Litem, назначаемого судом при усыновлении

Найти можно в архиве Парламентских дебатах по законопроекту об усыновлении в Великобритании, 1949 год, где упоминается история вопроса с 1926 года. Цитата: "The 1926 Act... enabled a person to apply to the High Court, the county court or the juvenile court for an adoption order, a guardian ad litem being appointed to protect the interests of the infant."

Guardian ad litem — это независимый представитель, назначаемый судом для защиты интересов ребёнка. В его обязанности входило проверять условия проживания.

Так же: Health and the Modern Home (Routledge Studies in the Social History of Medicine). Конкретный фрагмент: "The social worker, was charged with making 'numerous visits to the home, in order to view the child in relation to the emotional life of the family.'"

Когда Астория впервые заговорила о школе, Том молчал три минуты. Она терпеливо ждала ответа.

— Я не пойду, — сказал он наконец.

— Почему?

— Там дети.

— Там и другие дети, — спокойно ответила Астория. — Но тебе не обязательно с ними дружить. Ты просто будешь учиться.

— Они будут дразнить.

— Возможно. — Она не стала врать. — Но ты справишься. Ты же сильный.

Том не ответил. А на следующий день сам спросил: «Когда идти?»

Школа оказалась серым кирпичным зданием с высокими окнами и запахом казённой еды, который Том ненавидел. Астория записала его пока как «Тома Риддла», сироту под опекой вдовы. Документы были в порядке.

Добираться до места учёбы пешком было далековато, поэтому каждое утро Астория отвозила сына на метле, наложив дезиллюминационное заклинание. Постоянная аппарация была вредна для детей.

Учителя приняли новенького настороженно. Слишком тихий, слишком взрослый взгляд, слишком правильный почерк. Дети косились, шептались. Том не обращал внимания. Он решал примеры, читал быстрее всех, писал аккуратно, а на переменах стоял у стены и молчал.

— Почему ты не играешь с другими? — спросила учительница.

— Мне не интересно, — ответил он, пожав плечами.

Она не нашлась, что сказать.

Через неделю Астория заметила, что Том возвращается из школы ещё более замкнутым. Она обычно не лезла с расспросами, но в этот раз подсела к нему.

— Трудно в школе? — спросила она.

— Дети глупые.

— Может быть. Но тебе не нужно с ними дружить. Тебе нужно только учиться.

— Они меня не трогают, — сказал он. — Я им не интересен.

— Это хорошо, — ответила Астория. — Но если захотят тронуть… у тебя есть я.

Том поднял на неё глаза — не сказал «спасибо», но кивнул.

Однажды за ужином Астория сказала:

— Том, есть вещи, которые тебе придётся делать, даже если ты не хочешь.

— Какие?

— Улыбаться. Здороваться. Отвечать на вопросы. Не прятать взгляд.

— Зачем? — Он нахмурился.

— Потому что люди боятся того, что не понимают. А когда ты молчишь и смотришь в одну точку, они думают, что ты странный. И начинают дразнить.

— Мне всё равно.

— Знаю. Но если ты научишься иногда улыбаться или говорить «здравствуйте» первым, тебя оставят в покое. Это не про дружбу. Это про спокойствие.

Он подумал.

— Как это — улыбнуться?

— Покажи, как умеешь.

Том изобразил нечто, отдалённо напоминающее дикий звериный оскал. Астория едва не засмеялась.

— Хорошо. Но лучше улыбайся только губами, а то подумают, что ты слишком… счастливый.

— Не подумают, — буркнул Том.

Она улыбнулась.

— Ладно. Будем тренироваться.

И они тренировались. «Скажи: „Здравствуйте, меня зовут Том“. Пожми руку. Не сжимай слишком сильно. Смотри в глаза. Не долго — это пугает. Не отводи сразу — это подозрительно».

Том запоминал. Он чувствовал, что Астория даёт ему ценный инструмент, и он сможет им воспользоваться, пока ходит в маггловскую школу.

* * *

— Есть ещё кое-что, — сказала ему Астория через пару дней.

— Что опять? — мальчик не хотел отрываться от книги, которую читал.

— Церковь. Куратор настоятельно рекомендовал не пропускать службы.

Том молчал.

— Это не про веру, — добавила она. — Это про правила. Если мы не будем ходить, у миссис Коул и инспектора появятся вопросы. А вопросы нам не нужны.

— Зачем туда ходить? — спросил Том.

— Чтобы нас не трогали.

Она объяснила просто: в приюте ты априори верующий и крещёный. Но теперь, когда ты на попечении, лучше выглядеть как все. Воскресная служба — это часть правильной картинки.

Том сделал вид, что понял.

В воскресенье Астория надела скромное платье, застегнула пальто и повела Тома в небольшой храм на окраине их городка. Ей была отчасти любопытна эта маггловская сторона жизни.

Церковь была небольшой, старой, с каменными стенами, которые помнили не одно поколение прихожан. Внутри пахло воском, ладаном и чем-то ещё — временем, осевшим в щелях между камнями.

Витраж над алтарём изображал Христа, склонившего голову набок. Его печальные глаза были устремлены вниз, на прихожан, но взгляд казался не живым, а застывшим, словно он смотрел сквозь время. Свет проходил сквозь его лицо, оставляя на полу длинный золотистый след, который тянулся к скамьям.

Том смотрел на этот свет. Он не чувствовал ни умиротворения, ни благоговения.

— Скучно.

— Тихо, — попросила Астория. — Просто стой и молчи.

Он так и делал. Иногда зевал в кулак. В конце службы батюшка подошёл познакомиться.

— Это твой сын? — спросил он, кивая на Тома.

— Да, — ответила женщина.

Том посмотрел на священника, потом на Асторию. Не поправил.

* * *

Он ходил в школу, улыбался учителям, здоровался первым, не смотрел в одну точку. Дети с ним поладили. Том получал хорошие отметки и возвращался домой. В воскресенье они с Асторией ходили в церковь. Он стоял в углу, разглядывал иконы и ждал, когда это кончится.

Она знала, что ему не нравится. Но он не жаловался. И за это она была ему благодарна.

Том не знал, что такое Рождество.

В приюте был праздник — да. Но праздник для всех. Общая ёлка в столовой, которую украшали воспитатели. Дешёвые подарки от благотворителей: носки, носовые платки, иногда апельсин. Каша на завтрак всё та же, что всегда, но с каплей мёда.

Никто не спрашивал Тома, что он хочет. Никто не дарил ему ничего лично.

Рождество было днём, когда другие дети ждали чуда. А Том ждал, когда этот день закончится.

Но сейчас всё было иначе.

* * *

Утром он проснулся от запаха корицы и апельсинов. Этот сладкий аромат пробился сквозь сон.

Том сел на кровати. Дракон лежал на подушке — он всегда спал с ним теперь — и вопросительно поднял голову. За окном было темно.

Он натянул тёплый халат и вышел в коридор.

В гостиной горела ёлка.

Настоящая. Высокая, почти до потолка, с игрушками, которые переливались в свете камина. Золотые шары, серебряные звёзды, маленькие флажки с гербами. По веткам скакали лошадки и прыгали светящиеся феи.

Под ёлкой прятались аккуратные подарочные коробки. Три. И все в яркой бумаге, перевязанные лентами.

Том застыл.

Никогда в жизни у него не было подарков под ёлкой. Никогда он не просыпался в доме, где пахло праздником. Он не знал, что делать. На какую-то секунду он даже хотел вернуться обратно в комнату.

— С Рождеством, Том, — сказала Астория.

Она стояла в дверях. Ее руки сжимали кружку горячего шоколада.

— Это всё… мне? — спросил он.

— Всё тебе.

Он не знал, что на это ответить. Просто стоял и смотрел на огни.

* * *

Он открывал подарки медленно и осторожно, словно боялся, что бумага рассыплется в пальцах.

Первая коробка: новая мантия. Тёмно-синяя, с вышитыми инициалами.

Вторая: книга «Основатели Хогвартса». На форзаце — надпись: «Тому Риддлу, будущему Гринграссу. С верой в тебя. Мама».

Он смотрел на эту надпись. Читал снова и снова.

«Мама».

Третья коробка: телескоп.

Маленький, медный, с ремешком, чтобы носить через плечо. Не игрушка — настоящий инструмент.

Он поднял на неё глаза.

— Ты как-то сказал, что хочешь смотреть на звёзды поближе, — сказала Астория. — Я подумала, это поможет.

Том ничего не сказал, никак не поблагодарил и лицо его осталось бесстрастным. Но когда она вышла на кухню, он взял телескоп в руки и долго гладил холодный металл пальцами.

31 декабря 1933 года. Утро.

Астория ждала этого дня почти три месяца. Копила. Отказывала себе в новом платье, в книгах, которые хотела прочитать. Её нынешнее пальто — подумать только! — было от Мадам Малкин! Дикие перемены для той, которая меняла гардероб целиком просто от скуки в самых эксклюзивных и дорогих ателье.

Зато каждый отложенный галлеон приближал её к цели. Это был апогей её экономии! Восемьдесят пять галлеонов — именно столько ей удалось скопить.

Портальная сеть, ведущая в частный магический курорт на Красном море. Пять дней. Всё включено: солнце, море, еда, отдельный домик на двоих.

Она не говорила Тому. Ни слова.

Утром, после завтрака, она достала портключ — большую ракушку, которая слабо светилась зелёным.

— Том, — ласково позвала она. — У меня для тебя подарок. Необычный.

Он посмотрел на ракушку. Потом на неё.

— Что это?

— Портальный ключ. Мы улетаем на пять дней!

— Куда?

— На море. В Египет.

Том молчал. Долго.

— Ты шутишь?

— Никогда не шучу такими вещами, — Астория засмеялась. — Поешь и иди собирай свои вещи. До отправления два часа.

Том взял ракушку в руки. Провёл пальцем по гладкой поверхности. И поверил. Не сразу, но поверил.

* * *

Перемещение порталом было резким, неприятным, но когда они оказались на месте, он забыл обо всём.

Потому что они стояли в маленьком домике.

Их новом временном жилище.

Одна комната, светлая, с большим окном, за которым виднелись пальмы. Две кровати — его и её. Белые простыни, прохладные и чистые. Рядом — маленькая ванная комната. Том заглянул туда, потрогал кран, из которого текла горячая вода. Сколько бы раз он это ни видел — это всегда так удивляло! В приюте горячая вода была недоступной роскошью.

Астория открыла окно, и внутрь ворвался тёплый, сладкий воздух. Молодая женщина приятно зажмурилась.

— Нравится? — спросила она.

— Да, — ответил он.

— Идём, посмотрим остальное!

* * *

Курорт оказался огромным. Дорожки из светлого камня вились между пальмами и кустами с яркими цветами — жёлтыми, красными, фиолетовыми. Воздух был густым, пахло солью, жарой и чем-то незнакомым: цветами? Фруктами? Солнцем?

Том вертел головой, стараясь запомнить всё.

Пальмы были высокими, с пушистыми верхушками, каких он никогда не видел вживую. Их длинные листья шелестели на лёгком ветру, отбрасывая кружевные тени на песок. Том подошёл ближе, дотронулся до шершавого ствола.

— Они настоящие? — спросил он.

— Настоящие.

— Они здесь всегда растут?

— Всегда. Это их дом.

А сверху раздался крик. Резкий, звонкий, непохожий ни на что, что он слышал раньше.

Том поднял голову.

На верхушке пальмы сидела птица. Яркая, будто кто-то раскрасил её вручную: жёлтая грудка, синие крылья, длинный хвост, переливающийся зелёным.

— Что это? — спросил он.

— Попугай, — ответила Астория. — Они здесь часто встречаются.

Том смотрел, как птица перелетела на другую пальму, потом на третью. За ней — ещё одна, зелёная с красным. Крики стояли невообразимые, но в них не было угрозы. Птицы просто жили. Радовались солнцу. И не боялись людей.

Он никогда не видел таких красок. В приюте всё было серым. А здесь: жёлтое, синее, зелёное, золотое.

* * *

Сначала они подошли к бассейнам. Один был обычный, прохладный, другой — лечебный, с мутноватой водой, от которой шёл слабый пар. Астория опустила руку в лечебный бассейн, помотала пальцами.

— Говорят, от ста болезней помогает, — сказала она.

Том не стал уточнять, от каких именно. Но ему понравилось, как пахнет вода — травами, чем-то древним, целебным.

Рядом журчали фонтаны. Том подошёл к одному, протянул руку, поймал брызги. Лизнул палец.

— Сладкая, — сказал он удивлённо.

— Фонтаны со сладкой водой, — кивнула Астория. — Местная магия. Можно пить сколько хочешь.

Он напился. А потом ещё раз. Вода была холодной, сладкой, не похожей ни на что, что он пробовал раньше.

Потом они пошли к морю. Оно открылось перед ним огромным, бесконечным, не подчиняющимся правилам — и синим. Настоящим, ярким, глубоким, а не серым, каким он привык видеть его на черно-белых картинках в книгах.

Они скинули обувь и переоделись в костюмы для плавания. Песок под ногами был тёплым, почти горячим.

— Тёплый, — сказал он.

— Да.

— Очень.

Волны накатывали на песок, лизали его босые ступни и отступали. Тёплые, ласковые, но он не доверял им. Вода доходила до щиколоток… И он делал шаг назад.

Том стоял на краю воды и не двигался.

Астория стояла рядом, не торопила.

— Вода тёплая, — сказала она.

— Я вижу.

— Не глубокая. Можно зайти по колено.

— Я знаю.

— Том, ты боишься?

Он промолчал. Боялся. Но не признаваться же в этом. Так и стоял на месте, сжимая пальцы в кулаки.

— Пойдём вместе, — сказала Астория. — Я подержу тебя за руку.

— Я не маленький.

— Я знаю. Но я тоже хочу войти в воду. И мне будет спокойнее, если ты будешь рядом.

Он посмотрел на неё. Потом на воду. Протянул руку.

Она взяла его ладонь, такую холодную, тонкую и напряжённую.

— Идём.

Они зашли в воду вместе. Вода поднималась выше щиколоток, выше колен.

— Остановись, — сказал Том.

Астория остановилась.

— Страшно? — спросила она.

— Нет, — ответил он. — Странно.

— Что именно?

— Она двигается. Сама. Я не могу заставить её стоять на месте.

— Море не подчиняется, — с улыбкой сказала Астория. — Но можно научиться с ним дружить.

— Как?

— Лечь на воду и не бороться. Она сама будет тебя держать.

— Не будет.

— Попробуй.

Он не двинулся.

— Том, — сказала Астория. — Я рядом. Я не отпущу тебя.

Она сжала его руку крепче.

Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Вода поднялась до пояса.

— Ложись, — сказала Астория.

— Утону.

— Нет. Я держу.

Немыслимое доверие — Том лёг.

Солёная вода приняла его, тёплая и плотная, почти невесомая. Он не утонул.

— Я… плыву? — спросил он.

— Да, Том. Ты плывёшь.

Его лицо было сосредоточенным, но пальцы, сжимавшие её руку, чуть расслабились.

Астория всё это время держала в другой руке два маленьких перламутровых шарика.

— Смотри, — сказала она. — Я принесла магический пузырь.

Она бросила один шарик в воду. Тот лопнул, и вокруг головы Тома образовался прозрачный пузырь, полный воздуха.

— Теперь можно дышать под водой, — сказала она.

Ведьма проделала то же самое с собой и исчезла под водой.

Том застыл на месте. Смотрел на воду, которая успокоилась.

Потом из глубины вынырнула рука. Астория. Помахала ему.

Он сделал вдох и нырнул следом.

Под водой было не так, как он думал. Не темно, не страшно. Свет проникал сквозь воду, окрашивая всё в голубовато-зелёные тона.

Астория протянула ему руку. Он взялся.

Под водой она показала ему рыб: маленьких, жёлтых, с чёрными полосками. Потом — кораллы. Потом — стаю серебристых существ, которые пронеслись мимо, даже не заметив их.

Пузырь держал воздух, и Том дышал, не отрывая взгляда от подводного мира.

Когда они вынырнули, он сказал:

— Ещё.

Астория улыбнулась.

— Сколько захочешь.

Он нырял ещё четыре раза. А через час он уже плавал сам. Недалеко — у самого берега, где доставало дно. Но зато сам.

Астория сидела на песке, смотрела.

— Я хочу заплыть туда, где не достаю, — крикнул он.

— Не заплывай далеко.

— Я умею плавать.

— Ты умеешь плавать у берега. Это другое.

Он не спорил. Но отплыл чуть дальше — туда, где вода доходила ему до подбородка. Встал на дно, перевёл дыхание.

— Том, — позвала Астория. — Не заплывай дальше.

— Я не маленький, — повторил он.

— Знаю. Но я за тебя волнуюсь.

Мальчик перевёл взгляд с неё на горизонт — бескрайний, синий, пугающий. Секунду помедлил, затем развернулся и поплыл обратно. Выбравшись на берег, он сел рядом, всё ещё тяжело дыша.

— Ты не заплыл, — сказала она.

— Ты просила.

— Спасибо.

— Не за что.

Он взял её за руку. Просто потому что захотел.

* * *

После активного отдыха у них не на шутку разыгрался аппетит. На ужин они пошли в главную столовую: большой открытый зал, где вместо стен были лёгкие занавески, колышущиеся от ветра.

Том никогда не видел столько еды сразу.

Длинные столы ломились от блюд. Горячее, холодное, мясное, рыбное, овощное, фруктовое, сладкое, солёное — глаза разбегались!

Астория взяла тарелку. Том — вторую.

— Что это? — спросил он, указав на гору риса с овощами и кусочками чего-то золотистого.

— Это плов. Попробуй.

Он попробовал. Вкусно.

— А это? — спросил он, указывая на что-то зелёное и желеобразное.

— Это не бери, — сказала Астория. — Тебе не понравится.

— А это? — он указал на фрукты. Жёлтые, зелёные, оранжевые, с гладкой кожурой, с пупырышками, с хвостиками.

— Манго. Папайя. Маракуйя. Бери любые, всё сладкое.

Он взял всё, что предлагали.

Астория смотрела, как он ест, и внутри неё разливалось тепло.

— Тебе нравится? — спросила она.

— Да, — ответил он с набитым ртом.

Она улыбнулась. Раньше он никогда так не ел: в приюте еда была просто топливом, а здесь стала удовольствием.

Они уже доели ужин, когда зал вдруг затих.

Не полностью: где-то по-прежнему звенели вилки, шуршали занавески, кто-то смеялся за соседним столиком.

Том поднял голову.

Из кухни вышел высокий, полный повар в белоснежном колпаке. В руках он нёс поднос с шоколадным тортом, тёмным и блестящим, с семью зажжёнными свечами. Маленькие огоньки дрожали, отбрасывая золотистые блики на его лицо.

— С днём рождения! — провозгласил он зычным голосом с акцентом.

И тогда началось.

Официанты, что до этого бесшумными тенями скользили между столиками, остановились, повернулись к Тому и зааплодировали.

— Happy birthday to you, — запели они. Нестройно, с акцентами, кто-то на английском, кто-то на французском, кто-то на чём-то совсем незнакомом. Но они пели. И хлопали. И улыбались ему.

Том не знал, куда девать глаза. Он смотрел на торт. Потом на официантов. Потом на Асторию.

А она сидела напротив и улыбалась. В её глазах блестели счастливые слёзы.

— Задувай, — сказала она.

Он набрал воздуху в грудь и задул.

Все семь свечей погасли разом. На секунду стало темно: только светились угли в мангале и огни за окнами.

И внезапно небо взорвалось тысячами огней. Настоящий фейерверк из волшебных палочек был выпущен в ночное небо. Золотые драконы взмывали вверх и рассыпались искрами, фениксы тянули за собой огненные шлейфы, а звёзды падали к самой земле, гасли у ног зрителей, оставляя лишь тёплый свет в глазах.

Том смотрел вверх, не в силах скрыть изумления.

Никто никогда не устраивал фейерверков в его честь. Никто не зажигал свечей. Никто не пел ему на день рождения.

Он знал, что это не навсегда. Что они вернутся в Англию, и жизнь войдёт в колею. Учёба. Уроки. Рутина. Долгие вечера у камина.

Но сейчас — здесь, под этими огнями, — он чувствовал, что мир не такой уж плохой. Что в нём есть место чуду.

— Тебе нравится? — спросила Астория.

Он посмотрел на неё. Торт ещё дымился на столе. Официанты разошлись, но их хлопки всё ещё звучали в ушах. Фейерверк продолжался.

И она улыбалась.

— Да, — сказал он и робко улыбнулся. — Мне нравится.

Она положила руку на его ладонь.

— С днём рождения, Том.

— Спасибо, — ответил он. — За всё.

Она сжала его пальцы крепче. И они сидели так, глядя, как догорают последние искры.

* * *

Том проснулся от того, что за окном пели птицы.

Не воробьи, к которым он привык в Лондоне, а какие-то незнакомые, с резкими, звонкими голосами. Он сел на кровати, посмотрел на Асторию — она ещё спала. Выбрался из-под одеяла, подошёл к окну.

Пальмы. Море. Песок, который вчера обжигал босые ступни, а сегодня казался тёплым и мягким.

Он оделся и вышел на улицу один — впервые без неё.

Солнце только вставало, и пляж был пустым. Том скинул сандалии и пошёл к воде. Песок холодил ступни, но это было приятно — не так, как холодный пол в приюте, а по-другому. Живо.

Он остановился у самой кромки воды, глядя на волны, и вдруг услышал тихое, едва различимое шипение. Том повернул голову.

В двух шагах от него, на тёплом камне, лежала змея, небольшая, песочного цвета, с тёмными пятнами на спине. Она не сворачивалась в кольцо и не угрожала, а просто лежала и смотрела на него чёрными глазами-бусинками.

Том не шевелился. Он никогда не видел живую змею так близко. Змея подняла голову, и её тонкий, раздвоенный язык на мгновение мелькнул в воздухе.

— Я спросила тебя, — раздался голос. Тихий, шелестящий, как сухой песок. — Ты кто?

Том вздрогнул.

— Ты… говоришь?

— Не говорила бы — не спрашивала, — ответила змея. — Так кто ты?

Он не знал, что ответить.

— Том, — сказал он наконец.

— Странное имя.

— А у тебя есть имя?

— Нет, — змея лениво переползла на другой камень. — Здесь никто не даёт имён. Ты первый, кто меня спросил.

— А что ты здесь делаешь?

— Греюсь, — ответила змея. — Солнце встаёт. Тепло. Хорошо.

— Хорошо, — повторил Том.

Они замолчали. Ветер шевелил пальмовые листья. Где-то вдалеке кричали чайки.

— Ты не боишься меня? — спросила змея.

— Нет, — сказал Том.

— Почему?

— Не знаю.

Змея прищурилась.

— Странный ты, — сказала она. — Как и имя.

Она скользнула с камня и медленно поползла к воде.

— Подожди, — сказал Том. — Ты уходишь?

— Солнце поднимается. Жарко станет. Пойду в тень. А ты — иди к своей самке. Она ищет тебя.

Том обернулся. На крыльце их домика стояла Астория, вглядываясь в даль.

— Она — не самка, — сказал он. — Она — мама.

Но змея уже скрылась в траве.

* * *

Астория сидела напротив, пила кофе и смотрела на него.

— Ты рано встал, — сказала она.

— Да.

— Ты уже гулял?

— Да.

— И что делал?

Том помолчал. Старая привычка не доверять уходила тяжело, но спустя секунду он всё равно ответил:

— Говорил со змеёй.

Астория не выказала удивления. Она не засмеялась, не сказала, что это выдумки, а лишь спросила:

— И о чём вы говорили? — её голос звучал добродушно.

— О солнце, — сказал Том. — Она сказала, что я странный.

Астория улыбнулась.

— Ты знаешь, что это редкий дар?

— Какой?

— Говорить со змеями.

Том замер.

— Это… магия?

— Да, — сказала Астория. — Особая. Древняя. Ты — потомок Салазара Слизерина, Том. Он тоже умел говорить со змеями.

Том молчал. Он уже знал это имя — Астория рассказывала о великих основателях Хогвартса и в подаренной на Рождество книге было подробно рассказано об этом волшебнике. Узнать, что его собственная кровь связана с одним из них — было чем-то невероятным!

* * *

Астория сидела на песке и смотрела.

Том брёл по кромке воды, нагибаясь и подбирая что-то. Босой, в мокрых шортах, с мокрыми волосами. Солнце уже успело тронуть его бледную кожу золотистым оттенком — не загар ещё, а лёгкое обещание тепла, которого его тело никогда не знало.

Он не знал, что за ним наблюдают.

Мальчик наклонился, поднял ракушку, повертел в пальцах. Отложил в карман. Потом — камень. Гладкий, серый с золотистыми прожилками. Спрятал туда же.

Астория не могла отвести взгляд.

«Какой он ещё ребёнок», — подумала она.

Обычно Том казался старше своих лет. Слишком серьёзный, слишком напряжённый, слишком контролирующий. А здесь, на берегу, под солнцем, он вдруг стал… настоящим. Не статуей, не стеной, не каменным лицом. Просто мальчиком, который собирает красивые камешки.

У неё защипало в глазах.

Она вспомнила, как впервые увидела его в приюте. Бледного, с бритой головой, с пустыми глазами, которые смотрели сквозь неё. Каким он был тогда — и каким стал сейчас.

«Он отогревается, — поняла она. — Медленно, тяжело, но отогревается».

Том поднял ещё одну ракушку, поднёс к глазам, повертел. Что-то сказал — она не расслышала. Может быть, змее, которая грелась на соседнем камне. Может быть, себе.

Астория улыбнулась.

«Я хочу запомнить этот момент».

Он был таким беззащитным сейчас. Таким родным.

Она не знала, полюбит ли он её когда-нибудь. Не знала, станет ли благодарным. Не знала, останется ли в её жизни навсегда или уйдёт, когда вырастет.

Но сейчас, глядя, как он бережно кладёт в карман очередную ракушку, она чувствовала, что всё делает правильно.

«Ты — мой сын, Том».

Мальчик обернулся. Заметил, что она смотрит. На секунду замер, словно его поймали на чём-то постыдном.

— Что? — спросил он.

— Ничего, — ответила Астория. — Просто смотрю.

— На что?

— На тебя.

Он отвернулся, делая вид, что снова ищет ракушки, но она заметила: его плечи чуть опустились, расслабились, а не напряглись, как обычно.

«Он не против, что я смотрю, — поняла она. — Ему это даже… нравится».

Она откинулась на песок, прикрыла глаза ладонью от солнца.

И улыбнулась.

Просто улыбнулась.

Потому что её мальчик собирал ракушки. И это было самое большое счастье, которое она могла себе представить.

* * *

Чемодан был полон сувениров. Ракушки, которые он собрал на пляже. Цветок гибискуса: красный, бархатный, невероятный, Астория купила его в местной лавке. Маленькая фигурка фараона, вырезанная из чёрного камня. Том выбрал её сам. А ещё — крошечное пёрышко, упавшее с попугая, пока он сидел на пальме. Синее. Том спрятал его в коробку.

Он не знал, зачем. Просто — оно было красивым. И напоминало о том, что мир не только серый.

Астория зашла пожелать спокойной ночи.

— Спасибо, — сказал Том.

Она улыбнулась.

— Спи, Том. Завтра будет новый день.

Он лёг в кровать, прижал к груди дракона и закрыл глаза.

Никто из них не знал, не подозревал, с какой нежностью и ностальгией они будут вспоминать это время через шесть лет.

Февраль встретил Лондон серым небом и ледяным ветром. Астория сидела на скамье в коридоре магистратского суда и сжимала в руках папку с документами. Пальцы замёрзли, но она не чувствовала холода. Только тяжесть в груди.

Том сидел рядом. Прямая спина, сложенные на коленях руки, пустой взгляд. Он не смотрел на неё, но его пальцы чуть заметно дрожали.

— Всё будет хорошо, — сказала Астория.

— Ты не знаешь, — ответил он.

— Знаю.

Он повернул голову, посмотрел на неё долгим взглядом. Ничего не сказал. Просто смотрел.

Дверь зала заседаний открылась, и секретарь вызвала их.

Астория встала. Том тоже.

— Идём, — сказала она и протянула руку.

Мальчик взял её и сжал — крепче, чем обычно.

Зал был небольшим, с высокими окнами, через которые пробивался бледный февральский свет. Судья был пожилым мужчиной с тяжёлым подбородком и усталыми глазами. Он медленно просматривал бумаги. Рядом сидел мистер Харрис и их куратор, с неизменным портфелем на коленях.

Астория отвечала на вопросы. Чётко, спокойно, хотя внутри всё дрожало.

— Вы осознаёте, что усыновление — это навсегда?

— Да.

— Вы понимаете, что берёте на себя полную ответственность за ребёнка?

— Да.

— Вы уверены, что сможете обеспечить его?

— Да.

Судья посмотрел на Тома.

— Ты хочешь, чтобы эта женщина стала твоей матерью?

Том молчал. Секунду. Две.

Он посмотрел на пожилого мужчину с тяжёлым подбородком. Тот ждал ответа. Том знал: сейчас он решает свою судьбу. Сказать «да» — и всё изменится. Сказать «нет» — и он навсегда останется в приюте.

Мальчик боялся, что Астория захочет уйти, как все. Она скажет «да» сегодня, а завтра передумает, или через месяц, или когда увидит, какой он на самом деле. Так делали многие, он видел. Если он согласится, то потом будет ещё больнее, чем если бы он сказал «нет» сейчас. Настолько больно, что даже страшно представить.

— Да, — сказал он. И только потом посмотрел на неё.

Голос был ровным, без эмоций. Но Астория почувствовала, как его пальцы сжали её руку чуть сильнее.

Судья кивнул, перелистал бумаги и поставил подпись.

— Усыновление утверждено. Можете позже забрать документы в канцелярии.

Астория едва не заплакала. Но от нахлынувшего облегчения она выдохнула — словно гора сошла с плеч.

— Спасибо, — сказала она.

Том молчал.

Когда они вышли из здания, он спросил:

— Я теперь Гринграсс?

— Да, Том.

Он кивнул и не отпустил её руку, пока они не дошли до подходящего места для аппарации.

* * *

В Министерстве магии Астория провела почти целый день. Свидетельство об усыновлении, смена фамилии в семейной книге Гринграссов, регистрация Тома как члена рода. Бесконечные очереди, летающие бумажные самолётики, усталые чиновники. Женщина ощутила дежавю.

— Ваша подпись здесь, миссис Гринграсс. И здесь. И здесь. И на обратной стороне тоже нужно заполнить.

Она подписывала, не читая. Доверяла. Или просто устала.

В Гринготтсе гоблин с длинными пальцами и острыми зубами пролистал документы, кивнул и открыл счёт на имя Тома Марволо Гринграсса.

— Ежемесячное перечисление? — спросил он, не поднимая глаз.

— Да. Десять галлеонов.

— С какого числа?

— Сейчас. Пусть копятся.

Гоблин хмыкнул, что у него означало одобрение.

Астория вышла из банка и прислонилась к холодной каменной стене. Она не знала, что с сыном станет через двадцать лет. Не знала, будет ли он помнить её. Но она сделала всё, чтобы ему было легче.

--

Что ж, это только в сказках пишут: «И жили они долго и счастливо». В жизни Астории после всех битв за её маленького Тома, после долгожданной победы и получения родительских прав… начался ад.

Первые недели Том был идеальным. Тихим, вежливым, незаметным. Ел, что давали. Ложился спать вовремя. Не спорил. Слушался. Астория даже начала думать, что самое трудное позади.

Она ошибалась.

На третьей неделе он перестал есть. Просто смотрел на тарелку, водил ложкой по супу, но в рот не брал.

— Том, что случилось?

— Я не голоден.

— Ты не ел весь день.

— Я сказал — не голоден.

Она не стала спорить. Убрала тарелку.

На следующий день повторилось. И через день.

Астория заметила: он не капризничал. Он просто… замирал. Смотрел на еду, водил ложкой по тарелке, но в рот не нёс.

Она села рядом.

— Том, хочешь, я тебя покормлю?

Мальчик не ответил, лишь смотрел куда-то мимо неё, но и не отстранялся. Она зачерпнула суп и поднесла ложку к его губам — он принял её, не говоря ни слова. Она кормила его в тишине, а он ел медленно, не смея поднять взгляд.

Так продолжалось несколько дней. Потом раз в неделю. Потом — только иногда, когда он был особенно уставшим или тревожным.

А как-то раз Мипси нашла под кроватью Тома банку. Небольшую, стеклянную, с плотной крышкой. Внутри были свежие сухари. Видно, что он менял их каждую неделю. Находку оперативно передали Астории.

— Том, — позвала она.

Он подошёл. Встал в дверях.

— Это что?

— Запас.

— На случай чего?

— На случай, если тебя не станет.

Астория замерла.

— Если ты умрёшь, — спокойно сказал он. — Или уедешь. Или ты меня выгонишь.

Она не знала, что ответить.

— Я не выгоню, — сказала она. — И не умру.

— Ты не знаешь.

— Знаю.

Он смотрел на неё долгим взглядом.

— Тогда выбрось, — сказал Том, пожав плечами.

Астория открыла банку, высыпала сухари в мусорное ведро.

— В следующий раз, когда захочешь сделать запас, скажи Мипси. Она положит в кладовку. Но под кровать — больше не надо.

Том кивнул.

Позже банка снова появилась. В новом месте. Астория не стала ругаться: просто выбросила и обняла.

— Я здесь, — сказала она. — Я никуда не уйду.

Том не ответил. Но в тот вечер он впервые сам пришёл к ней и попросил:

— Можно, я посижу с тобой?

Она подвинулась на диване.

— Садись.

Он сел рядом. Не близко — но ближе, чем обычно.

* * *

На четвёртой неделе он разбил её любимую чашку. Ту, что ей больше всех нравилась. Разбил специально — Астория видела, как он смотрел на неё перед тем, как уронить.

— Зачем?

— Нечаянно.

Он врал. Она знала. Но не наказала.

Однажды вечером Астория спросила:

— Том, ты сделал уроки?

— Да, — ответил он, не поднимая глаз от книги.

Она не проверила. Зачем? Не было смысла врать. А успеваемость в школе у него была безупречная.

На следующий день из школы пришла записка от учителя. Том не выполнил задание по арифметике. Не просто не сделал — даже не открыл учебник.

— Ты сказал, что сделал уроки, — сказала Астория, когда он вернулся.

— Ты не уточнила, какие именно, — ответил он.

— Зачем ты соврал?

— Чтобы посмотреть, проверишь ли ты.

Она молчала.

— Ты не проверила, — продолжал он. — Значит, ты мне веришь. А зря.

— Ты хочешь, чтобы я тебе не верила?

— Я хочу, чтобы ты была внимательнее.

Астория смотрела на него. В его глазах не было злости. Только холодное, спокойное удовлетворение.

«Он играет со мной, — поняла она. — Как с пауком на подоконнике».

Астория не наказала его. Не закричала. Только сказала:

— В следующий раз я проверю.

— Конечно, — ответил он. — Я и не сомневался.

И ушёл в свою комнату.

Астория осталась сидеть на кухне. Она чувствовала себя раздавленной. Не тем, что он обманул её, а тем, как легко и естественно он это сделал. Он не защищался, не оправдывался. Том просто использовал её доверие как инструмент, чтобы доказать, что она несовершенна.

«Он бьёт не по вещам, — поняла она. — Он бьёт по тому, что я считаю своей силой. По моей любви. По моему доверию. По моей вере в него».

Ей хотелось плакать. Но она сдержалась.

Потому что если он увидит её слёзы, он поймёт, что попал в цель.

На пятой неделе он начал пропадать. Уходил в сад и сидел там часами, не откликаясь. Астория искала его, звала — он молчал. Когда она находила его сама, он смотрел на неё пустыми глазами.

— Я не хотел, чтобы ты меня искала.

— Я волнуюсь.

— Не надо.

В конце той же недели он стал использовать её самые любимые розы для тренировок магии. Стоит ли говорить, что растения не пережили таких испытаний?

Астория не знала, что делать. Выставляла границы — он злился. Давала пространство — он уходил в себя. Говорила ласково — он отворачивался. Пыталась быть строгой — он замирал и становился ещё холоднее.

Каждую неделю он придумывал что-то новое. Астория не знала, что будет завтра. Она только знала, что он проверяет её на прочность каждый день. И каждый день она должна была доказать, что не сломается.

Она не спала ночами. Ворочалась, плакала, прокручивала в голове их разговоры, искала ошибку.

Том ненавидел её? Проверял? Боялся, что она его бросит, и поэтому отталкивал первым? Она не знала. И от этого было ещё больнее.

Иногда, когда Том засыпал, Астория аппарировала в «Корону и якорь». Бар пах пивом и дымом. Она садилась в углу, заказывала эль и молчала. Иногда к ней подходила Дженни — та самая официантка, что спасла её от телефонного обмана в первый раз.

— Опять грустите, миссис?

— Опять.

Астория рассказывала. Про Тома, про его холодность, про то, что она делает, а он — нет. Про то, что она одна, что ей не с кем посоветоваться. Что она никому не нужна.

Как же она скучала по Драко, по родным. По маме и папе. И даже по Дафне, хоть они постоянно конкурировали. Она не могла признаться своей собеседнице, что все её близкие люди ещё даже не родились. Но одиночество уже топило её в отчаянии.

Дженни слушала молча, лишь изредка отвечая на слова едва заметным кивком.

— У меня есть троюродная сестра, — сказала она однажды. — Она взяла из приюта двоих. Брата и сестру. Говорит, первый год был адом.

Астория заинтересованно подняла глаза:

— И что?

Дженни пожала плечами:

— Говорила, они были как замороженные. Не умели любить, не умели доверять. И когда попали в безопасное место, начали… оттаивать. Делать гадости, проверять границы. Думаю, это нормально. Это значит, что они начинают верить.

— Верить?

— Ну да. Пока тебе всё равно — ты ведёшь себя правильно. Когда начинаешь бояться потерять — начинаешь проверять. Не уйдёшь ли ты, если я буду плохим.

Астория молчала. Слова приятельницы дали пищу для размышлений. Ведьма допила эль, поблагодарила и аппарировала домой.

Том спал, прижимая к груди дракона. Во сне его лицо было спокойным, почти беззащитным, без той вечной настороженности, что не отпускала его днём.

Она села рядом, поправила одеяло.

Но внутри всё сжималось. Впереди было только начало ещё одной бесконечной борьбы.

* * *

Это случилось в четверг. Последняя капля.

Том уже который день отказывался от завтрака. Астория уговаривала, кормила с ложки, оставляла тарелку на столе — он не притрагивался. Он прятал сухари, разбил ещё одну чашку, а накануне вечером, когда она попросила его помочь ей в саду, он посмотрел на неё пустыми глазами и сказал:

— Ты не моя мать. Не притворяйся.

Она сдержалась тогда. Проглотила обиду, убрала всё сама.

Но в четверг утром он перешёл черту.

Астория сварила овсянку — сама, без молока, на воде, как ему требовалось. Поставила на стол. Том сел, посмотрел на тарелку, потом на неё.

— Я не буду это есть.

— Почему?

— Потому что ты хочешь, чтобы я ел.

— Том…

— Ты не можешь заставить меня. Ты никто.

Она не выдержала. Ярость смешалась с горькой обидой, и слова вырвались прежде, чем она успела их остановить.

— Я никто?! — голос сорвался. — Я прошла через кошмар, чтобы вытащить тебя! Я не спала ночами, когда ты болел! Я кормила тебя с ложки, когда ты сам не мог! Я…

Слова застряли у неё в горле, когда она взглянула на него. Том не плакал и не злился — просто смотрел на неё с тем холодным, почти торжествующим спокойствием, от которого по спине пробегал холод.

Она попалась.

— Вот, — сказал он. — Ты злишься. Ты меня ненавидишь.

— Я не…

— Ненавидишь. Все ненавидят.

Он встал и вышел из-за стола.

Астория осталась сидеть. В груди колотилось что-то тяжёлое, злое, беспомощное. Она закрыла лицо руками. Слова извинения рвались с губ, но он уже ушёл в свою комнату и захлопнул дверь.

До вечера они не разговаривали.

Том не выходил. Астория не заходила. Она сидела на кухне, смотрела на остывшую овсянку и не знала, что делать.

«Я сорвалась. Я обещала себе, что не буду кричать. А я даже не кричала — я просто показала ему свою слабость».

Но она ведь живой человек. Она не железная. Невозможно так постоянно жить! Порой её на секунду накрывала страшная мысль — сожаление. Она прошла бюрократический ад, чтобы вытащить оттуда демона. Ей хотелось взять этого неблагодарного паршивца и вернуть туда, откуда его забрала! И тут же сердце пронзительно сжималось — она полюбила Тома. Всем сердцем. В такие минуты хотелось реветь от безысходности.

«Теперь он знает, что может меня задеть. И будет бить в это место снова и снова».

Мипси крутилась рядом, не зная, чем помочь.

— Хозяйка, молодой хозяин не ест.

— Знаю.

— Хозяйка, молодой хозяин…

— Мипси, оставь меня.

Домовиха исчезла с тихим хлопком.

Вечером Астория подошла к его двери и постучала.

— Том? Можно войти?

Тишина.

— Том, я… Я люблю тебя, Том. Мне очень больно, что мы поругались.

Молчание.

— Я оставлю ужин у дверей. Если захочешь есть.

Она поставила тарелку на пол и ушла.

Через час дверь открылась. Том молча вынес пустую тарелку, поставил на кухонный стол и ушёл обратно.

Астория не сказала ни слова.

На следующее утро он вышел к завтраку сам.

Он молча сел за стол, глядя в тарелку. Напротив сидела Астория — бледная, с красными глазами, которые выдавали бессонную ночь.

— Ты плакала? — спросил он.

— Нет, — ответила она. — Аллергия.

— Врёшь.

— Да.

Он помолчал.

— Я был не прав, — сказал он, слова давались непривычно трудно. — Ты не никто. Ты… моя мама.

Удивительно, как она не заплакала. Одному Мерлину было известно, каких усилий ей это стоило. Астория отвернулась к окну, губы дрожали, и ей пришлось сжать их в тонкую линию. Она лишь слегка кивнула.

— Ешь, — сказала она. — Остынет.

Он взял ложку и съел всё.

Без уговоров. Без кормления. Сам.

Это была маленькая победа. Не над ним. Его — над собой.

Часть 1. Голодный эксперимент

Обычным утром Том сидел за столом, смотрел на тарелку с кашей и не притрагивался к ней.

— Ты не голоден? — удивлённо спросила Астория.

— Я волшебник, — ответил он с лёгкой гордостью. — Я могу заставить себя не голодать.

Она не стала спорить — слишком упрямый вызов был написан на лице мальчика. Лишь понимающе улыбнулась, убрала тарелку и оставила его в покое.

Том не притронулся к завтраку. И к обеду. И к ужину.

Он сидел в своей комнате и пытался убедить себя, что магия может заменить еду. Он представлял, как голод отступает. Он шептал слова, которые, как ему казалось, должны были помочь. Ничего не работало.

Живот выражал крайнее неодобрение громким урчанием. Юный волшебник злился — сначала на себя, потом на магию, которая не слушалась.

Ночью, когда дом затих, он не выдержал.

— Мипси, — прошептал он в темноту. — Мипси, ты здесь?

Домовиха появилась с тихим хлопком.

— Молодой хозяин звал Мипси?

Он помолчал. Ему было стыдно, но живот неумолимо требовал.

— Принеси мне… что-нибудь поесть.

Мипси кивнула и исчезла. Через минуту она вернулась с тарелкой хлеба и сыра.

Он ел быстро, не глядя по сторонам. Когда тарелка опустела, он почувствовал облегчение — и сразу следом острый стыд от того, что не выдержал собственного испытания.

На следующее утро Астория сидела на кухне и улыбалась в кружку с чаем.

— Слышала, у тебя был ночной перекус, — сказала она, не поднимая головы.

Том замер.

— Мипси не должна была говорить.

— Мипси ничего не говорила. — Астория подняла на него глаза. В них смеялись искорки. — Но у тебя на губах крошки.

Мальчик быстро провёл рукой по лицу. Крошек не было. Она просто дразнила его.

— Я… — начал он.

— Ты просто проголодался, — закончила она за него. — Магия не может заменить еду, Том. И я рада, что ты это понял.

Она встала и поставила перед ним тарелку с овсянкой. С мёдом и орехами.

— Ешь, — сказала она. — Пока горячее.

Он не стал спорить, громко вздохнул и взял ложку.

Астория отвернулась к окну, пряча улыбку.

* * *

Часть 2. Чёрная туча

Астория любила «Ведьмин досуг». Не потому что верила всему, что там писали — просто иногда в журнале попадались хорошие рецепты зелий и забавные картинки. Она покупала его каждый месяц и часто оставляла на столике возле дивана.

Том пролистывал его без особого интереса, пока не наткнулся на колдографию в одном из номеров.

На ней был маг. Высокий, статный, в идеально сидящей мантии. Его волосы — тёмные, гладкие, блестящие — были уложены так, что казалось, будто они светятся. Он смотрел куда-то вдаль с выражением уверенности и превосходства.

Том уставился на него. Потом перевёл взгляд на своё отражение в стекле шкафа. Его собственные волосы вились, торчали в стороны, не слушались.

Он решил это исправить.

Том знал, что Астория хранит в ванной разные зелья и мази. Некоторые из них были для волос. Он тихо прокрался в ванную, открыл шкафчик и начал изучать бутылочки.

Он выбрал ту, на которой было написано «Блеск и сила» — это звучало внушительно. Он налил немного на ладонь и втёр в волосы. Потом ещё немного. И ещё.

Результат оказался неожиданным.

Волосы, вместо того чтобы лечь гладко, начали подниматься. Они становились всё более пышными, лёгкими, пушистыми. Они росли, расширялись, превращаясь в огромное облако вокруг его головы.

Том застыл перед зеркалом.

Вместо великого мага с обложки на него смотрел мальчик, у которого вместо волос была туча. Густая, объёмная, непослушная. Она торчала во все стороны, делая его голову похожей на шар из чёрной ваты.

— Нет, — прошептал он в ужасе.

Он попытался пригладить волосы руками. Шевелюра стала только больше. Он попробовал смыть зелье водой. Вода сделала волосы ещё более объёмными. Казалось, каждый волнистый волос ожил и решил потянуться к небу.

В этот момент в дверях появилась Астория. Она замерла, не сводя взгляда с его головы. Её глаза расширились, губы дрогнули, и она закрыла лицо руками.

— Я… я хотел выглядеть как маг с обложки, — сказал он, чувствуя, как щёки начинают предательски гореть.

Она не ответила. Она всё ещё стояла, закрыв лицо руками, и её плечи тряслись.

— Ты смеёшься, — сказал он.

— Нет, — ответила она, но голос дрожал.

— Ты смеёшься!

— Том… — она задыхалась от смеха. Её глаза блестели от слёз. — Ты похож на одуванчик!

— Я знаю, — буркнул он.

— Или на грозовую тучу, — продолжила она, уже не скрывая улыбки.

— Я не туча!

— Конечно, нет, — сказала она, подходя ближе. — Ты просто очень… впечатляющий.

Она провела рукой по его волосам. Они были мягкими и невесомыми.

— Что ты использовал?

— То, на чём было написано «Блеск и сила», — сказал он мрачно, глядя в сторону.

— Ах, — сказала она. — Это зелье для придания объёма. Ты использовал его слишком много.

Она взяла свою палочку и провела по его волосам несколько раз. Туча немного успокоилась. Она убрала несколько прядей с лица и улыбнулась.

— Лучше, — сказала она. — Теперь ты выглядишь как волшебник, который только что пережил бурю.

Он посмотрел в зеркало. Волосы всё ещё были пышными, но теперь это выглядело почти сносно.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— Всегда пожалуйста, моя маленькая туча.

Она вышла. Том остался стоять у зеркала, глядя на своё отражение. Он пока не знал, обижаться на это или нет. Но он решил, что, возможно, быть тучей — не так уж плохо.

* * *

Часть 3. Садовый вор

Всё началось с пропажи в саду.

Том любил оставлять свои вещи на старом пне у яблони — там он часто сидел, читал или просто размышлял. Пенёк был его местом, его территорией.

И вот с этого пенька начали исчезать вещи. Сначала — камешек с моря. Потом — ровная палочка. Потом — стеклянный шарик, подарок Астории. Он оставлял их на пне, уходил в дом, а когда возвращался — их не было.

— Мипси, ты не брала мои вещи?

— Мипси не брала! — ответила домовиха с обидой. — Мипси не ворует!

Том нахмурился. Исчезновение вещей нарушало порядок.

Астория заметила его хмурый вид за завтраком.

— Что случилось?

— Мои вещи пропали в саду. Камешек, палочка, шарик. Я оставил их на пне, а через час их уже не было.

— Может, ты забыл, куда положил? Или уронил?— пожала плечами она.

— Я не забываю и не роняю. Они сами исчезли! — Его голос сорвался. — Я же не сумасшедший!

Он взял запасную кружку, которой никто не пользовался, и положил на пенёк со словами:

— Через час мы проверим.

Астория села с ним в гостиной. Том сидел неподвижно, напряжённо вглядываясь в стрелки часов. Когда они показали нужное время, он встал и вышел в сад. Она последовала за ним.

Пенёк был пуст.

Том обошёл его, вглядываясь в каждую щель, в каждую травинку. Кружки не было.

Он сжал кулаки. Дыхание стало глубже, тяжелее. Внутри поднималось горячая ярость, но он не позволил ей вырваться наружу. Только пальцы побелели от напряжения.

Том остановился и сделал глубокий вдох.

— Я оставил её здесь, — сказал он. Голос был ровным, слишком ровным. Но Астория слышала в нём все эмоции, которые мальчик так старался скрыть.

— Это место волшебное, — внезапно осознал он. — Пень забирает вещи. Ты должна договориться с ним. Пусть он вернет всё, что взял!

Астория молча смотрела на него, потом медленно достала палочку.

— Я тебе верю. Тут что-то не так. Думаю, можно кое-что попробовать, — и громко произнесла. — Акцио вещи Тома, которые были в этом саду.

Возле яблони, из-под корней начали вылетать предметы. Камешек, палочка, шарик. Они парили в воздухе, выстраиваясь в ряд на поверхности пня.

— Они были здесь всё это время? — удивился мальчик. — А где кружка?

— Хм, — волшебница задумалась и взмахнула палочкой снова. — Акцио кружка!

Из травы донесся какой-то шорох и кряхтение. Внизу дёргалась и сопротивлялась кружка, будто кто-то держал её с другой стороны.

Астория нахмурилась и опустила палочку.

Она подошла к яблоне, заглянула под корни. Из норы вылезла лысая голова, похожая на картофелину. Гном.

— Это моё! — проскрипел он, сжимая кружку.

Том с широко раскрытыми глазами уставился на мерзкое создание. Он никогда раньше не видел такого неприятного существа.

— Это мои вещи! — возмутился мальчик. — Они лежали на пне!

— А я взял! — огрызнулся гном. — Не отдам!

Том посмотрел на него холодной яростью, как смотрел на пауков, заставляя их ползти туда, куда нужно. Гном забеспокоился, заёрзал, но не отпустил.

— Отдай, — тихим приказом сказал Том.

И гном разжал пальцы. Кружка оказалась на земле, а сам воришка нырнул в нору и больше не показывался.

Том поднял кружку и отдал Астории.

На следующее утро гнома в саду не было. Нора была заложена камнями. Том снова мог спокойно оставлять свои вещи на пне и знать — они будут ждать его, когда он вернётся.

Но что самое важное — Мама ему поверила.

* * *

Часть 4. Волшебный посох

Астория заметила Тома в саду, когда он сидел на своём месте у старой яблони. На коленях лежала ровная ветка, которую он зачем-то очищал от коры.

Она не стала подходить — мальчик очень не любил, когда мешали в процессе. Она стояла в дверях и наблюдала.

Том работал сосредоточенно. Он снял с ветки кору, отшлифовал её, потом достал маленький ножик, который стащил с кухни. Осторожными движениями вырезал на рукоятке узоры: линии, круги, зигзаги. Проверял каждую линию.

Через час он вернулся в гостиную, держа палочку в руках. Она была ровной, гладкой, с симметричными узорами.

— Что это? — спросила Астория.

— Мой усиленный волшебный посох, — сказал он серьёзно. — У тебя есть палочка, и я тоже хочу. Но ждать одиннадцати лет я не собираюсь. Я уже сделал свою, настоящую и сильную!

Юный волшебник гордо поднял подбородок, сжал посох и провёл им в воздухе. Ничего не произошло. Он нахмурился.

— Почему не работает?

Том задумался. Потом посмотрел в окно.

— Ей нужно зарядиться от солнца, — уверенно решил он.

Он вышел в сад, поставил палочку на солнечное место, отошёл на шаг и уставился на неё. Через полчаса вернулся, взмахнул — снова ничего.

— Не хватило времени, — сказал он и снова поставил её на солнце.

Через час сгустились тучи и пошёл дождь. Том прильнул к окну и хмуро смотрел, как его посох мокнет под дождём. Астория ласково предложила:

— Я могу купить тебе детскую палочку. Она умеет звенеть и выпускает фонтан искорок.

— Не надо, — сказал он тихо. — Это не настоящая магия.

Тогда она села рядом.

— Ты знаешь, что настоящие палочки делает специальный мастер? — успокаивающе начала говорить Астория. — Он долго вымачивает дерево в зельях, вставляет внутрь сердцевину — волос единорога, перо феникса или сердечную жилу дракона. Это целая сложная технология. И не ты потом выбираешь палочку, а она сама выбирает себе своего хозяина. Только так палочка будет слушаться и работать. Это удивительная магия, Том.

Мальчик слушал молча. Потом посмотрел на свои руки.

— Моя не отозвалась, — тихо сказал он.

— Потому что она не настоящая, — мягко сказала Астория. — Но ты сделал её сам. Ты молодец.

Она потрепала его по волосам и оставила одного.

Том ещё долго сидел у окна. Дождь стихал. Посох мокнул в траве. Ему было жаль выбрасывать свою работу. Он вышел в сад, поднял мокрую ветку, отряхнул её и убрал под крыльцо.

— Я подожду, — сказал он себе. — Когда мне исполнится одиннадцать.

А в это время где-то в Шотландии феникс по имени Фоукс скинул два одинаковых пера.

* * *

Часть 5. В лесу

Том уже дважды перечитал увесистый томик «Волшебные растения Британии». Прекрасно иллюстрированное издание, полное удивительных фактов, рассказывало, что существует цветок папоротника, который распускается лишь раз в году — в канун летнего солнцестояния. Золотой, светящийся в темноте, он приносит удачу, а если сорвать его, то можно загадать желание и оно исполнится.

О, он хотел загадать желание. Мыслей было много, но он склонялся к самому простому и важному: чтобы Астория всегда была рядом. Это раз и навсегда положило бы конец тому сосущему чувству тревоги, которое никогда не покидало его сердца. Это же хорошо, правда?

Ему хотелось сделать это самому. Впервые в жизни — не ради выживания, а чтобы показать, что он уже взрослый. Что он может о себе позаботиться. Что Том не просто берёт, но и умеет ставить цели и достигать их.

И ещё он хотел проверить. Если он уйдёт далеко без спроса, будет ли Астория его искать? Станет ли волноваться?

И вот, в назначенный день, рано утром, пока Астория ещё спала, Том бесшумно выскользнул из дома.

--

До леса надо было идти пешком минут сорок. Тропинка вела к старому мосту, за которым начинались бескрайние просторы тёмной чащи. Мальчику казалось, что он знает дорогу. Он не думал о том, что может заблудиться, ведь он волшебник. Он представлял, как Астория улыбнётся, когда он вернётся. Как скажет: «Ты сам нашёл цветок? Какой же ты у меня взрослый».

Том решительно вошёл в лес.

Через час тропа исчезла. Вокруг были только деревья: высокие, старые, с густыми кронами. Солнце почти не пробивалось сквозь листву. Том остановился, оглянулся. Всё выглядело одинаково: стволы, мох, корни, выступающие из земли. Где-то вдалеке кричала птица. Или не птица. А никаких папоротников нигде не было.

Он попытался вернуться, но вскоре понял, что не узнаёт места. Повернул направо — там был овраг. Налево — болото. Он пошёл прямо. Ничего.

Том сжал кулаки и прибавил шаг. Просто шёл вперёд, надеясь, что рано или поздно выйдет к знакомому мосту. Но лес не кончался. Каждый поворот казался бесконечным. Ветви хватали за одежду, корни цепляли за ноги, а комары донимали до бессильной ярости.

Мальчик остановился и понял, что не слышит ни одного звука, — он окончательно потерялся. Внутри начало подниматься что-то липкое, холодное, смешанное с ужасом и паникой. Он не найдёт выхода. Навсегда останется в этом лесу.

Мальчик сел на корни старого дуба и обхватил колени руками.

«Она не найдёт меня, — подумал он. — Она даже не знает, где я. Я никому не сказал. Она, наверное, думает, что я сбежал. Что я не хочу оставаться с ней. Она не будет меня искать. А я просто хотел найти цветок...»

Он не плакал. Просто сидел и смотрел на мох, который рос на корнях. Его лицо было похоже на каменную маску.

«Если я найду этот цветок, то загадаю вернуться домой», — мрачно решил Том.

--

Астория проснулась, когда солнце уже поднялось.

В комнате Тома было пусто. Постель была холодная. Он явно ушёл давно. Женщина обошла весь дом, позвала его — никто не ответил. Заглянула в сад, обошла каждое дерево и куст. Том и раньше прятался от неё, проверяя границы. Но он никогда не покидал пределы участка, а сейчас его нигде не было.

Голос дрогнул, когда она позвала снова. Тишина в ответ.

Панические мысли захлестнули её. Что-то случилось. Что-то точно случилось! Он не мог просто так сбежать. О, Мерлин! Где искать Тома?! Казалось, во всём мире исчез кислород. Опершись на дерево, Астория в ужасе перебирала в голове места, куда её неугомонный, сам себе на уме ребёнок мог уйти, не сказав ей ни слова. Что-то внутри неё завибрировало, забилось тревогой.

Она выбежала на улицу. Палочка в руке дрожала. Астория крикнула его имя, и в голосе зазвенело то, чего она никогда в нём не слышала: чистый, дикий страх. Решив, что сын ни за что не пошел к магглам, женщина помчалась по проселочной дороге, ведущей в сторону леса. Она даже не подумала о Мипси, которая могла бы найти мальчика в мгновение ока. В голове у волшебницы была только одна мысль: Том. Том. Том.

Волшебница вбежала в лес, не чувствуя боли от веток, не замечая усталости, не думая ни о чём, кроме него. Она истошно кричала его имя — и голос срывался на крик, на плач, на рыдание. Она почти не дышала. Она не могла дышать.

«Я найду тебя. Я найду тебя, Том. Я не знаю, где ты. Но я найду тебя. Ты не можешь исчезнуть. Я не позволю ничему с тобой случиться.»

--

Том услышал шорох в траве.

Он не сразу понял, что это. Замер, прислушался. Шелест был тихим, почти беззвучным, но настойчивый. Он опустил голову и увидел змею.

Маленькая, коричневая, с тёмными пятнами на спине. Она подняла голову, посмотрела на него чёрными глазами-бусинками и прошипела:

— Ты что зссдесь делаешьсс? Ты потерялссся?

Том не шевелился.

— Да, — сказал он, хмуро глядя вперёд.

— Твоя сссамка ищет тебя. Кричит так, что весь лессс дрожит.

Мальчик изумлённо уставился на змею, не говоря ни слова.

— Ползсси зсса мной, — прошипела рептилия.

Она двинулась вперёд, потом остановилась, оглянулась на него. Том встал и, секунду подумав, решил довериться змее.

— Ты уверена, что ищут именно меня? — спросил он.

— Сссомневаюсь, что в этом лесссу есссть ещё один потерянный человечессский детёныш, — просто ответила змея. — Сааамка не перестаёт кричать имя мальчика.

Он проследовал за ней. Сквозь кусты, через корни, по мокрой от росы траве. Змея вела его неведомыми путями.

И вдруг Том услышал голос. Её голос. Он дрожал, срывался — но это был он. Астория звала его.

— ТОМ!

Мальчик побежал. Змея уступила ему дорогу. Он бежал, не чувствуя боли, не замечая веток, хлеставших по лицу. Он бежал к ней.

Листва расступилась — и он увидел её.

Мать стояла посреди поляны, вся мокрая от слёз, взлохмаченная, с красными глазами, с листьями в волосах. Палочка в её руке дрожала, посылая вверх ярко-красные сигнальные огни.

Увидев его, она замерла. Руки опустились. Палочка выпала из пальцев. Она не сказала ни слова. Просто упала на колени, схватила его за плечи, притянула к себе и разрыдалась. Громко, навзрыд, всем телом — будто из неё вырывалось всё напряжение, которое она сдерживала внутри.

— Ты… ты пропал… — всхлипывала она между рыданиями. — Я не знала… где ты… я думала… я не знала…

Он не понимал, что делать. Он никогда не видел её такой. Астория всегда была сильной. Спокойной. Уверенной. А сейчас она плакала так, будто мир рухнул.

— Мама, — сказал он тихо.

И она обняла его ещё крепче — так, будто боялась, что он исчезнет.

— Я испугалась, — прошептала она. — Я так испугалась!

Он положил руки ей на плечи. Неловко, неуверенно. Но положил.

— Я хотел найти цветок, — сказал он, ощутив укол стыда. — Я хотел…

— Том, никогда, никогда не сбегай вот так, — перебила она, всё ещё всхлипывая. — Не уходи молча, не сказав мне ничего! Тем более в лес! О, Мерлин! Что было бы, если бы с тобой что-то случилось? Я бы не пережила этого!

Том стоял, парализованный. Тело странно звенело, словно больше не принадлежало ему. Но он понял. Мама искала его. Она плакала из-за него. Она боялась его потерять. Ей не было всё равно.

Впервые в жизни он по-настоящему осознал, что его отсутствие кого-то волнует.

Астория провела рукой по его голове, поправила растрёпанные волосы. Посмотрела на него влажными, красными, но уже светящимися глазами.

— Не делай так больше, — сказала она, всё ещё отчаянно всхлипывая. — Если хочешь уйти — скажи мне. Или возьми меня с собой. Но не исчезай. Договорились?

Он кивнул.

— Договорились.

Она встала, крепко взяв его за руку и повела обратно к дому.

* * *

Они шли молча. Том не отпускал её руку. Астория не торопилась. Она просто чувствовала его ладонь в своей и дышала.

Женщина решила, что когда придет домой, ей потребуется выпить несколько бутылочек успокаивающего зелья — от пережитого ужаса её до сих пор трясло.

Когда они подошли к калитке «Розы», на пороге их встретила Мипси.

Маленькая домовиха стояла, сложив руки на груди, с таким выражением лица, которое одновременно выражало облегчение, обиду и негодование. Её длинные уши были прижаты к голове, а огромные глаза влажно блестели.

— Хозяйка! — пискнула она, топнув ногой. — Мипси могла бы найти молодого хозяина за пять минут! А хозяйка бегала два часа и убежала в лес!

Она шмыгнула носом и добавила уже тише, почти обиженно:

— Но Мипси всё равно обижена, что хозяйка не взяла её с собой. Мипси очень волновалась. Мипси приготовила вам горячий чай с малиновым вареньем.

Том смотрел на эльфийку с лёгким удивлением. Он привык к тому, что Мипси всегда суетится и прислуживает, но никогда не видел её такой — почти человеческой, почти требовательной. Ему почему-то стало смешно, хотя он и не улыбнулся.

Астория устало улыбнулась и опустилась на одно колено, чтобы оказаться на уровне с домовихой.

— Ох, Мипси. Я просто... испугалась. Я не думала ни о чём, кроме Тома.

Мипси надулась, но глаза её уже блестели не от обиды, а от тепла.

— Мипси понимает. Мипси тоже испугалась. Но в следующий раз хозяйка должна брать Мипси с собой. Мипси умеет находить потеряшек!

Том, стоявший рядом, возмущенно дернулся и тихо буркнул:

— Я не потеряшка!

Но Мипси уже не слушала. Она развернулась и побежала в дом, бормоча: «Чай, чай, малиновое варенье, тёплые пледы...»

Астория проводила её взглядом, затем посмотрела на Тома. Он стоял, глядя на дом, и в его глазах не было ни холода, ни настороженности. Только что-то тёплое и почти усталое.

— Пойдём, — сказала она, протягивая ему руку. — Мипси права. Чай — это хорошая идея.

Прошло четыре года.

Том больше не напоминал маленькое бледное привидение. Он вытянулся, окреп, из угловатого худого мальчика превратился в стройного красивого подростка с острыми скулами и тёмными глазами, в которых теперь иногда мелькало нечто, чего Астория не могла прочитать. Он всё так же раскладывал носки по цветам и не выносил, когда трогали его вещи. Но теперь он сам заваривал себе чай, сам гладил рубашки, мог есть из любой посуды и никогда не жаловался на еду.

Они жили тихо. Почти как нормальная семья.

* * *

В конце января учительница Тома объявила: вместо обычного сочинения ученикам предстоит творческое задание — сходить в кино и написать свои впечатления о первом в мире рисованном фильме «Белоснежка и семь гномов».

Том принёс записку домой и молча положил на стол. Астория прочитала, удивилась и обрадовалась одновременно.

— Мы пойдём, — сказала она.

— Я могу пойти один.

— Нет. — Она покачала головой, в голосе слышалось предвкушение. — Это не обсуждается.

Том не возражал. Кажется, мама действительно хотела куда-то выбраться.

Дженни, мамина подруга, достала два билета на хорошие места.

В субботу они аппарировали в Лидс.

Зал был почти полон. Дети шумели, взрослые перешёптывались, пахло попкорном и дешёвыми духами. Астория и Том сели в середине — подальше от шума, поближе к экрану.

Том выпрямил спину, сложил руки на коленях. Он не вертел головой, не рассматривал зал. Он просто ждал. В отличие от него, Астория не могла сдержать любопытства и то и дело бросала взгляды на окружающих. От ярких эмоций все уроки этикета ушли на дальний план.

Когда зажёгся экран и поплыли первые кадры, зал затих.

Астория украдкой посмотрела на Тома.

Каменное лицо. Но глаза — не пустые. Они следили за происходящим с холодным, жадным любопытством.

Белоснежка пела, убирала в домике гномов, разговаривала с животными. Гномы шутили, падали, смеялись. Зрители вокруг хохотали. От буффонады, происходящей на экране, у ведьмы текли слёзы от смеха. Она и не подозревала, что магглы умеют делать такие удивительные вещи.

А вот Том не смеялся.

Когда на экране появилась королева и начала превращаться в старуху, Том чуть подался вперёд. Астория заметила это краем глаза.

Он не смотрел так на Белоснежку. Он смотрел на королеву. На её трансформацию. На её власть. «Он видит силу, — поняла она. — Он видит, как она меняется, как она использует магию».

Кульминация наступила, когда старуха протянула Белоснежке яблоко. Зал замер. Астория закрыла глаза руками, страстно желая покинуть помещение. Белоснежка откусила. Упала.

Кто-то вскрикнул.

Том не вздрогнул.

Когда гномы нашли её бездыханной, когда они заплакали, когда принц поцеловал её и она ожила — зрители захлопали, засмеялись.

Астория вытерла глаза. Том так и сидел неподвижно с беспристрастным лицом.

* * *

Вечером Том сел писать сочинение.

Астория не заглядывала ему через плечо, не советовала. Он и без её помощи всегда отлично справлялся сам.

Когда он закончил, оставил лист на столе. Астория не удержалась, прочитала.

«Белоснежка — пример того, как нельзя поступать. Она доверяет незнакомцам, не проверяет информацию, не думает о последствиях. Её спасают не собственные усилия, а чужие ошибки. Гномы могли бы кого-нибудь оставлять с принцессой, прежде чем уходить. Принц кажется просто проходил мимо. Почему он не искал её, когда она пропала из замка? Если бы Белоснежка была умнее, она бы выжила без помощи других.

Отдельные вопросы вызывает королева, зацикленная на своей внешности. Красота — лишь инструмент. Она и так достигла власти, зачем ей переживать, что глупая девчонка сможет потягаться с ней?»

Астория перечитала дважды. Потом отложила лист и пошла на кухню.

— Ты прочитала, — сказал Том.

— Да.

— И что ты думаешь?

— Я думаю, что ты не понял главного.

— Чего?

— Что любовь — это не всегда логично.

Он помолчал.

— Любовь не спасла бы её. Гномы спасли.

— А принц?

— Принц ничего не делал. Он просто пришёл в конце.

Астория не стала спорить.

— Учительнице понравится? — спросила она.

— Не знаю.

— А тебе самому что-нибудь понравилось? — не унималась женщина.

Том задумчиво наклонил голову.

— Да, — сказал он. — Гномы.

— Почему?

— Они работают. У них есть дело. И они верны друг другу.

Астория не стала спрашивать, что это значит.

— Знаешь, мне понравился сегодняшний день, — сказала она. — Спасибо, что взял меня с собой.

Она подошла, обняла его, поцеловала в макушку.

Оно пришло в конце июля.

Том сидел за столом и завтракал, когда сова простучала клювом в окно. Он впустил её, снял конверт с жёлтой пергаментной бумаги и замер.

Астория рядом собирала букет. Взмахом палочки розы парили в воздухе, собираясь в изящную композицию. Заметив его странное поведение, она спросила:

— Что там?

Он не ответил. Развернул письмо, пробежал глазами.

— Хогвартс, — сказал он.

Голос был ровным, но Астория знала его достаточно, чтобы услышать: он дрожал.

Она отложила палочку, подошла, заглянула через плечо. Красная сургучная печать, зелёные чернила, список книг и приборов.

— Поздравляю, — произнесла она с улыбкой, но внутри всё заледенело. Она ждала и боялась этого дня.

Словно почувствовав её настроение, Том поднял на неё глаза.

— Ты не боишься?

— Чего?

— Что я уеду.

Астория помолчала. Потом честно сказала:

— Боюсь. Но это не значит, что я не рада за тебя.

Он кивнул и спрятал письмо в карман.

* * *

На следующий день они аппарировали в Косую аллею.

Всё было как в первый раз — и совсем иначе. Том уже не вертел головой, разглядывая вывески. Он шёл ровно, смотрел прямо, держался рядом. Когда они зашли в «Флориш и Блоттс», он сам взял с полки учебники строго по списку.

— Добавь что-нибудь для удовольствия, — сказала Астория.

— Это и есть удовольствие, — ответил он.

Она не стала спорить. Лишь с улыбкой покачала головой.

В лавке Олливандера тисовая палочка с пером феникса выбрала его почти сразу. Том сжал её в руке, и на секунду Астории показалось, что комната стала темнее. А потом сноп алых искр осветил комнату! В глазах юного волшебника мелькнуло торжество.

— Необычный мальчик, левша, надо же, — прошептал Олливандер.

Том ничего не ответил, лишь краешком губ улыбнулся.

Потом они зашли в ателье мантий. Астория заказала черную, дорогую, с хорошей тканью. В неё были вплетены заклинания, позволяющие чувствовать себя комфортно в любую погоду.

Ещё купили котёл, весы, новый телескоп, набор для зелий.

Астория невольно вспоминала, как сама, будучи маленькой девочкой, с восторгом выбирала школьные принадлежности. Хотя надо было внимательно приглядеться, но по ровной спине и острому взгляду Том тоже был рад.

* * *

Вечером, когда они уставшие, но довольные, вернулись домой и будущий школьник лёг спать, Астория достала иголку с нитками и вышила на подкладке каждой мантии его инициалы: «Т. М. Г.»

Том не знал об этом. Но когда надел мантию в первый раз, в поезде, заметил. Провёл пальцем по вышивке. Ни одна эмоция не отразилась на его лице.

Но эти вещи, с символом любви и заботы, он носил особенно аккуратно.

* * *

Первое сентября наступило слишком быстро.

Астория проснулась затемно, хотя поезд отправлялся только в одиннадцать. Она проверила багаж, пересчитала книги, подготовила перекус в поезд — сын мог спокойно отправиться в Индию с таким запасом провианта, — погладила мантию, которую уже гладила вчера.

Том спустился к завтраку ровно в восемь. Они молча поели. Мипси подала яблочный пирог — тот самый, который он любил. У женщины кусок в горло не лез.

На платформе 9¾ было шумно. Дети смеялись, родители обнимали, паровоз выпускал клубы пара. Том стоял с тележкой, прямой, как струна, и смотрел на поезд.

— Тебе надо идти, — сказала Астория, и губы её дрогнули. — А то все места займут.

Он повернулся к ней.

— Ты… будешь писать?

— Ну конечно, родной! Постоянно! Каждую неделю!

Они смотрели друг на друга. Вокруг суетились люди, кто-то кричал, кто-то плакал. А они стояли молча.

Том сделал шаг вперёд и обнял её. Неловко, на секунду, но сам.

— До Рождества, мама.

— До Рождества, Том.

Она поцеловала его в лоб на прощание, и мальчик на секунду недовольно нахмурился.

Он взял тележку и пошёл к поезду. Ни разу не обернулся.

Хогвартс-экспресс издал протяжный гудок и медленно тронулся, набирая скорость. Астория смотрела ему вслед, пока платформа не опустела.

* * *

Дома было тихо.

Мипси приготовила ужин на одного, поставила тарелку на стол и исчезла.

Астория сидела в гостиной, глядя на огонь. Рядом стояла его кружка, а на столе лежала его книга.

Она не плакала, но внутри было пусто.

«Ты знала, что это случится. Ты готовилась. Но всё равно не готова».

Она взяла вязание, отложила. Встала, подошла к его комнате, заглянула, прислонившись к косяку.

Что-то навсегда закончилось. Его детство. И её роль единственного человека в его мире. Теперь у него будет школа, друзья, враги, тайны. А она будет ждать писем. И радоваться, когда они приходят. И бояться, что однажды они перестанут.

Время до Рождества казалось вечностью.

Астория вернулась на кухню, чтобы взять чай — и остановилась.

На столе, на том месте, где он завтракал, лежала веточка розмарина. Она взяла её в руки. Запаха почти не было. Но женщина знала, что это значит. Она улыбнулась и поставила веточку в вазу.

* * *

Она писала ему каждую неделю. Большие письма, наполненные теплом и тоской. Он отвечал — три строчки раз в месяц.

«Лестницы меняют направление, когда им вздумается. Похоже, замок считает, что у студентов слишком много свободного времени».

«Одно привидение любит проходить сквозь людей в коридоре. Говорит, что это «освежает». Я ему посоветовал не приближаться ко мне».

«У меня всё хорошо. Я принёс Слизерину шестьдесят пять очков. Учителя хвалят».

Вот и всё, что ей доставалось.

Нет, любая мать понимает: дети вырастают, и им становится важнее и интереснее мир. Там у Тома друзья, возможность показать себя, новые знания…

Но как же она скучала. Как же боялась за него. Астория искренне надеялась, что долгие разговоры о вреде тёмной магии не пошли зря и мальчик понял всё коварство этой стороны волшебства.

Она волновалась, что его не примут однокурсники. Слизерин — очень жестокое место для полукровок. Хотя она привила ему этикет, научила, как подобающе себя вести, она не была уверена, что этого и её чистокровной фамилии достаточно и что злые сверстники не ожесточат её мальчика.

Всё чаще свои переживания она топила в еженедельной выпивке с подругой-магглом.

— Что-то ты совсем скисла, мать, — знающим тоном как-то заявила Дженни, протирая бокалы. — Мужика тебе надо! Тогда и вспомнишь, что значит быть женщиной, а не только… ну… нянькой. У тебя ж вообще нет никакой личной жизни. Вот и чахнешь без сына.

Астория скептически подняла бровь и ничего не ответила. Наладить личную жизнь? Вот уж глупости. Она не могла представить на месте своего мужа кого-то, кроме Драко. Пусть она уже забыла его лицо и голос.

Да и, ей было стыдно признаваться, она уже не была такой изящной красавицей, как пять лет назад. Астория набрала вес, лицо потеряло тонкие черты, одежда была скромной и простой, длинные волосы неизменно убирались в пучок. Словом, выглядела она на все тридцать пять, хотя ей только недавно исполнилось двадцать семь. Ну какие ещё мужчины? Ей надо сына на ноги поставить, а не по свиданиям бегать.

Она бы могла в теории задуматься о том, чтобы связать свою судьбу с кем-то, если бы не чувствовала уверенность в своих силах. Ведьма хранила на счету скопленную весомую сумму — семьсот сорок галлеонов! У неё был свой дом. Свой домовик. Прадед регулярно спонсировал ежемесячный доход. И Астория была уверена не только в завтрашнем дне, но и в том, что грядущий военный кризис она не заметит, как переживёт.

У неё и Тома всё будет хорошо. И без всяких мужчин.

— СЛИЗЕРИН!

Шляпа пронзительно закричала, едва коснувшись его головы. Том снял ветхий головной убор, отдал профессору и пошёл к столу под жидкие аплодисменты. Он не улыбнулся, но внутри разлилось холодное удовлетворение. Юноша давно знал, что его место здесь, ведь он потомок основателя факультета. Никто из присутствующих не был достоин сидеть за этим столом так, как он.

Том занял себе место рядом с другими первокурсниками. Слизеринцы окинули его оценивающим цепким взглядом. Мать позаботилась о том, чтобы он выглядел достойно: дорогая мантия, сшитая на заказ, не оставляла сомнений, что этот юноша не из тех, кто считает каждый сикль. Он выпрямил спину, как учила Астория, и гордо вздёрнул подбородок. Он не должен был выглядеть испуганным или неуверенным.

Но под мантией, у самого сердца, юный волшебник почувствовал холодный, липкий страх, который преследовал его с самого детства. Страх, что его разоблачат. Что его место за этим столом — ошибка. Что он всё ещё тот мальчик из приюта, который прятал свои вещи под кроватью, потому что их воровали. Том сжал пальцы под столом. Нет. Теперь всё по-другому.

* * *

Комната Слизерина для первокурсников была рассчитана на четверых человек. Том стоял у своей кровати, самой дальней у окна, выходящего на воды мутные Чёрного озера. Сквозь толстое стекло пробивался тусклый зелёный свет. Где-то там, за стенами подземелья, бушевал шторм, но здесь было тихо и странно тепло. Камин у стены гнал сырость прочь, наполняя комнату мерцающим, почти уютным светом. Том перевёл взгляд на пламя. Он вспомнил приют. Там каминов не было. Только батареи, которые почти не грели.

Воспоминания уходили дальше. Общая спальня на восемь коек. Украденные ботинки, испорченная одежда, которую кто-то изрезал ножницами, пока он спал, постоянно исчезающие носки. Его маленькие ценности: оловянный солдатик и поломанная бабочка-заколка, которые он спрятал под половицей, но их всё равно нашли. Он помнил, как стоял тогда с пустыми руками и смотрел на разграбленный тайник.

Том сжал кулаки, потом разжал. Он моргнул, прогоняя слабость, и заставил себя дышать ровно.

«Ты не в приюте. Ты волшебник. Ты Гринграсс. Ты справишься.»

Он аккуратно разложил свои вещи. Книги — по алфавиту, корешком к корешку. Его раздражало, что книги были разной высоты, но иначе они бы шли не по порядку. Рубашки — строго по цвету. Мантии — на плечики, чтобы не мялись.

В приюте у него не было шкафа. Все вещи лежали в общем сундуке, который никогда не запирался. Здесь же шкаф можно было запереть, и это давало ему чувство безопасности, которого там у него никогда не было.

Но даже запертый шкаф не убирал страха. Он всё равно проверил замок дважды. На всякий случай.

Вошли остальные — оживлённая болтовня мальчишек доносилась ещё из коридора. Они говорили между собой, но замолчали, увидев его.

— О, привет, — сказал один из них, рыжий, с крупными ушами и веснушками. — Ты, наверное, Гринграсс? Я Реджи. Реджинальд Холлис.

— Эдмунд Кроуфорд, — представился высокий парень с круглым лицом и добродушной улыбкой. — Можно просто Эд.

Третий был худым, бледным, с острым носом. Он стоял у своей кровати и молчал, не глядя на Тома, и смотрел в окно.

— А это Альберт Розье, — пояснил Эдмунд, кивнув в сторону молчуна. — Мы с ним уже ехали в одном купе.

— За час не проронил ни слова, — подхватил Реджинальд, усмехнувшись.

— Не люблю болтать по пустякам, — отозвался Розье, не оборачиваясь.

Том молча смотрел на них без интереса. Реджинальд немного помялся, не зная, что делать с этой тишиной.

— Ну... мы не будем мешать, — сказал он наконец и отошёл к своей кровати.

Эдмунд пожал плечами и начал разбирать вещи. Альберт сел на кровать и уставился в стену. Том отвернулся к окну. Они не лезли к нему, и это его полностью устраивало.

Когда все наконец легли, Том долго лежал с открытыми глазами, глядя в темный потолок. Бледные отсветы воды плясали паутинными узорами.

Он слышал чужое дыхание, ровное и спокойное. Соседи безмятежно смотрели сны. Они не боялись. Они не знали, что такое открыть глаза и понять, что кто-то украл твои вещи, пока ты спал. Том думал, что уже забыл это чувство.

В темноте он не видел своего шкафа, но знал, что вещи там, взаперти. Должны быть, ведь он его проверил. Чужие руки до них не доберутся. Но мальчик всё равно не мог уснуть. Мысль, что стоит ему закрыть глаза и соседи проберутся к его шкафу, не давала покоя.

«Может, стоит еще раз встать и убедиться, что замок надёжно закрыт?»

Против воли мысли потянулись к «Розе», где было безопасно и где его комната принадлежала только ему.

Он перевернулся на бок, прислушиваясь к каждому шороху. Сон не шёл. Он знал, что будет лежать так, пока тело само не отключится от усталости. Прям как в приюте.

* * *

На второй день, когда Том вернулся в спальню после ужина, его соседи уже были там. Они сидели на своих кроватях, оживлённо обсуждая что-то, и замолчали, когда он вошёл.

Том не обратил на них внимания. Он подошёл к своему шкафу, проверил, заперт ли он, и достал учебник по зельям.

— Эй, Гринграсс, — окликнул его Эдмунд. — Ты слышал? В этом году Уимбурнские Осы почти наверняка возьмут национальное первенство! У них теперь новый ловец, говорят, очень сильный игрок!

Том поднял глаза и посмотрел на говорившего. Внутри мелькнула холодная усмешка. «И ты тоже? — подумал он. — Говоришь о глупостях, как магглы?»

— Я не интересуюсь квиддичем, — сказал он ровно, подавляя разочарование. — Это бессмысленная игра.

Наступила тишина. Реджинальд замялся.

— Ну... не такая уж и бессмысленная. Это же спорт. Все болеют. Метлы, скорость, снитч... Ты хоть знаешь, что такое снитч?

— Маленький золотой шарик с крыльями, который приносит сто пятьдесят очков. Его нужно поймать, чтобы закончить игру, — бесстрастно отчеканил Том. — Всё это пустая трата времени, когда можно заниматься магией. Думаю, любой дурак может летать на метле. Истинная сила не в скорости, а в знании.

Соседи переглянулись. Реджинальд попытался снова:

— Но это же весело! Ты сам-то когда-нибудь летал?

Том на мгновение замер. Перед глазами пронеслось воспоминание.

«Роза». Яблони. Астория с длинным свертком в руке и сияющими глазами:

«Том, я купила для тебя метлу! Комета-140! Одна из самых быстрых, мне сказали. Тебе понравится, я уверена!»

Она протянула её — длинную, гладкую, с пышным чёрным веником. Она так радовалась, так ждала, его реакцию. А Том просто смотрел на неё и думал: «Зачем мне это? Я не хочу летать как обезьяна на палке.»

Он не сказал тогда этого вслух. Взял метлу, спокойно поблагодарил и убрал в угол на веки вечные. Астория смотрела на него с лёгкой грустью, но не настаивала.

Однажды она предприняла ещё одну попытку заинтересовать сына полётами, вытащив его на матч. Высоких ожиданий не было: местная команда не представляла ничего особенного. Но Астория настаивала: «Том, это же весело! Может, тебе понравится», — сказала она тогда с воодушевлением. Он уступил лишь потому, что она просила. Сев на трибуну, мальчик рассеянно окинул взглядом игроков, гоняющихся за мячом, и нехотя прислушался к её восторженным комментариям. Но уже через десять минут в его руках оказалась книга, с которой и просидел до финального свистка, ни разу не подняв головы.

Том моргнул. Вернулся в реальность.

— Летал, — ответил он коротко. — И ничего особенного не нашёл.

Эдмунд растерянно моргнул.

— Как так? Это же... мётлы, — повторил он, словно это могло что-то изменить.

— Кусок дерева, — повторил Том и закрыл книгу. — Мне не нужны уроки полётов. Мне нужны уроки заклинаний, трансфигурации и зельеварения. Это то, что даёт силу. Метла — нет.

Он замолчал, давая понять, что разговор окончен. Реджинальд пожал плечами и отвернулся.

— Как можно не любить квиддич? — прошептал он притихшим соседям.

Том слышал это, но не обратил внимания. Он снова открыл учебник и начал читать.

Но внутри, там, где никто не мог видеть, он чувствовал холодное разочарование.

Том так ждал Хогвартс. Он надеялся, что здесь, среди волшебников, найдёт таких же, как он. Тех, кто понимает, что такое магия, амбиции, власть. Тех, кто не тратит время на игрушки.

А они говорили о метлах, как магглы о футболе. Те же пустые лица, те же пустые разговоры. Его соседи теперь казались ему недалёкими, скучными и примитивными людьми с их низменными удовольствиями.

Когда все легли, Том долго лежал с открытыми глазами, слушая чужое ровное дыхание. На этот раз не только тревога за сохранность личных вещей отпугивала сон, но и ворох размышлений.

«Они не понимают, что я здесь не для игр. Я здесь, чтобы стать лучшим. А лучшие не тратят время на глупости вроде полётов.»

Он закрыл глаза. Завтра новый день. Новый урок. Новый шаг к власти.

* * *

Очень скоро соседи по комнате начали замечать странную привычку Тома. Каждый вечер, ровно в девять, он брал полотенце, пижаму и исчезал в ванной комнате. И возвращался через полтора часа.

Первый раз они не придали этому значения. На второй — переглянулись. На третий — Эдмунд не выдержал.

— Он что, там спит? — спросил он шёпотом у Реджинальда, который сидел на кровати и пытался разобраться в домашнем задании по зельям.

— Не знаю. Может, книжки читает.

— Читает в ванне? Час?

— Он вообще странный, — пожал плечами Реджинальд.

— Может, он просто боится темноты? — тихо сказал Розье, не поднимая головы от книги.

— Тогда он бы сидел в гостиной, а не в ванне, — резонно заметил Эдмунд.

Покачали головами и решили, что Том просто сумасшедший. Но на четвёртый день Эдмунд решил действовать. Он подошёл к Тому после ужина.

— Слушай, Гринграсс, мы это... ну, ванна. Мы все хотим помыться, а ты там торчишь вечность. Ты не мог бы быстрее?

Том поднял на него тёмные, мрачные глаза. Эдмунд почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок.

— Я моюсь, — сказал Том ровно. — Тщательно.

— Но… полтора часа? Да что же ты там намываешь столько времени…

— Не твоё дело, — отрезал Том. — Если тебе не нравится, можешь мыться утром. Или вечером. Или никогда. Мне всё равно.

Он отвернулся. Эдмунд хотел возразить, но Розье схватил его за рукав и покачал головой. Реджи, наблюдавший за этим, попытался разрядить атмосферу:

— Ты там маски для лица делаешь? Моя сестра тоже столетиями в ванне сидит.

Том не удостоил его даже взглядом.

Позже, лёжа в кровати, Реджинальд шепнул Эдмунду:

— Может, он наполовину русал или амфибия?

— Это бы объяснило его молчаливость, — фыркнул Эдмунд. — Он же с нами двумя словами за весь день не перекинулся.

Том закрыл глаза, слушая их тихий разговор. Он знал, что они говорят о нём. Ему было всё равно. Ванна — это его место. Единственное место, где он мог побыть один, где его никто не трогал и не смотрел.

Он повернулся на бок и провалился в сон.

* * *

Кабинет трансфигурации оказался светлым и хаотичным. Повсюду стояли приборы, издающие тихие звуки. Ряды парт, высокие окна, со стен смотрели грозные портреты старых мастеров. В воздухе пахло старым деревом, мелом и чем-то древним, могущественным.

Профессор Дамблдор стоял у своего стола. Высокий, в длинной оранжевой мантии, с каштановыми с проседью волосами, мягко блестевшими в свете утреннего солнца. Он не улыбался, но его глаза за очками казались светлыми и спокойными.

— Добро пожаловать на трансфигурацию, — сказал он тихо, но голос разносился по всей комнате, заставляя детей замереть. — Это одна из самых сложных и опасных магических дисциплин. Те, кто не готов к серьёзной работе, могут покинуть кабинет сейчас.

Никто не двинулся.

— Отлично. Тогда начнём.

Он подошёл к доске, легко взмахнул палочкой, и на ней появились аккуратные схемы, понятия и пояснения.

— Сегодня мы попробуем превратить деревянную спичку в металлическую иглу, — пояснил он. — Это простое превращение, но оно требует точности, концентрации и понимания того, что вы делаете.

Том сидел за второй партой, выпрямив спину. Юный волшебник с нетерпением ждал этого урока. Он уже прочитал эту главу, и не один раз. В голове проносились формулы и принципы.

Дети вокруг суетились, пытались повторять движения. Палочки дрожали, превращая спички в кривые, нелепые предметы. Кто-то случайно превратил свою спичку в зубочистку, кто-то — в маленький карандаш.

Профессор ходил между рядами, поправлял, подбадривал, легко улыбался. Иногда останавливался и терпеливо объяснял снова.

Том не торопился. Он наблюдал за другими, за их ошибками, за их неуверенностью. И чувствовал, как внутри разливается холодное превосходство.

«Они даже не понимают, как это работает, — думал он. — Просто машут палочками и надеются, что что-то получится. Никакой логики, никакой точности. Они не заслуживают этой магии.»

Его рука крепко сжала палочку.

Он представил иглу: её форму, блеск, холод, остроту. Он знал, что нужно делать — точно, без лишних движений. Он произнёс заклинание чётко, как заученное слово.

Спичка в его руке дрогнула, поплыла, сжалась… И через секунду на ладони лежала идеальная серебряная игла.

Он посмотрел на неё с лёгкой усмешкой. Хорошо. Даже лучше, чем он ожидал. Он поднял взгляд, готовый встретить удивление однокурсников, их зависть, хотя бы внимание. Но никто не заметил. Все были заняты своими неуклюжими попытками.

Заметив это, Том ощутил холодное раздражение, но не позволил себе его показать.

Внезапно он почувствовал на себе взгляд. Том поднял голову — и его глаза встретились с голубыми глазами за очками-половинками профессора. Мальчик не отвёл взгляд. Он держал иглу на виду, как доказательство.

«Он не удивлён, — понял Том. — Я не первый талантливый ученик в его карьере.»

Дамблдор равнодушно посмотрел на иглу, потом на Тома. Его лицо ничего не выражало: ни удивления, ни восхищения, ни тревоги.

Он лишь кивнул и отвернулся.

Том сжал иглу в кулаке. Что это было? Небрежность? Или что-то другое? Он не знал. Но внутри разрасталась досада. Он так ждал этого урока, хотел показать себя, а ему даже не дали повода.

«Мне не нужно его одобрение, — мысленно дёрнул плечами Том. — Мне нужны его знания.»

Он убрал иглу и снова сосредоточился на уроке.

А Дамблдор, проходя вдоль парт, уже складывал первое впечатление о своём ученике с тёмными глазами.

Этот мальчик сидел так прямо, будто боялся расслабиться даже на секунду. Его руки лежали на парте неподвижно: ни одной лишней дрожи, ни одного случайного движения. Игла была идеальной, как будто он делал это сотни раз. И мальчик не улыбнулся, когда она получилась. Не посмотрел на соседей, чтобы разделить успех. Он смотрел на иглу и в его взгляде была лишь холодная констатация: «Я сделал это. Как и должно быть.»

Профессор окинул взглядом остальных детей. Они ошибались, но они учились. Они радовались, когда что-то получалось. Их попытки вызывали живой шум и переполох. А у этого мальчика игла была идеальной. И он смотрел на неё, как на доказательство того, что он лучше всех.

Дамблдор понял это, даже не используя легилименцию.

«Талантлив, — подумал он, — очень талантлив. Но что-то в нём вызывает беспокойство.»

* * *

Когда последний урок закончился, Том собрал вещи и вышел в коридор, игнорируя гомон однокурсников. Он спустился в гостиную Слизерина, надеясь найти тихое место, чтобы почитать.

Но тишины не было. Повсюду были дети, которые ничего не делали. Кто-то играл в плюй-камни, кто-то листал журнал, кто-то просто смотрел на огонь. Они тратили время впустую.

В приюте у него никогда не было такой роскоши. Каждая минута была подчинена строгому распорядку, который он унес с собой в «Розу». А здесь ученики позволяли себе просто... жить.

Он не понимал этого. Как можно так несерьезно относиться к своим делам?

Том молча прошёл в угол, сел и достал учебник и углубился в чтение, отгородившись от их смеха и беззаботности.

И тут перед ним выросла тень.

— Это ты — Гринграсс? — спросил высокий парень, на голову выше Тома, криво усмехаясь. — Но в их роду нет наследников твоего возраста. Или я что-то путаю?

Том поднял голову. Он узнал его — это был староста, который показывал первокурсникам вход в подземелье факультета. Мальчик сжал книгу в руках, но не позволил себе показать, что его задели.

Том поднял на парня ледяной взгляд.

— Моя мать носит фамилию Гринграсс. Этого достаточно.

Его голос звучал ровно, без вызова. Он не добавил, что ему всё равно на сам род. Гринграссы никогда не будут его семьёй. Они отвергли Асторию, поэтому не заслуживают его уважения. Но их фамилия была полезна. Она давала ему по умолчанию то, чего он не мог получить сам — уважение. И пока она работала на него, Том с удовольствием будет ею пользоваться как инструментом.

Затем юноша взял свои вещи, встал и вышел из гостиной.

Том шёл по коридору, а внутри кипела тихая злость. Они уже проверяют. Уже сомневаются. Как в приюте. Всегда кто-то проверял, имеешь ли ты право на то, что у тебя есть.

Он заставил себя дышать глубже. «Ты не в приюте. Ты Гринграсс. Ты докажешь это. Даже если для этого придётся снова играть чужую роль.»

* * *

В субботу, когда весь преподавательский состав отправился отмечать в Хогсмите первую прожитую учебную неделю, старшекурсники довольно грубо разбудили новичков среди ночи и чуть ли не силком выволокли их в общую гостиную. Сонные дети боялись и испуганно переглядывались. Том стоял с непроницаемой маской. Руки спокойно лежали вдоль тела, не выдавая ни дрожи, ни напряжения.

— Наши долгожданные первокурсники! Мы разбудили вас, чтобы осуществить ежегодную традицию, в которой вам будет дана возможность продемонстрировать, достойны ли вы носить зелёный галстук, — сказал один из старших ребят, пнув корзину в центре комнаты. — Каждый возьмёт по змее и отнесёт её в Запретный лес. Не попадётесь — пройдёте. Попадётесь — будете прислуживать своему факультету весь год. Палочки придётся оставить здесь. Магия не должна помогать вам проявить свою хитрость.

Он выдержал паузу, оглядывая бледные лица первокурсников.

— И ещё одно. Чтобы никто не привлёк внимания раньше времени, на всех вас до конца испытания будет наложена немота. Вы не сможете говорить, кричать или звать на помощь. Только двигаться. Если кто-то попытается нарушить это условие — он сразу же провалит испытание.

Старшекурсник достал из кармана старый, потёртый амулет на цепочке. Он взмахнул им, и Том почувствовал, как его горло сжалось, будто кто-то схватил невидимой рукой вокруг шеи. Он попытался сказать что-то — и не смог.

Рядом кто-то испуганно пискнул и замолчал на полуслове. Дети забеспокоились, зашептались, но звука не было. Только испуганные лица и открывающиеся рты.

— Ну-с, начнём! — лукаво добавил ведущий. — Можете не бояться: змейки не ядовиты. Почти все.

Том выслушал всё это с холодным презрением. Да как они смеют?! Он — наследник Слизерина. Ему не нужно ничего и никому доказывать. Любое испытание, требующее от него «показать себя», он воспринимал как личное оскорбление. Но умом понимал: если пойдёт напролом и откажется от традиций, то создаст себе врагов на годы вперёд. А он не мог позволить себе этого. Он умнее. Он играет вдолгую.

Постепенно бледные от ужаса дети, кто брезгливо, кто закусывая губу, кто с немым визгом, стали разбирать змей из корзины. Те шипели, переплетались, сопротивлялись, скользили. Том спокойно подошёл и наклонился. Змеи часто были разумнее детей, которых он встречал, поэтому мальчик искренне не понимал реакцию своих однокурсников.

Он аккуратно взял одну небольшую, похожую на чёрный шнурок, с золотистыми глазами. Она не сопротивлялась. Лишь свернулась у него на руке, как будто всегда там и была.

Группа первокурсников двинулась по тёмным коридорам замка. Свечи в канделябрах гасли сами собой, оставляя их в полумраке. Каменные стены дышали сыростью, где-то в глубине этажей скрипели половицы, и эхо превращало этот звук в приглушённый шёпот. Витражи на окнах мерцали лунным светом, отбрасывая на пол бледные, искажённые тени.

Дети жались друг к другу, сжимая в руках извивающихся змей, и боялись дышать. Каждый шорох заставлял их вздрагивать.

А потом на них напали. Из ниши выскочили две высокие фигуры в чёрных балахонах и звериных масках. Дети беззвучно завизжали. Какой-то ребёнок швырнул свою змею прямо в маску — та упала на пол и заметалась по камням.

Все бросились врассыпную. Кто-то побежал обратно в гостиную, кто-то — в боковой коридор.

Том не побежал. Он сделал два шага назад и нырнул в альков за рыцарскими доспехами, сливаясь с тенью. Там ему открылось, как «монстры» нарочито громко топают, как один из них чуть не споткнулся о собственную мантию. Он понял: это игра. Дешёвый спектакль, чтобы напугать их.

Когда фигуры скрылись за поворотом, Том вышел из укрытия. На полу, в лунном свете, трепыхалась брошенная змея. Такая маленькая, пятнистая, с перепуганными глазами, она отчаянно пыталась уползти.

Том наклонился и тихо поманил её. Перепуганное создание замерло, потом подползло и тихо обвилось вокруг его запястья. Он спрятал её в рукаве, и пошёл бесшумно дальше.

Альберт Розье угрюмо возвращался обратно. Шаги гулко разносились по коридору. Какой же глупостью было швырять свою змею в незнакомцев! Теперь он понимал: те «монстры» были старшекурсниками. А он так глупо попался! Ещё и змею потерял.

Мысль о том, что он станет общим слугой факультета, приводила в ужас. Позор! Он, Розье, будет пахать, как домовой эльф? Мальчик стиснул зубы и ускорил шаг. Надежда ещё оставалась.

Он свернул в тот самый зал, где на них напали. Лунный свет заливал помещение мистическим сиянием. И посреди этого таинственного полумрака вырисовывался тёмный силуэт. Сердце Розье забилось быстрее — но стоило присмотреться, и он с облегчением выдохнул: это был просто ребёнок. Может быть, этот случайный товарищ по несчастью поможет ему найти пропажу?

Он приблизился и узнал своего соседа по комнате — молчаливого и замкнутого Тома Гринграсса. Не самая желанная компания, но сейчас Розье был рад и ему. Он принялся жестикулировать, показывая, что у него была змея, она сбежала, и теперь он её ищет. Последним жестом он указал на глаза, затем на Тома: «Ты не видел её?»

Тот несколько мгновений смотрел на него с пугающей отстранённостью, словно Альберта вовсе не существовало. А затем его губы медленно растянулись в зловещей улыбке. От этого оскала по спине Розье пробежали мурашки.

Том всегда казался странным. Если с ним близко не общаться, то он выглядел вполне обычным: улыбался, вежливо отвечал, был незаметным. Но иногда он смотрел с таким холодным отчуждением, что хотелось сжаться и исчезнуть. А от этой улыбки хотелось исчезнуть ещё быстрее.

Розье сглотнул.

Том медленно поднял руку и отодвинул пальцами рукав. По его бледной коже скользнула знакомая змея. Глаза Розье расширились. Он запомнил эту рептилию за характерные узоры на шкуре. Это была его змея!

Мальчик кинулся к находке, но Гринграсс отдёрнул руку. Рептилия перебралась на его плечи и шею и обвилась вокруг, словно шарф. А Том стоял неподвижно, будто это было обычным делом.

У Розье по спине пробежал липкий холод. Нет, с этим мальчиком определённо что-то не так. Тёмноглазый сосед вызывал у него почти животный ужас. Альберт вдруг почувствовал себя загнанным кроликом перед удавом. Тяжёлая аура сковала его тело.

И словно отвечая на немой вопрос, Том протянул руку, пустую, для рукопожатия. «Он хочет взять с меня клятву», — осознал Розье. — «За змею я буду у него в должниках». Быть рабом всего Слизерина или лишь одного пугающего типа? По крайней мере, Том был всего лишь первокурсником.

Розье протянул слегка дрожащую руку и пожал ледяную ладонь Тома. Ощущение было такое, будто он передал свою душу во владение дьяволу.

Змея послушно соскользнула по руке Тома и вернулась к хозяину. Альберт всегда считал себя твёрдым, как кремень, но сейчас, от происходящего, казавшегося сюрреалистичным сном, волосы встали дыбом. Змеи глупы. Они не могут так слушаться. Но Том повелевал ими, словно индийский заклинатель.

Какие тайны ещё скрывал этот жуткий тип? Розье не хотел знать.

Том довольно кивнул и беззвучно исчез в темноте.

Розье остался стоять в залитом лунным светом зале. Сердце бешено колотилось. И, сглотнув, он на ватных ногах побрёл в противоположную сторону. Этот путь был длиннее, зато гарантировал, что он не столкнётся с Томом Гринграссом.

За порогом замка воздух стал плотным и влажным. Запретный лес встретил его тишиной: ни ветра, ни птиц, только редкие капли срывались с веток. Деревья стояли кривые, обросшие мхом, их корни, как пальцы мертвецов, впивались в землю. Том шёл осторожно, ступая так, чтобы не хрустнула ни одна ветка. Луна почти не пробивалась сквозь густую крону; лишь изредка серебряный свет разрезал темноту.

На опушке его ждал старшекурсник со светящейся палочкой.

— Ого! Ты первый, — заметил он. — И не выглядишь испуганным.

Том опустил свою ношу на листву. Чёрная змея подняла голову и скользнула во тьму.

Старшекурсник нарисовал в воздухе светящийся знак в виде изогнутой змеи, которая вспыхнула зелёным и впиталась в мантию Тома.

— Теперь ты — слизеринец, — сказал он. — Можешь возвращаться.

Хотя с горла словно сняли цепь, Том лишь равнодушно кивнул. Но в глубине его глаз сверкнул холодный огонёк. О, эта ночь была очень продуктивной.

* * *

Письма от Астории приходили каждую неделю. Аккуратные конверты из плотной пергаментной бумаги, запечатанные сургучом с гербом Гринграссов. Том открывал их в пустых классах, читал и чувствовал внутри странное, тягучее тепло. Она писала о погоде, о саде, о том, как скучает. Мать никогда не жаловалась и никогда не просила отвечать. Просто писала, так тепло и нежно, будто держала его за руку через расстояние.

Ему было некогда отвечать. Замок был огромен, а учёба захватывала целиком.

«У меня всё хорошо, — думал он. — Напишу, когда будет время.»

Но время не находилось.

Однажды на зельях сосед по парте кивнул на конверт в кармане его мантии:

— Кто пишет?

Том поднял глаза. Слово «мать» уже почти сошло с языка, но он вовремя остановил себя.

— Не твоё дело, — сказал в ответ.

Сосед не решился спросить снова, а Том отвернулся к котлу.

«Мать».

Это слово едва не вырвалось само без малейших усилий. Оно было естественным, и это не было ложью.

Позже, в тот же вечер, он написал ей короткие три строчки: «У меня всё хорошо. Учёба интересная. Не волнуйся.»

* * *

Постепенно вокруг Тома стали расползаться слухи. Сначала это были лишь шёпот и переглядывания за его спиной. Короткие взгляды, которые он чувствовал на себе. Потом обрывки фраз, долетавшие до него в гостиной или за столом во время ужина: «Слышал, он не настоящий Гринграсс…», «Его мать — бастард…», «Говорят, его из приюта…».

Том делал вид, что не слышит.

Слизеринцы стали называть его «бастардом» и «попрошайкой», но пока только в узком кругу. Иногда проходились по его личным качествам: «ходит как голем!», «зубрила», «отмороженный». Том не показывал, что происходящее его задевает. Но внутри запоминал каждое сказанное слово.

Он знал: чтобы выжить, нужно знать о других больше, чем они знают о тебе. Ему нужны настоящие тайны, которые люди прячут даже от самих себя.

И он начал с наблюдения.

Пока Том сидел в гостиной с книгой, делая вид, что читает, на самом деле он внимательно напрягал слух, ловя обрывки разговоров, случайные признания, запоминал, кто с кем дружит, кто кого боится, кто кому должен.

Но этого было мало. Тогда он обратил внимание на старшекурсников, от которых исходило больше всего слухов о его прошлом.

Он дождался, пока спальня старших ребят опустеет. Как только они ушли на тренировку по квиддичу, Том скользнул в комнату, как тень. У него было около часа. Для такого тщательного взлома ему пришлось даже выучить отпирающее заклинание.

Юноша невольно удивился, что многие из этих взрослых парней даже не удосуживались навести порядок в своих вещах. Тайны лежали в грандиозном бардаке на кроватях и тумбах, а шкафы были раскрыты нараспашку, словно приглашая ознакомиться с их содержимым. Мальчик читал письма, запоминал имена и детали, находил колдографии, которые не стоило показывать. Если попадалось полезное письмо или колдография, он без угрызений совести отправлял находки в себе карман.

Когда он вернулся в спальню, Розье сидел на кровати и делал вид, что читает. Сосед поднял голову, когда Том вошёл, и на его лице мелькнула тень беспокойства. Они не разговаривали с того вечера в залитом лунным светом зале.

— Ты опять ходил в библиотеку? — спросил Розье, пытаясь казаться безразличным.

— Нет, — ответил Том, садясь на свою кровать. — Я ходил в комнаты старшекурсников.

Розье застыл от удивления. Том не смотрел на него, но Альберт почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Зачем?

Том проигнорировал его вопрос.

— Мне нужно знать, когда они уходят и когда возвращаются, — сказал Том, не поднимая головы. — Ты будешь следить за ними. Запоминать, кто с кем встречается, о чём говорят, кто кого боится. Всё, что услышишь, будешь передавать мне.

Розье сглотнул.

— Зачем тебе это?

Том поднял на него глаза. Такие холодные, ничего не выражающие, похожие на чёрную бездну.

— Это не твоё дело, — сказал он ровно. — Ты просто делаешь то, что я сказал.

Розье хотел возразить, но слова застряли в горле. Он вспомнил змею, ледяное рукопожатие, зловещий блеск в глазах Тома.

— Хорошо, — сказал он тихо.

Том уже отвернулся к книге. Розье остался сидеть на кровати, глядя в стену, и чувствуя, что попал в сеть, из которой не выбраться.

Через неделю Том повторил свой поход. На этот раз его целью стала комната одного из старшекурсников — того самого старосты, который первым усомнился в его родословной. Том знал: он ушёл на собрание и вернётся не раньше чем через час. Времени было достаточно.

Том вошёл и начал терпеливо обыскивать вещи.

И тут из коридора послышались шаги.

Не успел Том опомниться, как дверь распахнулась. Он метнулся под кровать, в нос ударил запах пыли.

Старшекурсник с кем-то вошёл. Они смеялись, обсуждали матч, какие-то планы.

Том лежал под кроватью, слыша каждое слово, не позволяя панике охватить себя, хотя ладони вспотели.

Староста сел на кровать и матрас под ним прогнулся. Том смотрел на его ботинки в нескольких сантиметрах от своего лица.

— Покажешь своё сочинение? — сказал он своему собеседнику. И вскоре хозяин кровати встал и вышел из комнаты. Шаги затихли в коридоре.

Том вылез из своего убежища, отряхнулся и вышел следом.

Через 15 минут он сидел в библиотеке, глядя в раскрытую книгу, но не видел ни строчки. Пальцы всё ещё дрожали, хотя он не замечал этого, пока не попытался перевернуть страницу.

Чуть не попался.

Если бы староста заглянул под кровать. Если бы он заметил тень, услышал дыхание, почувствовал чужое присутствие — всё было бы кончено. Он был бы опозорен навечно. Или ещё хуже — Тома бы выгнали из Хогвартса.

Он сжал пальцы в кулак, заставляя их перестать дрожать, в груди растекалось ядовитое чувство.

«Я не имею права на ошибку», — сказал он себе. — «Я не могу позволить себе быть слабым.»

Но противное ощущение не уходило. Том не знал, что это было сомнение. Впервые за долгое время он не был уверен, что всё идёт по плану.

С того дня Том больше не рисковал собой. На подобные задания он отправлял Розье. Тот довольно быстро стал его ушами и глазами: подслушивал разговоры, запоминал детали, а вечером, когда остальные не видели, коротко пересказывал услышанное Тому.

Розье не задавал вопросов. Он просто делал то, что велели, и старался не встречаться с Томом взглядом.

А Том не просто собирал компромат — он создавал карту страхов и слабостей. Он узнавал, кто боится темноты, кто врёт о своих оценках, кто тайком бродит по ночам, кто спит с палочкой под подушкой. Юный волшебник знал, кто ворует зелья из лаборатории, кто переписывается с другими факультетами, кто изменяет своей невесте.

Он не использовал эти знания сразу — выжидал более подходящего момента.

И этот момент настал, когда к нему вечером, подошёл второкурсник по фамилии Лестрейндж.

— Мне тут сказали забавную вещь, — сказал он с откровенной усмешкой. — Что твоя мамаша — бастард-пиявка. Выпросила фамилию у Гринграссов и теперь живёт за их счёт. Неудивительно, что и тебя из помойки вытащила — по родному запаху, видимо, учуяла.

Внутри Тома поднималась волна ледяного бешенства.

До этого момента он ещё мог пропустить мимо ушей «выскочку» или «попрошайку» на свой счёт. Но не теперь, когда это перешло все границы. Она была единственной, кому Том мог доверять. И он не позволит никому говорить о ней.

Том захлопнул книгу и медленно встал с кресла. А затем поднял глаза и посмотрел на Лестрейнджа так, что тот невольно отшатнулся.

Пора было положить этому конец.

— Ты думаешь, я не знаю, что твой отец продал фамильные земли из-за долга? — сказал он тихо, так, чтобы его слышал только задира. — Я знаю. И я знаю, что твоя мать не знает. Ты хочешь, чтобы она узнала? Наверное, такой скандал неизбежно приведёт к большим проблемам. Как считаешь?

Второкурсник побледнел.

— К-как… Ты блефуешь.

— Ты уверен? — Том наклонил голову. — Хочешь проверить?

Том выдержал паузу ровно настолько, чтобы дать собеседнику утонуть в собственном страхе, затем повернулся и ушёл. Лестрейндж остался стоять, не в силах двинуться.

Больше он никогда не слышал оскорблений с его стороны.

А вскоре, когда Том проработал каждого обидчика отдельно, слухи и оскорбления сошли на нет. Его оставили в покое.

* * *

Том шёл в Большой зал, сжимая в руке только что прочитанное письмо. Астория в вежливой манере предлагала ему пригласить кого-нибудь из друзей на Рождественские каникулы.

Друзей.

Он перечитал эту строчку трижды, но смысл не менялся.

Друзей.

Слово казалось чужим, нелепым, как ложка в правой руке.

Том сел за стол Слизерина, сложил письмо и убрал в карман. А затем поднял голову и посмотрел на Большой зал странным, отстранённым взглядом, словно увидел его впервые.

Дети шутили, смеялись, болтали, смущались, пихали друг друга. Кто-то брызнул соком в соседа и теперь пытался незаметно вытереть его мантию. Кто-то громко рассказывал историю, размахивая вилкой. Две девочки перешёптывались, поглядывая на мальчиков за соседним столом.

И вдруг Том ощутил себя чужим. Словно он находился на другой планете, а они — где-то далеко, за стеклом. Он смотрел на них, но не чувствовал себя частью этого. Он был здесь, но не принадлежал этому миру. Он всегда был здесь чужим. Он всегда будет чужим. Даже если они улыбались ему. Даже если он улыбался в ответ.

«Друзья», — пронеслось у него в голове. Слово показалось ему смешным и одновременно пугающим. Юноша никогда не знал, что это значит. И сейчас, глядя на них, он понял, что, вероятно, никогда и не узнает.

Том опустил взгляд в тарелку. На мгновение он почувствовал что-то, похожее на пустоту, но сразу подавил это чувство. Астория, наверное, хотела, чтобы он был счастлив. Чтобы у него были друзья, как у других детей. Но он не умел.

Он тряхнул головой, прогоняя эту мысль. Глупости. Это слабость. Он взял вилку и приступил к еде с непроницаемым лицом.

Завтрак продолжился, но Том больше ни на кого не смотрел.

* * *

Шли недели. Том молчал, наблюдал, запоминал. Он видел, как другие слизеринцы собирались в группы, как они смеялись над общими шутками, как поддерживали друг друга. Может, это и есть «дружба»? Довольно выгодно и удобно. Он видел, что те, кто умел улыбаться и казаться «своим», получали больше, чем те, кто держался в стороне. Даже если они были менее талантливы.

Он вспомнил Асторию. Её слова, её уроки. «Улыбайся. Здоровайся первым. Не смотри в одну точку. Люди боятся того, что не понимают. Если ты будешь молчать и смотреть исподлобья, они будут думать, что ты странный.» Том думал, что здесь, среди волшебников, ему не придётся притворяться. Но он ошибался.

Теперь стало ясно: чтобы выжить, нужно хотя бы внешне играть по правилам толпы. Эти правила работают как в мире магглов, так и у волшебников. Отвечать на вопросы, даже если они глупые. Улыбаться, когда нужно. Создавать видимость, что он такой же, как они. А когда они перестанут его бояться и начнут доверять — тогда он сможет использовать их.

Ведь ему нужны были союзники. А союзников не привлекают холодные взгляды и презрительное молчание.

Постепенно лицо Тома теряло ту холодную отстранённость, которая отпугивала многих. Юноша старался улыбаться, ровно настолько, чтобы не казаться холодным. Он научился здороваться первым, задавать нейтральные вопросы, делать вид, что ему интересно, когда на самом деле ему было безразлично.

Том больше не позволял себе открыто показывать презрение, стараясь прятать его за маской. Он играл роль каждый день, каждую минуту.

К концу года Том заработал признание на факультете. Не любовь, а холодное, расчётливое уважение.

Он был лучшим на зельях, лучшим на трансфигурации, лучшим в истории магии. Лучшим во всех предметах. К нему начали подходить за помощью. Юноша давал ровно столько, чтобы они чувствовали себя обязанными.

Том сидел в гостиной у камина, читал книгу по древним рунам, и позволял себе погрузиться в ощущение права быть здесь. Он больше не был никем.

Он был Томом Гринграссом.

И он только начинал.

Год 1939-й не начался войной. Он начался тревогой. Астория чувствовала это по всему: по тому, как люди в Косом переулке скупали защитные амулеты, по участившимся мрачным сводкам в «Ежедневном пророке», по шёпоту за спиной и напряжённым взглядам магглов на улицах Лидса. Этот год стал точкой невозврата. Мир, который она едва узнала, начал меняться на глазах, и ей, волшебнице, живущей среди магглов, пришлось наблюдать этот разлом с двух сторон одновременно.

Первым звоночком стала Дженни. Она пришла в бар не в своём обычном жизнерадостном настроении.

— Слышала новости? — спросила она.

— Какие? — Астория лениво помешивала напиток.

— Гитлер захватил Чехословакию. Вся Европа в панике. Мой брат говорит, что войны не избежать.

Астория внутренне сжалась. Она знала, что война будет. Знала, какой она будет. Но слышать это от Дженни, в этом уютном, пропахшем пивом баре, было особенно страшно. Теперь это становилось не скупыми строчками из книги по истории, а её собственной реальностью.

Весной по Лондону поползли слухи. Магглы скупали продукты, запасались консервами. В Лидсе, недалеко от их домика, начали рыть траншеи в парке «на случай бомбёжек». Астория видела, как женщины, с которыми она иногда здоровалась, становились тревожными, замкнутыми. Мужчины пропадали — их призывали в армию.

Астория старалась не смотреть на них. Ей было слишком больно. Слишком страшно. Она не могла рассказать Дженни правду о том, что знает. Не могла сказать, что в её мире тоже идёт война , невидимая магглам, но от того не менее страшная. Ужас ситуации передался и ей. На всякий случай она вырезала защитные руны и повесила обереги по периметру участка.

* * *

В Хогвартсе Том следил за новостями о Гриндельвальде. Он читал «Ежедневный пророк», слушал разговоры профессоров и студентов. У него начало складываться собственное мнение о политике Гриндельвальда. Юный волшебник считал, что тот во многом прав. Волшебники не должны прятаться. Магглы слабы. Власть должна принадлежать тем, кто сильнее.

На Пасхальных каникулах он заговорил об этом с Асторией. Рассказал матери, каких взглядов придерживается. Астория молчала. Она смотрела на него и видела не своего мальчика, а кого-то чужого.

— Ты не согласна? — спросил он.

— Я думаю, что сила без мудрости — это жестокость.

Он усмехнулся.

— А мудрость без силы — это слабость.

Астория не нашлась, что ответить. Она боялась его выбора и надеялась, что он передумает.

* * *

Гриндельвальд тем временем набирал силу. Его сторонники захватывали магические учреждения в Европе. Французская школа волшебства Шармбатон оказалась под угрозой. Для несогласных строилась тюрьма Нурменгард.

Британия долго хранила нейтралитет, но напряжение росло. В Министерстве сменился министр. Новый курс предполагал подготовку к войне. Астория знала об этом. Но знание общей канвы истории не подготовило её к тому, что происходило на самом деле.

* * *

Третьего сентября война стала официальной.

Астория узнала об этом от Дженни. Она едва посадила Тома на Хогвартс-экспресс, и дома без него было невыносимо. Решив, что общество ей не повредит, ведьма аппарировала к бару. Подруга сидела там заплаканная.

— Мы вступили в войну, — сказала Дженни, глотая слёзы. — Объявили по радио. Брат получил призыв.

Дальше жизнь начала стремительно меняться.

Ввели карточки на продукты. Нормы были скудными: на неделю полагалось четыре унции бекона, две унции масла, две унции сыра, одно яйцо, две унции сахара. Фруктов не было вовсе. Астория, привыкшая к сытной еде, перестраивалась с трудом. У волшебников разнообразие было больше, но и цены на порядок выше. Ведьма боялась «проедать» свои ведь — тяжёлые времена только начинались.

«Что ж, Астория, — думала она, — ты же переживала, что набрала лишний вес. Вот и повод его сбросить».

Потом началась эвакуация детей. Из Лондона вывезли сотни тысяч малышей в сельскую местность, подальше от бомбёжек. Астория видела, как плачут матери, расставаясь с детьми. Она не могла не думать о Томе. Что было бы с ним, если бы он так и остался в приюте? Как он пережил тогда, в другой реальности, те годы? Сейчас он был далеко, в безопасном Хогвартсе, и она молилась всем богам, чтобы он не узнал, что здесь творится.

Но главное, что поразило её — была темнота. С началом войны ввели комендантский час и обязательное затемнение. Окна заклеивали плотной чёрной бумагой, фонари гасили. Астория, привыкшая к мягкому свету волшебных ламп, чувствовала себя так, будто её заточили в тюрьму. Каждый вечер она сидела в темноте своего маленького домика, прислушиваясь к тишине, писала письма при свете «Люмоса» и ждала.

* * *

Том приехал домой на Рождество. По такому случаю Астория позволила Мипси раскошелиться и потратить чуть больше положенного на праздничный стол.

Они сидели у камина. Астория вязала, Том читал.

— Ты слышал новости? — спросила она.

— Какие?

— Гитлер захватил Францию. Англия осталась одна.

— Знаю.

— Не страшно?

Он поднял на неё глаза.

— Мне — нет. Я в Хогвартсе. А тебе?

Астория помолчала.

— Да, — сказала она. — Боюсь.

— Почему? Ты же волшебница. Можешь аппарировать, защитить себя.

— Я боюсь не за себя.

Он смотрел на неё долгим взглядом.

— За меня?

— За всех.

Он не ответил. Отвернулся к огню.

— Магглы сами выбрали эту войну, — сказал он. — Пусть сами и расхлёбывают.

Астория не стала спорить.

* * *

Весной 1940 года напряжение достигло пика. Гитлер захватил Францию, и Англия осталась одна против Германии.

Астория следила за новостями. Впервые в жизни она всерьёз задумалась о том, чтобы уехать в другую страну. В письмах к Тому она делилась своей тревогой и предлагала перебраться на время в Штаты, переждать.

Ответ, который она получила, оказался самым длинным за всю их переписку.

«Мама.

Я получил твоё письмо. Ты пишешь о бомбёжках, о войне.

Уезжай сама. В Америку. В Канаду. Куда угодно, где нет войны. Хогвартс — самое безопасное место в Британии. Со мной ничего не случится. У тебя нет такой защиты.

Я не могу тебя защитить. Не сейчас. Если ты останешься, то я не смогу думать ни о чём, кроме этого.

Пожалуйста.

Том».

Астория перечитала это письмо пять раз. Это была самая эмоциональная вещь, которую он когда-либо писал.

Он не написал привычных теплых слов, которые используют обычные люди: «я люблю тебя», «я скучаю». Но он сказал: «Уезжай сама». Он предлагал ей спастись, хотя сам оставался. Это была забота. Холодная, сдержанная, но забота.

Она спрятала письмо в шкатулку. И не уехала. Потому что не могла бросить его. Даже когда он сам просил.

* * *

Лето 1940 года выдалось жарким и тревожным.

Том приехал на каникулы. Он вытянулся, повзрослел, в глазах появилась новая, тяжёлая тень. Астория не спрашивала, что случилось — всё равно не расскажет.

Вечером 25 августа они сидели на крыльце. Тёплый ветер шевелил листья яблонь. Где-то вдалеке кричали птицы. А потом послышался звук. Сначала низкий, едва различимый. Потом громче. Потом донёсся протяжный вой.

Астория замерла.

— Сирена, — сказала она. — Воздушная тревога.

— Здесь? — Том приподнял бровь. — Мы в Йоркшире.

— Здесь много промышленности. Вставай, идём в убежище.

— Убежище как у магглов? — в его голосе прозвучало удивление. — У нас разве нет купола?

— Заявку на купол в Министерстве обрабатывают уже месяц, — от нервов фраза вышла резкой. — Я за это время вырыла с Мипси убежище в саду.

Она схватила его за руку и потащила за яблони. У забора зияла глубокая яма, накрытая досками. Астория откинула их и спустилась первой.

— Быстрее!

Том спустился следом. В яме было тесно, темно и сыро.

— Далеко до Лондона, — сказал он. — С чего ты взяла, что они нас бомбят?

Раздался хлопок — появилась Мипси.

— Мипси страшно, хозяйка! — пискнула эльфийка, прикрывая уши длинными ушами.

Сверху донёсся гул: тяжёлый, низкий, как дыхание огромного зверя. Астория укрепила их незатейливый погреб «Протего».

На мгновение всё замерло. Потом воздух прорезал свист, и мир взорвался грохотом. Земля дрогнула, и Том, инстинктивно вцепившись в край укрытия, почувствовал, как Астория притянула его к себе.

— Всё хорошо, — прошептала она.

— Я не боюсь, — сказал он.

— Я знаю.

Взрывы гремели снова и снова. То далеко, то близко. Земля дрожала, в щели сыпалась пыль.

Том сидел, выпрямившись, как струна, и смотрел наверх. Он не дрожал, но Астория чувствовала, как его пальцы, вцепившиеся в её руку, становятся ледяными.

— Это магглы, — сказал он.

— Что?

— Они воюют с магглами. А мы сидим в яме, как крысы.

— Том, замолчи.

— Если бы волшебники правили миром, этого бы не случилось.

— Том, я сказала — замолчи.

Он замолчал.

Взрывы постепенно стихали. Гул самолётов отдалялся.

Первой из укрытия вылезла Астория. Она оглядела сад и почувствовала, как напряжение начинает отпускать: дом стоял целый, яблони не сломаны, розы не тронуты. Всё осталось на месте. Том выбрался следом, молча отряхнул брюки, потом перевёл взгляд на неё.

— Мам, ты не думала уехать? В Штаты. Или в Канаду. Подальше от этой войны.

— Думала, — ответила Астория.

— И что?

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты здесь.

Том сжал губы в тонкую линию.

— Я бы выжил и без тебя.

— А я бы не выжила без тебя.

Он не ответил.

Ночь тянулась медленно. Астория лежала в темноте, не сводя глаз с его комнаты. Свет под дверью не гас до рассвета. Она знала, что Том что-то решал. Она не хотела знать о чём. Потому что боялась ответа.

Повсюду клубился дым, принимавший очертания химер. Обугленные обломки, искры магии. Стены шли рябью, словно под водой. Кое-где на полу угадывались силуэты тел.

От этой жуткой картины мороз продирал по коже.

Астория отложила газету, первую страницу которой занимал страшный заголовок: «Теракт в Министерстве магии! Среди жертв есть высокопоставленные чиновники».

Она закрыла лицо руками. Колдография до сих пор стояла перед глазами.

Это случилось в октябре 1940 года.

Замаскированные под сотрудников последователи Гриндельвальда пронесли в Министерство проклятые артефакты, которые сработали как бомба замедленного действия.

Сначала была тишина. Потом — вспышка, ослепительная, белая, нечеловеческая. Она родилась где-то в недрах Министерства, в отделах, о существовании которых обычные волшебники даже не догадывались. Это была первая костяшка домино. Самая маленькая. Та, чьё падение ещё ни о чём не говорит.

Волна прошла по коридорам. Стеклянные перегородки Отдела магического правопорядка рассыпались градом. Авроры, стоявшие у входа, исчезли в облаке пыли и искр. Костяшка упала, задев соседнюю.

Вспышка докатилась до зала заседаний Визенгамота. Тяжёлые дубовые двери вылетели из петель. Секунду назад здесь судили мелкого воришку; теперь судьи лежали под обломками магического мрамора. Костяшки падали, набирая скорость.

В Отделе магического транспорта сдетонировали каминные сети. Зелёное пламя вырвалось наружу, сплавляя стены, пол и потолок в единое целое. Костяшка упала — и цепь уже нельзя было остановить. Они падали одна за другой, сливаясь в сплошной грохот. Этажи сминались, коридоры схлопывались, магия, веками служившая защитой, превратилась в орудие убийства. Сотни жизней оборвались в тот же миг. Костяшки продолжали падать, подчиняясь одному-единственному первому толчку.

Джульетта Гринграсс, старшая из сестёр, была в Отделе международного магического сотрудничества. Она как раз окликнула мужа, чтобы позвать его на обед, когда волна добралась до неё. Она не почувствовала боли. Костяшка упала.

Арабелла Гринграсс была в буфете на первом этаже, ждала сестер. Она заказывала чай, когда стены рухнули. Костяшка упала.

Кора и Элеонора Гринграсс, младшие, были вместе — возвращались из уборной. Они обсуждали предстоящую свадьбу кузины. В том крыле взрыв оказался самым сильным. Костяшки упали одновременно, задев друг друга.

Через несколько минут всё кончилось. Наступила тишина, нарушаемая лишь звоном капель из прорванных труб и стонами умирающих. Где-то вдалеке завыла магическая сирена.

Четыре сестры, четыре костяшки, которые когда-то стояли в ряду — пусть и на расстоянии, — теперь упали. И потянули за собой другие.

Старый лорд, узнав о смерти всех своих дочерей, не выдержал. Его хватил удар прямо в кабинете, когда он читал списки погибших. Домовики нашли его на полу — с перекошенным ртом и остекленевшими глазами. В таком состоянии он прожил ещё полтора года.

Астория сама сказала ему, ещё в 1933 году, сколько времени ему осталось. Эвфранор думал, что этого достаточно, чтобы подготовить наследника, объяснить лично, смягчить удар — до того, как его не станет. Но время оказалось против него.

Сципион, его сын, всю жизнь восхищался отцом. Эвфранор был для него идеалом — сильным, умным, несгибаемым. Он старался быть достойным этого образа, ловил каждое слово, каждое одобрение. А потом появилась Астория. Какая-то выскочка, которую отец назвал дочерью, — и рухнул весь идеальный мир. Отец, который никогда не ошибался, вдруг сделал что-то, что нельзя было объяснить. Сципион не мог простить ему этого — и всю свою ненависть обратил на неё.

Теперь, в 1940 году, он стоял во главе рода. И он хотел не просто стереть её, как пятно позора, — он хотел, чтобы её никогда не существовало. Чтобы отец остался тем идеальным человеком, которым он был до её появления.

Астория так и не узнала правды о последних годах прадеда. В её детстве дедушка почти не рассказывал о прошлом — о сёстрах, о смерти, о позоре, который был тщательно стёрт из истории. Он унёс все секреты с собой.

* * *

В ноябре Астория получила официальное письмо. Мипси отзывалась в родовое поместье. Ежемесячные выплаты прекращались с декабря. А дом «Роза», который прадед выделил ей в личную собственность, подлежал возврату роду.

Астория прочитала письмо трижды, потом положила на стол. Ей стало дурно.

— Мипси, — хрипло позвала она.

Домовиха появилась с тихим хлопком.

— Хозяйка?

— Ты знаешь? — голос Астории сорвался.

Мипси потупила глаза. Её длинные уши поникли.

— Мипси знает. Мипси получила приказ от нового хозяина. Мипси должна вернуться в поместье.

Астория смотрела на неё — на сморщенное лицо, на огромные глаза, полные слёз, на наволочку, которую та носила вместо платья.

— Когда? — спросила Астория.

— Сегодня вечером, хозяйка. Мипси… Мипси не хочет уходить.

— Я знаю.

Они стояли друг против друга: маленькая съёжившаяся эльфийка и женщина, чувствовавшая, как мир рушится.

— Мипси, — сказала Астория. — Ты была… ты была не просто домовиком. Ты была семьёй.

Мипси всхлипнула.

— Хозяйка… — прошептала она и разрыдалась.

— Тише, — сказала Астория. — Не надо.

Она подошла к домовихе, опустилась на корточки и обняла её — маленькую, костлявую, пахнущую мылом и старыми вещами.

— Спасибо тебе, Мипси.

— Хозяйка… Мипси не хочет уходить.

— Я знаю. Но ты должна. Он может навредить тебе, если ты не поедешь.

Они стояли так долго. Потом Мипси отстранилась и вытерла слёзы грязным подолом.

* * *

Вечером Мипси исчезла с тихим хлопком.

Астория осталась одна. Стало тихо. Слишком тихо.

Она пошла на кухню готовить скудный ужин. Одна. В пустом доме.

Без Мипси. Без Тома. Без надежды.

* * *

На следующий день она отправилась в Министерство.

Здание было разрушено не полностью, но его центральная часть превратилась в руины. Авроры оцепили периметр, работники в мантиях сновали туда-сюда, пытаясь разобрать завалы и восстановить хоть что-то.

Астория прошла внутрь. В уцелевшем крыле, где ещё работали сотрудники, она попыталась начать борьбу за дом.

Чиновник — сухой мужчина с бледным лицом и бесконечными печатями на столе, которые сами штамповали летящие под них бумажки, — выслушал её равнодушно.

— Вопрос о праве собственности будет решаться в суде, миссис Гринграсс. У вас назначена дата — через три недели. Ждите повестку.

— А что мне делать с домом сейчас? — спросила Астория; в её голосе не сдерживалась тревога.

— Ждите, — повторил он.

Она вышла из Министерства. На улице моросил дождь.

* * *

Через несколько дней прилетела сова от Тома.

«Мама. Розье сказал, что мы можем остаться без дома. Это правда? Почему ты мне ничего не сказала? Я имею право знать. Том».

Астория долго смотрела на письмо, потом села писать ответ.

«Том, не переживай. У нас сложности с родом Гринграсс. Отец болен, новый лорд хочет отобрать дом. Но я найду выход. Не волнуйся. Учись. Я справлюсь».

Она не верила в то, что писала. Но он не должен был знать правду.

* * *

Судебная тяжба за «Розу» началась в декабре.

Адвокат, которого прикрепило к ней Министерство, был высоким, худым и очень флегматичным. Он говорил тихо и без эмоций.

Поверенный рода Гринграсс требовал возврата имущества. Основания были таковы:

— Лорд Эвфранор Гринграсс подписал документы о передаче дома, когда был не в себе. Сделка не может считаться законной.

Астория сжимала руки под столом. Она знала, что это ложь. Прадед был в здравом уме. Но доказать это в суде, когда сам прадед лежал овощем в поместье, было почти невозможно, а его репутация затворника делала любые свидетельства сомнительными.

Поверенный продолжал, и каждое его слово впивалось в неё, как игла. Миссис Гринграсс — или та, кто называет себя этим именем, — не имеет никаких документальных подтверждений своего происхождения. Нет доказательств, нет свидетелей, которые могли бы подтвердить, что она действительно дочь лорда Эвфранора. Все её оригинальные документы были утеряны при пожаре в Архиве в 1930 году. Новые документы не вызывают доверия. Вероятно, эта коварная мошенница смогла обмануть человека, который не мог отвечать за свои поступки.

Астория слышала, как по залу пробежал шёпот. Члены Визенгамота переглядывались, качали головами. Она пыталась дышать ровно, но воздух застревал в горле.

— Эта женщина, — поверенный обвёл её рукой, словно выставляя напоказ, — не имеет права называться Гринграсс. Она никто. Обманщица, которая воспользовалась болезнью старого лорда, чтобы обогатиться за счёт благородного рода. Она лживая паразитка, примазавшаяся к чужому имени.

Астория вцепилась пальцами в край стола.

— Я... я могу доказать, — сказала она, вставая. — У меня есть документы. Есть свидетели. Мипси...

— Домовик не может быть свидетелем в суде благородных родов, — перебил её поверенный. — Садитесь, миссис Гринграсс. Или кто вы там.

Она села, не в силах вымолвить ни слова. Её объявили самозванкой, и никто не заступился. Она должна была крикнуть, что это ложь, что прадед сам признал её, сам подписал бумаги, сам отдал ей дом. Но слова не шли. Астория смотрела на судей, на лица, которые уже вынесли приговор

Судья, пожилой волшебник с тяжёлым подбородком, долго изучал бумаги.

— Я предлагаю компромисс, — сказал он наконец. — Ответчица выкупает дом у рода Гринграсс. На основании результатов оценщика, которого мне предоставил лорд Гринграсс, стоимость дома равна шестистам пятидесяти галлеонам.

— Это грабёж! — вырвалось у Астории.

— Это закон, миссис Гринграсс. Либо вы выкупаете дом, либо он возвращается роду. А также вы обязуетесь выплатить компенсацию роду Гринграсс в размере пятидесяти галлеонов. — Слуга Фемиды бросил на неё презрительный взгляд.

Пожилой волшебник стукнул палочкой о кафедру, отчего послышался тяжёлый металлический звон.

Министерский адвокат шепнул ей:

— Соглашайтесь. Судья мог решить и хуже.

В голове несчастной волшебницы стало противно пусто. И только одна мысль шептала где-то внутри:

«Они подкуплены. Они все. О Мерлин…»

* * *

Астория перевела деньги. Семьсот галлеонов. Почти всё, что у неё было.

На счету осталось сорок. Их нужно было тратить на еду, на счета, на жизнь. На новые учебные вещи.

Том в Хогвартсе ничего не знал. Он думал, что она справляется.

Дом остался за ней. Но Мипси не вернулась. Том был в школе. Друзей-волшебников не было. Денег почти не было.

Она сидела на кухне, смотрела на пустую стену и не знала, что делать дальше.

Война продолжалась. Бомбёжки не прекращались. За окном выли сирены.

Астория спрятала лицо в ладонях.

Нет Тома. Нет Мипси. Нет денег.

Только тьма, которая сгущалась с каждым днём.

Она не знала, что делать. Не знала, сможет ли сохранить их прежний уклад. Не знала, увидит ли Тома на Рождество. Не знала, будет ли у них Рождество вообще.

Костяшки домино продолжали падать где-то вдалеке. И она не могла их остановить.

Астория сидела на скамейке в Косом переулке и смотрела на прохожих. После суда она не спала три ночи. В руке она держала палочку, и из неё сами собой вылетали золотые искры — складывались в бабочек, драконов, рассыпались звёздной пылью. Она смотрела на свою магию пустым, немигающим взглядом, устремлённым в никуда. Красота, которую она творила, не касалась её.

Волшебники сновали мимо: кто-то с покупками, кто-то с детьми, кто-то с важным видом, будто решал судьбы мира. Астория рядом с ними чувствовала себя чужой. Не потому что была из другого времени — она привыкла к этому. А потому что она была никем.

Она обошла Косой переулок вдоль и поперёк: «Флориш и Блоттс», «Мадам Малкин», аптека Гилберта Форли, даже мрачная лавка «Горбин и Бэрк». Ей отказали везде, едва услышав ее фамилию. В одном месте пожилой волшебник сказал иначе: «Вы женщина, миссис. Тут мужчинам не устроиться. Кто ж вас возьмёт?»

Астория всю жизнь была чьей-то дочерью. Потом чьей-то женой. Чей-то правнучкой. Её учили, как держать вилку, как улыбаться гостям, как вести светские беседы, как выбирать платья, чтобы подчеркнуть статус. Её готовили к тому, чтобы она была украшением: для семьи, для мужа, для приёмов. Самая большая забота, которую она должна была нести, — организовать светский вечер или выбрать меню для обеда.

Никто не учил её, как выживать. Как зарабатывать. Как быть полезной, когда нет мужа, нет поддержки семьи, нет денег.

Она опустила голову, глядя на свои руки, сжимающие палочку. Они были такими же, как всегда: тонкие, бледные, холёные. Но теперь ей казалось, что они бесполезны. Они не умели творить замысловатые заклинания, не умели создавать сложные предметы, не умели делать ничего, что могло бы прокормить её и Тома.

«Я ни на что не годна», — подумала она. И это было самое страшное осознание. Она не просто бедна. Она бесполезна. Родители вырастили её леди — и теперь эта леди не знала, как выжить в мире, где нет слуг, нет денег, нет мужа, нет родственника, который бы всё устроил.

Она закрыла глаза. В груди разрасталась липкая, холодная пустота. Она не знала, что делать. Не знала, куда идти. Не знала даже, кого попросить о помощи.

Всё, чему её учили, оказалось бесполезным. Всё, что она умела, не имело цены.

Астория поднялась, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Но она не дала себе упасть. Заставила себя сделать шаг. Потом ещё один. Потому что если она остановится, если позволит себе думать, что она никчёмная — она уже не встанет.

Волшебный мир отвернулся от неё. Фамилия Гринграсс, которая когда-то открывала двери, теперь стала приговором: для всех она была мошенницей и самозванкой.

Она вернулась в «Розу», села на крыльцо и, впервые за долгое время, заплакала.

* * *

Весной 1941 года Астория выкорчевала розы. На их место посадила картошку и овощи — всё, что могло прокормить в голодные месяцы.

* * *

На счету оставалось тридцать три галлеона. Их едва хватит до осени. А потом?

Астория лежала в темноте под вой сирены и вдруг подумала: «Магглы». Магическому миру на неё наплевать. А магглам всё равно, кто она. Им нужны руки.

Она не сдастся. Не ради себя — ради Тома.

* * *

Работу она пришла искать к Дженни.

— Работы сейчас нет нигде, — сказала подруга. — В Йорке завод набирает женщин. Оптический. Прицелы для танков. Смены по двенадцать часов. Глаза садятся, спины болят. У меня там троюродная сестра работает. Платят меньше, чем на снарядах, но и взлететь на воздух меньше шансов.

— Мне всё равно, — сказала Астория. — Мне нужна работа.

Дженни написала адрес на клочке газеты. Йорк. «Кук, Троутон и Симмс».

— Спасибо, — тихо сказала Астория.

Она вышла под дождь. Когда-то она боялась, что Драко разлюбит её из-за отсутствия наследников. Теперь она боялась, что не сможет прокормить того единственного, который у неё был.

* * *

Первый день она запомнила по боли в спине уже к обеду.

Огромное кирпичное здание, гул, полумрак, запах металла и масла. Тысячи людей. Половина из них женщины, которых раньше здесь почти не было.

Астории выдали комбинезон, косынку и тяжёлые ботинки. Украшения запретили, даже обручальное кольцо и серьги пришлось снять. Её рабочее место — длинный стол у окна. Лупа, пинцеты, отвёртки, лотки с крошечными линзами и призмами.

Пожилая мастерица Маргарет учила её: правильно держать пинцет, протирать линзы замшей, не оставляя разводов. Качество требовали невероятное: если она ошибётся, танк промажет. Эта мысль заставляла пальцы не дрожать.

Главным врагом оказалась монотонность. Двенадцать часов подряд: брать, протирать, проверять, вставлять, передавать. Через час немели пальцы, через два ныла поясница, через четыре слезились глаза. Обед — тридцать минут во дворе на ящиках с принесёнными бутербродами. Говорили мало. Все уставали одинаково.

Астория никогда не жаловалась на глаза, но к концу первой недели они покраснели и слезились. Девушки-коллеги советовали огуречный сок — помогало ненадолго.

Пальцы не слушались. Первые дни она роняла линзы, и Маргарет терпеливо повторяла: «Медленнее. Лучше медленно и правильно, чем быстро и в брак».

Через месяц она научилась не ронять. Через два — делать работу наравне с другими.

* * *

До войны на заводе работали мужчины. Теперь их призвали, и женщин стало полторы тысячи. Кто-то потерял мужа, кто-то — дом. У одной соседки по столу муж пропал в Дюнкерке.

— Полгода писем нет. А дома четверо. Если я не буду работать — помрут.

Астория молчала. Просто кивала и продолжала протирать линзы.

Над цехом стоял мастер с красным лицом и хриплым голосом. Он не кричал, но спуску не давал: «Гринграсс, линзу уронила? Пересчитают из зарплаты. Гринграсс, оправу погнула — переделывай». Астория стискивала зубы. Он был прав. И работу нужно было делать.

* * *

Домой она возвращалась мёртвой. Падала на кровать, иногда забывая поесть. По ночам снились линзы, бесконечным потоком плывущие перед глазами.

Она просыпалась от того, что не успевает. Садилась на кровати, чувствуя, как ноет каждый мускул. Взгляд падал на палочку, лежавшую на тумбочке. Астория брала её, проводила пальцами по гладкой поверхности и тихо шептала:

— Инерватус.

Лёгкая волна пробегала по телу, разгоняя сонливость, но не убирая тяжести. На заводе она даже не думала о магии — слишком рискованно. Но здесь, в тишине комнаты, можно было позволить себе хотя бы это.

Астория вставала, чувствуя себя не лучше, но хотя бы способной пережить этот день.

* * *

Ей сказали, что после войны женщин уволят, когда мужчины вернутся.

— И правильно, — сказала одна сборщица. — Я не хочу здесь всю жизнь торчать.

Другая промолчала. Её муж не вернётся.

Астория не знала, что будет с ними через четыре года. Том будет заканчивать Хогвартс. Она надеялась, что к тому времени они будут в безопасности и с финансами.

Но пока, каждый день в пять утра она надевала комбинезон, убирала волосы под косынку и шла на завод. И протирала линзы. Одну за другой.

* * *

Иногда, глядя в лупу, Астория думала: она могла бы сделать это палочкой. Просто взмах рукой — и всё готово за секунду. Но если кто-то узнает — Тома отберут, а её посадят в Азкабан за нарушение Статута.

Поэтому она работала как все.

* * *

Раз в неделю она получала долгожданный конверт с тремя фунтами. Примерно полтора галлеона по магическому курсу. Для неё это было целое состояние. Деньги прятались в банку, откладывались на счета, на еду, на редкие посылки Тому. Иногда, раз в месяц, Астория позволяла себе горячее в столовой: котлету с пюре и пудинг за одиннадцать пенсов.

Она сидела на краю кровати, сжимая в руках банку со скопленными фунтами. Пальцы дрожали.

Сто галлеонов. Каждый месяц. Почти восемь лет.

Астория закрыла глаза, и перед ними всплыли картины: новое платье, которое она купила просто потому, что оно ей понравилось, даже не глядя на цену. Путешествия два раза в год, ведь это так хорошо развивает кругозор ребёнка. Завтраки в Косом переулке с Томом, где она не смотрела в счёт. Самые лучшие книги и мантии для сына. Безделушки, которые она покупала на каждом углу, потому что они казались ей милыми.

Сейчас ей потребуется год, чтобы заработать сумму, которую она получала каждый месяц.

«Какая же я дура, — думала она. — Какая же глупая, беспечная дура! Мне казалось, что это будет длиться вечно. Что Эвфранор будет платить всегда. Что я всегда буду в безопасности. Что я могу позволить себе не думать о деньгах, потому что кто-то другой думает за меня».

Она сжала банку сильнее. В груди разрасталась тяжёлая, липкая горечь.

«Я могла бы найти работу в волшебном мире. Тогда, в самом начале. До того, как скандал с моим «происхождением» закрыл передо мной все двери. У меня были навыки: я могла бы работать в лавке зелий, помогать с травами, вести счета. Я знала языки, я была образована. Я бы справилась».

Но она не искала. Она не хотела искать.

Потому что тогда, в самом начале, она хотела только одного — быть с Томом. Каждую минуту. Каждый час. Пока он маленький, пока он учится доверять, пока он оттаивает. Она боялась расставаться с ним.

«Я думала, что могу позволить себе не работать. Что прадед будет обеспечивать нас до тех пор, пока Том не вырастет. А когда вырастет — он сам сможет позаботиться о себе, а я найду что-то спокойное, необременительное. Я думала, что время — на моей стороне».

Она горько усмехнулась.

Время всегда было против неё.

А теперь она сидит в пустом доме, с пустым кошельком и сжимает в руках банку с накопленными фунтами — награду за двенадцать часов работы, от которой у неё ломит спину и слезятся глаза. Она потратила годы, живя как в сказке, не задумываясь о завтрашнем дне. И теперь сказка закончилась.

«Я хотела дать ему всё. А теперь у меня нет ничего».

Она закрыла глаза.

— Прости, Том. Я хотела как лучше.

* * *

Астории снилось. Ей семнадцать. Она кружится в шёлковой мантии на вечеринке. Чей-то взгляд обжигает кожу. Она поворачивается и видит самого прекрасного юношу с платиновыми волосами. Лицо его расплывается в воспоминании, но румянец заливает девичьи щёки…

Палочка издала мелодичный звон — подъём. Скоро смена.

Астория не пошевелилась. До отчаяния она не хотела идти на завод. Мысль пришла сама собой: «А если просто не вставать? Просто исчезнуть? Если меня не станет, то все закончится».

Она закрыла глаза. Слёз не было. Она давно всё выплакала.

Перед глазами возник Том.

«Он снова останется один».

Астория села на кровати.

Скоро начнётся её смена.

Хогвартс-экспресс выдохнул клубы пара, лязгнул тормозами, и платформа 9¾ мгновенно заполнилась гомоном детей, стуком чемоданов, криками «мам! пап!». Астория стояла у края перрона, вглядываясь в мелькающие лица, и боялась, что не узнает его.

Она увидела Тома сразу. Высокий, прямой, тёмные волосы идеально лежат, мантия безупречна. Он шёл сквозь толпу, не сворачивая, как нож сквозь масло. Другие дети перед ним расступались.

И вдруг он остановился.

Увидел её.

Астория улыбнулась — той счастливой, испуганной улыбкой, которая ничего не может с собой поделать.

Том замер, не сводя с неё глаз.

Она знала, как выглядит. Зеркало не врало: за несколько месяцев скулы заострились, глаза провалились, ключицы выпирали из-под ворота старого платья. Руки — тонкие, почти прозрачные, с синими прожилками. Она пыталась надеть что-то получше, но всё равно выглядела так, будто её только что выписали из больницы.

— Мама, — сказал Том.

Это было теплое слово было произнесено без тени радости в голосе.

— Том, — она шагнула к нему, обняла, прижалась щекой к груди — он уже был выше неё.

Он не обнял в ответ. Стоял, как столб, руки по швам.

— Ты похудела, — сказал он.

— Немного.

— Это не «немного».

Астория отстранилась, заглянула в его лицо. Он смотрел на неё тёмным, тяжёлым взглядом, в котором не было злости — только холодное изучение. Как врач, который уже знает ответ, но не может в него поверить.

— Пойдём домой, — мягко сказала она. — Я испекла пирог.

* * *

Дом без бушующей зелени роз казался голым, но внутри пахло яблоками — тем самым запахом, который всегда означал «дом». Астория хлопотала на кухне, поставила перед сыном тарелку, отрезала пирог. Том посмотрел на еду.

— Корицы нет, — заметил он.

— Нет, — она виновато улыбнулась. — И сахара почти нет. Но яблоки свои, из сада. С прошлого года. Представляешь, под заклинанием стазиса они могут лежать несколько лет. Я раньше этого не знала.

Он отломил кусочек, положил в рот. Жевал медленно, глядя в сторону.

— Спасибо, — сказал тихо.

Но не доел.

* * *

Том вышел в коридор, чтобы взять мантию, и замер.

В прихожей висел комбинезон. Грубая хлопчатобумажная ткань, потёртости на коленях, следы маслянистой пыли на рукавах. Складской номер на нагрудном кармане, выцветший от множества стирок.

— Что это? — спросил Том, не оборачиваясь.

Астория вышла из кухни, вытирая руки. Посмотрела на комбинезон, потом на сына.

— Моя рабочая одежда, — сказала она, глядя в пол.

Он повернулся медленно. Лицо — каменное. Только чёрные глаза горели.

— Где ты работаешь?

Молчание.

— На заводе? — шёпот разнёсся в тишине.

Она не стала врать и смягчать правду. Стояла перед ним в своём старом платье, худая, бледная, с мозолями на ладонях, и смотрела прямо.

— Зачем? — его голос стал тихим. Слишком тихим.

— Потому что деньги кончились. Мипси забрали. Род Гринграсс больше не платит. Семьсот галлеонов ушли на выкуп дома, почти ничего не осталось. — Она говорила спокойно, как докладывала. — Мне нужно было есть. И жить. И ждать тебя.

— Ты — волшебница, — Том шагнул к ней. — Ты могла… колдовать. Могла наложить иллюзию. Украсть. В конце концов!

— Я не воровка, Том!

— Лучше быть воровкой, чем прислуживать магглам на заводе!

— Я не прислуживаю, — голос Астории дрогнул, но не сломался. — Я работаю. Делаю прицелы для танков.

— Им плевать, кто ты и что ты делаешь! — Том почти крикнул. — Ты для них — никто. Одна из тысяч баб в комбинезонах! Они плюют на тебя, платят гроши, а ты благодарна!

— Да, — выдохнула Астория. — Благодарна. Потому что если бы не они, я умерла бы с голоду этой зимой.

Том замолчал.

Смотрел на неё. На впалые щёки, на выпирающие ключицы, на руки, которые когда-то были такими ухоженными, а теперь покрыты мелкими шрамами и мозолями. На синие от усталости круги под глазами.

Он развернулся и вышел.

Дверь хлопнула — так, как хлопают, когда злость перешла в бешенство, которое некуда деть.

Астория осталась стоять в коридоре. Потом медленно опустилась на стул, положила руки на колени.

Комбинезон висел на своём месте. Она не сняла его заранее. Может быть, подсознательно хотела, чтобы он увидел.

Она сидела и ждала.

* * *

Том вернулся под вечер.

Вошёл тихо, снял обувь, повесил мантию на свой крючок. Прошёл в гостиную, сел в кресло у камина. Молча. Долго смотрел на огонь.

Астория села на краешек дивана напротив.

— Я не хотела, чтобы ты узнал так, — сказала она. — Но я не умею врать тебе. По крайней мере, в важном.

— Ты врала в письмах, — тихо сказал Том. — «У меня всё хорошо». «Не волнуйся». «Я справлюсь».

— Я не хотела, чтобы ты бросал учёбу. Чтобы приехал и… не знаю. Навредил своему будущему.

— Навредил? — он усмехнулся, глядя в камин. — Я в Хогвартсе, мама. Самое безопасное место в Британии. А ты здесь… работаешь, ешь чёрт знает что, спишь на голодный желудок. — Он повернул к ней голову. — И ты боялась, что я себе наврежу?

Она молчала.

— Почему ты не сказала? — спросил он. В голосе не было злости. Только усталость.

— Потому что ты бы приехал.

— Да.

— И что бы ты сделал? — Астория подалась вперёд. — Том, тебе тринадцать лет. Ты не можешь работать. Не можешь содержать нас обоих. Ты пока не можешь… ничего. — Она вздохнула. — Я тоже не могла. Поэтому я пошла туда, где нужны были руки.

Он отвернулся.

— Ты не должна была.

— А что мне оставалось? — Голос Астории стал твёрже. — Волшебный мир вышвырнул меня на помойку. Никто не дал мне работу. Никто не подал руку. Моя фамилия стала синонимом скандала. А магглы… — она помолчала. — Магглы не спрашивали, кто я. Им было важно, могу ли я работать. И я могла.

Том молчал. В камине потрескивали дрова, нарушая тяжелую тишину.

— Ты знаешь, что я к ним чувствую? — спросил он наконец.

— Знаю.

— Ты знаешь, что я их презираю. Они слабые. Жалкие. Всё, что они умеют, — разрушать. Войны, бомбы, грязь. А ты… ты работаешь на них. Для их войны.

— Я работаю для себя, — сказала Астория. — И для тебя. Не для них.

— Какая разница?

— Такая, — она подошла ближе, села на подлокотник его кресла. — За несколько месяцев я поняла кое-что, Том. Магглы — не монстры. Они не звери. Они… такие же. У них тоже болят спины после смены. У них тоже дрожат пальцы от холода. Они теряют детей, мужей, дома. Они плачут по ночам. Так же, как мы.

— Мы не такие, — процедил он.

— В главном — такие, — Астория взяла его руку, сжала — холодную, неподвижную. — Мы все хотим одного: чтобы наши дети были сыты, чтобы завтрашний день не пугал, чтобы война закончилась. У них нет магии, Том. Но есть смелость. Есть терпение. Есть желание жить. Я не прошу тебя их любить. Но не ненавидь их за то, что они не родились с палочкой.

Он выдернул руку.

— Ты изменилась, — сказал он. — Ты стала… мягкой.

— Я стала честной, — ответила она. — С собой. Наконец-то.

Том встал, подошёл к окну. За стеклом темнел сад, яблони тянули ветви к звёздам.

— Когда я выучусь, — сказал он негромко, — когда встану на ноги… ты больше никогда не будешь работать.

Астория молчала.

— Никогда, — повторил он, не оборачиваясь. — Ни на магглов. Ни на волшебников. Ты не будешь знать, что такое работа. Не будешь стоять в очередях за хлебом. Не будешь считать кнаты до зарплаты.

— Том…

— Я сделаю так, чтобы тебе никто не мог отказать. Чтобы твоей фамилии боялись. Чтобы тебя носили на руках. — Он повернулся. В его глазах горел холодный, ровный огонь. — Клянусь.

Астория встала, подошла к нему, положила ладонь на плечо.

— Я не просила тебя о клятвах.

— А я не просил тебя идти на завод.

Она не нашлась, что ответить, и просто обняла его. Он обнял в ответ — крепко, но бережно, будто она была чем-то хрупким, что можно разбить одним неосторожным движением.

* * *

Ночью, когда дом затих, Астория долго не могла уснуть. Смотрела в потолок, слушала, как в комнате сына скрипнула кровать, — значит, он тоже не спит.

«Когда я выучусь… ты больше никогда не будешь работать».

Она не знала, исполнит ли он обещание. Не знала, каким человеком он станет. Но сейчас, в этой тишине, она позволила себе ненадолго поверить в его слова.

Прошло два с половиной года.

1943 год уходил неохотно. Декабрьские сумерки опускались на Лондон уже к четырём, и даже магия не могла разогнать эту промозглую черноту. Косой переулок, некогда пестрящий яркими вывесками и крикливыми зазывалами, съёжился. Многие лавки стояли заколоченными — хозяева уехали, кто в Америку, кто в Канаду, кто просто подальше от войны, которая добралась и до волшебной Британии. Витрины, там, где они ещё уцелели, зияли пустотой. Редкие прохожие торопились по своим делам, кутаясь в мантии, не глядя по сторонам.

Фонари горели вполнакала — экономили магический свет. Воздух пах снегом, гарью и чем-то ещё, неуловимым, похожим на запах покинутых домов.

Астория шла по переулку быстро, ступая по подмёрзшим камням. Время для неё давно перестало быть линейным: она жила от зарплаты до зарплаты, от письма до письма, от приступа простой усталости до приступа кошмарной усталости. Но сегодня, в канун Рождества, она свернула с привычного пути и побрела в самый конец Косого переулка, туда, где лавки жались друг к другу, будто боялись оставаться в одиночестве.

Здесь, между магазином зачарованной посуды и закрытой чайной, пряталась лавка старого часовщика. Случайные прохожие в один голос уверяли, что здесь можно приобрести лучшие часы волшебной Британии. Астория раньше никогда не замечала этого места, но сейчас, когда всё остальное выглядело одинаково уныло, золотистый отсвет в витрине притянул взгляд.

Старик вывешивал табличку на дверь. Худой, сгорбленный, с дрожащими пальцами, унизанными серебряными перстнями. Табличка была деревянной, с выжженными буквами: «Всё распродаётся. Заходите, пока есть что брать».

Астория остановилась.

— Уезжаете? — спросила она.

Часовщик поднял на неё водянистые глаза.

— В Штаты. К сыну. Здесь оставаться опасно. Гриндельвальд… — он не договорил, махнул рукой. — Вы заходить-то будете или так и будете на холоде стоять?

Она вошла и огляделась. Лавка оказалась крошечной, тесной клетушкой, где каждый дюйм стены был занят часами. Они висели, стояли, лежали, тикали, чирикали, кряхтели, квакали, отсчитывали время, или приход и местонахождение родных. Повсюду был запах старого дерева, волшебной пыли и масла. Слабый свет исходил от зачарованной лампы под потолком — не яркий, но достаточный, чтобы разглядеть лицо покупателя.

Витрины были почти пусты — остатки распродажи. Несколько будильников, песочные часы с разноцветными камушками внутри, настенные часы с кукушкой, которая давно не высовывалась, два карманных хронометра в потёртых серебряных корпусах. И несколько штук наручных часов. Один из экземпляров приковывал внимание.

Астория не могла отвести взгляд.

Крупные мужские часы. Тяжёлый золотой ободок, тёмно-синий циферблат, напоминающий ночное небо. Стрелки — тонкие, изящные, покрытые светящимся составом. Сапфировое стекло, безупречно прозрачное, не затронутое временем. На задней крышке — гравировка: звёзды и полумесяц.

Один взгляд на эту вещь говорил о статусе будущего владельца. Часы не просто показывали время — они заявляли, что их хозяин не из тех, кто ждёт милостей от судьбы.

Астория почувствовала, как защемило под ложечкой.

— Сколько? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Старик посмотрел на неё — долго, изучающе. В его взгляде мелькнуло любопытство — что эта женщина, похожая на нищенку, забыла в его лавке?

— Было сорок галлеонов, — сказал он негромко. — Отдам за двадцать пять.

От суммы перехватило горло. Это же было целое состояние! У неё было только пять галлеонов.

Астория зажмурилась на секунду, пересчитывая в уме то, что лежало дома. Серьги в шкатулке. С ними она не расставалась до самого завода. Их можно продать.

— Я возьму за десять, — сказала она, открывая глаза.

Часовщик возмущённо замолчал. Его брови полезли вверх, жилистые пальцы забарабанили по столешнице.

— Десять?! Девушка, вы в своём уме? Это произведение искусства! Это…

— Я знаю, что это, — перебила Астория. — Я знаю цену хорошим вещам. И я знаю, что вы уезжаете. И вам нужно избавиться от всего, что не влезет в чемодан.

Старик прищурился.

— Двадцать два.

— Двенадцать.

— Двадцать.

— Тринадцать.

— Девятнадцать, и больше я не скажу ни кната.

Она выдохнула. Девятнадцать.

— Отложите до завтра, — сказала она. — Мне нужно снять деньги.

Часовщик подозрительно уставился на неё.

— Вы придёте?

— Приду.

Он что-то буркнул, сгрёб часы с витрины и убрал под прилавок.

— До завтра, — сказал он. — Если не придёте — продам первому, кто даст восемнадцать.

Астория выскочила из лавки. Внутри всё дрожало — не от холода. Девятнадцать галлеонов. Четырнадцать нужно найти. За ночь.

Она почти бежала по Косому переулку, не замечая редких прохожих, не обращая внимания на холод. В голове вертелись цифры. За серьги хорошо было бы выручить двадцать.

Сердце больно кольнуло от предстоящей потери.

Она влетела в «Дырявый котёл», проскочила в каминную сеть и через минуту уже была дома.

* * *

Шкатулка стояла на самом дне комода. Простая, деревянная, с потускневшей резьбой. Астория открыла крышку. На дне, на кусочке бархата, лежали серьги.

Маленькие аметисты в старинной оправе. Яркие, прозрачные камни, переливающиеся голубизной при повороте. Драко выбрал их сам. Она помнила тот день — их первую годовщину, завтрак в постель, маленький бархатный футляр.

Она никогда их не снимала. Даже когда мылась. Даже когда спала. Сняла только в день, когда впервые надела заводской комбинезон — украшения были под запретом.

Руки дрожали, когда она брала их. Они были на ней, когда она в последний раз видела Драко.

Астория зажмурилась, сунула серьги в карман и вышла.

* * *

Ювелирная лавка находилась на той же улице, где когда-то она покупала мантию Тому — тогда, в первый раз, когда мир ещё был другим. Астория вошла внутрь с таким чувством, будто шла на казнь.

Гоблин за прилавком был настолько старым, что Астория не решилась бы угадывать его возраст. Длинные пальцы с острыми когтями, глубоко посаженные глаза, нос с горбинкой. Он долго вертел серьги в руках, подносил к лампе, к лупе на длинной ножке, нюхал.

— Хорошая работа, — сказал он наконец. — Ручная. Дам десять.

— Двадцать, — твёрдо сказала Астория.

Гоблин усмехнулся.

— Им честная цена — десять.

— Восемнадцать.

— Десять.

— Семнадцать, — голос неуверенно дрогнул.

— Одиннадцать, — устало выдохнул скряга. — И это последнее слово.

Сердце у нее упало. Одиннадцать. Это слишком мало!

Астория сжала зубы. Она хотела хотя бы пятнадцать, но понимала — больше не выжать. Она кивнула.

Гоблин отсчитал монеты, не глядя. Астория взяла их, пересчитала — ровно одиннадцать. Она вышла из лавки и прислонилась к холодной стене.

Одиннадцать. Этого недостаточно.

Не хватало еще трех.

Она знала, что у Дженни нет лишних денег. Просить у неё — значит поставить её в неловкое положение. Дома ничего ценного не осталось. Заклинаниями деньги не создаются.

Она поднесла руку к голове, провела по волосам. Волосы когда-то были её гордостью. Каштановые, густые, с рыжинкой на солнце. Она не стригла их, только подравнивала кончики. В Хогвартсе их заплетали в косу однокурсницы. Драко любил запускать в них пальцы. После замужества она носила сложные причёски, утыканные драгоценными шпильками.

Волосы были символом той Астории — беззаботной, любимой, богатой.

Сейчас висели тусклыми прядями, секлись на концах, выпадали после бессонных ночей. Но они были длинными. До талии.

Астория смотрела на своё отражение в тёмной витрине и не узнавала себя. «Волосы отрастут, — подумала она».

Но в глубине души она знала, что это неправда. Отрастут уже не те волосы. И не на той женщине.

* * *

Она вошла в парикмахерскую. Женщина с ножницами посмотрела на неё с сомнением.

— Даже не думай, — сказала она. — Волосы — это то, что мужчинам нравится.

— Мне не нужны мужчины, — ответила Астория. — Мне нужны деньги.

Парикмахерша пожала плечами и взяла ножницы.

— Дам два галлеона. Бери или уходи.

Астория закрыла глаза и снова приступила беспощадно торговаться.

* * *

Ножницы щёлкнули.

Тяжёлая коса упала на пол. Астория смотрела на неё, на эту мёртвую, безжизненную верёвку, которая когда-то была её красотой, и не чувствовала ничего. Пустота. Такая же, как в Косом переулке.

Она повернулась к зеркалу.

Короткие неровные пряди торчали в разные стороны. Уши, которые она всегда прятала под волосами, теперь торчали нелепо и смешно. Шея казалась слишком тонкой.

Она провела рукой по коротким волосам. Непривычно. Странно.

Новый имидж стоил того. Теперь у неё будут часы.

* * *

Том приехал на Рождество утром двадцать третьего.

Астория услышала хлопок аппарации в саду и выбежала на крыльцо босиком, накинув на плечи старый платок. Он стоял у калитки — высокий, прямой, в тёмной дорожной мантии со значком старосты на груди. За его спиной серело зимнее небо, голые ветви яблонь тянулись вверх, как переплетённые пальцы мертвецов.

Он стал ещё выше. Она заметила это сразу: теперь он возвышался над ней почти на голову. Плечи расправились, черты лица стали мужскими. Детство, которое никогда не было по-настоящему детством, ушло окончательно. Перед ней стоял почти взрослый мужчина.

Астория шагнула к нему, обняла — он позволил, но не дольше секунды. Его руки скользнули по её спине, не сжимаясь, и тут же опустились.

— Ты подстриглась, — сказал он, отстраняясь. Взгляд скользнул по её голове, задержался на торчащих прядях.

— Так удобнее на заводе, — ответила она легко. Слишком легко.

Астория видела, как его челюсть напряглась, едва заметно, на секунду.

Она взяла его за руку и повела в дом.

* * *

Тридцать первого числа, вечером, после ужина, скудного, как и всегда, но с яблочным пирогом, который она пекла только для него, Астория протянула Тому маленький свёрток.

Бумага была старой, перевязана бечёвкой. Она перевязывала его трижды — всё никак не могла завязать узел ровно.

— Это тебе, — голос выдавал волнение. В последний раз она так ждала его дня рождения, когда планировала поездку в Египет.

Том взял свёрток. Развернул. Часы лежали на его ладони: тяжёлые, золотые, с тёмно-синим циферблатом. Стрелки светились бледно-голубым.

Он замер.

— В волшебном мире дарят часы на совершеннолетие, — тихо сказала Астория. — Ты знаешь.

Он знал. Каждый волшебник это знал.

— Это мне? — голос был ровным, слишком ровным.

— Да.

Он повернул часы крышкой вверх. Звёзды и полумесяц. Похожие созвездия она показывала ему в телескоп, когда он был маленьким.

Тишина затянулась.

— Ты продала серьги, — сказал он. Не вопрос.

Астория молчала.

— Ты продала серьги, которые всегда носила. — Он не договорил.

— Да, — сказала она.

Он сжал часы в кулаке так, что побелели костяшки. Металл, должно быть, впился в ладонь, но он не замечал.

— И волосы. Ты остригла волосы ради этого.

— Это был подарок, — голос Астории дрогнул. — Твой подарок.

— Я не просил! — Он почти крикнул, и она увидела на секунду мальчика, который стоял у окна в приюте и боялся поверить. — Ты работаешь на этом проклятом заводе. Ты встаёшь в пять утра. Возвращаешься, когда уже ночь. — Он схватил её ладонь. — Ты продала серьги, которые тебе подарил покойный муж. Ты остригла волосы, как… как…

Он не договорил, отвернувшись к окну.

— Ты не должна была, — сказал он глухо.

— Должна, Том. Это традиция! Я не могла вынести мысль, что у тебя не будет своих часов.

— Я не хочу, чтобы ты работала на заводе.

— Я знаю.

— Я не хочу, чтобы ты продавала серьги. Не хочу, чтобы ты остригала волосы. Не хочу, чтобы ты…

Он замолчал. Повернулся к ней.

Его глаза — чёрные, блестящие, полные чего-то, что она не могла прочитать.

— Ты не должна была, мама, — повторил он, уже тише.

Астория шагнула к нему, обняла. Положила голову ему на грудь и услышала удары сердца. Оно колотилось слишком быстро.

— Я хотела, — сказала она. — Это мой подарок. Не спорь.

Он не обнял в ответ, но и не отстранился. Стоял, как столб, тяжело дыша.

Потом медленно, неловко, будто впервые, опустил руки на её плечи.

* * *

Том надел часы на руку. Застегнул ремешок — туго, почти больно. Металл был холодным, но внутри разливалось странное тепло.

— Сколько они стоили? — спросил он.

Астория отвела взгляд.

— Не важно.

Том словно не слышал, продолжал рассуждать сам с собой.

— Ты могла купить себе тёплое пальто. Или новые ботинки. Или просто поесть нормально месяц. Но ты купила часы. Мне.

Астория подняла на него глаза.

— Ты мой сын, Том. Ты — единственное, что у меня есть.

Он сжал челюсть. Глаза блестели, но не от слёз, он не умел плакать. От чего-то другого, более страшного. От осознания, что он не может это остановить. Что она будет жертвовать собой снова и снова, а он не в силах ей запретить.

Он отвернулся к окну. За стеклом темнел сад, яблони тянули ветви к звёздам. Часы на его руке светились в темноте — бледно-голубым, ровным, упрямым светом. Он гладил циферблат большим пальцем и думал, что это самая дорогая вещь, которую он когда-либо держал.

Это случилось на Рождественских каникулах 1944 года. Том уже получил часы, и Астория думала, что самое трудное позади.

Она ошибалась.

Он нашёл её в саду — она укрывала розовые кусты на зиму. Розарий давно превратился в картофельное поле, но несколько кустов у забора она всё же оставила. Том подошёл, встал рядом, помолчал.

— Мам, — сказал он. — У меня вопрос.

— М-м? — Астория направляла на колючие ветки свою палочку, прижимая их к земле.

— Почему все мои сокурсники так одержимы темой секса?

Она замерла, удивлённо уставившись в одну точку. Ветка хрустнула под напором магии.

— Что?

— Секс, — спокойно повторил Том. — Хочу разобраться, с чего такой ажиотаж. Только и разговоров, что об этом. Мальчишки обсуждают, девчонки шепчутся и краснеют. Даже в запретной секции ничего внятного — или медицинские трактаты, или заклинания для… ну, ты понимаешь. Никто не объясняет, в чём, собственно, смысл.

Астория выпрямилась. Уши горели. Щёки, кажется, тоже. Она открыла рот, закрыла, снова открыла.

В душе разгоралась детская обида на несправедливость жизни. Такие разговоры должен вести отец с сыном. Ей положено просвещать дочь о месячных, а не… об этом.

— Том, я… это…

Она закрыла глаза. Мысленно прокляла Драко, который где-то в своём времени мирно пил утренний кофе и даже не подозревал, что отлынивает от своих обязанностей.

При мысли о муже в голове всплыл забавный казус, случившийся после первой брачной ночи. Драко тогда с торжественным видом сообщил ей не удивляться и не паниковать: ведь теперь каждый месяц у неё будет идти кровь…

Нет, может, и не так плохо, что разговаривать о таких вещах будет она.

Астория посмотрела на Тома. Сын стоял перед ней. Такой высокий, серьёзный, с часами на руке. Он не хихикал, не подкалывал, не смущался. Он просто хотел знать.

И она вдруг поняла, что, возможно, это и есть та самая родительская миссия, о которой никто не говорит. Не кормить, не одевать, не утешать. А сесть и объяснить взрослому мальчику, откуда берутся дети и почему всех вокруг так трясёт от одного слова «секс».

— Хорошо, — сглотнула она. — Пойдём в дом. Только… дай мне минуту. И, ради Мерлина, не смотри на меня так пристально.

Он не понял, но кивнул.

* * *

Они сидели на кухне. Астория налила себе воды, выпила залпом, налила ещё. Том ждал.

— Слушай, — начала она. — Ты хоть знаешь, как появляются дети? В общих чертах?

— Лишь примерно, — честно ответил парень. — Как-то я смотрел медицинский атлас, там было изображение беременной женщины в разрезе.

— Что ж, тогда давай начнём с самого начала. Смотри, у цветов есть пестики и тычинки…

* * *

Оказалось, что всё не так плохо. Астория смогла взять себя в руки и войти в роль учителя, который честно и без эмоций рассказывает о такой интимной теме. Она объяснила Тому, откуда берутся дети, как протекает беременность, почему её прерывание так тяжело для организма, о методах контрацепции, какие болезни могут передаваться половым путём. И наконец — почему секс стоит всех этих волнений и интереса.

Под конец разговора Том как-то неуютно заёрзал, явно жалея, что вообще поинтересовался этой темой.

Уже в дверях, когда он собрался уходить в свою комнату, Астория вдруг сказала:

— И ещё, Том.

Он обернулся.

— Если что… Я буду очень рада внукам.

Наступила тишина.

Том, который только что с каменным лицом высидел весь разговор, странно дёрнулся. Его уши, обычно бледные, налились пунцовой краской. Он открыл рот, закрыл, сжал челюсть — и стремительно вышел из кухни, не сказав ни слова.

Астория смотрела ему вслед.

— Том? — позвала она.

Тишина.

Дверь его комнаты негромко, но очень выразительно закрылась.

Астория стояла посреди кухни и вдруг — сама не поняла откуда — почувствовала, как её губы расплываются в улыбке. А потом она засмеялась. Сначала тихо, потом громче, а потом в голос, запрокинув голову, держась за край стола.

Она не помнила, когда смеялась так в последний раз. Этот звук показался ей непривычным и странным.

Комбинезон висел в прихожей. Каждый раз, возвращаясь из Хогвартса, Том думал, что привыкнет. Не привыкал.

Грубая хлопчатобумажная ткань, потёртости на локтях, масляные пятна на рукавах. Мать носила это каждый день. Вставала в пять утра, возвращалась затемно, падала на кровать не раздеваясь. А он ничего не мог сделать.

Деньги, которые он зарабатывал, помогая однокурсникам с домашними заданиями, были смешными. Сикль здесь, два сикля там. На них можно было купить разве что бутылку сливочного пива. А нужно было — чтобы мать никогда больше не надела этот комбинезон.

Том перебирал варианты. Кража? Слишком рискованно. Азартные игры? Глупо и опасно. Тёмная магия? Он не отказывался, но пока не видел способа превратить проклятие в галлеоны.

Его мысли невольно возвращались снова и снова к одной легенде.

Тайная комната. Он слышал о ней ещё на первом курсе — байка, которую передавали из уст в уста. Говорили, Салазар Слизерин создал её тайно от остальных основателей. Что там спрятано чудовище, которое должно очистить школу от недостойных. Что комната открывается только наследнику.

Тогда, на первом курсе, Том не придал этому значения. Мало ли легенд? Но сейчас это могло стать решением его проблем. Если комната существует, в ней могут быть сокровища. Слизерин был одним из богатейших волшебников своего времени. Он не оставил бы наследника с пустыми руками.

Том решил: если не он, то никто не найдёт это место.

* * *

Поиски заняли годы.

Он облазил каждый дюйм замка. Подвалы, чердаки, коридоры, которые не видели ремонта со времён Основателей. Стучал палочкой по стенам, проверял на змеиный язык каждый подозрительный камень. Ничего.

Он обнаружил спрятанную комнату на восьмом этаже, набитую бесполезным хламом. В любой другой ситуации его бы охватил восторг от такой находки, но не сейчас. На мусоре много не заработаешь.

Он перерыл библиотеку — не только запретную секцию, но и хранилища старых карт, свитков, ученических работ прошлых веков. Ничего.

Он допрашивал привидений, но те отмахивались, не знали или не хотели говорить. Ничего.

Всё изменила случайность.

В запретной секции библиотеки он искал совершенно другую книгу по зельям, но пальцы скользнули по корешку, и толстый фолиант упал с полки. Том нагнулся поднять и замер.

На раскрывшейся странице была схема Хогвартса. Старая, выцветшая, с пометками на латыни. Реконструкция замка, датированная 1748 годом.

Он уже хотел закрыть книгу, когда заметил. На плане были отмечены не только существующие коридоры, но и те, что заложили кирпичом при перестройке. Старые тоннели. Заброшенные ходы. И один из них, судя по пометкам, вёл в систему канализации, проложенную ещё основателями.

Том перелистнул страницу. Потом ещё. Сердце забилось быстрее.

Схема канализации. Трубы, проходящие под замком. Если комната соединена с ними, то вход должен быть где-то там, где эти трубы выходят на поверхность.

Том чувствовал — он нашёл нить Ариадны.

В первую очередь староста стал обыскивать ванные и туалеты. Он обошёл всё: начиная с парадных на первом этаже и заканчивая тесными кабинками для прислуги в башнях. Ничего.

Во время очередной проверки на втором этаже Том систематически проверял всё подряд. Безрезультатно изучив мужскую уборную, он направился в женскую.

Он толкнул дверь. Запах был затхлый, сырой. Он обошёл кабинки — пусто, мусор, паутина в углах. Уже хотел уходить, когда заметил на кране одного из умывальников что-то сверкнуло.

Том подошёл ближе и наклонил голову, изучая предмет. Кран был старым, позеленевшим от времени, и на нём была крохотная змея, искусно вырезанная, с маленькими рубиновыми глазками.

Он наклонился к умывальнику и прошипел на парселтанге:

— Впусти меня.

Ничего.

— Я наследник.

Тишина.

— Откройся!

Кран дёрнулся. Раковина задрожала, поползла вниз, открывая чёрный провал. Труба, огромная, как колодец, уходила в темноту.

Том заглянул в чёрный провал. Сердце билось быстрее от предвкушения. Годы поисков. Десятки тупиков. И вот — вход. Он не позволил себе улыбнуться, но внутри что-то дрогнуло.

Он не колебался ни секунды и прыгнул.

Скольжение было долгим: труба извивалась, несла его вниз, в темноту. Пахло сыростью, землёй и чем-то ещё — древним, опасным, живым.

Труба выбросила его на мягкую землю. Том вскочил, отряхнулся, поднял палочку.

— Люмос.

Свет разлился по залу, и юный волшебник замер.

Он стоял на дне огромной пещеры. Своды терялись в темноте, поднимаясь так высоко, что даже луч палочки не доставал до потолка. Колонны из тёмного камня, покрытые чешуёй, уходили вверх, как стволы древних деревьев. На них были резные змеи, обвивающие камень, с глазами из зелёного нефрита, тускло поблёскивавшими при свете.

Воздух был сырым, холодным, тяжёлым. Пахло землёй, древностью и чем-то ещё, сладковатым, тошнотворным, как гниение. Где-то капала вода. Звук разносился эхом, многократно отражаясь от стен, превращаясь в шёпот.

Том сделал шаг вперёд. Нога утонула в мягком. Он опустил взгляд.

Пол был усыпан костями. Мелкими, как от грызунов, и крупными, от животных побольше. В свете палочки они отбрасывали длинные тени, и Тому показалось, что они шевелятся, перекатываются, живут своей жизнью.

Он прошёл между колоннами. Змеи на них, казалось, следили за ним — каменные головы поворачивались, когда он проходил мимо. Или это только игра света?

Он перевёл взгляд на пол. У подножия статуи лежала сброшенная кожа. Огромная, белесая и прозрачная, с чешуёй размером с ладонь. Она была старая и сухая, как луковая шелуха, но всё ещё пахла мускусом, сыростью, смертью.

— Ты здесь, — прошептал он на парселтанге. — Ты слышишь меня?

Тишина.

А потом земля под ногами дрогнула. Где-то там, далеко внизу, послышалось движение — тяжёлое, медленное, как дыхание огромного зверя. Чешуя заскрежетала о камень. Запах гниения стал сильнее.

Том не отступил. Стоял, глядя в темноту, откуда доносился звук.

Из глубины зала приближалось нечто. Огромное, с длинным подвижным телом. Почти чёрная чешуя, клыки в два ряда. Каждый зуб, как коготь, был чуть ли не с руку Тома. Он узнал это чудовище. Василиск.

Том не испугался в привычном смысле — без дрожи в коленках, без желания бежать. Но он ощутил оцепенение. Чисто животное, дорациональное. Когда мозг ещё не успел обработать угрозу, а тело уже знало: перед тобой нечто, что старше тебя, сильнее тебя, и оно может стереть тебя с лица земли одним движением. Юный волшебник замер. Даже дышать перестал на секунду. Пальцы, сжимавшие палочку, побелели.

Потом душу затопило восхищение. Чистое, холодное, почти эстетическое. Красотой своей мощи. Василиск был совершенен в своей смертоносности. Чешуя, переливающаяся в темноте, глаза, несущие смерть одним взглядом, размеры, которые делали его почти божеством. Том смотрел и понимал: это наследие. Его наследие. Это — та сила, о которой он читал в книгах. И теперь она принадлежала ему.

А затем возник страх. Настоящий. Глубокий. Страх, который Том никогда не признал бы вслух, но запомнил навсегда. Он вдруг отчётливо осознал: если чудовище решит, что он не достоин, — оно убьёт его. Не по злобе, не из жестокости — просто потому, что он слабее. И он ничего не сможет с этим сделать. Его магия, его ум, его планы — всё это станет прахом в один миг.

Том стоял неподвижно. Пальцы не дрожали — он запретил им дрожать. Но внутри, где-то глубоко, он впервые за долгое время почувствовал, как по спине ползёт холод от осознания собственной беспомощности перед этим существом.

А потом он заставил себя дышать. Заставил себя сделать шаг вперёд. И сказал тихо, но твёрдо, на парселтанге:

— Ты подчиняешься мне. Закрой глаза.

Это было не вопросом. Это было требованием.

Василиск, закрыв глаза, прошипел покорно:

— Хозсссяин...

Гигантский змей свернулся кольцами, положив тяжёлую голову на туловище. Существо выглядело относительно безопасно, позволяя гостю осмотреться.

Том обошёл зал. Везде была пыль, кости мелких грызунов, древние надписи на стенах. Сокровищ не было. Ни золота, ни драгоценностей, ни древних артефактов.

Ничего.

Только василиск.

Разочарование было холодным, острым. Он потратил годы, рисковал, надеялся — и всё ради чего? Ради огромной змеи?

Он стоял посреди зала и чувствовал, как злость поднимается изнутри. Всё зря. Мать останется на заводе. Комбинезон так и будет висеть в прихожей. А он, наследник Слизерина, будет писать за других домашние работы, чтобы заработать на булку хлеба.

Том раздражённо заходил из стороны в сторону. Он не привык проигрывать. Комната должна была стать средством обогащения.

А потом он посмотрел на василиска иначе. Не как на чудовище. Как на ресурс.

Василиск — одно из самых ядовитых существ в мире. Его яд стоит бешеных денег. Достаточно нескольких капель, чтобы разорить целительскую семью на годы вперёд.

Том трансфигурировал несколько флаконов.

— Кис-кис-кис, змейка, — одними губами прошептал он.

За час он собрал почти литр — вязкую, зелёную, прозрачную жидкость. Василиск послушно, как преданный пёс, позволял новому хозяину проделывать манипуляции со своими зубами. Руки Тома были тверды и чётки, словно он не собирал один из самых смертоносных ядов у гигантской рептилии, которая могла прикончить его за долю секунды. Он был сдержан и холоден, как хирург. Василиск даже не шелохнулся.

Лишь когда Том уже был на поверхности, змея подала голос:

— Выпуссстишь меня, хозсссяин! Я хочу убивать. Разорвать недостойных с грязной кровью!

Существо грозно зашипело, ударяя хвостом об пол.

— Я подумаю над этим, — без эмоций ответил наследник Слизерина.

* * *

Продажа заняла время. Том действовал осторожно: через «Рыцарей», которых начал собирать ещё на четвёртом курсе. Каждый получал маленькую порцию яда — достаточно, чтобы заинтересовать свои семьи, но не настолько много, чтобы возникли вопросы.

Семья Нотта. Семья Лестрейнджа. Семья Эйвери. Семья Розье. Семья Малфоев. Они покупали жадно, не торгуясь, потому что яд василиска был редкостью, какой не было на рынке столетиями. Через месяц у Тома было сто галлеонов. Через три — триста пятьдесят. К Пасхе — пятьсот.

Он едва сдерживал улыбку, когда складывал монеты в расшитую сумку. Мать больше не будет работать.

* * *

Астория встретила его на пороге. Похудевшая, бледная, с тёмными кругами под глазами — но с той улыбкой, которая всегда появлялась, когда он приезжал.

— Том, — она обняла его.

Он не отстранился. Даже положил руку на её плечи.

— Мам, — сказал он. — Нам нужно поговорить.

На кухне он выложил сумку на стол. Монеты зазвенели, рассыпались по деревянной столешнице жёлтым дождём.

Астория смотрела на них, не дыша.

— Что это? — прошептала она.

— Твоя свобода, — сказал Том. — Здесь пятьсот галлеонов. Этого хватит на год-два. Я достану ещё.

— Откуда… откуда они?

— Не важно. Я их не украл. Честно заработал.

— Том!

— Теперь ты больше не пойдёшь на завод, — отрезал он. — Никогда. Ты уволишься завтра же.

Астория смотрела на монеты. Потом на сына. Потом снова на монеты. Её губы дрожали.

— Том, — прошептала она. — Мальчик мой…

Женщина упала на колени перед ним, обхватила его ноги, прижалась щекой к коленям. Плечи её тряслись, она не плакала — она рыдала, беззвучно, навзрыд, всем телом.

Том стоял, парализованный, не зная, что делать. Он не привык к таким проявлениям. Не знал, как утешают. Просто опустил руку и положил ей на голову — туда, где ещё недавно были густые волосы.

— Всё, — сказал он неловко. — Не плачь. Всё же хорошо.

Астория подняла на него лицо — мокрое, красное, счастливое.

— Спасибо, — выдохнула она. — Спасибо тебе…

И тут её лицо изменилось.

Кожа стала бледной — не той обычной бледностью, а сероватой, землистой. Глаза расширились. Она открыла рот, как будто хотела вдохнуть, но не могла. Руки, которые только что обхватывали его ноги, безвольно упали.

— Мама? — Том наклонился. — Мама?

Астория схватилась за грудь. Не за сердце — ниже, за живот, словно внутри что-то сжалось, скрутилось в тугой болезненный узел. Она попыталась встать, но ноги не слушались — она осела на пол, прислонившись спиной к стене.

— Том… — прохрипела она. — Том, мне… не хорошо…

Том опустился на колени рядом, взял её за плечи.

— Что болит?

— Живот… Всё… Внутри… — Она сжалась, закусила губу, чтобы не закричать.

Волна боли накатила и схлынула за несколько секунд. Астория обмякла, тяжело дыша. Том держал её за руки и смотрел на её лицо — серое, мокрое от слёз, осунувшееся. Несколько минут назад она рыдала от счастья. Теперь — от боли.

— Всё прошло, — прошептала она, пытаясь улыбнуться. — Просто… устала. Сил нет. Голова закружилась.

Том не говорил. Он видел — это не было похоже на усталость, но настаивать не стал. Встал, помог ей подняться, довёл до кровати.

— Отдыхай, — сказал он. — Завтра поговорим.

Астория кивнула, закрыла глаза.

Том вышел в коридор, прислонился к стене. Часы на руке тикали — ровно, спокойно, как ни в чём не бывало.

Какое-то тревожное чувство кольнуло в груди.

Он сжал кулаки. Потом разберётся. Чтобы ни случилось — он со всем разберётся.

* * *

Вернувшись в Хогвартс, Том снова спустился в Тайную комнату.

Василиск спал. Всё было как в прошлый раз — пыль, тишина, запах древности.

Том подошёл к чудовищу, положил руку на холодную чешую.

— Проснись, — прошипел он.

Огромное тело зашевелилось. Чешуя заскрежетала о каменный пол. Василиск поднял голову, и Том, соблюдая осторожность, закрыл глаза, ожидая, когда могучий зверь сделает то же самое.

— Можно смотреть, — разрешило чудовище.

Том приступил к пополнению запасов. Он решил, что пока есть возможность собирать главный ингредиент для его несметных богатств, надо пользоваться.

Когда он закончил, то выдал приказ:

— Возвращай меня наверх.

Он вскочил на спину василиска — блестящую, тёплую, живую. В первую поездку Том едва не соскользнул с гладкой чешуи.

Змея двинулась, подчиняясь его воле, и поползла вверх, в трубу, к выходу.

Они вынырнули в туалете на втором этаже. Слизеринец спрыгнул, василиск замер у входа, ожидая новой команды.

Том собирался попрощаться и закрыть вход, когда из дальней кабинки послышалось всхлипывание.

Он остановился. Внутри всё сжалось.

Дверца скрипнула. Вышла девочка.

Миртл Уорренн. Та самая Плакса, которую вся школа презирала за бесконечные истерики. Лицо красное, опухшее, глаза слезятся. В руках она сжимала очки — видимо, умывалась.

Том смотрел на неё и чувствовал, как внутри нарастает липкий холод. Не страх — он не боялся. Но что-то опасное, что-то, что требовало немедленного решения.

Она подняла на него удивлённое лицо. Увидела василиска.

Том хотел крикнуть. Хотел закрыть ей глаза. Хотел заставить её отвернуться. Но времени не было. Всё случилось за один удар сердца.

Василиск повернул голову. Жёлтые глаза встретились с глазами Миртл.

Она не закричала. Даже не охнула. Просто упала.

Тело ударилось о кафель с глухим стуком.

Чудовище довольно зашипело.

Том смотрел на неё несколько секунд.

— Возвращайся, — тихо сказал Том.

Гигантская змея скользнула обратно в трубу. Раковина закрылась. В туалете стало тихо — только капала вода из сломанного крана.

Том подошёл к телу, наклонился. На его лице было озадаченное выражение.

Миртл Уорренн была мертва. Пустые глаза смотрели в потолок. В них не было ни страха, ни боли. Только абсолютная пустота.

Он выпрямился. Проверил мантию — чисто, ни единого пятна. Вышел в коридор. Закрыл дверь. Надел маску невинного старосты и пошёл в гостиную Слизерина. Ему нужно было спрятать сцеженный яд.

Парень спускался спокойно по лестнице.

На другом конце коридора, ведущего в Большой зал, неуклюже шагал гигантского размера гриффиндорец. Том знал этого полукровку-великана — идиота Хагрида с невероятной любовью ко всяким тварям.

В голове рождалась идея, как направить подозрения на нужного человека.

Никто ничего не заподозрит. Никогда.

Профессор Диппет вручал Тому грамоту за особые заслуги перед школой при всём Большом зале. Гости из Министерства аплодировали. Слизеринцы гордились, гриффиндорцы хмурились, а Дамблдор смотрел из-за своего профессорского стола и молчал.

— Мистер Риддл проявил исключительную бдительность, — вещал директор, — и помог разоблачить преступника, виновного в гибели несчастной Миртл Уорренн. Благодаря ему Хагрид, незаконно державший в замке опаснейшее существо, понесёт заслуженное наказание.

Том улыбался той улыбкой, которую отрепетировал за годы в Хогвартсе: скромной, благодарной, чуть виноватой. «Я просто оказался в нужном месте», — говорила эта улыбка. Никто не знал правды. Никто никогда не узнает.

* * *

Астория прочитала письмо Тома трижды. Сначала — с гордостью. Потом — с тревогой. В третий раз — с ледяным ужасом, от которого похолодели кончики пальцев.

«Хагрид, полувеликан, держал в замке паука-акромантула. Чудовище убило бедную девочку. Меня наградили за помощь в расследовании».

Она закрыла глаза.

Астория помнила эту историю. Помнила подробности из газет и писем Дафны. Оказалось, что Миртл убил вовсе не акромантул, и Хагрида исключили из Хогвартса напрасно. С него потом сняли все обвинения, и он даже преподавал «Уход за магическими существами». Но жизнь у человека была сломана.

Женщина сидела в пустом доме, смотрела на зашторенное окно и пыталась дышать. Она не хотела знать. Не хотела думать. Но мысли лезли сами собой — липкие, страшные, неумолимые.

Том нашёл Тайную комнату. Том нашёл чудовище своего предка. Том был наследником Слизерина. Том сказал ей, что раздобыл деньги «неважно откуда».

Том убил Миртл.

Астория вцепилась в край стола, чувствуя, как мир плывёт перед глазами. Её сын. Её мальчик, которого она вытащила из приюта, которого кормила с ложки, которому читала сказки, — убил девочку.

Она не знала, что делать. Пойти в Министерство? Предать сына? Сдать его аврорам? Единственного, кто у неё есть? Не начало ли это его темного восхождения? Он открыл комнату, чтобы освободить ее от работы.

Она закрыла лицо ладонями и просидела так до утра.

* * *

Дамблдор пришёл на следующий день.

Астория не ждала гостей. Она сидела на крыльце, кутаясь в старый платок, и смотрела на цветущие ветви яблонь. Она вздрогнула, когда услышала треск аппарации.

— Миссис Гринграсс? — Профессор стоял перед ней — высокий, в длинной синей мантии, с серебристыми волосами, развевающимися на ветру. Он улыбался, но глаза оставались серьёзными. — Простите за неожиданный визит.

— Профессор Дамблдор, — Астория встала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Чем обязана?

— Позволите войти? У меня к вам разговор.

Она хотела отказать. Но голос не слушался. Женщина кивнула и провела его в гостиную.

Дамблдор осмотрел комнату — бедно, чисто, аккуратно. Остановил взгляд на колдографии Астории и Тома перед его первым курсом. Ничего не сказал.

Они сели друг напротив друга. Астория сложила руки на коленях, стараясь не дрожать.

— Я беспокоюсь о вашем сыне, — начал Дамблдор. — Талантливый юноша. Одарённый. Но...

— Что «но»? — Астория сжала пальцы.

— Вы знаете, что произошло в школе этой весной? — Дамблдор склонил голову. — Девочка погибла. Погибла при странных обстоятельствах. Обвинили мальчика с моего факультета — совершенно несправедливо, я уверен. Но я не могу избавиться от ощущения, что мы что-то упустили.

— Вы на что-то намекаете, профессор? — голос Астории дрогнул.

— Я не намекаю, миссис Гринграсс. Я говорю прямо: я подозреваю, что ваш сын причастен к смерти Миртл Уорренн.

Воздух в комнате застыл. Сердце пропустило удар.

Астория смотрела на Дамблдора. Его глаза с тревогой смотрели в ответ. Но был еще… Страх. За Тома? Или от Тома?

Она не знала. И не хотела знать.

— Убирайтесь, — сказала она. Голос сел, стал чужим. — Убирайтесь из моего дома.

— Миссис Гринграсс, я понимаю ваши чувства, но…

— Вы ничего не понимаете! — Астория вскочила. — Вы не знаете его! Не знаете, через что мы прошли! Он не мог… Он…

Она не смогла договорить.

Дамблдор медленно поднялся.

— Я не враг вам, миссис Гринграсс. И не враг вашему сыну. Я хочу помочь.

— Тогда оставьте нас в покое.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул и вышел.

Астория осталась стоять посреди комнаты, тяжело дыша. В ушах шумело. Где-то на грани сознания она понимала: он прав. Том убил. Забрал невинную жизнь. Но материнское сердце отрицало правду.

Она рухнула на стул и заплакала.

* * *

Том приехал на летние каникулы в конце июня.

Астория встретила его на пороге, как всегда, с улыбкой. Но он видел, что её глаза были красные, под ними залегли синие тени, да и само лицо осунулось.

— Что случилось? — спросил он, не здороваясь.

Она не стала врать и рассказала ему о Дамблдоре, о его подозрениях и о том, чего боялась сама.

— Мам, — сказал Том, когда она замолчала. — Ты веришь ему?

— Я верю тебе, — ответила Астория.

— Тогда всё в порядке.

— Но, Том… — она помолчала. — Ты не ответил. Ты убил её?

Он смотрел на неё долго, спокойно. В его глазах не было ни страха, ни раскаяния. Только холод.

— Я ничего тебе не скажу, — сказал он. — Потому что если скажу — ты будешь знать. А знать тебе не нужно. Поверь.

— Том…

— Ты спросила — я ответил. Я не хочу врать. Но и правду не скажу. Прими это.

Астория смотрела на него. На своего сына, который стал чужим. На человека, которого она любила больше жизни.

Она кивнула, но не потому, что приняла. Потому что сил спорить не было.

Том вздохнул, расслабил плечи и подошёл обнять её.

Она заплакала.

— Ты не злись, мам. Я просто хочу, чтобы нам никто не мешал. Чтобы мы были в безопасности. Ты и я.

— Я не злюсь, — прошептала она. — Я боюсь.

— Не бойся. Я здесь.

Она подняла на него глаза и хотела что-то сказать — но не успела.

Лицо побелело. Глаза закатились. Она схватилась за живот, застонала, оседая на пол.

— Мама! — Том подхватил её, не дал упасть. — Мама, что с тобой?

Боль была сильнее, чем в прошлый раз. Она скручивала, ломала, выжигала внутренности. Астория пыталась дышать, но каждый вдох отзывался спазмом. От боли и отчаяния из глаз проступили слёзы.

— Том… Том… — слова звучали как хрипы.

Он не ждал ни секунды. Схватил её на руки, худую, лёгкую, почти невесомую, и аппарировал прямо во двор Святого Мунго.

* * *

Целители суетились, накладывали диагностирующие чары, перешёптывались, качали головами. Том стоял в коридоре, прижавшись лбом к холодной стене, и слушал, как внутри палаты мать кричит от боли.

Потом крик стих. Вышел главный целитель, пожилой волшебник с усталыми глазами.

— Вы Гринграсс?

— Как она?

— Жить будет. Но… — он помолчал. — У вашей матери родовое проклятие. Типично для вашего рода. Периодически возникают боли. Однако организм вашей матери истощён до предела. У неё нет сил бороться даже с обычной простудой. А проклятие забрало последнее.

— Что это значит? — Том сжал кулаки.

— Это значит, что если она не будет соблюдать строжайший режим — никакой работы, полноценное питание, полный покой — проклятие продолжит разрушать её тело. Мы не можем его снять. Но можем замедлить. — Целитель вздохнул. — Простите, мистер Гринграсс.

Том кивнул и зашёл в палату.

Астория лежала на койке, бледная, с капельницами на руках. Увидев его, она слабо улыбнулась.

— Прости, — прошептала она. — Я опять тебя напугала.

— Я найду способ тебе помочь, — сказал Том. — Клянусь.

Она кивнула и закрыла глаза.

* * *

Домой её выписали через две недели. Астория передвигалась медленно, опираясь на трость, но улыбалась — солнечная, наконец-то отдохнувшая.

Том сидел на кухне и писал что-то в блокноте: списки, схемы, имена.

— Что ты делаешь? — спросила Астория, присаживаясь рядом.

— Думаю о будущем.

— О карьере?

— Да. — Он отложил перо. — Я раньше хотел преподавать в Хогвартсе. Но теперь намерен работать в Отделе тайн.

— Почему?

— Потому что там изучают проклятия. И потому что там знания. Только так я смогу тебя вылечить.

Астория не ответила. Просто положила голову ему на плечо.

* * *

Седьмой курс начался для Тома с библиотеки.

Он перерыл всё: от древних фолиантов по родовой магии до новейших исследований проклятий из Отдела тайн, которые удалось достать через «Рыцарей». Каждый вечер писал матери. Короткое письмо: «Как ты? Всё в порядке? Отвечай немедленно».

Астория отвечала. Не было больше сил на длинные письма: «Всё хорошо, не волнуйся, я отдыхаю, ем, сплю, розы цветут». Она врала — иногда приступы случались, когда она вставала лишний раз или забывала вовремя выпить зелье. Но Том не должен был знать.

А он всё равно подозревал. Каждое письмо вскрывал дрожащими пальцами. Каждую задержку в ответе отмечал как пропущенный удар сердца.

В конце концов он договорился и выкупил у Блэка домового эльфа, который мог не только помогать по дому, но и оказывать первую помощь в случае чего.

Его учёба, обязанности старосты школы — всё шло фоном. Все силы он тратил на поиск лечения.

* * *

Этот день Астория помнила и ждала последние шесть лет.

Утро началось с тревожной тишины. Обычно даже до их отдельно стоящего домика доносился уличный шум — и в военное время люди находили поводы для разговоров, споров, смеха. Но в то утро тишина была другой. Тягучей, как патока. Как будто весь мир затаил дыхание.

Астория стояла у окна «Розы» и смотрела на пустую дорогу. Где-то вдалеке каркнула ворона. И вдруг — звук, которого она не могла описать. Не гром, не взрыв, не сирена. Это было похоже на то, как если бы сама ткань реальности дрогнула, сжалась и выдохнула.

Она не знала, что это, но почувствовала — что-то случилось. Что-то важное.

Новости пришли к вечеру. Они разлетелись по волшебному миру, как искры от костра: Гриндельвальд побеждён. Дамблдор одержал над ним победу в легендарной дуэли. Тёмный маг, державший в страхе Европу долгие годы, наконец повержен и будет заключён в Нурменгард.

Астория стояла посреди кухни, читала «Ежедневный пророк». Она знала из книг, из истории, которую изучала когда-то в другой жизни. Но читать это здесь, сейчас, в этом времени — было странно.

Она села на стул, не чувствуя ног. Гриндельвальд побеждён. Война закончена. Волшебный мир может вздохнуть свободно.

Но в её голове билась другая мысль: Дамблдор победил. Тот самый Дамблдор, который уже подозревает Тома. Который смотрит на её сына с тревогой и недоверием. Теперь он — герой. Его слово будет значить ещё больше. Что это значит для Тома? Что это значит для неё?

Она не знала. И это пугало сильнее, чем любой тёмный маг.

* * *

В Хогвартсе новости распространялись с той же скоростью. Большой зал гудел, как растревоженный улей. Студенты перешёптывались, профессора говорили приглушённо, а портреты на стенах обсуждали событие в голос, не стесняясь.

Том сидел за столом Слизерина и слушал.

Гриндельвальд побеждён. Дамблдор — герой. Его имя теперь будет стоять рядом с величайшими волшебниками в истории. И это был не просто триумф — это было заявление. Дамблдор только что доказал всему миру, что он сильнейший маг своего времени.

Том сжал вилку так, что побелели костяшки.

Он не испытывал всеобщего восторга. Не испытывал облегчения. Он смотрел на Дамблдора — тот сидел за профессорским столом, спокойный, как всегда, и принимал поздравления с той же мягкой, немного усталой улыбкой, которую Том так ненавидел.

«Он победил, — думал Том. — Он стал сильнейшим. А чего добился я?»

Том перевёл взгляд на свою ладонь. На пальцы, которые всё ещё дрожали после бессонных ночей, проведённых в библиотеке. Он искал лекарство для матери. Он нашёл яд василиска, нашёл деньги, но это не лечило её. Это не делало его сильным.

А Дамблдор просто вышел на дуэль — и победил.

Том почувствовал, как внутри поднимается что-то холодное и липкое. Не зависть. Не злость. Что-то другое — то, чему он не хотел давать названия. Бессилие.

Он убрал руки под стол и заставил себя дышать ровно.

«Я стану сильнее, — сказал он себе. — Я найду способ. Я вылечу её. А Дамблдор… он всего лишь старик, которому повезло».

Но в глубине души он знал — это не везение. Это сила. И он хотел такую же.

* * *

Через несколько недель пришли новости о завершении войны и в мире магглов.

Астория сидела в гостиной с чашкой травяного чая, когда радио зашипело, и диктор сказал самые заветные слова:

«Война в Европе закончена. Германия капитулировала».

Она поставила чашку на стол и замерла. Сердце пропустило удар. А потом за окном раздался звук — сначала тихий, потом громче. Кто-то кричал. Кто-то плакал. Где-то зазвонили колокола — церковные колокола, которые молчали всё это время. Люди выбегали на улицу, обнимались, плакали, смеялись. Незнакомые люди, которые стали соседями, которые делили хлеб и страх.

Астория вышла на крыльцо. Воздух пах весной, цветами и ещё… свободой. Астория смотрела вперёд и не могла пошевелиться. Слёзы текли по её лицу, и она не вытирала их.

* * *

На следующий день Астория пошла в Лидс. Бар был закрыт, но Дженни стояла у входа, сжимая в руках сумку. Она увидела Асторию, помахала и улыбнулась своей широкой, настоящей улыбкой, которая появляется, когда с плеч спадает груз.

— Я уезжаю, — сказала Дженни.

— Куда?

— В Австралию. Муж вернулся… Он был в плену, представляешь? Живой. Мы нашли дом. Новую жизнь. — Она помолчала. — А здесь… здесь я больше не могу. Слишком много воспоминаний.

Астория шагнула вперёд и обняла её. Крепко. Так, как обнимают тех, кого, возможно, никогда больше не увидят.

Она вдруг осознала: они никогда не обнимались раньше. Ни разу за все эти годы. Только разговоры за столиком в прокуренном баре, только короткие встречи на пороге, только «опять грустите, миссис?» и «опять переживаете?». А теперь — объятие, и оно стало прощанием.

Больше не будет этих вечеров. Не будет её голоса, когда мир рушился. Не будет кружки дешёвого эля и фразы «я просто слушаю». Никто больше не скажет: «Ты сама справилась» — и не заставит в это поверить.

Дженни стала её подругой. Единственной в этом мире. В этом времени. Человеком, который держал её на плаву, когда она тонула. Который не задавал лишних вопросов, не осуждал, не требовал объяснений. Который просто был рядом.

Астория чувствовала, как горло сжимается от слёз, но она не плакала. Не сейчас. Не в последний раз.

Она хотела сказать так много, но вместо этого просто сжала плечи Дженни крепче и прошептала в самое ухо:

— Спасибо тебе. За всё. Ты помогла мне пережить это всё.

— Не за что, — ответила Дженни, глаза у неё покраснели, и она глотала слёзы. — Ты мне тоже.

Они отстранились, посмотрели друг на друга в последний раз. И разошлись.

Астория смотрела, как Дженни уходит, и чувствовала, как с ней уходит целая эпоха — эпоха выживания, страха, войны и надежды. И тихой, ненавязчивой дружбы, которая согревала в самые тёмные ночи. Дженни ушла в новую жизнь, а Астория осталась стоять на пустой улице, провожая её взглядом.

Она знала, что в волшебном мире тоже радуются. Но здесь, среди магглов, радость была другой — громкой, настоящей, почти агрессивной в своей искренности. И Астория вдруг поняла: она часть этого мира. Не только волшебного. Но и этого, маггловского, с его болью и надеждой.

Она улыбнулась сквозь слёзы и, вдруг почувствовав, что у неё есть силы, аппарировала домой.

* * *

В Хогвартсе день победы отметили тихо, по-волшебному. В Большом зале не было громких речей, но профессор Диппет поднял бокал и сказал:

— Мы победили тьму. Сегодня и мы, и магглы — мы свободны.

Студенты зааплодировали. Том аплодировал тоже, и ему не нужно было притворяться. Он действительно был рад. Не за магглов. Не за мир. За то, что война закончилась и у него появилось больше свободы.

Он думал о матери. О том, как она пережила эти годы. Что теперь её жизнь начнётся заново.

«Мы справились, — подумал он. — Я выжил. Она выжила. Мы — вместе. Это была наша сила».

Он не говорил этих слов вслух. Но они согревали его где-то внутри.

* * *

Астория сидела на крыльце «Розы» и смотрела на закат. Война закончилась. Дженни уехала. Том скоро вернётся домой — насовсем, после выпуска.

Она не знала, что принесёт будущее. Не знала, сможет ли вылечиться. Не знала, станет ли Том тем, кого она боялась.

Но она знала одно: они выжили. Вместе. И это было важно. Это было чудо.

* * *

Он сдал ЖАБА блестяще: высшие баллы по всем предметам, включая те, которые не требовались для карьеры. Профессора восхищались, Диппет прочил большое будущее, Дамблдор молчал.

Том был очень привязан к школе. Он боялся и с каким-то трепетом ждал того момента, когда навсегда закончит учиться. И вот он сел в лодку, чтобы пересечь озеро в последний раз. И ничего не испытывал.

* * *

Астория больше не могла аппарировать. Её магические силы угасали вместе со здоровьем. После каждого приступа на неё находила такая слабость, что невозможно было пошевелиться. Но в этот день женщина отлеживаться не собиралась. Какой бы слабой она ни была, она встретит сына из его последнего путешествия на Хогвартс-экспресс.

Перед выходом Астория посмотрела в зеркало, осознанно и внимательно, и не узнала себя. Раньше она не задумывалась о том, как выглядит. Беглый взгляд на причёску — вот и весь интерес к внешности. Сейчас перед ней стояла старуха лет пятидесяти. В волосах, некогда ярких, каштановых, теперь проглядывали белоснежные пряди седины. Лицо изрезали морщины. А глаза, такие уставшие, много повидавшие, казались блёклыми.

Астория с грустью сжала губы и отвернулась от честной правды зеркала.

Она ехала на поезде: сначала до Лондона, потом на метро, потом пешком с палочкой. Ноги болели, кружилась голова, но она шла. Ради последней встречи. Ради того, чтобы увидеть, как Том выходит из школы навсегда.

Она стояла на платформе 9¾, держась за колонну, и улыбалась. Том вышел из поезда — высокий, статный, с идеально уложенными волосами.

— Ты приехала, — сказал он, подходя. В голосе слышалось удивление, которого он не показывал с одиннадцати лет.

— Обещала же, — ответила Астория.

— Как ты добралась?

— На маггловском транспорте. Это было то ещё приключение. Хотя не такое, как моя первая попытка воспользоваться метро, — ведьма лукаво хихикнула.

Он хотел спросить, почему не аппарировала, но не спросил. Значит, плохо. Очень плохо.

— Пойдём, — сказала она, беря его под руку. — Ты обещал мне мороженое, когда закончишь школу.

— Я обещал тебе целый мир, — сказал Том. — Мороженое — это минимум.

Они аппарировали в Косой переулок.

* * *

Мороженое в кондитерской оказалось всё таким же вкусным, несмотря на послевоенную обстановку. Шоколадное, с орехами, со взбитыми сливками — Астория ела медленно, закрыв глаза, и Том смотрел на неё и не мешал.

— Я так счастлива, Том, — сказала она, не открывая глаз. — Ты даже не представляешь.

Она открыла глаза и улыбнулась — той самой улыбкой, которую он запомнил на всю жизнь. Первую настоящую улыбку, которую он увидел в приюте, когда она пришла к нему.

— Я так рада за тебя, — сказала она. — Ты вырос. Ты стал тем, кем должен был стать.

— Ещё нет, — сказал Том. — Я только начинаю.

— Знаю. — Она сжала его руку. — И я буду рядом. Сколько смогу.

— Ты будешь рядом всегда, — поправил Том. — Я не позволю случиться иначе.

Астория покачала головой, но спорить не стала. Солнце светило в окно кондитерской, за стеклом шумел Косой переулок, и впервые за долгое время ей не было ни больно, ни страшно.

Только тепло. И спокойствие.

— Пойдём домой, — сказала она.

— Пойдём, мама.

Он взял её под руку, и они вышли на улицу — две родные души, переплетённые войной, проклятием и любовью, которую никто не мог разрушить.

Даже смерть.